# Летчик Михеев

Николай Сергеевич Бобров

Повесть Н.С. Боброва "Летчик Михеев" впервые выпущена издательством "Молодая Гвардия" в 1936 году. Электронный текст публикуется впервые.

113


Н.С. БОБРОВ


ЛЕТЧИК МИХЕЕВ


МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ

1936


## ОТ АВТОРА

Эта книга - результат многих встреч с ее героем, покойным Иваном Васильевичем Михеевым, безвременно погибшим 18 мая 1936 года во время катастрофы с самолетом "Максим Горький". Она была издана впервые в 1931 году - при жизни Михеева - и рассказывала о его полетах только до 1929 года.

С тех пор прошло четыре года. Урывками встречаясь в Московском аэропорту, на аэродромах и дома, мы понемногу продолжали работу над книгой. Иван Васильевич рассказывал мне все новое о своих полетах. Я тщательно, не полагаясь на память, записывал его рассказы.

Часть глав, вошедших в первое издание, писалась от имени Михеева, часть от имени автора. В настоящем издании книга переработана и дополнена тремя новыми главами, построенными как по рассказам Михеева, так и по личным материалам автора, работавшего в описываемое время на участках, смежных с работой героя.

Мне хотелось в этой книге рассказать возможно полнее о жизненном пути и работе летчика-большевика, до конца преданного своей родине. Рассказать для того, чтобы наша молодежь училась у этого замечательного человека выдержке, упорству, совершенному владению техникой и глубокой внутренней дисциплине - тем качествам, без которых нельзя стать летчиком нашей великой родины.

В заключение приношу искреннюю благодарность герою Советского союза М.В. Водопьянову, заслуженному летчику И.К. Полякову и брату героя этой книги - летчику Николаю Васильевичу Михееву - за их указания и помощь в моей работе.

Н.С. БОБРОВ

Москва, 1935 г.


## ЛЕТАТЬ!

Скучно и однообразно проходило детство Вани Михеева. С шести лет он помогал работать своему отцу - башмачному мастеру. Семья была большая - шесть человек, а заработки маленькие, едва концы с концами сводили. Учиться удавалось с большим трудом, урывками. Три года походил Ваня в городскую школу, и на этом закончил свое образование.

Однажды в раннем детстве Ваня увидел фотографию летящего человека. Это был Орвиль Райт, летавший в 1903 году на построенном им самим аэроплане. С тех пор и днем и ночью мерещилась Ване эта картина.

В 1910 году в Москве, на Ходынке, начали летать первые русские авиаторы: Габер-Влынский, Уточкин, Россинский и другие. Почти ежедневно бегал Михеев на Ходынку (жил он тогда у Сухаревой башни), садился верхом на забор или пробирался на самый аэродром и любовался полетами чудесных птиц. С Ходынки он возвращался поздно вечером и за ужином рассказывал отцу обо всем, что видел. Его рассказы "сбили с панталыку" всех соседних ребятишек, и Ваня уже не один, а во главе большой компании все чаще и чаще отправлялся на аэродром.

Тут уже все механики знали Ваню.

- Ну что, шкет, опять пришел? - добродушно спрашивали они, но разрешали рассматривать аэропланы, а иногда даже и помочь в работе. Михеев и другие ребята считали за счастье хотя бы только подержаться за крыло!

Долго приставал Ваня к одному знакомому механику, чтобы тот взял его к себе в помощники.

- Мал очень, - отмахивался механик.

Ване было тогда одиннадцать лет.

Расстроенный и печальный уходил Михеев с аэродрома. После скромного ужина он делился своим горем с отцом. Добрый старик мечтал вместе с сыном: "Хоть бы ты, Ваня, ушел из подвала, стал бы мастеровым!" Отец уговаривал Ваню уехать в провинцию, на гвоздильный завод. Отец хотел, чтобы кто-нибудь из сыновей "вышел в люди" и работал на заводе, а не в тесной и душной каморке сапожника, где он сам просидел всю жизнь. И Михеев решил ехать на завод "попытать счастье".

Проволочно-гвоздильный завод стоял в лесу, в восемнадцати километрах от железной дороги. Ване было тогда тринадцать лет, а работал он по десять-двенадцать часов в сутки. К вечеру сваливался от усталости. Единственным утешением были мечты об авиации, о самолетах, о лучшей жизни. Жалованья ему "положили" восемь рублей в месяц, жил почти впроголодь, но при получке иногда покупал книги, и больше всего - по механике.

В пятнадцать лет, после долгих просьб и угощений мастера, Ваню перевели на работу к двигателям. Работа начиналась в шесть часов вечера, а кончалась в шесть часов утра. Первое время он был уборщиком: подметал помещение и до блеска чистил металлические части машин. Но чувствовал себя счастливцем: еще бы, ведь он находится в самом сердце завода, откуда приводились в движение все станки!

"Лет пять работы - и я буду кое-что знать о двигателях", наивно думал Михеев и жадно читал о машинах все, что попадалось под руку.

В свободные от работы дни он или читал, или уходил в лес с товарищами. Как хорошо себя чувствовали малолетние рабочие, уйдя с мрачного завода! Они ловили рыбу, купались. Было жаль, когда кончался день и приходилось снова возвращаться на работу.

Непосильная для ребенка тяжесть ночной работы уже тогда определила взгляды Михеева на жизнь. В шестнадцать лет он уже знал границы доступного ему мира, разделив его на две части: хозяев и рабочих.

Он хорошо работал: сметливость помогла ему стать хорошим помощником машинисту. Вначале он только смазывал машину, потом уже разбирал ее во время ремонта, а к концу третьего года работы мог заменять машиниста. Но глаза не выдержали непрерывной ночной работы, и, заболев, Михеев был вынужден перейти опять к станку, за которым провел еще два тяжелых года.

?

Началась война. Михеев был призван на военную службу.

Зуботычины фельдфебеля, дикие окрики ефрейторов и унылое разгулье солдатских песен - все это промелькнуло, как кошмарный сон. Но худшее было впереди: после недолгой выучки молодой солдат был отправлен с маршевой ротой в окопы.

Окопы...

В глиняной, липкой, залитой кровью грязи сидели люди, обреченные на смерть. Времени для размышлений было достаточно. В окопах у Михеева раскрылись глаза на многое. Он понял, кому и зачем была нужна война.

В 1917 году Михееву удалось перейти из пехоты на военную электростанцию при штабе армии, к его великой радости, на работу к моторам. Это дало возможность познакомиться с двигателями внутреннего сгорания, построенными по тому же принципу, что и авиационные моторы. Чтение книг помогло понять теорию. К середине лета он уже был знаком с судовыми, мотоциклетными и автомобильными двигателями.

Неподалеку от станции был расположен военный аэродром.

Михеев завел знакомство с механиками и часто ходил к ним, стараясь изучить сложные авиационные моторы.

Октябрьский переворот застает Михеева в Москве. Вместе с революционными рабочими он штурмует последнюю твердыню временного правительства - Кремль.

Через три месяца после Октября Михеев поступил добровольцем в Красную гвардию, окончил ускоренные автомобильные курсы и получил назначение на московский аэродром мотористом второй категории.

Аэродром в то время располагал лишь несколькими "гробами" - самолетами и... авиационным кладбищем - грудой обломков разбитых аэропланов. Лучшими - годными к полету - считались "фарманы" - "шееломки" да вертлявые "моран-парасоли". Это было все, что получила Советская республика в наследство от царской России.

И вот бывшие "мастеровые", как называли тогда мало-мальски квалифицированного рабочего, начали работу над созданием Красного воздушного флота. Михеев пришел на аэродром с небольшим багажом знаний, но с горячим желанием научиться летать; позади оконченные им "скоропалительные" автомобильные курсы, запас кое-каких сведений об авиационном двигателе и книжные представления об аэроплане.

Все приходилось начинать "с азов". На рассвете приходил Михеев на аэродром. Под руководством механика изучал он мотор "вертушку", как называли тогда французский авиационный мотор "рон" с вращающимися цилиндрами.

На не огражденном даже забором, "открытом всем ветрам" аэродроме была расположена авиационная школа. Сюда приезжали для усовершенствования летчики, уже прошедшие учебу на "тяжелых" "фарманах" и других самолетах. Здесь они учились высшему пилотажу, умению проделывать в воздухе самые трудные приемы полета - мертвые петли, штопор, переворот через крыло.

Ежедневно совершались учебные полеты на неустойчивой машине "моран-Ж", и почти каждую неделю погибал кто-нибудь из учеников. Из нескольких разбитых самолетов собирался один, и на нем люди, беззаветно преданные революции, неустанно продолжали свою опасную учебу.

Михеев с увлечением работал в мастерских школы. Он чистил цилиндры "вертушки", из десятка старых собирал один новый мотор. Вскоре его перевели в мотористы первого разряда и наконец в старшие мотористы.

"Теперь не за горами и обучение полетам. Скоро я буду летать!" думал будущий летчик. И с удвоенной энергией изучал новые, не известные ему моторы, с любовью разбирал их, находил их болезни, лечил и снова собирал.

Окруженная огневым кольцом фронтов страна голодала. Пустели заводские цехи. Гасли топки. Полуголодные люди, сжав зубы, упорно работали. Ни упреков, ни тени недовольства. Искренно преданные делу рабочего класса, они словно привыкли к этой жизни. Работа в авиамастерских не прекращалась ни на минуту.

?

Вот идет по аэродрому друг и начальник Михеева - летчик Иван Климентьевич Поляков. На голове у него замасленная бархатная пилотка - щегольская шапочка летчиков. Одет он в брюки и френч, сшитые из старой палатки. На ногах - рваные сапоги.

Рабочий-слесарь, сын стрелочника, Поляков собственными силами выбился в люди и стал одним из лучших летчиков. Он был инструктором-учителем в этой высшей в то время авиационной школе и обучил в ней около трехсот военных летчиков.

Михееву по-прежнему хотелось стать летчиком. Много раз он подавал рапорт начальнику школы о допущении его к летной учебе. Но начальник неизменно отвечал, что Михеев "сейчас полезен как хороший механик, а будет ли он хорошим летчиком - еще неизвестно". К тому же механиков в то время было очень мало.

"Хоть и попал в авиационную школу, а учиться летать не дают", думал Михеев с горечью. Он часто просил дружески расположенного к нему Полякова:

- Иван Климентьевич, поучи летать!

Поляков неизменно отвечал:

- Вот чудак! Да нешто ты не знаешь, что не на чем у нас тебе учиться? Ведь нельзя же сразу садиться на "моран-Ж"! Люди годами к нему готовятся, "фарман" шестнадцатый и двадцатый проходят, и тридцатый разведывательный, и "сопвич", и "моран" рулежный нюхают. Да ты что, семи пядей во лбу, что ли?.. Уж чисти лучше свою "вертушку", - заканчивал он под добродушные смешки мотористов.

Михеев вздыхал и принимался за свое дело.

"Правильно-то это правильно, - рассуждал он, - и в школе из первого класса в последний сразу не перепрыгнешь. Но все же я хочу быть летчиком

и должен им стать!"

И он стал летчиком. Помог ему в этом тот же Иван Климентьевич.

Частенько в свободное от работы время Михеев летал с ним на Москва-реку купаться. Для них такие воздушные прогулки были все равно, что поездка на трамвае, который, кстати сказать, в то время не ходил. Тесно и неудобно было сидеть в маленьком самолетике. Его сиденья были расположены так близко, что Поляков сидел почти на коленях у Михеева. Михеев видел его спину и затылок. Рулевое управление было одно и расположено так неудобно, что управлять им с заднего сиденья было невозможно.. Михеев досадовал, что самолет не имеет вторых рулей, как это бывает на учебных самолетах. Если бы было второе управление, тогда можно бы и на "моран-Ж" учиться летать!

Однажды после купанья они лежали на песке. Разговор шел о полетах, о теории авиации.

- Вот ты хочешь учиться летать, - говорил Иван Климентьевич. - А знаешь ли ты теорию авиации? Это, брат ты мой, серьезная вещь: нужно знать и математику, и физику, и многие другие науки. Предположим, тебе придется не только мотор починить, но и самолет переделать, например капитальный ремонт произвести. Разве ты справишься с этим? А в наше время, когда летаем на барахле, мы все должны уметь делать...

Михеев ответил Ивану Климентьевичу, что теорию он и раньше учил и сейчас учит. Но, зная хорошо моторы, он все же не знаком с самим самолетом и с наукой о его наивыгоднейшем построении - с аэродинамикой. Если бы ему самому пришлось переделать самолет, то вряд ли он справился бы с этой работой.

Многозначительно улыбнувшись, Поляков ответил:

- Кто знать, Ванюшка, может, и справишься...

И тут же у Михеева мелькнула мысль: "А что, если взять и переделать "моран-Ж" на учебный самолет? Тогда бы я мог учиться летать на нем!"

Но он ничего не сказал своему другу, решив сначала обдумать и взвесить все шансы за и против.

?

Михеев уселся за книги. Он плохо знал математику, и это сильно мешало. Регулярно изо дня в день изучал он теорию полета и в результате упорной учебы выяснил задачу, которую надо было разрешить.

Что же однако нужно сделать для того, чтобы превратить "моран-Ж" в учебную машину?

Прежде всего надо достать... самолет, ему конечно не позволили бы "портить" школьный. Затем перенести второе сиденье немного назад, чтобы с него было удобно управлять вторыми рулями. И наконец надо сконструировать и поставить второе рулевое управление. Самое же главное - при переделке не изменить летных качеств самолета.

Основная трудность работы заключалась в том, чтобы правильно определить, до какого предела можно передвинуть назад второе сиденье, не изменив центровку самолета. Малейшая ошибка здесь могла бы передвинуть центр тяжести, а тогда лететь было бы невозможно.

После долгих подсчетов Михеев пришел к убеждению, что без ущерба для летных качеств аэроплана передвинуть заднее сиденье немного назад все же можно. Но он не верил в свои расчеты, сомневался.

Нужно было положить какой-то конец этим мучительным сомнениям, и Михеев решил "играть в открытую": он рассказал о своей идее Ивану Климентьевичу Полякову.

Против ожидания, Поляков, всегда относившийся иронически к желанию Михеева научиться летать, на этот раз горячо поддержал его идею. Они уселись вдвоем проверять расчеты, но скоро почувствовали, что оба безнадежно запутались в цифрах. Тогда Иван Климентьевич скомкал испещренный цифрами лист и заявил:

- Проведем практическое испытание - видней будет. А работу не бросай!

Втихомолку по ночам, словно вор, бродил Михеев по авиационному кладбищу, выбирая остатки разбитых самолетов.

"Стабилизатор... костыль... пара колес... хороший лонжерон... две чуть поврежденных нервюры..." - определял он найденные части, старательно осматривал их и испытывал их крепость. Так мало-помалу все части самолета были собраны. Иван Климентьевич осмотрел их и сказал:

- Ha-днях мы проверим твои расчеты и, если опять ничего не получится, проведем практический опыт...

?

Вскоре опыт был осуществлен.

Во время полета Михеев вылез из сиденья и стал ложиться спиной на фюзеляж самолета. Пропеллер бросал ему в лицо холодные вихри. Было страшно. Он зажмурился, чтобы не видеть глубины бездонного неба, и медленно полз назад. Поляков с беспокойством следил за ним. Вдруг Поляков резко схватил Михеева за ноги: ему показалось, что Михеев сейчас упадет. Это было так неожиданно, что Михеев в испуге сделал резкое движение и чуть было действительно не полетел. На этотvраз опыт не удался.

Во второй полет Поляков снова дернул Михеева за ноги, но, тот уже не обратил на это внимания: он закончил передвижение назад как раз в тот момент, когда хвост самолета стал заметно проваливаться вниз.

Эти два полета дали очень многое: во-первых, Михеев. убедился в правильности своих теоретических расчетов и, во-вторых, понял, что отнесение центра тяжести назад потребует увеличения площади стабилизатора и рулей.

Михеев немедленно принялся за дело. Днём он зубрил теорию и выполнял работу моториста, а по ночам собирал свой самолет. Вначале об этом никто, кроме Полякова, не знал. Но долго держать это в секрете было невозможно, и вскоре все товарищи догадались; что Михеев что-то затевает. Пришлось посвятить их в это дело. А в результате у Михеева появились помощники, и работать стало гораздо легче.

Через месяц машина Михеева была готова. Но не было мотора, его нужно было "найти". Часть за частью приносили товарищи-мотористы обломки старых моторов, выброшенные на "кладбище". Михеев подтачивал старые и изготовлял новые части. Прошел еще месяц, и мотор был собран: "рон", восемьдесят лошадиных сил. Все это время Михеев занимался с Поляковым теорией полета.

И вот настал торжественный день: самолет Михеева, построенный из обломков разбитых машин, был готов!

Он казался Михееву красавцем, но, по правде сказать, был порядочным уродом. Веселые мотористы сразу же прозвали его "верблюдом". И действительно, он чем-то напоминал верблюда. Фюзеляж и крылья были от "моран-Ж", а рули от "моран-парасоля" - значительно большие по размерам. В обеих кабинках, уродливо выдававшихся из фюзеляжа, было поставлено рулевое управление.

?

Как волновался Михеев накануне первой пробы его детища в воздухе! Он все боялся, что допущена какая-нибудь ошибка.

Несколько лет назад севастопольские летчики проделали то же, что и Михеев, то есть переставили сиденье на "моран-Ж". Опыт не удался -летчики разбились. По невыясненной причине самолет перешел в штопор и ударился с огромной силой о землю. Где гарантия, что полет машины Михеева пройдет более удачно?

А время было тревожное: Деникин подходил к Орлу, конница Мамонтова прорвалась в тыл. Школа мобилизовала своих лучших учеников для отправки на фронт. Каждый самолет был на учете, каждый опытный летчик-учитель был нужен республике.

"А мы вот тут занимаемся опытами, которые могут закончиться гибелью такого человека, как Поляков", тревожно думал Михеев.

Он не спал накануне дня пробы: сотни раз осматривал самолет, проверяя его детали, копался в моторе. Рассвет застал его за работой.

Скоро пришли мотористы и вывели самолет в поле. Поляков внимательно, не спеша осмотрел его и заставил мотористов испробовать мотор. Потом приказал принести аэродромного "болвана" - большой мешок с песком, равный весу человека: Поляков не хотел брать с собой пассажира.

"Болвана" торжественно посадили на заднее сиденье. На лице "болвана" - ухарские усики, изображенные углем, а на "плечах" красовались черные орлы на капитанских погонах. Лицо "болвана" выглядело дурашливо и весело. Михеев с отвращением посмотрел на него - так не вязался вид "болвана" с опасностью трудного и сложного испытания.


?

Начались учебные полеты. Летали рано утром, чтобы не отрывать рабочее время у Полякова.

Сначала Иван Климентьевич разрешал Михееву держать ручку управления только в состоянии прямолинейного полета. Он контролировал движения Михеева вторыми рулями, постепенно приучая его водить самолет по прямой, бороться с ударами ветра и выправлять крены. Одновременно он приучал своего учлета читать неузнаваемую сверху земную поверхность. Скоро Михеев стал хорошо разбираться в земных предметах, расположенных в районе аэродрома. Потом началось обучение поворотам в воздухе. Это уже было сложнее.

