# Невольное прозрение (Кирилл Ковальджи)

Юрий Александрович Кувалдин

Юрий Кувалдин


НЕВОЛЬНОЕ ПРОЗРЕНИЕ


(Кирилл Ковальджи)


Сразу же скажу, что я пристрастен к стихам Кирилла Ковальджи. Да, собственно, по-другому и быть не должно. Читатель выбирает поэта, но ни в коем случае не наоборот. Разумеется, были у нас витии, которые старались затолкнуть, как кляп, свои стихи через усилители дворцов спорта (и небезуспешно). А мне с К.Ковальджи хотелось говорить примерно так:


От невольных прозрений завишу,

Не поймать - исчезают скользя...

На мгновение вижу и слышу

то, что видеть и слышать нельзя.


Всякий раз, открывая поэтическую книгу, я задаюсь вопросом: по вдохновению написаны эти стихи или для печати? И ответ, как правило, печален. Как судачили злые языки, печаталась всякая "долмато-матусовская-ошань" (кажется, острота принадлежит Николаю Глазкову). Поэзии в высоком смысле как бы не существовало (разве что в самиздате).

И вот идут другие времена, позади - пропасть, впереди - подведение итогов.


Я жил не как поэт,

искусства не улучшил,

служил всю жизнь, как Тютчев,

состарился, как Фет...


Тонкая, точная мысль, без напора, без усилий. Я говорю с умным собеседником, чувствующим мою душу, разделяющим мое отношение к прекрасному.

Я вижу стройную архитектонику его своеобразного поэтического мира. Проза менее архитектурна, хотя тоже строится по законам архитектуры. Но поэзия - особая статья.


Когда до учебных пособий

докатишься в славе своей,

окажешься в мире подобий

и выйдешь на свет без теней.


От жизни останутся даты,

вопросы получат ответ,

стихи обратятся в цитаты,

лицо превратится в портрет...


Побудь же у славы в отгуле,

Поспорь со своею судьбой,

пока тебе рот не заткнули

строкой, сочиненной тобой!


Поэт встраивает себя в литературу, к его появлению уже спроектированную и построенную, и в этом заключена вся сложность: крылечком ли он прилепится, или надстроит целый этаж, или уже внутри дома потеснит кого-нибудь и выгородит себе комнатку.

Архитектурный облик литературы с течением времени постоянно меняется. Объяснение здесь простое: литература отдала свои территории политике, философии, истории, публицистике и заняла единственное уготованное ей место - литературы, то есть мышления в образах.

Говоря о поэзии Ковальджи, я бы хотел заметить, что он так и понимает литературу как мышление в образах. Тут теоретические изыскания Михаила Бахтина и практическая работа Кирилла Ковальджи совпадают, здесь полюса сходятся и законы жизни уступают место поэтическим законам.

Для художества нужны художники!

Собственно художеством вот уже 45 лет занимается Кирилл Ковальджи. Иногда с саркастической улыбкой:


Вас Бог наставлял из куста,

откуда ж оплошностей масса?

Евреи, признайте Христа

и отрекитесь от Маркса!


Первые его стихи были опубликованы в Кишиневе. (Теперь уже можно сказать - за границей! И добавить с присущим поэту юмором: а не диссидент ли этот самый Ковальджи, и что за фамилия такая?!) Он родился и детские годы прожил за рубежом. Причем не съезжая с места. Это граница бегала туда-сюда - то Румыния, то СССР!


Затолкан толпою, покинешь ты город

и станешь возделывать грядки.

История спорна. О мифах не спорят.

Не люди дурны, а порядки.


Порядки были таковы, что дурных людей уж очень много оказалось у нас. А к новым порядкам никак не привыкнут. То же касается писавших для печати: никто не хочет их теперь печатать, поскольку само понятие печатания изменилось. Не изменился Ковальджи, поэтому его печатают. За долгое время его работы в литературе вспыхивали и гасли поэтические имена, разыгрывались на страницах печатных изданий бури в стаканах воды, но сейчас на поэтическом фронте затишье, заключено перемирие, все разошлись по домам, где только и должно читать стихи.


Прожив солидный срок,

припомнил все подробно,

и был правдив итог:

жизнь неправдоподобна.


Как страдала под прессом большевизма чуткая поэтическая душа! Недаром с таким щемящим чувством читаются строки Ковальджи на смерть поэта Арсения Тарковского с эпиграфом из него: "Я жизнь люблю и умереть боюсь...":


... и лежал он, уже ничего не боясь,

утопая в цветах. Для него началась -

не расскажет, какая - дорога,


нам еще горевать у порога

и бояться черты роковой,

где рыдает Шопен, как живой.


Я бы выделил в этом тематическом ряду и строки о Мандельштаме:


Прекрасный дар невзрачного еврея

отвергла, погубила, приняла

Россия, о содеянном жалея...

Но дух не просит места у стола.

Он возвратился, и как сын России

он здесь, среди сегодняшних людей,

и удивляется: где идолы литые?

Куда они девались с площадей?


Видел бы Осип Эмильевич, как сначала, в 1958 году, воздвигали памятник палачу Дзержинскому (я представляю весь ужас Мандельштама!) и как в 1991 году сдернули его с постамента стальной петлей за шею.

Ковальджи остался верен настоящей поэзии, он вместе с Мандельштамом мог бы сказать: "Какой я к черту писатель! Пошли вон, дураки!"

Меняются времена, но не меняется поэт, поскольку он во власти своего голоса, своего дыхания, своей кантилены.


...не глядя, прыгну выше планки,

а дальше - крылья понесут...

Пускай тогда, как вихрь гулянки,

На Белорусском, у Таганки

или в метро ко мне цыганки,

шурша платками, подбегут.


"Московские новости", 13-20 февраля 1994 Юрий Кувалдин. Собрание Сочинений в 10 томах. Издательство "Книжный сад", Москва, 2006, тираж 2000 экз. Том 10, стр. 115.