Надо было, например, при повороте налево не только повернуть нос самолета влево, но и накренить его в левую сторону. Для того чтобы овладеть поворотом, надо было уметь действовать рулями одновременно - координированно, как говорят летчики. Это чувство координации появляется у ученика-летчика не сразу. Но Михеев так горячо желал научиться летать, что легко разрешал эти сложные задачи.

Иван Климентьевич не хвалил его, но и не ругал. Летали спокойно, без всяких приключений. С каждым полетом Михеев приучался к какому-нибудь новому элементу полета. Сначала он отдавал все свое внимание только прямолинейному полету. Потом, делая разворот, уже слышал одновременно звук мотора и следил за отношением самолетного носа к горизонту. Он воспитывал у себя так называемое "раздвоение внимания" между несколькими объектами одновременно.

Во время каждого взлета и посадки Михеев изучал эти сложные части полета; ведя самолет на разбеге перед взлетом, он умел уже четкими неуловимыми движениями рулей выдерживать строго прямолинейное движение. Во время посадки, когда самолет приближался к земле, он научился определять тот момент, когда взятием на себя ручки нужно погасить его скорость, провести несколько метров параллельно земле и мягко посадить. Около пятнадцати полетов было посвящено этой, самой труднейшей части обучения - посадке на землю.

Тридцать совместных полетов совершил Михеев со своим учителем.

Перед тридцать первым Поляков неожиданно заявил ему:

- Лети один!

- Как один? Почему? Ведь я еще не умею летать, - возражал Михеев.

- Лети один, - Снова приказал Поляков.


?

Повинуясь приказу, Михеев полетел, но не один: в задней кабине сидел знакомый "болван". Михеев сильно волновался, но не менее волновался и Поляков. Он неотрывно следил за самолетом, размахивал руками, ругался и даже кричал, словно его мог услышать Михеев:

- Да не так, не так! Как я тебя учил, Ванька? Совсем не так... От себя руль, от себя!..

Потом, не выдержав при виде какой-то особенно грубой ошибки, убежал в ангар.

А Михеев?.. Что он переживал во время своего первого самостоятельного полета? Лишь только он взлетел, как все его страхи и сомнения словно ветром унесло. Некоторое время еще беспокоила мысль, что если сломает машину, то придется проститься с авиацией навсегда. Но и эту мысль вытеснили из головы многочисленные заботы.

В воздухе он быстро вспомнил навыки, полученные в учебе. Полет проходил нормально. Вот и село Всехсвятское, расположенное по соседству с аэродромом. Набрав высоту, Михеев, повернул к аэродрому. Но над лесом мотор стал давать перебои. Вот здесь-то Михеев растерялся и уже собрался было спуститься в лесу, как вдруг мотор снова хорошо заработал. Его могучий рев невольно внушал уверенность.

Сколько радости и гордости испытал Михеев в эту минуту! Его детская мечта осуществилась: он летит над тем же самым аэродромом, над которым летали и Россинский, и Уточкин, и Габер-Влынский - старые авиаторы, герои его детских лет. Он вспомнил, как бегал сюда по вечерам после тяжелого трудового дня, как, забыв об ужине, стоял и наблюдал за самолетами.

Оглянувшись, он увидел "болвана". "Болван" злорадно улыбался чему-то... И вспомнились снова зуботычины царской казармы, окопы, слово "сволочь", произнесенное когда-то офицером с такими же погонами, как у "болвана". Как это было давно!

Вдруг мотор снова сдал. Михеев грубо и неловко повернул к аэродрому, и чуть было не соскользнул на крыло. С большим трудом он дотянул до окраины аэродрома, кое-как спустился и стал осматривать мотор. Завязав изолировочной лентой протекавшую трубку бензинопровода, он снова запустил мотор. Но в этот момент заметил, что к нему бегут Поляков и другие товарищи.

"Мне не позволят больше летать!" подумал он с испугом, дал скорей газ и взлетел над их головами, заметив, что Иван Климентьевич показал кулак. Потом выяснилось, что они просто хотели помочь Михееву, и он напрасно испугался.

Во время второго полета мотор работал великолепно. Михеев уверенно и спокойно летел над аэродромом.

Поляков встретил его молча. Михеев принял это за плохое предзнаменование. Но неожиданно Поляков подошел к нему, обнял и сказал прерывающимся от волнения голосом:

- Поздравляю с первым самостоятельным полетом. Молодец, хорошим летчиком будешь!

Немного помолчав, он перешел к разбору полета и указал на ошибки, допущенные Михеевым.

Друзья Михеева бурно поздравляли его с первым самостоятельным полетом и долго качали.

Больше скрывать было: нечего. К вечеру о полете Михеева знала уже вся школа и ее начальник товарищ Левин. Он вызвал Михеева, долго расспрашивал его, дал выговор за то, что Михеев не поделился с ним своим планом, и в заключение разрешил продолжать учебные полеты, но только рано утром - до начала общих полетов.

Михеев без единой поломки прошел на своем "моране" всю летную учебу и стал летчиком.


## В ТЕ ДНИ...

После первого успеха Михеев вновь с головой ушел в работу. Он детально ознакомился со всеми машинами, имевшимися на аэродроме, а потом начал летать на них. В нем проснулось желание стать военным летчиком, и он успешно овладел самым трудным для молодого летчика самолетом - истребителем "ныопором".

Для того чтобы быть летчиком-истребителем, надо уметь вести бой в воздухе с самолетом противника, а для этого надо знать фигурные полеты. Летчик-истребитель должен обладать исключительно высокой техникой полета. Все это и привлекало Михеева.

Молодые летчики московской школы при всякой погоде вылетали на тренировку. То замыкая петлю за петлей, то переворачиваясь через крыло, то ввинчиваясь с огромной скоростью в воздух, летали они. Бурно приливала к голове кровь, темнело в глазах, дрожали уставшие мускулы - от систематического недоедания почти все страдали малокровием.

Но не только в этом заключались трудности летной службы того героического времени. Летчикам приходилось летать на устарелых, миллион раз чиненных самолетах, которые они добродушно-презрительно называли "гробами". Обойдет бывало летчик свою машину, посмотрит на нее с недовернем и скажет товарищам:

- Ничего себе гробик... Правда, гудит в полете, что твой орган, и довольно заносчив, но в общем не хуже других...

Однажды в теплый зимний день, закончив полеты, Михеев стоял у ангара, наблюдая за репетицией воздушного боя. В прозрачном мартовском воздухе весело кружились два самолета. Михеев видел, как один из них, окончив бой, удалился в сторону, а летчик другой машины стал тренироваться в приемах высшего пилотажа. Одну за другой начертил он несколько петель и снова, набрав высоту, поставил свой самолет боком, совершая переворот через крыло. В этот момент правое крыло самолета внезапно отделилось, и, как показалось с земли, взмыло куда-то вверх. Самолет понесся вниз. Через несколько секунд до слуха Михеева донесся отзвук тяжелого удара.

Он вскочил в автомобиль и вместе с товарищами домчался к Москве. У поворота к Боткинской больнице они увидели людей, бегущих к месту катастрофы. В двух метрах от каменного больничного корпуса в огромном снежном сугробе торчали обломки самолета, запутавшиеся в толстых электрических проводах. Летчика среди них уже не было.

В приемной больницы Михеева встретил врач. Оказалось, что летчик уже лежал на операционном столе; его оперировал профессор Розанов.

- Ваш товарищ будет жив, - заверил Михеева врач.

- Он упал с полутора тысячи метров и остался жив? - удивился Михеев.

- У него сломана нога и два ребра.

Санитар рассказывал;

- Стою я на крыльце, свертываю "козью ножку". Вдруг как засвистит вверху! Поднял я голову - мне снегом глаза так и залепило. Смотрю кабеля электрические - их всех шестнадцать - порваны. И прямо в кучу снега машина воткнулась. А снег мы этот ночью сгребли - на вчерашнем субботнике с крыши его сбросили, высокая груда. Вот, думаю, парень ловко угадал. Как раз куда нужно... Смотрю и глазам не верю: поднялся из обломков человек, погрозил кому-то вверх кулаком, выругался... А потом упал!

Провода и куча снега спасли летчика, упавшего с огромной высоты на землю. Через неделю, сидя на койке в палате Боткинской больницы, он рассказал Михееву о своем падении:

- Лечу камнем, верчусь. Думаю, сейчас-капут. Но решил не сдаваться без боя. Начал работать рычагами управления, но понял, что тросы порваны. Взглянул направо, смотрю - нет крыла. На всякий случай выключил мотор, чтобы не сгореть при ударе; увидел на альтиметре цифры: пятьсот... четыреста... и в этот миг последовал удар...

Через два месяца Михеев узнал, что уехавший в отпуск "счастливец" заразился по дороге сыпным тифом и умер в железнодорожной больнице.

В тяжелых условиях жили летчики того времени. Окруженная кольцом фронтов страна голодала. Пайки были ничтожны, а работать приводилось по четырнадцать-шестьнадцать часов в сутки: время военное! Особенно трудно приходилось семейным. Они вставали на рассвете, кололи дрова, таскали воду, бегали к вокзалам, чтобы достать пуд картошки или выменять ковригу хлеба для ребят. А потом летали, тренировались сами, учили молодых летчиков. И так каждый день.

Зачастую с московского аэродрома поднимался самолет и уходил в необычайный рейс: летчик летел в деревню за продуктами. Езда по железной дороге требовала много времени, поэтому обходились "своими средствами". Однажды и Михееву пришлось принять участие в таком полете.

?

Иван Климентьевич Поляков давно уже собирался слетать за продуктами. Друг и товарищ Михеева - Игорь Попов, с которым они жили вдвоем в небольшой комнате около аэродрома, предложил полететь в деревню к его. родителям. Его предложение было принято.

При взлете сильный порывистый ветер так подбросил самолет, что Михеев едва усидел на месте, а у Полякова ветер вырвал из рук карту. Полетели без карты.

В пятидесяти километрах от Москвы мотор закапризничал. Нужно было садиться. Выбрали в. лесу подходящую полянку, но ветер не давал подойти к земле, отбрасывая легкий самолет в сторону леса. При третьей попытке сесть шквал чуть не перевернул самолет на высоте двухсот метров от земли, Полякову едва удалось уже перед самой землей вывести машину из смертельного скольжения. Мотор наконец взял. Словно поняв опасность, управляемый опытной рукой Полякова "верблюд" послушно: взмыл к облакам, закрывавшим горизонт. Обрадованные летчики решили продолжать полет. Скоро в "окно" между облаками показалась деревня.

Ветер все усиливался и переходил в бурю. Но, тем не менее, садиться было нужно, и самолет осторожно планировал па небольшую лесную полянку. Поляна росла, мчалась навстречу. Оба чувствовали себя уже на земле, как вдруг раздались треск и звуки, похожие на выстрелы. Это рвались тросы. Потом все смолкло.

Вылезая из-под перевернувшегося самолета, летчики увидели подбегающих деревенских ребятишек.

- Попали!..- печально суммировал Иван Климентьевич.

- Да, брат, такие самолеты и в мастерских не чинят, - ответил в тон ему Михеев.

Обсудив положение, все же решили самолет чинить: слишком позорно возвращаться в Москву в поезде.

Ночью Михеев отправился на ближайшую железнодорожную станцию и послал своему другу Попову телеграмму c просьбой срочно привезти пару колес.

Михеев вернулся только к утру. Поляков уже был за работой. Он достал досок, гвоздей, кровельного железа, раздобыл пилу. К вечеру следующего дня, когда прибыл Попов, друзья уже успели замелить сломанные части крыльев новыми и перебрали мотор. Но все же отремонтированный столь кустарным способом, видавший виды "верблюд" вызвал возмущение Игоря:

- Это что же, в насмешку, что ли, вы заставили меня тащиться за пятнадцать верст от станции? К чему вам колеса? Неужели вы полетите на этой машине?

Однако с помощью Игоря ремонт был закончен, и на третий день "приёмная комиссия", состоявшая из трех приятелей, испытала самолет в воздухе.

- Ничего, до Москвы долетим, - заключил Иван Климентьевич.

Провожаемые Игорем, оба летчика взяли курс на Москву.

Михеев рассказывал потом, что никогда еще испытывал такого беспокойства. Какие-то тяжелые удары все время потрясали ветхую машину, но он никак не мог определить происхождение этих ударов.

При спуске на аэродром они имели несчастье подрулить прямо к начальнику школы товарищу Левину. Удивленно взглянув на самолет, начальник быстро подошел к ним. Иронически осмотрев заплатанный самолет, он сделал вид, что не замечает коровьей ноги, высовывавшейся из-под сиденья Ивана Климентьевича и рассыпанного на сидении Михеева пшена. Он закусил губу, чтобы не рассмеяться, и сказал:

- Сфотографировать как образец полевого ремонта и... сдать на кладбище.

Вечером приятели варили кашу и ели необычно вкусный борщ, но... без хлеба: две огромные ковриги так и остались на лесной поляне. Оба долго смеялись над своим беспокойством по поводу ударов, потрясавших самолет в воздухе. Оказалось, что по всей длине фюзеляжа во время полета перекатывалась огромная тыква - единственная жертва этого перелета: тыква разбилась.

?

Между тем учеба продолжалась. Весь аэродромный коллектив - летчики, механики и обслуживающий персонал - работал не покладая рук. Смена за сменой уходили из московской школы на фронт молодые советские летчики и, сражаясь с врагом, значительно превосходившим нас техникой, одерживали победу за победой. То одно, то другое имя воспитанников школы мелькало в приказах Реввоенсовета, где говорилось о храбрости й геройстве.

Нередко школе почти в полном составе приходилось выступать на фронт. Возвращаясь, летчики снова принимались за работу, упорно готовя смену погибшим товарищам.

Двадцатилетний друг Михеева - моторист Игорь Попов - мечтал о том, чтобы стать летчиком. Часто он выпрашивался в полет у инструкторов, но из-за очереди летать происходили целые сражения.

Раз в хмурое зимнее/утро Игорь с довольным видом оттеснил других и забрался в новый самолет "Авро", недавно отбитый у белых. Позади него уселся инструктор, который обучал Игоря полётам.

Самолет плавно взлетел и исчез в мерцании тусклого дня. Проводив друга, Михеев занялся очередной работой. Через несколько минут ему сказали, что Игорь и инструктор разбились. На высоте ста метров с мотора сорвался капот (металлический щит), часть его попала в тросы управления и разорвала их. Неуправляемый самолет перешел в штопор и камнем вонзился в землю. Инструктор сломал ногу. Игорю раздробило спинной хребет.

Через два дня Игоря хоронили. На аэродроме выстроились все самолеты. Около каждого из них стояли летчики и мотористы. Вдоль фронта двигался фюзеляж. На нем лежал красный гроб. Позади шли мать и сестра Игоря, оркестр и толпа провожающих.

Когда печальная процессия удалилась с аэродрома и звуки похоронного марша затихли вдали, Михеев взлетел на своем самолете. Он видел внизу поле, дорогу на кладбище, различал лица людей, провожавших тело его друга...

?

Закончилась гражданская война. Задымили фабрики и заводы. Начиналась борьба за восстановление хозяйства, и в ней должен был сыграть огромную роль наш воздушный флот. Организовалось Общество; друзей воздушного флота (ОДВФ), а за ним "Добролёт".

Открылась первая воздушная линия Москва - Нижний, за нею было прорублено первое воздушное окно в Европу - линия Москва - Кенигсберг (Германия). Рождался Красный воздушный флот.

В 1923 году Михеев и Поляков перешли на работу в общество "Добролет": Поляков - летчиком, Михеев - механиком. В восемь часов утра вылетали они обычно из Москвы, в одиннадцать часов дня видели под собой старые стены нижегородского кремля и, промчавшись над широкой лентой Волги, обгоняя пароходы, спускались на казанском аэродроме.

Советские летчики летали уже не на "гробах", сделанных из обломков разбитых самолетов. В их распоряжении были первоклассные машины иностранных марок и свои собственные, советские самолеты, построенные на наших, советских заводах.

Глубокая вера в прекрасное качество родных машин рождала мечту о дальних перелетах. Советским летчикам захотелось сказать громко, так, чтобы слышал весь мир, - сказать гордое слово о том, что их родина, вчера отбившая нападения многочисленных врагов, сегодня владеет своими самолетами, построенными целиком, до последнего винтика, своими руками, из своих материалов.

Этой мечте было суждено сбыться. Скоро правительство решило провести первый большой перелет, в котором наряду с машинами иностранной постройки должны были идти наши, советские машины. Шесть советских самолетов, поднявшись с московского аэродрома, должны были пройти большой путь на восток - через Волгу, через Уральские горы и равнины Сибири, через Байкал, пустыню Гоби в Китай и дальше в Японию.

На одном из самолетов летели Поляков и Михеев.


МОСКВА - КИТАЙ НА САМОЛЕТЕ

В начале июля 1926 года Михеев и Поляков сидели в самолете "Правда" и, словно зачарованные, смотрели вниз, туда, где расстилались воды Байкала.

Подернутая дымкой синева воды у противоположного берега окаймлялась коричневой полосой гор. Горы взбирались ввысь, закрывались до половины темною зеленью лесов, а выше блестели яркими снежными шапками.

Мотор ревел, и гул его отдавался громким эхом в горных ущельях.

Они летели оглушенные и счастливые. Девять дней они просидели в Иркутске в ожидании хорошей погоды, Все время дули ветры или стояли непроглядные туманы. Окружающие Байкал горные хребты были покрыты тучами. Лететь при таких условиях невозможно.

В наши дни - другое дело. Теперь, благодаря накопленному опыту, благодаря росту авиационной; техники и улучшению земной службы .полеты над Байкалом совершаются беспрепятственно в любую погоду. Но тогда Михеев и Поляков впервые прокладывали этот воздушный путь.

На десятый день туман, наконец рассеялся, проглянуло голубое нёбо. Они вылетели из Иркутска, через озеро Байкал и Монголию, к пустыне Гоби.

Впереди заблестели серебряные вершины Хамар-Дабана, справа показалась словно вдавленная в горный кряж станция Танхой. Летчики весело переглянулись.

Четко и настороженно вели летчики свою машину. Вот вдали показалась долина и в ней сверкающая на солнце река Селенга. Граница! Дальше Монголия, а за ней - Гоби.

Горы остались позади. Внизу - песчаные холмы, серое однообразие монгольских степей. Проходит час за часом, но пейзаж не меняется. Под самолетом унылая пустыня с едва заметной ниточкой телеграфных проводов. Наконец впереди показалась гора Богда-Ул, у подножья которой раскинулся аэродром. Вот уже виден дым опознавательных костров, видны стоящие на краю поля самолеты летчиков Екатова и Томашевского, прилетевших раньше.

Вскоре прилетели Громов, Найденов и Волковойнов. Все шесть самолетов, вылетевших 10 июня из Москвы в Китай, собрались в столице Монголии.

?

Сдав машины аэродромной команде, летчики на автомобилях направились в город.

Через несколько минут Поляков и Михеев были в единственной в городе гостинице - в маленьком двухэтажном домике.

Советских летчиков встретили приветливо.

Здание монгольского правительства было украшено желто-голубыми национальными и красными советскими флагами. У дверей стоял почетный караул. На стенах висели портреты Ленина, Маркса и Сун Ятсена. Глава монгольского правительства Церен-Доржи приветствовал советских летчиков, а члены правительства рассказали им о возрождении страны, о ее героической борьбе за независимость.

- Старое уступает новому,- говорили они. - Культура начинает проникать в жизнь нашей страны.

Мы освободились от господства помещиков и иностранцев, безжалостно грабивших народ в течение долгих столетий. Мы развиваемся, растем, и в этом помогает наша дружба с.могучим соседом - Союзом советских социалистических республик...

На другой день, с первыми лучами солнца, летчики отправились на аэродром. Их автомобили обогнали колонну монгольских пионеров. Веселые смуглые личики, короткие трусики, красные галстуки, барабаны. Будущие строители новой Монголии звонко прокричали лозунг:

- Да здравствует революционная Монголия!

Перед летчиками лежал самый трудный участок пути: перелет через пустыню Гоби.


?

Сильный ветер подхватил самолет и прижал его к волнистым отрогам горы. В пилотскую рубку повеяло невыносимым жаром.

Быстро уплывали назад телеграфные столбы. Линия ушла куда-то вправо. Теперь под самолетом бежала лишь узенькая тропинка. Но скоро и она исчезла...

Михеев и Поляков управляют самолетом по очереди, чтобы дать друг другу отдохнуть. Постепенно они раздеваются почти догола, но и это не помогает: мокрые рубахи прилипают к телу, в висках стучит. А в термосах - словно нарочно - горячий кофе!

Вот уже сто километров остались позади. "Правда" одиноко идет над пустыней, остальные самолеты летят по другому пути.

Но что это за темное облако там, впереди?

Рука судорожно сжала штурвал: самум, грозный самум!

Поляков берет влево на север, пытается обойти самум.

Но зловещее облако уже занимает почти весь небосклон.

Внизу затихшая пустыня.

Когда-то здесь было море. Но прошли миллионы лет, и пустыня Гоби - бывшее морское дно - раскинулась на тысячи километров, дышит одуряющим зноем.

Впервые над этими местами пели свою песню моторы: советские летчики первые прокладывали воздушный путь через пустыню. Они с тревогой смотрели на горизонт, откуда выплывал высокий, все растущий бурый столб самума. Неожиданно самолет резко провалился вниз, потом мощный поток раскаленного воздуха швырнул его кверху.

Работая в четыре руки, Михеев и Поляков старались выправить рискованные положения металлической птицы, но самум был сильнее мотора. Самолет становился на дыбы, прыгал словно лягушка в раскаленном воздухе.

Так продолжалось четыре часа подряд - до тех пор, пока самум внезапно не прекратился: самолет прорвался сквозь бурю. Летчики облегченно вздохнули. Но теперь новая беда: самум далеко отбросил самолет в сторону от намеченного пути, и они потеряли направление на оазис Уде, где должны были встретиться с остальными летчиками.

Что делать? Выручила счастливая случайность: Михеев заметил внизу караван, шедший из Манчжурии. По направлению его движения летчики догадались, что путь на Уде лежит правее.

Через тридцать минут в лощине между холмов показались колодец и фанза. Тут же виднелись самолеты и караван верблюдов. Это был оазис Уде. Загремели, отлетая от колес самолета, камни, устилавшие лощину, замолк мотор - и вот уже прибывшие ранее летчики тепло приветствуют Михеева и Полякова.

Невеселая это была встреча! Летчики узнали, что самолет Томашевского потерпел аварию и летчик и механик решили там же в пустыне исправить его.

Ночью опять начался шторм. Ветер сорвал с самолетов брезенты. Летчики, всю ночь не смыкая глаз, дежурили у самолетов. К утру шторм стих. Ровно в шесть часов утра самолеты покинули Уде.

Несмотря на зной, лететь было легко. Внизу хороший ориентир - четкая дорога с рядом телеграфных столбов. Изрядно мешает легкая болтанка, но настроение бодрое: Китай уже близко, скоро конец полету.

Жажда становится нестерпимой. В термосах горьковато-соленая вода из колодца-оазиса, а внизу, под самолетом, раскаленные пески. Но скоро пустыня постепенно переходит в степь с серой волнующейся травой.

Еще час - и Монголия осталась позади. Внизу ползут озера с густой зеленью вдоль берегов. Мелькают маленькие поселки, городки. И вот из голубой дали выплывает Миотань, где летчиков ждет первый китайский аэродром. С самолета уже видны люди, стоящие на крышах глиняных фанз.

Земля быстро, движется навстречу. Блестят трубы музыкантов. Солдаты в центре аэродрома. И вдруг резкий треск: "Правда" бессильно ложится на левое крыло...

Летчики выпрыгивают из сиденья и останавливаются перед бессильно накренившейся машиной. Весь аэродром, изрыт глубокими ямами; лишь в центре он гладок и ровен, но... там расположился почетный караул!, Размышлять некогда - сверху уже слышится рокот моторов других самолетов, готовых опуститься на этот, с позволения сказать, аэродром. Поляков бесцеремонно попросил почетный караул освободить площадку, а Михеев уже тащил из самолета бидоны с бензином. Скоро посреди поля загорелись костры - предупреждение товарищам.

Осторожно снижаются Громов, Екатов, Найденов и Волковойнов. Все возмущены до глубины души. Разве для этого шесть советских самолетов летели через равнины Союза, горы Урала, тайгу Сибири, грозный Байкал и пустыню Гоби, чтобы по вине организаторов земной службы вывести из строя один из самолетов неподалеку от Пекина?

Но долго возмущаться было некогда - началась церемония официальной' встречи. Командир местной бригады китайской армии и генералы, уполномоченные главнокомандующим Фын Юйсяном, говорили торжественные речи. Гремела музыка. Михеев и Поляков печально стояли около своего искалеченного самолета. Они решили вернуться на автомобиле в Улан-Батор и привезти оттуда запасные части, а затем уже вместе с Томашевским лететь в Пекин.

?

13 июля четыре советских самолета покинули Миотань и полетели в Пекин. Михеев и Поляков остались одни.

Ночь прошла неспокойно: хунхузы напали на китайских солдат,

охранявших аэродром. Были убитые.

Рано утром летчики выехали на автомобиле обратно в далекий Улан-Батор. Здесь летчиков ждало неожиданное распоряжение: "Немедленно выезжайте в Пекин. Томашевский здесь".

Оказалось, что пять самолетов из шести прибыли в Пекин, шестой достиг Китая, - задача выполнена! Решено было продолжить перелет на юг до Шанхая и на восток до столицы Японии Токио. В связи с этим в Пекине нужны были люди.

Итак, в обратный путь! Снова нанят автомобиль, на этот раз рейсовый. Кроме Михеева и Полякова, в нем едут трое китайских купцов.

Опять потянулись утомительные часы пути по пустыне.

Миновав Уде, машина приближалась к китайско-монгольской границе.

На последней остановке предупредили: неподалеку бродят шайки хунхузов. Но летчика торопились и, несмотря на позднее время, все же решили ехать.

Душная ночь покрыла темную землю. Пески дышали раскаленным зноем. Откуда-то доносился вой шакалов.

Ход машины замедлился - начиналась полоса зыбучих песков. Справа и слева высились огромные, камни. Фонари автомобиля бросали на них лучи дрожащего света.

- Вот на днях в этом самом месте... - начал было шофер; по замолчал: впереди показались вооруженные всадники.

- Стой!

Поляков, шофер и Михеев быстро соскочили с автомобиля.

Раз! -раздалось из парабеллума.

Два! - из второго.

Три! - из нагана шофера.

Взметнув косичками, хунхузы нырнули в сторону.

Тишина. Ехать дальше или стоять на месте? Решили ехать. Но как ехать, когда дорога исчезла под заносами песка?

Михеев отправляется на розыски/

Вскоре с той стороны, куда ушел Михеев, раздался выстрел. Это был условный сигнал. Автомобиль тронулся и, увязая в песках, потащился по направлению выстрела. Вот и Михеев. Он стоит на дороге.

Машина полным ходом двинулась вперед. Но песок мстил. Он набился в мотор, мешал его четкой, работе. Угрожающе закипела вода в радиаторе. Дальше ехать нельзя. В это время, в стороне от дороги, показалось низкое глиняное сооружение, обнесенное высоким каменным набором. Шофер, хорошо знакомый с местностью, сообщает:

- Фанза хунхузов!

Положение не из приятных. Но делать нечего - пришлось лезть, что называется, в самое пекло. Лучше встать под защиту ревниво охраняемого на востоке права гостя, чем ждать неожиданного нападения из-за угла.

Долго стучали в ворота. Наконец в полуоткрытую створку выглянул седоусый китаец. Он сделал удивленное лицо, но сейчас же притворно улыбнулся. Ворота открылись. Машина въехала во двор.

Старый китаец пригласил войти в фанзу, откуда доносились громкие голоса. Но летчики благоразумно отказались.

- Жарко в фанзе, - заявили они, - да и потом мы не надолго: подождем, пока придет другой автомобиль, и поедем дальше. А пока дайте нам воды.

Старик покачал головой и отказал: воды сейчас нет, можно достать только утром.

Он вежливо поклонился и ушел.

Томительно тянулось время. Невыносимо мучила жажда. Михеев не выдержал, направился к фанзе и вошел в большую комнату. Хунхузы зло и возбужденно спорили.

- Пить! - обратился Михеев к старику.

Тот подал ему маленькую чашку с горьковатой холодной жидкостью, и Михеев жадно стал глотать крепкий отвар зеленого чая. В это время раздался шум моторов. Старик бросился во двор, за ним выбежал и Михеев.

Какие-то люди бесцеремонно открывали ворота, и скоро два автомобиля въехали во двор. Это оказались датчане-монтеры, осматривавшие телеграфный кабель, проложенный в песках пустыни.

Усталые от переживаний, Михеев и Поляков сейчас же улеглись спать.

?

На другой день, вечером летчики прибыли в Калган. Отсюда только ночь пути до Пекина.

Итак, перелет Москва - Китай, пробный воздушный рейс советских летчиков, закончен! Вот что о нем писали советские газеты:

"Великий перелет закончен. Шесть самолетов, направленных из Москвы для того, чтобы достичь Китая, достигли его. Лишь у самого порога Пекина выбыл из строя один из шести самолетов, пройдя вместе с остальными весь огромный путь и преодолев труднейшую часть его - пустыню Гоби. Когда экспедиция покидала Москву, пускаясь в неизвестный путь, перед многими, вставал вопрос: "Сколько самолетов достигнут цели? Сколько из них останутся па пути по воле неизбежных случайностей, капризов мотора, туманов и бурь?" В советской авиации такой рейс совершается впервые; по количеству самолетов и участников он является первым в своем роде не только в нашей, но и в мировой практике.

Зная, что не только в групповых перелетах, но и в автомобильных пробегах всегда выходит из строя известная часть машин, можно было с полным правом опасаться, что до Китая дойдет: лишь половина участников, как это было хотя, бы в кругосветном перелете американцев. Результаты превзошли ожидания: программа перелета выполнена почти на сто процентов. Ни один из групповых перелетов за границей не может похвалиться такими результатами.

Перелетом Москва - Пекин вышли на мировую арену не только наши летчики, но, что еще важнее, наша авиапромышленность. Мощные моторы "М-5" и самолеты советского производства блестяще прошли весь огромный трудный путь.

Перелет Москва - Пекин всколыхнул все население вдоль пути, пройденного экспедицией, и приковал всеобщее внимание к строительству воздушного флота. Можно сказать, что города вдоль линии полета жили в те дни интересами авиации, думали о полете, волновались, тревожились и радовались вместе с участниками полета. Не было лучшего способа сосредоточить взоры всей страны на воздушном флоте, чем этот перелет.

И друзья, и недруги во всем мире видят воочию рост нашей авиации, нашей промышленности, нашей культуры. Неизгладимыми буквами войдет этот великий перелет па страницы нашей истории и вольет в ряды работников и друзей воздушного флота новую энергию для новых культурных побед советской авиации".

?

В 1929 году Михеев снова летел на Восток. Он должен был доставить в Иркутск самолет для работы на якутской воздушной линии.

Снова летит Михеев по тому пути, что и в 1925 году, при перелете Москва - Пекин. Но какая разница! Сейчас такие рейсы стали уже обычными. Когда-то (ему кажется, с тех пор прошла целая вечность) их провожала на аэродроме толпа парода, гремело несколько оркестров музыки, говорились речи, высказывались пожелания, а в глазах провожающих таилась тревога.

А теперь, когда Михеев улетал из Москвы, ночной аэродром был пуст. Лишь два-три дежурных сотрудника аэропорта провожали Михеева.

Встречали их тогда в Пекине так же торжественно, как и провожали в Москве. Они были победителями, они сделали небывалый перелет.

А теперь?.. Только Михеев сел на аэродром Иркутска, только, успел вылезть из кабины и расправить мускулы, как его окружили друзья:

- Куртки привез?

- А покрышки?

- А запасные части?

И товарищи бесцеремонно заглядывали в пассажирскую кабину.

Самолет разгрузили, и скоро рядом с ним выросла гора груза. Здесь и покрышки, и колеса, и инструменты для самолетов, и теплое обмундирование для летчиков. А самое главное - новый самолет для, полетов на якутской линии.

Весь перелет в четыре тысячи семьсот километров Михеев закончил в двое суток - за тридцать один час летного времени. Это своеобразный рекорд для грузового самолета. В 1925 году участники пекинского перелета покрыли это расстояние в десять суток. Немецкая экспедиция в 1927 году прошла это расстояние в пять суток, знаменитый французский летчик Пеллетье Дуази в 1928 году - в трое суток.

А города, которые Михеев видел при перелете тогда и теперь: Свердловск, Омску Новосибирск. Какая разница! Какое грандиозное строительство в них сейчас! Новые фабрики и заводы, новые здания, новые аэродромы, оборудованные по последнему слову техники...

## ПО ЯПОНИИ

В 1926 году летчики Громов и Волковойнов прилетели из Москвы в Пекин, откуда должны были направиться в Токио. Михееву было поручено организовать земную подготовку перелета из Пекина до Токио: осмотреть аэродромы и распределить запасные моторы по отдельным пунктам маршрута.

Путь перелета лежал через Китай и Корею, через города Мукден, Чингишу, Хейджио, Тайкю и Фузан. Из Фузана начинался перелет над морем до порта Симоносеки на Японских островах.

Поздно вечером автомобиль посольства доставил Михеева на пекинский вокзал. Михеев сел в экспресс.

Публика в поезде состояла почти исключительно из европейцев. Слышалась преимущественно английская речь, реже японская и еще реже китайская. Очевидно, сами китайцы меньше пользуются экспрессами в своей стране, чем их "гости", - для китайцев эти поезда слишком дороги.

Через день Михеев был в Мукдене. Осмотрев аэродром, заготовив горючее и смазочное, он отправился дальше, в Корею.

На участке Мукден - Чингишу железная дорога принадлежит Японии. В поезде говорят только по-японски. За зеркальными окнами экспресса плывут китайские пейзажи. Вот какая-то река, запруженная джонками и маленькими плотами. Вот убогие

фанзы, около которых бегают голые ребятишки. На остановках они сбегаются к поезду и просят милостыню. В Чингишу Михеева встретили прикомандированные к нему японским правительством летчик Кавомато и механик Исидо. Кавомато был одет в форму военного летчика, с которой никак не гармонировала длинная, волочащаяся по полу шашка. Механик Исидо был вооружен огромным тесаком в блестящих никелированных ножнах. В их обществе Михеев проехал по Корее и организовал там ряд посадочных площадок, снабдив их горючим Жарким осенним вечером поезд, медленно лавировавший среди скал, подошел к маленькому вокзалу города Тайкю.

Вдали прозрачно светились стены домиков, а впереди тихо покачивались под легким ночным ветерком стройные ряды разноцветных фонариков.

- Это рынок, центр города. Тут жители отдыхают по вечерам, - объяснил Исидо. (Он немного говорил по-русски.)

Вот и гостиница - маленький деревянный домик, окруженный верандой с навесом. Веранда увешана бумажными фонариками.

Навстречу вышла маленькая японка - хозяйка гостиницы - с несколькими служанками.

Служанки встали на колени и почти коснулись головой земли: они приветствовали вошедших. Михеев был удивлен, но дальше пришлось удивляться еще больше: хозяйка сняла с гостей обувь, дала туфли и только после этого повела в комнату.

Оказывается, перед тем как войти в дом, японцы всегда снимают обувь.

Большая комната была устлана циновками. Мебели в ней не было никакой, только несколько шелковых подушек да японские резные и лакированные шкафики. Одна стена была отодвинута (в японских домиках стены раздвижные).

После жаркого дня приятно спать в этой комнате без стен, и Михеев уснул, как убитый.

Наутро их повели в баню. Вымытые, освеженные, они сидели за завтраком. Вдруг неожиданно появился жандармский офицер. Он в изысканных выражениях справился о здоровье "достопочтенного гостя", а потом потребовал документы. Кавомато показал жандарму какую-то карточку с особым знаком военного министерства, и .тот сразу же изменил свой покровительственный тон на подобострастный.

- Достаточно ли угождают господину Джон Миккев (так он назвал Михеева) в этой гостинице? - почтительно спросил он и поспешил скрыться.

После завтрака Михеев решил переправить запасный мотор со станции железной дороги на аэродром Но оказалось, что в городе нет лошадей. При перевозке тяжестей их заменяют корейцы, члены артели грузчиков. Десять корейцев уложили на тележку мотор весом в семьсот пятьдесят килограммов и потащили ее за город.

По возвращении в гостиницу Михеев и японцы сразу же сели за обед. Все было странно и необычно для Михеева. Они уселись в круг на полу, посредине села хозяйка гостиницы в ярком шелковом кимоно. Она меняла миниатюрные лакированные и фарфоровые чашечки с различной японской снедью: рисом, рыбой, вареными ракушками, креветками, мелко нарезанной редькой, побегами молодого бамбука и многим другим, чего Михеев и назвать не умел.

Вечером все трое сидели в театре. Это был довольно большой сарай с полом, разделенным на квадраты. Зрители сидели или полулежали на циновках, опираясь на маленькие плоские подушечки. Рядом стояли пепельницы; в них тлели угли - в театре разрешалось курить. От непривычки сидеть на поду Михеев скоро улегся и так, лежа, просмотрел всю программу.

?

На другой день утром Михеев со своими спутниками выехал из Тайкю поездом в порт Фузан, а оттуда на пароходе в порт Симоносеки.

Корея осталась позади. Михеев находился теперь на главном острове Японского архипелага - Хонсю. На этом острове расположена столица Японии Токио, здесь знаменитая гора-вулкан Фудзияма, здесь порт Иокогама. Это центр Японии.

Много японских городов объехал Михеев, прежде чем найти подходящие аэродромы для посадки Громова и Волковойнова. От его работы зависел успех полета. Но нелегкая это была задача!

Михеев нашел только два настоящих аэродрома - в городах Осака и Токио. Перед ним со всей сложностью встал вопрос: где можно безопасно сесть большому самолету в этой островной стране, среди скал, холмов, узких извилистых долин и болотистых рисовых полей? Разве только на редких песчаных пляжах немногочисленных рек. К тому же японцы не были особенно заинтересованы в том, чтобы оказывать Михееву содействие. В то время как советские летчики совершали свой перелет из Москвы в Токио, два японских летчика - Абе и Кавучп - летели из 'Токио в Москву. Между советской и японской авиацией шло как бы состязание. С какой же стати японцы станут заботиться об успешном полете советских летчиков?

С большим трудом Михееву удалось организовать несколько посадочных площадок в районе городов Миядзима, Окаяма, Кобе, Осака и Нагоя.

?

Маленький чистенький вагончик со сплошными окнами во всю длину. Узенькие мягкие диваны вдоль стен.

Японцы входят в вагоны в европейских костюмах и тут же переодеваются, облачаются в кимоно и сандалии и усаживаются с ногами на диван.

Поезд несется по узким извилинам ущелий, мимо рисовых болот.

На болотах то там, то здесь торчат изображения аиста па одной ноге, на каждом аисте по иероглифу. Это рекламы разных торговых фирм.

Рисовые поля лежат правильными чистенькими квадратиками. Маленький японец переступает босыми ногами по лопастям огромного колеса и, вращая его, подает воду из одного поля в другое. Каторжный труд!

Мелькают черные впадины тоннелей, уносятся назад поля, леса и горы, маленькие городки, узенькие шоссейные дороги и кладбища, утопающие в цветах.

Поезд часто останавливается, но не надолго. На остановках кондуктор в рупор выкрикивает название станции и продолжительность остановки. К окнам подбегают мальчишки и предлагают "походные" обеды в маленьких лубяных коробочках, разделенных пергаментом на несколько отделений. В них - рис, овощи, ракушки.

У паровоза стоит машинист. Лицо его сурово. Нелегко быть внимательным и точным машинистом на японских дорогах: скорость движения здесь большая, чем в Европе, а скученность построек и теснота в этой стране такая, что из окон поезда можно видеть в раскрытые створки стен всю домашнюю жизнь японца. Их домики сделаны из фанеры, бамбука и соломенного плетенья. Стены раздвинуты, полы покрыты тонкими светло-зелеными циновками. На них лежат мягкие подушки и стоят небольшие лакированные шкатулки, в которых хранится все имущество японца.

На улицах повсюду красные пятна кимоно девушек, подростков и детей, темные - мужчин - и цветные - женщин. Слышится дробь деревянных сандалий о каменные тротуары-странная, своеобразная музыка.

Остановка. Кондуктор объявляет: Токио!

На перроне Михеева встретили представители газеты "Асахи, переводчик нашего посольства и его старые знакомые - летчик Кавомато и механик Исидо.

Переводчик водил Михеева по городу и рассказывал много интересного.

Повсюду встречались разрушенные и еще недостроенные здания - воспоминанье об ужасном землетрясении, бывшем два года назад (в 1923 году), когда пострадало три с половиной миллиона человек.

На улицах Токио Михеева поразило полное отсутствие лошадей. Множество автомобилей мчалось но мостовым из гравия и асфальта. Всюду необыкновенная чистота.

Пестрая толпа прохожих в кимоно и деревянных сандалиях плыла по тротуарам. Слышалась характерная музыка японских городов: цоканье деревянной обуви о камень.

Но все это Михеева мало интересовало. Он спешил на аэродром.

Аэродром оказался по своим размерам вполне подходящим для посадки советских самолетов. Это Михеев определил сразу. Больше делать нечего. Смотреть самолеты неинтересно. В большинстве своем это были машины старых конструкций, приобретенные в Европе.

Михеев собрался уже уезжать, когда па аэродром опустился почтовый самолет. Быстро подбежавшие люди стали сбрасывать с машины тюки вечерних газет.

- Почему нет пассажиров? - удивился Михеев.

- В Японии много почтовых и нет еще пассажирских линий, - объяснил ему переводчик.

Через несколько дней Михеев сообщил в Пекин о том, что земная подготовка перелета окончена, и советские летчики вылетели в Японию. Встретив их, Михеев выехал в Москву.


## БОРЬБА С КРЫЛАТЫМ ВРЕДИТЕЛЕМ

Саранча - настоящее бедствие. Она летит целой тучей, закрывая солнце. Она густой серой массой покрывает землю и растения, уничтожает посевы, попадающиеся на ее пути. После ее нашествия на месте полей и лугов остается голая пустыня. Целые районы бывают охвачены этим страшным бедствием. Все население мобилизуется на борьбу с саранчой, целые воинские части пускаются в ход против нее, но и это часто не помогает: саранча начисто уничтожает посевы. Все это потому, что борьба с саранчой поставлена была неправильно. Не тогда нужно выходить на борьбу с ней, когда она летит серой тучей, - это поздно, а тогда, когда она только что вывелась из кубышек и еще не умеет летать.

Весною 1926 года Михееву пришлось участвовать в одной из первых авиаэкспедиций по борьбе с саранчой.

В этот год саранча заложила свои кубышки на Волге, около Сталинграда. Создалась явная угроза урожаю Поволжья и фруктовым садам Северного Кавказа.

Для уничтожения саранчи общество "Добролет" послало отряд самолетов. Михеев был назначен начальником звена.

В районе Сталинграда подходящего аэродрома не оказалось, и Михеев решил поехать по Волге ближе к месту, зараженному саранчой.

Все имущество отряда - самолеты, бензин, смазочное и запас ядов - он погрузил на баржу; буксирный пароход потащил ее по широко разлившейся Волге.

На барже было запрещено разводить огонь, так как на ней было много бензину. Двое суток провели летчики без горячей пищи, без чаю, пока буксир притащил их на пристань Черный Яр.

Отсюда самолеты должны были лететь в глубь калмыцкой степи, в последний ее жилой пункт - в Безыменные хутора.


?

Летчики под командой Михеева быстро выгрузили самолеты, собрали их и отправились воздушным путем в Безыменные хутора. Груз должен был совершить это путешествие на верблюдах.

Чем больше удалялись они от Волги, тем реже встречались жилые пункты и оазисы зелени. Начиналась унылая полынная степь.

Вот и Безыменные хутора - несколько домиков, крытых соломой, две-три калмыцкие юрты. Ни кустика, ни деревца другом!

Дикая, переходящая в солончаки степь тянется от узкой береговой полосы Волги на триста километров на восток, до плодородных равнин Дона, и на пятьсот километров на юг, от Сталинграда до реки Кумы на Северном Кавказе. Здесь только изредка можно встретить кочующих калмыков.

Жара достигала 40 градусов. Летчики обливались водой из колодца, но это мало помогало.

Отряд спешно заканчивал подготовительный работы. Около Безыменных хуторов выросла наблюдательная вышка, походная метеорологическая станция, бензинохранилище, палатки.

Подготовительные работы-были закончены к вечеру. Пора подумать о саранче, избрать наиболее быстрые и эффективные способы борьбы с ней.

Обычно разведка саранчи производится наземным способом - верхом. Но в выгоревшей степи, в солончаках нет воды и корма для лошадей. Значит, конная разведка сможет охватить только небольшой участок. Михеев решил сделать то, что до него никто не делал, - отправиться в воздушную разведку саранчи.

Время дорого! Решение принято, и Михеев со своим механиком, в одних комбинезонах; надетых на голое тело, лезут на свои места в самолете. Рабочие уложили в кабинку продукты и поставили огромный бидон с водой на случай, если придется застрять в степи.

Быстро и легко взял старт легкий самолет "Конек-горбунок". В воздухе стало прохладнее и легче дышать.

Михеев взял курс на юго-запад, вглубь степи.

Высота - пятьсот метров. Однообразная степь, задернутая дымкой зноя, лениво ползет глубоко внизу. Но вот начинаются подозрительные места. На бледно-сером, болезненном фоне пустыни появляются коричневатые полосы. Самолет быстро пикирует вниз. Быстро нарастает вой бьющего навстречу воздуха. Чем ниже, тем яснее видны коричневые пятна. Самолет уже носится совсем низко над землей - на высоте двух-трех метров - и наконец садится.

Михеев и механик вылезают из самолета, подходят к коричневой земле, - это густые залежки кулиг; кое-где уже ползает саранча, правда еще бескрылая и на целый месяц еще безвредная. Отсюда через тридцать-сорок дней поднимутся полчища насекомых. В поисках пищи - сочных стеблей растений - полетят они к Волге, на север и на юг, если их немедленно не уничтожить.

Опять взлет, опять посадка. Михеев наносит на карту места расположений кулиг.

Вечером в палатке совещание - совсем как в военном штабе. Разложены карты. Намечается план предстоящих боев с саранчой.

В это время рабочие заканчивали оборудование самолетов. На каждой машине был установлен металлический бак с ядовитым порошком. Во время полета порошок равномерно выдувался встречной струей воздуха из особого прибора - аэропыла - и ровным слоем ложился на землю в местах, зараженных саранчой. Этот яд был опасен не только для саранчи, но и для людей. Во время работы рабочим приходилось надевать противогазы.

?

Потянулись однообразные трудовые будни.

С вечера рабочие в противогазах нагружали самолеты ядовитой смесью, механики осматривали моторы, наполняли баки бензином и маслом. В три часа утра - подъем. Через пятьдесят минут самолеты взвивались в воздух и до девяти часов летали низко над землей, осыпая кулиги саранчи ядовитой смесью. К девяти часам работа кончалась, и летчики возвращались в лагерь на отдых. После обеда опять в воздух - дотемна!

Лето вступало в свои права. Нещадно палило солнце. И летчики и рабочие ходили полуодетыми, загорели до черноты. Аппетит у всех был звериный, но питание было довольно однообразное: щи из баранины и каша с бараниной.

Изредка специалисты, прилетевшие со звеном Михеева, ездили в степь проверять работу самолетов. Поздно вечером они возвращались на базу и привозили с собой мертвую саранчу,

Через месяц вся ползающая саранча была уничтожена. Опасность как будто миновала, можно было уезжать в Москву. Но уехать не удалось.

Летчик Комаров вылетел как-то на разведку и сбился с пути. Настала ночь, и он принужден был спуститься в степи. Когда смолк шум мотора, во внезапно наступившей тишине летчик услышал какой-то легкий треск;: это шелестела подраставшая саранча.

Всю ночь просидел летчик на крыльях самолета: внизу ползали ядовитые змеи, тарантулы и несметное количество неоперившейся саранчи. Было холодно. Мокрая одежда прилипала к телу. Летчик с нетерпением ждал утра. Как только рассвело, он завел мотор и взлетел, Вихрем пропеллера вымело из кабины карту и отбросило ее далеко в степь. Летчик полетел наугад.

Через два часа он сел в донской станице. Здесь его арестовали, приняв за иностранного шпиона. Документов у него, как на грех, с собой не оказалось.

Через три дня Михеев получил от Комарова телеграмму. . В ней было сказано, что в центре степи обнаружены новые скопления ползающей саранчи.

Вскоре в отряд возвратился и сам Комаров. В этот же день все самолеты перелетели в район озера Батыр-Мала, в центр степи. На месте выяснилось, что не только это озеро, но и другие - Цыган-Кур и Щарбач - сплошь заражены саранчой. Значит, нужно продолжать борьбу.

Через пять суток притащился к новой стоянке караван верблюдов, перевозивший имущество отряда.

У озера, где звено Михеева расположилось на новую стоянку, не было никаких признаков, жилья. Первые дни приходилось даже за пресной водой летать за двадцать километров к ближайшему колодцу: в озере вода была горько-соленая. за продуктами летали в ближайший населенный пункт. Изредка калмыки привозили мясо. По ночам выли волки, шуршали ядовитые змеи, стрекотала ползающая саранча.

В таких условиях звено Михеева работало почти без отдыха три недели. Но зато вся саранча была уничтожена. Урожай Поволжья и виноградники Северного Кавказа были спасены от вредителей.

?

Покончив с саранчой, самолеты покинули мертвое озеро Батыр-Мала, направляясь обратно на Безыменные хутора. Температура 40 градусов. Сквозь пыльную завесу, закрывшую степь, красивым пятном просвечивало тусклое, словно зимнее солнце. Самолетам предстояло совершить перелет в сто с лишним километров.

Внизу расстилалась безлюдная серая пустыня, однообразная, ровная, без дорог.

Михеев вылетел последним и шел по компасу на восток. Позади летчика в самолете сидел механик.

Вдруг внизу показалась какая-то серая точка. Михеев накренил самолет и, снизившись, разглядел: волк!

Зверь легкой трусцой бежал па восток, к месту бывшей стоянки самолетов. В последнее время волки каждую ночь совершали набеги на запасы продуктов отряда.

"Ага, попался, серый! Сейчас я тебя припугну!" решил Михеев и, снизившись, почти касаясь колесами земли, начал гоняться за волком.

Вытянувшись стрелой, упруго упираясь лапами в землю, волк мчался прочь от самолета. Он часто менял направление и, пользуясь тем, что самолет для каждого поворота должен был набирать высоту, убегал.

Но Михеев снова настигал его и снова, точно хищная птица, кружился над своей жертвой. Наконец измученный волк сдался и в бессилии рухнул на землю. Он перевернулся на спину, и Михеев на мгновенье увидел его оскаленную, покрытую пеной морду. Оставив его в покое, летчик снова взял прежний курс.

Остальные самолеты уже давно скрылись из виду.

Время шло. По расчетам Михеева уже должны были показаться хутора.

Но что это?.. Михеев не верил своим глазам. Он повернулся к механику: тот тоже с удивлением глядит на восток. Там, на далеком горизонте, вырисовывается стальная лента реки. Неужели взяли неверный курс?

Впереди все яснее и яснее выступает из дымки жаркого сухого тумана зеленая поверхность земли, деревья, сады с белыми домиками, высокие строения какого-то города, разбросанного на берегу широкой реки. Дымят огромные заводы.

Неужели Сталинград? Не может быть! Тогда какой же это город?

Одной рукой Михеев держит ручку управления, другой развертывает карту и сличает ее с положением реки. Но земная поверхность видна так тускло, что почти ничего нельзя разглядеть.

Тогда Михеев решил спуститься около города, чтоб узнать его название и определить правильный курс. Но город все так же далеко. Он словно летит впереди, уходит к горизонту со скоростью, не меньшей, чем самолет.

Михеев оглядывался по сторонам: позади и с боков тьма. Кое-где просвечивают звезды. Внизу, под самолетом, несется серая полынная степь.

"Мираж", догадался Михеев и резко повернул самолет.

Странное виденье, только что ярко светившееся на горизонте, таяло на глазах. Быстро спустившаяся южная ночь закрывала степь, и в черном небе засверкали звезды.

Еле угадывая землю, Михеев сделал посадку.

Рано утром они увидели на горизонте наблюдательную вышку базы отряда, домики Безыменного хутора и белое пятно палатки. Значит, курс был верен!

Через десять минут самолет был на базе.

?

Весной 1927 года Михеев снова отправился на борьбу с саранчой. На этот раз в Дагестан.

Борьба с саранчой принимала все большие размеры. Теперь в отрядах было уже много самолетов и имелся значительный обслуживающий персонал.

Отряд Михеева расположился на берегу реки Сулак. В устье ее, в плавнях, саранча заложила свои кулиги.

Летчики жили в небольшом ауле Чижиут. Отсюда самолеты вылетали на озеро Бакил, на реки Терек и Куму, где тоже развелось немало саранчи.

Местные жители - ногайцы - приняли летчиков тепло и радушно. Женщинам у ногайцев запрещается разговаривать с посторонними, но они не могли превозмочь своего любопытства и часто, когда мужчин не было в ауле, приходили к летчикам. С удивлением рассматривали они летчиков, ощупывали их одежду, вещи, внимательно разглядывали инструменты, часы и другие незнакомые им предметы. Особенно их поражали примус и чайник со свистком. Они садились вокруг примуса на корточки и слушали, как он шумит. А когда вода начинала закипать и свисток в крышке чайника свистел, хлопали в ладоши от восторга.

В отряде работа начиналась, как и в калмыцкой степи, рано утром. Самолеты один за другим взвивались в небо и, нагруженные ядовитой смесью, уходили в далекие плавни. Скоро они возвращались обратно, брали новый груз ядов и снова улетали.

Однажды летчик Боженок вылетел в плавни, взяв с собой в качестве пассажира дагестанского народного комиссара земледелия

Прошел час, другой, третий. Самолет не возвращался. Михеев отправился на разведку.

И что же он увидел? Хвост самолета Боженка торчал из воды и камышей, а сам Боженок и его пассажир сидели на кромке крыльев.

Бессильный помочь товарищу, Михеев вернулся на аэродром. Но как помочь, как вытащить самолет, когда в плавни невозможно пройти? Выручили ногайцы. Они построили деревянный настил, и через двое суток Боженок был дома.

За ужином он рассказал о своем приключении:

- Неожиданно на высоте пяти-шести метров мотор перестал работать. Ткнулись в это гнилое болото и сразу же завязли в грязи. Сиденья залило водой. Мы перелезли на кромку крыльев. А через два часа подразнил нас прилетевший самолет начальника. Помахали ему рукой. Потом захотелось есть, а запасов нет. И ни одной столовой поблизости! Что тут делать? Только сидеть и ждать! Ну, и ждали. К вечеру захотелось пить, а мы, сидя по уши в воде, не могли напиться: вода в плавнях гнилая. В довершение несчастья - комары. Кусались, как тигры. Видите, какое у меня лицо?

Действительно, все лицо его вздулось, глаза заплыли...

Это приключение было последним. Рано утром самолеты отряда Михеева легко поднялись, набрали высоту и, сделав прощальный круг над аулом, полетели на север.


## ЗА ПОЛЯРНЫМ КРУГОМ

Ледовитый океан и Белое море богаты рыбой и зверем. Там водится сельдь, треска, палтус, тюлени, громадные белухи и много другой рыбы и зверя. Но самым важным в этих местах является тюлений промысел. Он начинается обычно в феврале и заканчивается к маю. В это время сотни тысяч гренландских тюленей приплывают с далекого севера в Горло Белого моря. Огромные пространства льда покрываются бесчисленным множеством черных точек.

Вместе с тюленями на остров Моржовец приходят и зверобои. Они живут на острове в землянках или просто под опрокинутыми лодками.

Над морем ложатся туманы, льды крошатся и рыхлеют, но зверобои не обращают на это, внимания. Перебираясь со льдины на льдину, они преследуют морского зверя, вместе с ним уходя в море. Часто, увлеченные охотой, они попадают в опасное положение. Оторвавшаяся от ледяного поля льдина уносит оставшихся на ней людей далеко в океан.

Сколько шансов на спасение у кучки людей на оторвавшейся льдине? Кто может оказать им помощь? Только случайная встреча с судном. Но в это время не ходят пароходы регулярных линий! А льдина тает, разрушается на глазах у обреченных людей.

Взятые с собой запасы продуктов быстро иссякают, и зверобоям остается только выбирать способ смерти: потонуть или умереть с голода.

Десятки, сотни зверобоев гибли каждый год на оторвавшихся льдинах. Так было. Так продолжалось не одну сотню лет. Царскому правительству не было никакого дела до людей, рискующих собственной жизнью, добывая ценное сырье для промышленности.

Так было, но этого нет теперь. Советское правительство посылает на тюленьи промысла ледоколы и самолеты. Советское правительство бережет как зеницу ока людей своей страны. Самолет легко находит в море оторвавшуюся льдину, сбрасывает на грузовом парашюте продукты, по радио сообщает ледоколу. И через несколько часов потерпевшие бедствие зверобои отогреваются в его теплых каютах.

Лучшие капитаны, лучшие летчики страны работают у острова Моржовец в полярных водах. Но их обязанность - не только спасать оплошавших зверобоев. Их обязанности гораздо сложнее: они помогают зверобоям найти наиболее богатые лежбища морского зверя, помогают в разделке убитых тюленей, на месте принимают жир и шкуры, снабжают зверобоев оружием, одеждой, боевыми припасами и продуктами.

Самолет вылетает в воздушную разведку и высматривает местонахождение тюленей. По радио он сообщает о своих наблюдениях ледоколу. Ледокол, руководясь указаниями самолета, привозит зверобоев прямо к залежке. Они вооружены скорострельными винтовками. У каждого с собой до пятисот патронов. Передовые одеты в белые балахоны с белыми капюшонами, чтобы зверь не заметил их на снегу.

Тюлени - умные животные. Они обычно выставляют своих караульщиков - старых самцов. Изредка приподнимаясь на ластах, такой сторож зорко охраняет место залежки. Но одетых в белое охотников он не замечает. Пользуясь этим, охотники убивают "часовых". Только тогда начинают стрелять остальные охотники. Туши убитых тюленей сотнями распластываются на льду.

Когда охота кончена, на лед сходят рабочие. Они потрошат зверя, срезают пласты жира и снимают кожу. К вечеру кожи и жир убираются на ледокол, а мясо остается на льду, - его поедают птицы.

Уже в 1928 году благодаря применению ледоколов и самолетов добыча зверя возросла до трехсот тысяч голов, то есть стала почти в десять раз больше, чем в царской России.

Начиная с 1927 года, четыре года подряд работал Михеев на беломорской зверобойке в районе острова Моржовец. Самолет Михеева находился в распоряжении капитана ледокола "Малыгин".

?

Нелегко летать зимой на севере! Температура 40 - 46 градусов ниже нуля. Снег промерз до каменистого состояния и даже не скрипит под ногами. Но бывалый полярный механик Федор Иванович Грошев не унывает. Заиндевевший, похожий на сказочного деда-мороза, бродит он около пятиведерных котлов, где греется вода. Как хороший повар, заботливо помешивает воду палкой, то и дело сует в котлы градусник. Прерывая на минуту работу, подходит к мотору, заботливо поправляет фанерную заслонку, на две трети закрывающую ячейки радиатора, плотнее укутывает мотор ватными одеялами.

Наконец вода нагрелась. Первое ведро горячей воды, что выливает Грошев в радиатор мотора, он разбавляет пополам с холодной. Иначе - смерть мотору: резкое повышение температуры убьет его ставшие хрупкими на морозе части. Немного погодя он выливает из радиатора остывшую воду и наполняет его горячей, которую сейчас же выпускает обратно.

Мотор становится теплее, детали его приходят постепенно в состояние механического сцепления.

Грошев легко "провертывает" винт, чтобы подвигать ожившие от тепла поршни и размягчить масло. Если и со второй воды винт вращается слабо, то вода наливается третий раз, одновременно с горячим маслом.

После такой подготовки даже в самый сильный мороз пульс мотора начинает биться сильно и четко. Но это только первая победа летчика над зимней стужей.

Перед полетом и летчик и механик внимательно осматривают отепление масляных и всасывающих трубок карбюратора, асбестовую обмотку шнура. Из-за такого, казалось бы, "пустяка" можно сесть где-нибудь в глуши, в безлюдьи, а то и отправиться кормить собой рыб на дно Белого моря.

?

В лучах яркого зимнего солнца ослепительно блестит ровное снежное поле. Самолет легко поднялся и взял курс на север.

Мерно и ровно работает мотор, согретый заботой летающих людей.

На самолете - трое: пилот, механик и радист. В пятидесятиградусный мороз на высоте в тысячу метров они несутся в "страну полунощного солнца".

В пассажирской кабине, заставленной ящиками с запасными частями, сидит радист.

Морозная воздушная струя бьет в пилотскую рубку со скоростью урагана. Она проникает сквозь маску и льнет к самому лицу, сквозь перчатки леденит пальцы.

Постепенно картушка компаса перестала двигаться и наконец застыла неподвижно. Очевидно, жидкость, налитая в компас, успела превратиться в ледяную кашицу. Вот прекратил работу и саф - указатель скорости.

В чем дело?

Михеев вспомнил, что через полтора часа после вылета из Архангельска самолет пересек полосу чистой воды. Он почувствовал тогда относительное тепло испаряющейся влаги. Но именно это и послужило причиной порчи нового прибора: частицы влаги, осевшие на приемник сафа, при вылете из тумана на мороз замерзли и нарушили его работу.

Взглянув на часы, Михеев понял, что сейчас должен показаться далекий остров.

Привстав на сиденье, механик смотрел вперед. В это время раздался стук в иллюминатор из пассажирской кабинки, и радист передал записку. С большим трудом развернув ее, летчик прочел:

"Сейчас принял Моржовец... продолжаю переговоры... они видят нас..."

В этот момент среди черных извилин чистой воды и свинцового блеска льдов механик увидел серую глыбу на горизонте - остров Моржовец.

Подлетая к Моржовцу, летчик быстро нашел белую гладь озера, замерзшего, но волнистого, покрытого полосами.

"Заструги и надувы", подумал он.

Предстояло сесть на аэродроме, покрытом застывшими снеговыми волнами высотою до четверти метра и превратившимися почти в камень.

Трудна и опасна посадка на таком "аэродроме". Но опытный летчик, летающий за полярным кругом уже четвертый год, провел ее с присущим ему искусством.

Цель полета достигнута. Но прилетевшие люди не сразу уходят греться в теплый домик Совторгфлота. Необходимо вылить воду и налить в радиатор пять-шесть килограммов спирта, чтобы оставшиеся капельки воды, замерзнув, не разорвали радиатор.

После этого мотор закрывают теплым чехлом, а самолет прочно привязывают к кольям, вмороженным в лед.

Радист вынул аккумулятор из самолета и, тщательно осмотрев радиоприборы, бережно закрыл их ватными чехлами.

Солнце скрылось за горизонт, и очертания далекого маяка резко вырисовывались в оранжевом пятне заката.

Усталые после тяжелого полета, промерзшие в оглушенные ревом мотора, летчики сразу же легли спать.

?

Пятый день завывает шторм. Сильный норд-ост набрасывается на маленький домик, где живут летчики, завывает в антенне радиостанции, ломает лед у берегов. С океана движутся льды па Колгуев, на Канинскую землю, на Моржовец, и загромождают их берега. В воздухе стоит грозный гуд моря.

Наступает вечер.

В теплом уютном домике Совторгфлота семь человек: летчики Бабушкин и Михеев, механик Грошев, штурман Крюков, радист и двое научных работников.

За маленькими оконцами полыхают огни северного сияния. В ушах звучит "Кармен" из Московского Большого театра. Но достаточно повернуть ручку приемника - и Михеев легко ловит звуки заграничной музыки или человеческую речь из Барселоны, Берлина, Парижа.

Радио - единственное развлечение. Оно скрашивает однообразную жизнь и дает много радости.

Штурман Крюков играет целый вечер на гитаре.

Под аккомпанемент гитары механик Грошев щелкает на счетах и ругается:

- Что за чертовщина! Тринадцать бидонов в Архангельске, три на Кийской базе, двадцать семь здесь..

Где же остальные два?

Так он считает каждый вечер

Выведенный из терпенья Бабушкин хватает счеты и сам начинает щелкать костяшками. Итог получается верный. Грошев смущенно улыбается.

- Плохой ты бухгалтер, Федя, - говорит ему Бабушкин.

Все смеются.

Потом начинается чаепитие.

В этот вечер Михеев читал дневник Томашевского о полетах на зверобойке. Вот что писал он в 1926 году:

...Уже целый месяц, как я за полярным кругом, на острове Моржовец.

Этот остров - двенадцать километров в длину и восемь километров в ширину. Десять - двенадцать мужчин - все его население. В качестве аэродрома мне служит покрытое льдом озеро, а летаю я на сухопутном самолете.

Многих конечно удивит, почему самолет, предназначенный для полетов над океаном, не имеет поплавков, то есть не приспособлен для посадки на воду. Объясняется это просто: сезон зверобойных промыслов совпадает с периодом штормов и с преимущественными северными ветрами, набивающими к береговой полосе Моржовца груды крупноколотого плавающего льда, кромка которого уходит далеко в чистую воду. Озера во время этой полярной весны еще покрыты толстым слоем льда. Добраться по рыхлому льду на берег с чистой водой, где мог бы остановиться самолет, невозможно. Другой базы, более подходящей для самолета, поблизости к району промыслов нет. Вот почему самолет для разведки зверя и хода льдов поставлен на лыжи.

В весенний период море покрыто на две трети, а иногда и больше, плавающими льдами, но редко встречаются льдины, на которые была бы возможна посадка самолета. Льдины почти постоянно находятся в движении. Течением и ветром сжимает и давит льды и ломает их на мелкие куски. Скорость течения прилива и отлива, повторяющихся два раза в сутки, достигает двенадцати километров в час, а при попутных ветрах эта скорость увеличивается еще больше.

Резкие перемены погоды и то обстоятельство, что летать приходится на сухопутной машине, делают наши полеты в Горле Белого моря и зачастую над Ледовитым океаном особо опасными. Нам приходилось иногда садиться на ледяные поля, с которыми нас относило на двадцать и более километров. Иногда мы садились по собственной воле, иногда по воле мотора. Зачастую, поднимаясь с нашего случайного ледяного аэродрома, мы наблюдали сверху, как льдина, на которой мы только что были, крошилась и расходилась в воде.

Сильные туманы и низкая облачность заставляли нас летать буквально в нескольких метрах от воды, что было большим риском для самолета и наших жизней".

В тот момент, когда Михеев перечитывал эти строки, обычная тишина была резко нарушена криками и лаем собак па улице.

Минуту спустя в комнату ворвался радист в оленьем малахае, покрытом мокрым снегом. Он в возбуждении размахивал палкой, которой только что отбивался от собак.

- Ребята!.. S0S с Иоконги! - закричал он.

И прочел радиограмму:

"Семнадцать норвежских зверобойных судов затерты льдами, шторм и течение носят их по Ледовитому океану. Они прибиты к Канин- кой земле. Многие уже сдавлены льдами. Некоторые разбиты. Уцелевшая часть команды одного из погибших судов по льдам добралась до радиостанции Иоконги".

Три дня уже продолжался шторм. Металлические крылья самолета, крепко привязанные к кольям, содрогались от бешеных порывов ледяного ветра.

Команда воздушного судна сидела над морской картой и строила планы спасения норвежских коряков.

В это время норвежский министр торговли обратился к правительству СССР с просьбой о помощи. Наркоминдел отдал по радио приказание Мурманскому порту, а через день радист принес копию телеграммы, посланной из Мурманска на ледокол "Малыгин:

"Желательно обследовать... найти с помощью самолета норвежские суда, терпящие бедствие где-то между Канинской землей и Колгуевом... если это не грозит опасностью для экипажа самолета".

Сразу взялись за дело.

Предстоял исключительный по трудности перелет: сухопутный одномоторный самолет должен был пройти около тысячи километров над океаном.

Механик Грошев сбросил с себя обычную веселость и сосредоточенно осматривал мотор.

На другой день утром внезапно, как это обычно бывает в полярных областях, шторм стих. Погода установилась ясная, морозная.

С большим трудом удалось разогреть мотор и вернуть его к жизни.

Лететь на розыски норвежских моряков вызвался Михеев. Бабушкин внимательно следил за приготовлениями. Но вот все готово. Улетающие прощаются с остающимися на земле товарищами.

Грошев заботливо, оглядывает пилотскую рубку, аэронавигационные приборы и наконец дает знак: все в порядке

Взвыл, взревел мотор, зашлепали лыжи по снегу, и сразу подъем. Выше и выше - над льдами, над морем.

Ветер поддал с левого борта, ударил, поднял крыло, подбросил машину кверху. Выправилась и снова зарылась в густой массе встречных потоков воздуха, задрожала металлическая птица. Остров Моржовец закрылся сизой дымкой и уплыл назад.

В пассажирской кабине - штурман Крюков и ученый Фрейман. Крюков ведет исчисление по морской карте, компасу и часам и передает записочки с курсами летчику. Фрейман с помощью самолетной радиостанции разговаривает с ледоколом "Малыгин".

Через час, закончив очередную разведку, самолет уже над "Малыгиным". Фрейман заканчивает свой радиодоклад о пройденном участке пути, о движении ' льдов, о погоде и наконец сообщает:

- Идем на разведку.

- Каков запас продуктов? - спрашивают с ледокола.

- На неделю.

- Мало! - ошарашивает ледокол. -Надо было взять больше.

И сразу все сидящие в самолете уясняют, какой риск представляет этот полет. Но нужно спасать терпящих бедствие моряков, надо лететь!

Ледокол скрылся позади. Курс - на южное побережье Канинской земли, к устью реки Кии. Там база для самолета.

Внизу покрытое льдом море. То и дело радио сообщает на ледокол:

"Слушай, слушай, слушай!.. Говорит самолет, говорит самолет! Нахожусь в квадрате 273...273...

Направление норд. Под нами чистая вода до горизонта... Сжатый лед... лед на расплавах".

Изредка ледокол важно буркает в ответ:

"Принято... принято... принято".

Скоро и Канинская земля. Самолет с трудом пробивает себе путь в белой полосе пурги. Но вот пурга уходит назад, и внизу неожиданно четко вырисовываются черные массивы камня и полосы снега. Место для посадки самолета здесь только одно - узкая долина реки Кии.

Безлюдная, пустынная страна! Чахлые, стелющиеся по земле полярные березки, несколько домиков да радиостанция на Канином носу - вот и все!

Словно гигантская каменная преграда, поставленная югом в защиту от севера, Канинская земля принимает на себя осенние и зимние могучие водопады, низвергаемые океаном на ее берега.

Мохнатые собаки встретили самолет громким лаем, а ребятишки прыгали и кричали от радости.

Летчики вышли из самолета и направились в избу. Сзади веселой ватагой потянулись дети. Оказалось, что все население Кии состоит сейчас из ребятишек и одной женщины.

- А где мужики? - интересуется Грошев.

- Ушли тюленя промышлять, - отвечает хозяйка. - А молодайка с мальцом в гости пошла.

- Это куда же в гости?-любопытствует штурман, знающий Канинскую землю.

- Далеко, батюшка мой, чуть не на Никулин мыс. К родственникам на именины.

- Ничего себе кусочек - сто восемьдесят километров... В гости! - хохочет штурман.

Стоянка у Кии коротка. Наспех попили чаю, пока Грошев осмотрел мотор и запасся бензином для безостановочного шестичасового полета. И вот уже на высоте тысячи метров самолет летит через Канинскую землю к Колгуеву.

Утомительно-однообразно тянется время. Внизу - белесая зыбь тумана. Сверху и с боков - мрачные свинцовые тучи. В ушах шум и звон от рева мотора. Кажется, будто прошли века с тех пор, как самолет отделился от земли и несется с огромной скоростью в воздухе.

Но вот тучи начинают бледнеть. Они словно раздвигаются, и впереди, в точно положенное по расчету штурмана время, показывается ярко освещенный океан и голубое, давно невиданное таким небо.

Неожиданно настал ясный весенний день.

Через час пути впереди показались снежные горы Колгуева, Они блестели на солнце ослепительно белой полосой. Но и там чистая вода без льдов. Следовательно, норвежские суда находятся где-нибудь западнее. Михеев поворачивает назад.

В это время мотор самовольно сбавил обороты и стал сдавать. Тяга пока была достаточная, скорость с попутным ветром доходила до ста семидесяти километров в час, однако механик и летчик были не на шутку встревожены.

Внизу чистая вода, садиться некуда.

Обороты мотора угрожающе падали, а до берега оставалось еще сорок километров. В пассажирской кабине - никаких подозрений: оба пассажира спокойно работали. Только Михеев и механик Грошев знали об опасности.

Грошев приподнялся на сидении и, обдуваемый ветром, схватился за переключатель магнето, потом хитро подмигнул Михееву и грузно опустился на сиденье. Неисправность была найдена; выхлопная труба мотора тотчас же выбросила сгусток жирного дыма, мотор заревел и стал работать нормально.

Левое магнето снова стало работать. Люди спаслись от гибели.

Скоро показалась кромка льда. Это была Канинская земля. Вся северная часть ее зажата полосою мелко набитого льда в двадцать-тридцать километров шириною. Михеев внимательно рассматривал льды. К окнам прилипли наблюдатель и штурман.

- Вон, внизу! - указал Михеев на несколько черных точек среди ледяного хаоса.

- Норвежские суда! - увидели и из пассажирской кабины.

Ниже и ниже спускается самолет. Вот уже видны мачты парусно-моторных судов. Видны люди на палубах, дым из труб.

Еще ниже... Одна палуба занесена снегом. Очевидно, судно брошено. Вот и второе такое же. Вот третье, забитое льдами. В первый же шторм их окончательно раздавит, если не придет вовремя помощь.

- На палубу высыпали моряки. Они машут руками, удивленно смотрят на самолет.

Еще круг - и самолёт ложится на обратный курс. Поручение выполнено.

Невидимые волны плывут в эфире. Их ловят радиостанции, передают дальше. В Норвегии, в Мурманске, на ледоколе, в Иоконге - всюду уже знают, что местонахождение норвежских судов обнаружено советским самолетом.

В два часа дня, после сильной борьбы со встречным ветром, самолет добрался наконец до Кии. Сразу наступила темнота. Но скоро небо загорелось: заиграло огнями северное сияние.

Летчики сидели в жарко натопленной избе колонистов и пили чай. Выло весело и радостно от сознания, что сложная задача разрешена и терпящие бедствие люди будут спасены. Из далекого порта Варде вышли четыре спасательных судна и, ныряя по ледяным волнам, понеслись в указанном но радио направлении, чтобы спасти моряков.

На другой день утром старший товарищ - Михаил Сергеевич Бабушкин - крепко пожал руку тогда еще молодому Михееву.

Через несколько дней норвежский министр торговли выразил по радио благодарность пилоту.


## СКОРАЯ ПОМОЩЬ НА САМОЛЕТЕ

Александре Михайловне Громцевой было двадцать три года. Родилась она на севере, н Олонецкой губернии. Окончил в 1927 году педагогический техникум, она не побоялась работы в глуши и вернулась на родину, чтобы здесь применить свои знании. Она учительствовала в деревне Конза-Наволок, что лежит на небольшом островке озера, невдалеке or Белого моря.

В феврале 1929 года Громцева отправилась в городок Пудож на учительскую конференцию. Путь далекий - девяносто километров на лошадях по безлюдным, заметенным снегом лесам. Стужа лютая, а остановиться и обогреться негде.

В Пудож Громцева доехала благополучно, но на обратном пути ее застигла пурга. Ветром намело огромные сугробы, и лошадь, уставшая за долгий путь, едва тащила сани с Громцевой и девочкой-ямщиком.

На землю спускалась ночь.

Лес окончился. Во тьме смутно вырисовывался крутой спуск к озеру. Впереди расстилалась огромная снежная пустыня.

На крутом извилистом скате дороги возница не сумела сдержать лошадь, и сани на полном ходу въехали в огромную полынью, черневшую у берега. По счастью, здесь было неглубоко. Лошадь вытащила сани па лед.

На Громцевой не осталось сухой нитки. После вынужденного ледяного купанья ее сразу обдало морозным, студеным ветром, разыгравшимся на ровной поверхности озера. Занемели руки и ноги, одежда с каждой минутой твердела - ее сковывал мороз. Учительница с беспокойством оглянулась назад - не вернуться ли? Еще недавно в лесу виднелись огоньки глухой деревеньки, но сейчас ничего не видно. Берег скрылся в серой пелене пурги. Оставалось только одно: ехать вперед, через озеро.

Ветер усиливался. Лошаденка, утопая в снегу, едва тащила сани. Громцева чувствовала мучительную боль во всем теле. Она начинала замерзать: то засыпала, то вновь просыпалась.

В одно из мгновений, когда учительнице удалось вырваться из забытья, она вдруг обнаружила, что возницы в санях нет, а лошадь стоит, почти заметенная снегом. Скоро около саней замаячила маленькая серая фигурка.

- Сбились с пути! - прокричала девочка, стараясь перекричать пургу.

Громцева кое-как слезла с саней. Замерзшее платье хрустело и ломалось. Она пошатнулась и, увязая в снегу, исчезла в пурге. Откуда-то издалека до девочки донесся заглушенный воем пурги голос Громцевой:

- Пой-ду искать до-ро-гу!..

Теперь одна осталась девочка. Она сидела в санях, сжавшись в комок от холода и страха. Но учительница не возвращалась. Девочка не могла больше вынести этого одиночества. Бросив лошадь, едва передвигая ноги в глубоком снегу, девочка направилась в ту сторону, где, по ее расчетам, должна быть деревня. Много времени прошло с тех пор, пока по елкам-вешкам она узнала дорогу. Обессиленная девочка упала в снег. Из последних сил она боролась с предательским сном, когда ее поднял проезжавший крестьянин. Через несколько минут она уже была в родной деревне.

Крестьяне Конза-Наволок, узнав, что их учительница заблудилась, зажгли берестяные факелы и вышли на озеро искать Громцеву. Но пурга усилилась, и они вынуждены были вернуться ни с чем.

А Громцева в это время лежала в снегу, и ей чудилось, что где-то неподалеку идут люди. Она видела много огней, хотела крикнуть, но не могла. Огоньки начали удаляться, все тише и тише в вое пурги звучали голоса крестьян.

Только в восемь часов утра, когда пурга утихла, крестьяне после долгих поисков нашли Громцеву. Она примерзла ко льду, но была еще в сознании.

Учительницу привезли в деревню. Платье примерзло к ее посиневшему телу, и его с трудом сорвали. Местный фельдшер оказал первую помощь, а на другой день ее отвезли в пудожскую больницу. Здесь врач заявил, что необходимо сделать сложную операцию, но в местной больнице ее сделать нельзя.

Без этой операции Громцеву ждала смерть.

Уездный отдел союза работников просвещения обратился в Москву с просьбой прислать самолет для перевозки Громцевой в Ленинград.

Центральный комитет работников просвещения, руководители Осоавиахима, Управление военно-воздушных сил и общество "Добролет" откликнулись на эту просьбу. Лучшие специалисты приготовили карты полета. В местности, над которыми должен был лететь самолет, были посланы телеграммы. Всюду были подготовлены бензиновые базы.

13 февраля металлический самолет "Ф-13" под управлением Михеева вылетел в ответственный опасный рейс для спасения жизни учительницы.


?

В десять часов утра сестра Громцевой стояла на крыле самолета. Она собиралась лететь из Москвы за своей сестрой Александрой. Но неожиданно раздумала й сошла на снег.

Михеева это нисколько не удивило, он не раз видел, как нервные люди иногда перед самым отлетом покидали пассажирскую кабину.

Михеев дал сигнал мотористу, тот переключил краны бензинопровода на главный бак и через минуту самолет оторвался от земли.

Они пронеслись на высоте двухсот метров над Савеловским вокзалом, Марьиной рощей и, взяв курс по компасу, пошли на выручку Громцевой.

За станцией Сходня Октябрьской железной дороги Михееву пришлось снизиться до ста метров. Низкие облака и зимний туман закрывали линию железной дороги, мешали ориентироваться. Около станции Подсолнечной самолет вошел в снегопад. Снежинки, такие мягкие на земле, здесь; наверху, при двухсоткилометровой скорости самолета, сильно били по козырьку самолета. Под Клином снегопад стал гуще. С тревогой смотрел Михеев вперед. Он видел только белую полосу снега. Ни железной дороги, ни рельс!

А между тем самолет шел на опасной высоте - всего лишь пятьдесят метров от земли.

Боясь зацепиться за трубы фабрик, Михеев "прыгнул" через Калинин на высоте ста метров. Город внизу рисовался смутным пятном.

Дальше к снегопаду прибавился туман. Земля почти совершенно исчезла из глаз.

Самолет Михеева шел низко, в каких-нибудь десяти-пятнадцати метрах над землей. Перед летчиком то и дело вставали очертания высоких зданий, и в сотую врезаться в возникающие из тумана препятствия. Механик, понимал опасность. Он сунул Михееву записку:

"Так летать вредно для здоровья".

Но у Михеева не было времени для шуток. Он напряженно смотрел вперед.

Три часа промчались незаметно: зрение, слух, осязание - все чувства Михеева были напряжены до крайности. Вот впереди показалось черное дымовое пятно - Ленинград. Туман закрывал землю, и Михеев лишь по компасу нащупывал правильный курс.

Выскочить из тумана удалось западнее Ленинграда - над взморьем. Блеснуло солнце. Под ними искрилась, ослепляя, белоснежная пустыня.

Пришлось снова нырнуть в туман и на высоте в несколько метров от земли отыскивать Октябрьскую железную дорогу. С большим трудом, не раз рискуя собой и машиной, Михеев нашел полустанок Фарфоровый пост и увидел вдали голубую нить Октябрьского проспекта. Увидел и cpaзy же потерял: впереди встала непроницаемая стена тумана. Но скорость сделала свое: через несколько минут самолет вынырнул над Октябрьским вокзалом.

Октябрьский проспект, ярко освещенный электрическими фонарями, вырастал из серой мглы. Он ослеплял Михеева голубоватыми молниями трамвая. Рассматривая с тридцатиметровой высоты расстилавшийся внизу город, летчик несся над ним, "перепрыгивал" через высокие трубы фабрик и заводов.

Вот и аэродром.

?

Утром Михеев и механик Гладкий погрузили на самолет шестьсот килограммов бензина, тридцать два килограмма масла и полетели в город Пудож

Через Ладожское озеро проходит финская граница, охраняемая пограничными заставами. Зимой, в пурге и туманах, самолет легко мог сбиться с правильного курса и попасть в Финляндию. Поэтому Михеев нарочно удлинил свой путь, пытаясь обойти все пограничные заставы. Самолет должен был идти вдоль южного берега Ладожского озера, потом по линии Лодейное Поле - Вытегра, а оттуда на север вдоль восточного берега Онежского озера.

Лететь приходилось над малонаселенной местностью. Там редко встречаются жилые пункты и совсем нет железных дорог.

Ленинград скоро скрылся в тумане, но вскоре туман рассеялся, и через сорок пять минут справа показался Волховстрой. Среди черных лесов высилось огромное серое здание. Рядом с разбросанными здесь и там маленькими домиками оно казалось величественным.

Обогнув озеро, самолет взял курс на северо-восток, к Лодейному Полю. Горизонт скрывался в однообразной, серой мути. Начиналась зона тумана - самого зловещего врага летчика.

Туман прижал самолет к верхушкам деревьев, к верхушкам частых холмов. Полет с каждой минутой становился опасней.

Внизу, под самолетом, мелькнули домики городка Лодейное Поле. Дальше, за рекой Свирью, стояла стена густого тумана. Резкий поворот - и Михеев с чувством досады сел на реку прямо на лед.

Самолет подруливал к городу. Но что это? Навстречу самолету бегут красноармейцы с винтовками наперевес. Они окружили самолет и подозрительно осматривают летчиков. Вероятно, здесь не получена телеграмма о полете и их принимают за финнов.

Михеев вылез из пилотской рубки на крыло и предъявил документы. Начальник пограничного отряда не удовлетворился этим: он осмотрел бортовые книги и весь самолет - близость границы требовала особенной осторожности. Удостоверившись, что это не чужой, а свой, советский самолет, начальник отряда пригласил летчиков к себе.

Через два часа Михеев улетел. Его провожало почти все население города. Перед отлетом начальник пограничного отряда произнес речь, в которой разъяснил провожающим цель совершаемого перелета.

- За границей, - говорил он, - самолет или только средство войны, или средство передвижения богатых людей. У нас, в Советском союзе, где высоко ценится жизнь каждого рядового работника, государство не останавливается перед огромными затратами и посылает самолет ради спасения рядовой учительницы глухой деревни.


?

Самолет взял курс на Вытегру и снова понесся к своей далекой цели. Он должен быть там сегодня, чего бы это ни стоило.

Но в районе Ван-озера Михеев снова встретил такой сильный туман, что пришлось сделать посадку. С огромным трудом, лавируя среди холмов, там и здесь выглядывавших из тумана, он посадил самолет в лесу, на небольшой поляне.

В тишине, среди запушенных снегом сосен, на крыле металлической птицы неподвижно стояли два человека. Непривычная тишина давила их, сковывала мысли и движения. Расстилавшийся вокруг туман, казалось, покрыл своей непроницаемой пеленой весь мир

Прошел час, но туман не рассеивался. Летчики молчали. Они привыкли к грохоту мотора, привыкли к движению. Бездеятельная тишина была невыносима.

Михеев решил лететь, несмотря на туман.

Взлет - прыжок в неизвестность. Самолет накренился, чуть не коснувшись верхушек елей. Мотор взревел. Кругом ничего не видно. Серо-молочная муть закрывала и небо и землю. Михеев ведет самолет только по приборам. Около получаса продолжается этот, требующий чрезвычайного напряжения полет.

Но вот в тумане что-то блеснуло. Внизу зачернели редкие деревни. На высоте пятидесяти метров самолет стал выходить из тумана и облаков в ясную зону к Онежскому озеру. Еще несколько минут - и с высоты двухсот метров заблестело, заискрилось в ярких солнечных лучах огромное снежное поле. Туман побежден. Но этот блеск почти ослепил Михеева. Пришлось повернуть на юг и пойти вдоль южного берега озера.

Над лесом стало лететь легче, но карта отчаянно врала. На карте лес, а па самом деле его нет: на карте маленькая деревушка, а внизу огромное село. Руководствоваться такой картой было почти невозможно.

Выйдя по компасу севернее города Вытегры, на восточный берег Онежского озера, Михеев взял курс на Пудож. По расчетам механика до цели осталось двадцать минут пути.


?

Услышав шум мотора, все население Пудожа бросилось к месту посадки, устроенному только вчера. Михеев видел сверху, как люди на лыжах спешили к маленькому островку на реке Водла. Островок крутыми скатами выпирал над снежной поверхностью реки. Он совершенно не годился для посадки громоздкого самолета "Ф-13". Но кругом был лес, спуститься больше было негде, и волей-неволей пришлось заняться рискованной акробатикой.

В первый раз посадка не удалась. Вторая попытка была более удачна, и самолет, рискуя прыгнуть в реку, остановился всего в двух метрах от края обрыва.

После кратких приветствий представители местной власти предложили Михееву отдохнуть; он отказался. Несмотря на усталость, он, вместе с Гладким, сейчас же принялся за работу.

Устроили носилки и установили их в пассажирской кабинке. Потом внимательно осмотрели мотор и заправили самолет к завтрашнему полёту. Совсем стемнело, когда они укрыли мотор теплыми шубами и отправились к в Дом крестьянина. Здесь было чисто и уютно. Летчики хорошо отдохнули, напились чаю. Затем Михеев пошел в больницу, чтобы узнать у врача о здоровье Громцевой.

Врач рассказал, что Громцева все время ждала их и очень обрадовалась, узнав, что они прилетели.

- У нее сложный случай гангрены нужна немедленная операция. Оперировать здесь нельзя - нет необходимых для этого условий. Лететь нужно завтра же. Промедление грозит ей смертью.


?

15 февраля, несмотря на туман и сильный мороз, Михеев решил лететь.

Первая попытка взлета была неудачна. Самолет плохо скользил по глубокому снегу и не мог развить достаточной для подъема скорости. С большим трудом он оторвался от земли. Но в самый опасный момент в моторе вырвало свечу, и он стал стрелять огнем. Чуть не цепляясь за деревья, Михеев вернулся обратно. Сели.

Громцева крепилась, чтобы не стонать от боли, и тихо говорила о чем-то с матерью, которая сидела рядом с ее носилками в кресле самолета.

Наконец ремонт мотора был закончен, и ровно в двенадцать часов самолет снова взвился в воздух.

Михеев решил идти по компасу почти по прямой линии в Ленинград. Механик протестовал. Он не надеялся на мотор и настаивал, чтобы они довезли больную только до железной дороги. Михеев весь отдался полету и, пробираясь в тумане, упорно шел на юго-запад, по заранее вычисленному курсу.

Густой туман совершенно закрыл земную поверхность. Но курс был верен, и ровно в пять часов вечера показались огни Ленинграда. Сесть оказалось не так просто. Самолет три раза подлетал к месту посадки и три раза уходил обратно к огням Ленинграда, потому что не мог в тумане найти аэродром. Только на четвертый раз Михееву удалось, наконец, совершить посадку.

На аэродроме Громцеву уже ждал автомобиль скорой помощи. Ее немедленно перевезли в клинику. Жизнь молодой учительницы была спасена.

На другой день Михеев привел самолет "Ф-13" обратно в Москву. За четырнадцать летных часов он прошел две тысячи пятьсот километров в пурге, в тумане, над безлюдьем, при морозе в 20-25?.


## НА ЛИНИИ МОСКВА-БЕРЛИН

Ровно в восемь часов утра открывается контора воздушной линии Москва - Берлин. В светлой комнате, напоминающей чистотой операционную хирурга, развешаны пестрые плакаты международных воздушных линий. В одном углу - автоматические весы для взвешивания пассажиров, в другом - уютные кресла. На столике газеты, журналы, и путеводители. За окном виден огромный самолет "АНТ-9", что "повезет" нас на Запад.

За двадцать минут до девяти часов утра светло-желтый автобус с надписью "Дерулюфт" привозит пассажиров. Среди них несколько иностранцев.

Ровно за пять минут до отлета в дверях комнаты показывается знакомая фигура. Это Михеев. С 1930 года он летает на линии Москва - Берлин. На нем синий костюм с крыльями на правой стороне груди, пальто, перекинутое через руку, и черная с золотыми крыльями фуражка - форма летчиков этой линии.

Гут морген (доброе утро), - произносит он и садится за карту погоды. Он не хмур, но и не улыбчив. Свои улыбки дарит он только детям. Это им приносил он в 1919 году, возвращаясь с аэродрома, кусочки замусоленного сахара. Это они кричали ему у калитки старого домика в Петровском парке:

- Дядя Ваня идет!.. Добрый вечер, дядя Ваня!

Сейчас он кажется предельно сосредоточенным человеком. "Это аккумулятор, бережно и экономно тратящий свою огромную силу", думаю я.

Это летчик перед полетом. Настоящий летчик, понимающий свою ответственность за человеческие жизни, доверенные ему.

Вез двух минут девять, закончив просмотр карт, он встает. Это знак.

Начальник бюро приглашает пассажиров к самолету. Занимаем комфортабельные кресла кабины. Посредине кабины - проход, кончающийся дверью, ведущей в пилотскую рубку. Над дверью окно - иллюминатор. Крылья этого трехмоторного самолета расположены высоко: в сплошные окна, идущие в стенках кабинки, прекрасно видна земная поверхность.

Я вижу через окно, как последний раз обходит свою машину бортовой механик Сергей Федорович Матвеенко. Вот он усаживается в пилотской рубке на кресле с правой стороны от Михеева. Взлет - и поплыла внизу плоская, опрятная земля.

Велика скорость машины: через восемнадцать минут я уже различаю купол Истринского городского музея. Мы уже в шестидесяти километрах от Москвы. А левое колесо самолета (очевидно, получившее удар при взлете) все еще вращается, создавая иллюзию поездки по невидимым рельсам.

Мы идем на высоте шестисот-семисот метров. Под нами редкие перелески, холмы. Неожиданно впереди, на незамеченном ранее экране, у двери, ведущей в пилотскую рубку, зажигается надпись:

ВНИМАНИЕ: СЕЙЧАС БУДЕТ ВИДНА РЕКА ВОЛГА И ГОРОД РЖЕВ

Это Матвеенко сообщает пассажирам о том, где сейчас находится самолет.

Справа показывается рассыпанный над Волгой город. Это Ржев - половина пути до Великих Лук.

Впереди все гуще и гуще леса. Сегодня утром они закрыты белыми клочьями тумана. Над лесами - ниже самолета - убегают на север тучки, похожие на шелковисто-белые болотные цветки. Тучки все чаще и чаще. Их стена все выше и выше.

Машина лезет вверх. На высоте в полтора километра Михеев ведет машину среди облаков. Облака рядом с нами. Изредка, словно в страшном ущелье, внизу показывается земная поверхность. Мы - над облаками.

Тень нашего самолета, окруженная ореолом радуги, перескакивает с одного облака на другое.

Вдруг замирает сердце. Утихает звук моторов. Мы несемся вниз к огромному, покрытому рябью волн озеру. Это Жижицкое озеро, неподалеку от города Великие Луки - промежуточного аэропорта этой линии.

Внизу серый холодный день. С высоты в шестьсот метров мы ясно видим леса, реки, запруженные плотами.

Через минуту самолет касается аэродрома. Мы потратили на это путешествие два с половиной часа.


?

В Великих Луках тридцатиминутная стоянка. Ко мне подходит механик Матвеенко. Этот высокий худощавый человек - лучший механик международной воздушной линии.

Он украинец из села Яблоньки, что на Харьковщине. Вместе с ним в 1916 году, мечтая о переводе в авиацию, мы ездили по Москве на военном грузовике.

Лишь в 1917 году была осуществлена мечта: Сережа был послан во Францию на курсы старших авиамехаников. Со смехом вспоминаем мы различные веселые эпизоды наших поездок по Москве и грязные нары казармы первой автомобильной роты.

К нам подходит Иван Васильевич:

- Ну, вы остаетесь здесь?.. Послезавтра могу захватить до Москвы.

Он обращает наше внимание на быстроту и точность работы аэродромной бригады. Весело, с любовью работает советская молодежь.

- Еще бы! Здесь идет не объявленное официально соревнование с немцами, - говорит Михеев. - Половина летчиков, механиков и мотористов - советские граждане, половина - немцы. И наши ребята не уступают. Они активнее. Казалось бы, зачем мотористу немецкий язык, а все они довольно сносно научились говорить на нем. А у немцев - слова на русском не вытащишь, дескать: "к чему это нам?" Здешние ребята не уступят кенигсбергским!

- И темпельгофским - вставляет Матвеенко. - Во сколько минут там нас заправили позавчера?

- Кажется, в двадцать три.

- Так. Посмотрим, как быстро заправят эти. Михеев смотрит на часы:

- Уже десять минут прошло.

Через девять минут бригадир докладывает Матвеенко:

- Готово, товарищ механик!

- Готово?.. Молодцы! Линейный рекорд за вами. Поочередно взревели все три мотора самолета

Михеев жмет па прощание руку и произносит, улыбаясь:

- Ауфвидерзеен, геноссе, юберморген! (До свидания, товарищ, до послезавтра.)

- Ауфвидерзе-е-н!

?

Самолет исчезает на западе. Через три часа (я знаю это) он пересечет полноводный Неман и прибудет в столицу Литвы - город Каунас. После недолгой стоянки он поднимется и возьмет курс на Кенигсберг. Развернувшись над старинным замком, самолет сядет в аэропорте Кенигсберга - Девау.

Здесь обед и маленький отдых. Но хлопотливый Сергей, не доверяя бригаде немцев, будет неутомимо холить моторы. Через час самолет снова в. воздухе. Над взморьем перед Данцигом будет сильно болтать. Увянут, словно цветы без воды, пассажиры, но по-прежнему будет свежа и бодра команда...

Показывается освещенный заходящим солнцем Данциг. Тысячи окон сияют плавленым золотом. Мрачная Мариенкирхе (церковь Марии) уходит назад. Узкие извивы тесных улиц старинного городка сверху кажутся темными коридорами.

Снова небольшой отдых. Чашка кофе, скупой (по-немецки) бутерброд. И снова полет.

Мерно работают моторы. Спокойно лицо пилота. Пассажиры, откинувшись па кресла, мечтают.

Начинает смеркаться. Тьма поднимается снизу от горизонта. Лишь в зените, над самолетом, светлеет кусочек неба. Тускло мерцают звезды. Частые взмахи вращающихся прожекторов указывают путь самолету

Матвеенко оборачивается назад и, видя силуэты пассажиров, включает свет. Вверху на потолке кабинки вспыхивают лампочки в матовых колпачках. На экране вспыхивает надпись:

ВНИМАНИЕ!

СЕЙЧАС БУДУТ ВИДНЫ ОГНИ БЕРЛИНА.

Пассажиры собирают разбросанные на столиках и сетках шарфы, книжки, газеты, укладывают чемоданы.

На горизонте показывается огромное пятно света. Это Берлин.

Внизу мелькают пригороды. Справа растянулось Ванзее (озеро), показалась пестро иллюминованная игла Науэнской радиостанции. Прильнувшие к окнам пассажиры видят яркие магистрали Вильгельм- и Фридрихштрассе. Михеев замечает, как на юге вспыхивает огнями Темпельгофское поле. На экране загорается последняя в этом полете надпись:

ВНИМАНИЕ!

СЕЙЧАС БЕРЛИН - ПОСАДКА. ПРИКРЕПИТЕСЬ РЕМНЯМИ К КРЕСЛАМ

Навстречу самолету мчатся освещенные здания аэропорта Темпельгоф, и колеса советской машины касаются германской земли. Полет окончен. Пассажиры идут к автобусу, что увезет их в город.

Долго осматривают машину пилоты! Закончив осмотр, они дают детальные указания обслуживающему линию инженеру, советуются с ним, еще раз втроем осматривают самолет и только тогда уезжают в общежитие советских летчиков.

Завтра у них свободный день, но и завтра утром они приедут на аэродром лично проверить работу мотористов, поэтому их машина всегда готова к вылету, всегда в образцовом состоянии.


?

Два года летал Иван Васильевич на международной линии, изредка отрываясь от этой работы для совершения какого-нибудь сложного полета по специальному заданию. Лучшие летчики Советского союза и Германии работали на этой линии. Но можно смело сказать, что наилучшей парой экипажа были Михеев и Матвеенко. В любую погоду пробивался их самолет, они работали, как часы, всегда готовые к полету, само собой разумеется - без поломок и аварий.

Они работали уверенно и смело, ибо эта уверенность являлась итогом хорошего знания машины и большой подготовительной работы перед каждым полетом.

Достаточно было взглянуть на фигуру Михеева перед полетом, на его неторопливые, спокойные движения, чтобы заразиться этим спокойствием. Он являлся подлинным "люфт-капитэном" (капитаном воздуха), как зовут немцы старых, испытанных пилотов. Он действительно был "пилотом для всякой погоды", как прозвали Михеева они же.

Работа на хорошо оборудованной линии многое дала Михееву. Встречаясь за границей с иностранными летчиками, беседуя с ними, он познакомился с лучшими образцами овладения авиационной техникой.

Его последний полет на север (в Обдорск) на тяжелой трехмоторной машине "АНТ-9" обратил на себя внимание. Этим полетом он показал всем нашим гражданским летчикам, что можно летать везде и всегда. Надо только быть осмотрительным и осторожным.

Перед каждым полетом Михеев обычно вызывал на социалистическое соревнование все экипажи самолетов - участников экспедиции. И он побеждал в этом соревновании! В числе "побежденных" были наши лучшие пилоты.

Он доказал, что хороший летчик может летать хорошо и на линии, оборудованной маяками, посадочными площадками и аэропортами, и над глухими пустынями севера, где селение от селения отдалено на сотни километров.


?

На глазах Ивана Васильевича, пришедшего в 1917 году на пустой аэродром, вырос наш воздушный флот. Он помнил, как над аэродромом поднялся первый металлический самолет "АНТ-2. Им управлял Громов с которым Михеев летал в Китай и которого встречал в Токио. Затем на самолете "АНТ-3" Громов слетал в Европу. Посетив целый ряд столиц, он затратил на весь перелет только тридцать четыре часа. На этом же самолете летчик Шестаков слетал из Москвы в Японию и обратно.

Этот же летчик на новом двухмоторном гиганте "АНТ-4" - "Страна советов" - побывал в Америке, покрыв более двадцати пяти тысяч километров над Сибирью и Тихим океаном.

На трехмоторном самолете "АНТ-9" немало полетал Михеев и выучил летать на нем сотни других летчиков.

В 1931 году советская авиапромышленность создала гигантский воздушный корабль "АНТ-14". Это был пятимоторный самолет, небывалый в мире по величине. Его испытал в воздухе летчик Громов, испытывавший почти все новые самолеты ЦАГИ...

Но кому доверить новый гигант для повседневной работы? Кто самый осмотрительный, самый умелый и самый надежный пролетарский летчик?

Его имя: Иван Васильевич Михеев. Именно ему оказало высокое доверие правительство нашей страны, поручив свой лучший самолет - "АНТ-14"

Летом 1931 года в разговоре со мной Иван Васильевич как-то мельком бросил замечание:

- Вот, вы бывали в Темпельгофе. Видели, как работает там экскурсионное бюро аэропорта? Почему бы и нам не устроить такое же.

Идея Михеева оказалась жизнеспособной. Через несколько дней бюро было утверждено заместителем начальника Аэрофлота Апвельтом и начало работать. Ежедневно сотни экскурсантов посещали московский аэропорт. Среди экскурсантов были и москвичи, были и приезжающие со всех концов Союза рабочие, служащие, колхозники.

Лучшие пилоты и механики сопровождали экскурсантов. В числе лекторов были такие люди, как сам Михеев, Михаил Сергеевич Бабушкин, Николай Семенович Журов, Михаил Васильевич Водопьянов.

Веселые, вызывающие, дружные раскаты смеха рассказы Водопьянова, спокойные сообщения Бабушкина, серьезные доклады Журова обогащали экскурсантов Аэрофлота - трудящихся нашей страны - новыми, интересными знаниями об авиации.

?

- Спасите от ваших экскурсантов, - взмолился однажды Михеев, - сил нет, мешают работать. Надо как-то ограничить время приема экскурсий и выделить только два-три самолета для осмотров.

- А ваш "АНТ-14"?

- Его пореже показывайте.

- Главный интерес проявляется именно к вашему самолету.

В это время к зданию аэровокзала подъехала огромная "калоша" - открытый автобус интуристов. Они почти бегут па аэродром. Переводчица и экскурсовод тщетно стараются сдержать их.

Эти экскурсанты - друзья Советского союза - английские архитекторы, приехавшие посмотреть нашу страну и помочь в нашем строительстве. Они предупреждают меня, что их интересует только пятимоторный самолет. Я спрашиваю разрешения у Михеева. Улыбаясь, он разводит руками:

- Только поскорее: готовим машину к полету.

Наших гостей вряд ли чем можно удивить. Они уже видели образцовый европейский аэропорт в Кройдоне (около Лондона), видели крупнейший английский самолет "Хенлей Педж". И все же было видно, что наша машина поразила их. Огромный размах ее крыльев толщиной в рост человека, особая комфортабельность сорокаместной кабины - все это произвело сильное впечатление.

Показывал машину механик Павлов.

Направо от входа в огромную кабину, равную по величине трамваю, - две уборные и комната для переодевания. Вдоль кабины ряд больших окон. В середине - люк и лестница наверх. "В трюм", пояснил нам товарищ Павлов.

- Там, вверху, - сказал он, - расположено "машинное" отделение.

Впереди, за дверью, ведущей в пилотскую рубку, рули для двух пилотов и место для радиста.

Мы поднимаемся по лестнице вверх и через люк проходим во второй этаж самолета его "трюм", находящийся в толще крыльев. Вначале тут трудно разобраться в бесконечной путанице разноцветных трубок,идущих к пяти моторам самолета, в лабиринте кранов, регуляторов и рычагов. Но постепенно вырисовывается стройная система управления всеми пятью моторами, сосредоточенная на особом щите, находящемся перед креслом главного механика самолета Матросова.

- Все очень просто, - говорил он туристам. - Командир по телефону спрашивает, готов ли я, и подает команду. Я пускаю моторы. Во время полета я могу наблюдать через окно за всеми пятью моторами, а мои помощники имеют возможность подойти к ним.

В заключение Матросов сообщил, как говорят техники, "данные" о воздушном корабле "АНТ-14": длина самолета - 26,6 метра, размах крыльев - 40,6 метра, общий вес - 17 тонн, радиус действия (расстояние, которое самолет может пролететь без пополнения горючим) - более двух тысяч километров.

?

Почти ежедневно на аэродром приходили ученики московских школ. Я познакомился со многими из них и часто приезжал к ним в школу, читал им свои книги об авиации. Больше всего заинтересовала ребят маленькая книжка о том, как Михеев научился летать.

Школьников не удовлетворяло то, что было написано в книжке. Они всякий раз засыпали меня вопросами, заставляли выкладывать все, что знаю о Михееве. Во время этих бесед они не раз мысленно проделывали вместе с этим замечательным летчиком все его сколько-нибудь значительные перелеты. В конце концов и это перестало удовлетворять их. Они хотели во что бы то ни стало познакомиться с самим Михеевым, увидеть его, говорить с ним.

Весной 1932 года, перед окончанием учебного года, школьники избрали делегацию из лучших ударников учебы и поручили ей приветствовать Ивана Васильевича.

- Давайте, ребята, - предложил я, - попросим у начальника Аэрофлота несколько бесплатных билетов на полет с Михеевым.

Это предложение вызвало энтузиазм.

Через несколько дней двое пионеров поднимались по лестнице управления Аэрофлота. Их принял товарищ Малюга - старый авиатор, летавший еще в 1911 году.

Он внимательно выслушал ребят и позвонил по телефону к заместителю начальника Аэрофлота Анвельту.

- Ну, ребята, желаю успеха. Начальник ждет вас.

Ласково принял пионеров товарищ Анвельт. Он расспросил об учебе, об их первых шагах в авиацию - постройке моделей. Ребята выразили горячее желание "познакомиться с Михеевым и полетать с ним".

- Почему именно с Михеевым? Откуда вы его знаете? - удивился товарищ Анвельт.

Ребята рассказали о том, что много читали о Михееве. Ну, а полетать с ним им хочется потому, что "он самый лучший летчик и у него самый большой самолет".

Здесь делегация передала товарищу Анвельту заготовленную заранее бумажку с просьбой разрешить бесплатный полет на "АНТ-14" пяти лучшим ударникам учебы.

Сколько же у вас всего лучших ударников учебы? - спросил товарищ Анвельт, читая наивную просьбу ребят

- Человек тридцать, товарищ начальник.

Ну вот, а вы просите разрешить полет только пятерым... - И он принялся что-то писать.

Прощаясь с делегацией, товарищ Анвельт просил передать всем школьникам его пожелание: лучше учиться, лучше отдыхать и больше заниматься физкультурой. "Иначе вы никогда не сможете стать летчиками", улыбаясь, закончил он.

Не помня себя от радости, побежали ребята к товарищу Малюге.

- Разрешил! На пять человек разрешил! - громко заявили они.

Малюга взял у них бумажку и прочитал вслух:

- "Выдать тридцать билетов бесплатно. Ян Анвельт".

На другой день лучшие ударники учебы были на аэродроме. Но им не повезло. Они не полетали и не увидели Михеева. Озабоченный плохой работой одного из моторов летчик отменил полеты и целый день провел около своего самолета.

Огорченные ребята, понурив головы, ушли с аэродрома. Но прошло несколько дней, мотор исправили, и они были вознаграждены: дольше других пассажиров они парили над Москвой. Иван Васильевич "провез" их над Воробьевыми горами и Парком культуры и отдыха, сделал круг над их родным Фрунзенским районом.

После полета ребята целиком завладели Михеевым. Усевшись с ним на траве аэродрома в тени, падавшей от гигантского крыла самолета, они долго слушали увлекательные рассказы летчика. В заключение Михеев сказал им:

- Все вы говорите, что хотите быть летчиками. Ты вот, например, хочешь? - внезапно обернулся он к веснушчатому веселому пареньку.

- Конечно хочу, товарищ Михеев!

- А ведь ты вчера на буфере ехал. Я видел...

Как смеялись ребята, когда веснущатый мальчик признался, что он действительно вчера охал па "колбасе"!

- Вы же знаете, ребята, что это опасно, что это хулиганство, а хулиганам нет места в авиации. Запомните это на всю жизнь. Если вы хотите быть летчиками - будьте примерными молодыми людьми. Ну, прощайте, ребята, мне пора.

Михеев встал и, еще раз пожелав ребятам хорошо учиться, направился к своему самолету.

Неохотно уходили ребята с аэродрома. Почти целый день они провели здесь, а им казалось, что всего несколько минут.

?

Долго испытывал свою гигантскую машину Иван Васильевич, прежде чем отправился на ней в первый дальний перелет. Десятки раз он вылетал на ней с московского аэродрома и кружился в окрестностях Москвы.

Во время одного из полетов, когда самолет находился в районе станции Химки, средний мотор (в то время на самолете стояли английские моторы "юпитер") развалился в воздухе. Самолет как ни в чем не бывало, продолжал полет.

Но так показалось только пассажирам. Немало волнений пережил в эти несколько минут Михеев, ведя самолет к Москве.

В это время мы стояли на крыше аэровокзала. Увидев показавшийся вдали самолет, я сказал своему соседу:

- Сейчас полетите и вы!

Но через несколько минут я заметил отсутствие одного из моторов и легкий след дыма, тянущийся за самолетом. На наших глазах закопченный с одной стороны самолет мягко сел на аэродром...

Это было последнее испытание. Построенная по чертежам советского конструктора на советских заводах, из советских материалов огромная металлическая птица показала прекрасные летные качества. За все время длительных испытаний, проведенных внимательным и требовательным специалистом - именно таким был Михеев, - в ней не было обнаружено ни одного сколько-нибудь существенного недочета. Сдал мотор. Но моторы - единственное на самолете, что было сделано за границей.

Вскоре после окончания испытаний была организована агитационная эскадрилья имени Горького. Самолет "АНТ-14 N 1001" вошел в нее флагманским кораблем, получив название "Правда". Эту эскадрилью создала наша печать во главе с центральным органом партии - газетой "Правда".

Самолеты эскадрильи за короткое время побывали во всех отдаленных местах Советского союза. Работники печати вылетали к своим читателям, укрепляя связь с ними. Они помогали на местах строительству и росту колхозов, МТС, совхозов.

Главным пилотом этой эскадрильи - шеф-пилотом - был назначен Иван Васильевич Михеев. Под его управлением флагманский корабль "Правда" совершил два больших перелета в Харьков и Ленинград.

В ответ на эти посещения трудящиеся этих городов и всего Союза решили создать еще больший, небывалый в мире, самолет "Максим Горький".

...17 октября 1933 года Ивана Васильевича Михеева принял в Кремле всесоюзный староста Михаил Иванович Калинин. Постановлением правительства пилот Михеев был награжден орденом Ленина.

По-прежнему простой и скромный, он продолжал свое дело, порученное ему родиной. По-прежнему, повинуясь его четкой и мужественной руке, реял в воздухе самолет "Правда". Десятки тысяч трудящихся нашей страны получили на нем свое "воздушное, крещение".


## ПОСЛЕДНИЙ ПОЛЕТ

18 мая 1935 года па московском аэродроме был особо оживленный день. Сотни ударников московских предприятий приехали полетать на самолете-гиганте.

По трапу, спущенному на землю, Михеев поднялся па воздушный корабль. Проходя через различные помещения, расположенные в гигантском фюзеляже машины, он здоровался с командой.

Озабоченный, со складкой, перерезавшей лоб, осматривал Иван Васильевич доверенный ему правительством новый гигантский восьмимоторпый самолет "Максим Горький".

Это был новый флагманский корабль агитэскадрильи имени Горького. Так же как и вся эскадрилья, он построен на средства трудящихся.

В дни сорокалетнего литературного юбилея Максима Горького, еще до окончания постройки самолета, ему было присвоено имя великого писателя.

Закончив осмотр, Михеев направился к зданию аэровокзала, в штаб эскадрильи имени Горького. Ожидая своего водителя, на глади аэродрома спокойно стоял грандиозный самолет. Гигантская машина, весившая сорок тони, широко распластала свои шестидесятитрехметровые крылья, тяжело опираясь на шасси, оканчивавшиеся двухметровыми колесами, закрытыми обтекателями. Колеса были отдалены одно от другого па одиннадцать метров. Между ними мог свободно пролететь тот самый "моран-Ж" - "верблюд", - на котором Михеев учился летать.

Вот на спине гиганта появился человек. Это был старший механик воздушного корабля Матвеенко, верный спутник Михеева. Он, как всегда, тщательно проверял моторы, готовя машину к полету. Его высокая фигура рядом с моторами казалась совсем маленькой.

Скоро Матвеенко исчез в люке: он спустился вниз, в крыло самолета, чтобы осмотреть шесть остальных моторов. Огромная мощность - в семь тысяч лошадиных сил - таилась в них. Они легко поднимали в воздух огромный самолет и бережно несли его по неспокойным воздушным дорогам со скоростью в двести сорок километров в час.

Разве может справиться с уходом за этой колоссальной силовой установкой один механик Матвеенко? Конечно нет! Здесь же рядом с ним, в просторных помещениях самолета, находились проверенные на летной работе товарищи - бортовые механики и техники самолета: Алексей Алексеевич Медведев, Владимир Петрович Лакузо, Петр Максимович Власов, Иван Афанасьевич Фомин и Семен Львович Бусноватов.

В правом крыле этого летающего дома была установлена собственная электростанция, дававшая столько электроэнергии, что ее хватило бы для освещения небольшого городка. Двенадцать тысяч метров проводов понадобилось для того, чтобы сделать проводку электрической и телефонной сети воздушного корабля! Все это сложное электрическое хозяйство сейчас внимательно осматривали начальник электрооборудования молодой инженер Александр Лазаревич Бегам п его помощник - Валентин Петрович Бунин

На воздушном гиганте, спокойно стоявшем на зеленом поле аэродрома, шла обычная работа. Дружная, хорошо сработавшаяся команда проверяла каждый-винтик этой чудесной машины, готовя ее для очередного воздушного путешествия.

Но сегодня предстоял не обычный, рядовой рейс. Сегодня воздушный корабль впервые поднимет в воздух своих строителей - лучших инженеров и техников, лучших рабочих и партработников, лучших ударников краснознаменного ЦАГИ. Поэтому на борту самолета сейчас находится озабоченный инженер Алексей Иванович Орлов, руководивший его постройкой. Вместе со своей маленькой дочкой Лидой он обходит все уголки прекрасного воздушного корабля, который был собран под его руководством по чертежам А.Н. Туполева. Радостная девчурка восхищенно осматривала самолет, на котором сегодня впервые в жизни она совершит полет.

В общем делалось все, чтобы, как говорят американские летчики, не мог подойти к самолету "господин великий случай". В авиации нет случайностей - тщательная подготовка перед каждым полетом гарантирует безопасность, Делает невозможными аварии и катастрофы.

Воздушный корабль был готов к встрече дорогих гостей и хозяев: механизмы и оборудование тщательно выверены; кают-компания, пассажирские купе с мягкими креслами, буфетная комната, туалетные комнаты, уборные и другие помещения блестят чистотой, красивой отделкой и приятной окраской. Готово в любую минуту к действию и все культурное вооружение гиганта: типография с ротационной машиной, способной отпечатать восемь тысяч листовок в час, радио ("голос с неба"), кино и фотолаборатории.

Летающий агитатор, величайший в мире сухопутный самолет, гордость нашей страны - "Максим Горький" был готов к очередному полёту

Михеев и Журов сидели в штабе эскадрильи, когда Матвеенко доложил о готовности машины к полету.

Николай Семенович Журов был весел и оживлен.

Сегодня оп летит первым пилотом, а пассажиры - родные ему цаговцы. Он - один из лучших летчиков ЦАГИ, испытавший все новые машины, в их числе и "Максим Горький". Он - крестьянин по происхождению, красногвардеец и боец Красной армии, воевавший на всех фронтах. Вместе с Михеевым он летал на международной линии, не уступая в искусстве полета иностранным летчикам

Здесь же находился и другой цаговский летчик - Николай Благин. Он сегодня полетит на маленьком одноместном самолете с правой стороны гиганта. Слева должен лететь на двухместном самолете летчик Рыбушкин с кинооператором.

Михеев стоя выслушал доклад Матвеенко и, направляясь к выходу, сказал Благину:

- Только ты не вздумай фигурять - еще вмажешься в мой самолет. Держись подальше.

- Ну, что я, маленький? - обиделся Благин. - Пятнадцать лет летаю...

Вслед за Михеевым все вышли из помещения штаба и направились к самолетам.

На аэродроме царило большое оживление. Под наблюдением Матвеенко в самолет входили ударники ЦАГИ. Моторы гиганта мерно тарахтели на малом газу

Неподалеку от "Максима Горького" стоял самолет "Правда". В пилотской рубке, уже сидели пилоты Чулков и Нусберг. Это были лучшие ученики Михеева: он их выучил управлять пятимоторным самолетом и со спокойным сердцем сдал им машину.

Раздается рев всех моторов, и "Правда" уходит в воздух. Вслед за ней взлетают самолеты Рыбушкина и Благина. Последним плавно взмывает в высь огромный воздушный корабль Журова и Михеева - "Максим Горький".

Равняясь по "Максиму Горькому", четко на безопасной дистанции вел свой самолет Рыбушкин. Кинооператор жадно снимал полет воздушного корабля.

Вот уже замкнут огромный круг. Находясь над северной частью аэродрома, пилоты делают разворот, готовясь к посадке.

Видя это, осторожный Рыбушкин поднимается выше и дальше уходит от "Максима Горького". Он боится помешать воздушному маневру Гигантской птицы.

И в это время, забывая о предупреждениях Михеева, сознательно нарушая инструкцию, движимый желанием "показать эффектный номер", Благин начинает "фигурять" вблизи правого крыла самолета-гиганта. Первая фигура высшего пилотажа - "бочка" - проходит благополучно. Но Благин не останавливается на этом. Он не обращает внимания и на то, что во время выполнения этой фигуры его самолет относит несколько в сторону от "Максима Горького". Прибавив газу, он взмывает вверх, намереваясь сделать "петлю". Но скорость самолета недостаточна, фигура не удается, и самолет Благина со страшной силой врезается в правое крыло "Максима Горького".

От чудовищного удара, потрясшего весь корабль, раненый гигант накреняется в правую сторону. Михеев и Журов сразу поняли, что случилось чудовищное несчастье. Столкновение самолетов в воздухе! Значит, неминуемый пожар, паника, десятки ужасных смертей... И летчики, до конца выполняя свой долг, выключают все восемь моторов, пытаются до последней минуты планировать вниз на искалеченном гиганте с полуразрушенным крылом.

Летчики бросают тревожные взгляды назад, по направлению пассажирской кабины... Какие мысли пробежали в эти предсмертные минуты у обоих? Что подумал Михеев, знавший многих людей из летевших с ним?

Тщетно пытались оба пилота выровнять самолет. "Максим Горький" пролетел еще несколько метров, склоняя подбитое крыло к земле, и начал разрушаться в воздухе. Уже не весь самолет, а его куски перешли в стремительное, беспорядочное падение вниз. Они падали с подоблачной высоты, ломая сосны, вырывая их с корнем.

Грохот падения и разрыва металла достиг аэродрома. Ужас охватил всех, находившихся там. Сдерживая подступающие к горлу рыдания, со всех сторон бежали люди к груде бесформенных обломков, к тому, что осталось от стройного организма; к обломкам самолета, еще несколько минут тому назад парившего высоко в небе красивой птицей в гордом состоянии величавого полета; к трупам тех, кто еще недавно улыбался, разговаривал, жил и работал, был активным участником радостной стройки нашей страны...

Поплатился жизнью за свой поступок и летчик Благин - виновник трагедии, происшедшей 18 мая 1936 года

... Радио сообщило всей стране потрясающую весть об ужасной гибели одного из лучших сынов родины - летчика Михеева.

Нет, этого не может быть! Неужели этот милый, скромный, полный любви к людям человек погиб?..

Траурный газетный лист подтверждает эту чудовищно невероятную весть.

И все же не верится, что он умер.

...Умер Иван Васильевич Михеев - один из neрвых борцов с аварийностью, всегда утверждавший, что можно летать без аварий во всяких условиях. Он умер... Но сейчас тысячи новых молодых летчиков продолжают его дело.

Наша летающая молодежь знает, что аварий не может быть, если летчики осмотрительны, мужественны и честны.

Тысячи новых Михеевых заменят погибшего смертью славных, продолжая работать так же хорошо, как и он, окончательно утвердив его идею безаварийности. Михеев останется жить в рядах нашего воздушного флота, ибо идеи переживают людей.

А самолет?.. Можем ли мы создать новый подобный самолет?

Нелепый трагический случай, вырвавший из строя советских самолетов лучшую машину страны - гордость нашей родины "Максима Горького", вызвал единодушное желание всех трудящихся Советского союза построить взамен погибшего самолета эскадрилью таких же. Добровольный сбор среди трудящихся СССР, предназначенный для постройки мощных самолетов взамен погибшего, в короткий срок дал свыше шестидесяти восьми миллионов рублей. Выполняя волю трудящихся, партия и правительство решили на эти средства построить шестнадцать самолетов той же мощности и размеров, что и "Максим Горький", присвоив им имена лучших людей страны:

"Владимир Ленин",

"Иосиф Сталин",

"Максим Горький",

"Михаил Калинин",

"Вячеслав Молотов,

"Климент Ворошилов",

"Сергей Орджоникидзе",

"Лазарь Каганович",

"Станислав Косиор",

"Влас Чубарь",

"Анастас Микоян",

"Андрей Андреев",

"Сергей Киров",

"Михаил Фрунзе",

"Феликс Дзержинский",

"Валериан Куйбышев".

...Мы строим гигантские, небывалые в мире сооружения, подобные лучшему в мире московскому метро; строим гигантские заводы и фабрики. Мы входим в эти сооружения с гордостью за свою родину, радостные и счастливые успехами, к которым нас привела большевистская партия. Мы строим самолеты-гиганты и безбоязненно летаем в них, доверяем им самое ценное - человеческую жизнь.

Наша великая родина обязывает каждого гражданина быть таким же, как Михеев, - осторожным и бдительным. Помня о трагической гибели Михеева, склонив боевые знамена над трупами безвременно погибших лучших сынов нашей родины, мы должны повести еще более энергичную борьбу с проклятым наследием прошлого - с лихачеством, хулиганством, с расхлябанностью. И в городе, и на селе, и в школах, и на фабриках и заводах, и на железных дорогах, и судах - всюду это проклятое наследие может нам принести неисчислимые бедствия. Следуя правилу товарища Ворошилова: "воздушных хулиганов не подпускать и на версту к военной авиации", мы изгоним отовсюду лихачей и хулиганов.

Это будет лучшим памятником летчику Михееву.


## ЗАДУШЕВНЫЕ ВСТРЕЧИ

Иван Васильевич Михеев нередко бывал у меня. Это были самые интересные вечера в моей маленькой комнате.

Он рассказывал о своих полетах, я записывал эти рассказы, стараясь как можно точнее сохранить особенности михеевской речи. Мне хотелось написать простую книгу о невыдуманном герое. Я видел перед собой большого человека и лётчика, у которого можно учиться и жить и работать.


?

...Вот он сидит передо мной. Лицо загорелое, мужественное. Белые зубы обнажены в улыбке, обращенной к трехлетней Людмилке. Она любит "Миккев-сана" (так звали Ивана Васильевича в Японии), с увлечением слушает его рассказы.

- Хочешь лететь со мной в Германию? - спрашивает он.

- Да, - говорит Людмилка.

- А там плохо живется рёбятам!

И он рассказывает о картинах голода и нищеты, что наблюдал в рабочих кварталах Берлина. Обе рассказывает о самоубийствах отцов и матерей, видящих своих детей истощенными, умирающими медленной голодной смертью.

- Она уже не хочет лететь в Германию, - смеется Михеев.

- Ну, ничего, через год полетаем здесь, - у меня будет большой-большой самолет, целый дом...

- И Галю возьмем?

- И Галю.

- И папу, и маму?

- Всех возьмем.

...Я помню, как Маленькая Людмилка вместе с сестрой уселись в комфортабельные кресла самолета. Михеев, как всегда спокойный, вошел в пилотскую рубку, рядом с ним сел второй пилот Местон. Михеев неторопливо снял пиджак, повесил его на спинку кресла, положил фуражку на какую-то полочку и стал говорить по телефону с механиком. Механик находился где-то на "втором этаже" - над пассажирской кабиной. Несколько распоряжений - и машина готова к полету.

Я вижу, как через иллюминатор улыбнулся своим первым пассажиркам пилот. И мы помчались вперед. Колеса оторвались от земли, дружно ревели пять моторов, подстегнутые словно ударами бича рычагами газовых секторов. Сколько радости испытали и дети и все мы - сорок пассажиров, - летя над Москвой на огромной советской машине!

В марте 1931 года я ждал Михеева. Неожиданно ко мне зашел писатель Александр Степанович Грин. Это исключительный рассказчик - автор десятков увлекательных книг. Но его герои живут не у нас, не в знакомой нам обстановке. Он выдумывал для них какой-то особый мир, не знакомый нам географически. Приезжая в Москву по делам, он обычно заходил ко мне на Тверскую (ныне - улица Горького). Грин говорил о моей квартире: "Я ощущаю здесь то, что неощутимо людям, отвлекающимся частностями - обстановкой, объёмом комнат, их внешностью. Я сосредотачиваю все свои рефлексы на общем - атмосфере, целом. Это - благополучие. Здесь дышится легко. Здесь - как в мире моих героев. Я не ощущаю здесь тревоги, которая особенно ощутима в гостиничных комнатах, гулких, как коридор, случайных".

Я знал, что "сказочник" Грин не любит, вернее - не понимает, авиации. Он никогда не подходил и близко к самолетам. Он представлял наших летчиков такими же, какими были старые "лихие авиаторы", с которыми ему случалось встречаться еще до революции в Севастополе.

Меня интересовала их встреча.

Высокий и седой, он словно заполнил собой всю мою маленькую комнатку. В тот день у меня в квартире уже находился мой друг, работник газеты "Известия" Валериан Иванович Легат. Разговор зашел о предчувствиях.

Грин слушает с интересом.

- Попробуйте вызвать этого летчика.

Я делаю пассы и, кажется, пыжусь. Это тяжело физически.

- Сфера горизонта... Петровский парк, - бормочу я, направляя пальцы в сторону севера.

- Не получается, - иронизирует Легат, - давайте лучше выпьем.

- Но еще рано,- говорит Грин с какой-то странной усмешкой.

Мы выпиваем, закусываем, закуриваем. Грин рассказывает о своих опытах, о шестом чувстве, так развитом у него.

Проходит полчаса, час. Теперь мы слушаем Легата. Александр Степанович явно заинтересован им. Он рассматривает линии руки Валериана Ивановича. Лоб Легата высок и ясен, но Грин, посмотрев руку, долго смотрит на его лоб.

- И у него я вижу, - обращается он ко мне. Мы не понимаем Грина. Легат иронически улыбается. Неожиданно Грин произносит:

- Я делаю это, но мне удается очень редко. Вызываю нервных людей, людей с богатой нервной системой. Интеллектуально развитых людей. И это же я ощущаю сейчас... Я чувствую, что меня слышат. Я услышан! Ваш друг, - продолжает Грин, - едет на "Лейнланде". Из разбитого окна брызжет. Он отстраняется от окна. Я вижу его...

Мы молчим. Легат вперил в Грина взгляд своих ясных синих глаз. Он изумлен. Мы изумлены оба.

Длительное молчание нарушается лишь обрывками его фраз:

- Он сошел с автобуса... Я снова вижу его... Глаза Грина не видят нас. Становится страшно.

- Он идет, поднимаясь по чугунным ступенькам. Входит в ваш коридор... Я слышу его шаги.

Пауза. И мы вздрагиваем: в дверь кто-то стучит, тихо, но настойчиво. Входит Иван Михеев.

Он вошел, стряхивая дождинки с кожаного пальто, просто поздоровался со всеми и присел к столу.

Иван Васильевич только что вернулся из Обдорска, куда летал за пушниной. Не дожидаясь расспросов, он стал рассказывать о своем последнем полете. Прерываемый вопросами, он возвращался к эпизодам, уже рассказанным в этой книге. И вот Грин уже настороженно слушает изложение эпизода у острова Вайгач, когда над морем, вдали от берегов, чуть было не произошла катастрофа. Перед его глазами вырисовываются однообразные пески пустыни Гоби, красочные города Японии, льды Заполярья

и тоскливая готика Германии. Везде побывал этот много видавший человек с седеющими висками.

Перёд Грином ясно вырисовался портрет большого летчика и человека - Ивана Васильевича Михеева. Как непохож этот подтянутый, спокойный и умный человек на полупьяных "королей воздуха" из дореволюционного Севастополя!

- Да! У меня есть небольшой рассказик на эту тему, то есть о шестом чувстве. - Грин по-юношески порывисто бросается к вешалке. Вынимает из внутреннего кармана своей заячьей шубы свернутые бумаги. Это разного цвета бланки, вырезанные из конторской книги разграфленные листы: "дебет", "кредит". Красные и черные линии. Листы исписаны почерком Александра Степановича.

- Все неоконченные вещи, - объясняет он, листая страницы. Их середины в складках протерты, чем-то подмочены.

- Боже мой, какое варварское обращение с рукописями Грина! - восклицает Легат, вызывая улыбку у Александра Степановича. Легат дарит ему огромный блокнот в легком переплете. Восторг Грина. Но вот он нервно, торопливо листает свои страницы. Он не находит нужного рассказа. От него сохранилась лишь одна страница, да и та порванная...

- Должно быть, я завернул в нее курицу в Мценске...

Молчание. Грин пытается прочесть засаленный обрывок страницы.

- Новая вещь? - спрашиваю я.

- Да! В ней ощутимо дано, как незримые флюиды мчатся вдаль по вашей воле. Вы посылаете их через пространства, реки и моря, - и близкая вам душа, ощущая незримое беспокойство, начинает действие, - неосознанно, неясно. Эти токи проходят через толщи каменных зданий города и могут достигать цели, но если бы вы знали, как это тяжело, - найти такую духовную силу, чтобы они дошли и проявили действие. Это умение надо воспитывать. У нашего хозяина, у нашего милого хозяина, кажется, не получилось! - Грин смеется, но мне не обидно. Зато Легат явно обижает меня:

- Наш хозяин чрезмерно увлекается одним графинчиком.

- Но и все мы увлекались его содержанием, - Возражает Грин.

- Но это - мистика, - возмущается Легат. Грин улыбается: - Как Вы наивны, Валериан Иванович! А как же индийцы? Наука не отвергает этих явлений. Она не объясняет их. Оттого, что эти явления не изучены, они кажутся чудом. Но чудеса внутри нас! Духовная энергия, а она существует, опирается на физико-биологические силы... Практика была начата во время голодовки. В этот момент происходит очищение организма, обострение его духовных сил. Я заставлял оглядываться людей, сидящих на другой стороне бульвара, на противоположном его конце. Для этого достаточно, как аппаратом, пользоваться глазами, если объект видим.

Разговор заходит о снах.

- Мне снятся мои завтрашние вещи. Я читаю их ночью. Утром я прищуриваю глаза... Вижу их... И пишу...

Далеко за полночь мы прощаемся с Михеевым. Грин остается у меня.

- Скромный, кристальной чистоты и огромной силы человек! - говорит он. - В нем исключительная, свойственная большим умам, простота. Я не знал до сих пор наших летчиков. Я сейчас буду писать о них. И прежде всего о милом Иване Васильевиче!

Большому писателю не удалось написать о советском летчике. Грин уехал в Крым, где он жил постоянно.

Через полтора года я летел над горой Агармыш (в Крыму). У подножья покрытой золотистым туманом горы выпуклой точкой рисовалась могила писателя.


СОДЕРЖАНИЕ

ОТ АВТОРА 2

ЛЕТАТЬ! 3

В ТЕ ДНИ... 44

МОСКВА-КИТАЙ НА САМОЛЕТЕ 49

ПО ЯПОНИИ 58

БОРЬБА С КРЫЛАТЫМ ВРЕДИТЕЛЕМ 63

ЗА ПОЛЯРНЫМ КРУГОМ 70

СКОРАЯ ПОМОЩЬ НА САМОЛЕТЕ 81

НА ЛИНИИ МОСКВА-БЕРЛИН 89

ПОСЛЕДНИЙ ПОЛЕТ 101

ЗАДУШЕВНЫЕ ВСТРЕЧИ 107