# Циклон "Мария"

Борис Казанов

Новелла

Циклон "Мария"


1


После нескольких суток беспрерывной качки, ища место, чтобы укрыться от волн, судно "Учёный" подошло к бухте Закатная. Там был уголок затишья или, как его называют, "окно", которое открылось в самом циклоне.

Как нередко бывает, когда теряет силу циклон, оформилась сильнейшая приливная зыбь, особо опасная в этих местах из-за береговых течений, сулоев, прячущихся за волнами. Все это, уже существующее и спаянное само по себе, колебалось поблескивающей массой, образуя плавное вращение вокруг скал. Порой, когда с моря подкатывала большая волна, она, складываясь с зыбью, так бесила воду, что уровень кипящей пены сравнивался по высоте со скалами... Дьявольская картина для мореплавания! Было ясно, что соваться в бухту, на что рассчитывал Егорыч, нечего и думать. А полежать спокойно в дрейфе до вечера, на что надеялся кэп, и думать нечего.

В рулевой "Учёного" собрался из них двуглавый совет: маленький, с курчавившейся лысиной Егорыч и лосевидный, удлинявшийся на четверть в росте при эмоциях, капитан Кузьмин. Кэп застыл перед окном, внимательно присматриваясь к волнам, шевеля губами как при чтении. Казалось он читал утреннюю газету, тщательно, не пропуская ни строки. Егорыч проглядывал новости бегло, как знаток Курил. Бухту для стоянки предложил Егорыч и, как знать, опростоволосился. Теперь слово брал кэп, которому везде в подвохах природы чудились береговые опасности. Боялся он этих опасностей до тех пор, пока они не были скрупулёзно подсчитаны и занесены в судовой журнал. Наконец штурман Хаснутдинов в точности всё записал, и кэп отдал распоряжение:

- Матроса Кислого ко мне!

Появился Кислый, худой, как щепка, с едва отросшими, чуть постарше щетины, усиками, которые он послюнивал и приглаживал. Горбясь, как от большого роста, и так ступая, словно подкрадывался, матрос вошёл в рулевую, где обычно передвигались пробежками. Ни за что не держась, вроде и не чувствуя качки, Кислый посмотрел на капитана открытым и ясным взглядом: сама душа.

- Звали, Дмитрич?

Кэп напустил на себя вид заботливого отца.

- Как отдыхал, Шурик?

Лучше бы не спрашивал!

Губы матроса сложились в трубочку, плоские щёки натянулись, складка перерезала чистый красивый лоб. Кислый покачнулся, сделал шажок, затем ещё и заплясал, подчиняясь качке.

- Да разве это отдых, Дмитрич? Сами лежат лежмя, один рулевой работает, а где понимание? То таракана сунут в ноздрю, то смолёную вату... Да в гробу я видел такой кораблик! Я хоть завтра, чем по морям шарахаться...

- Безобразие!

- Для них, если человек спит, - забава! А ведь рулевой как око недремлющее: даже во сне он готовится...

- Хорошо сказал! Надо записать для техучёбы.

Матрос перестал бегать:

- Запишите.

Кэп записал фразу в блокнот, и Кислый успокоился. Он не сомневался, что капитан использует его выражение. Да ещё приправит своими комментариями, от которых многим станет тошно.

- А теперь посмотри... Сможем войти?

Кислый посмотрел на несколько бурых скал, стоявших впереди и как раз выплеснувшихся, и ещё на одну скалу, двугорбую, за которой проглянула на миг вожделенная бухта. Он знал от акустика, что там застряла "Юнона", знакомый до слёз пароходик, и, собственно, только такой человек как кэп, мог с ним советоваться: входить или нет? С другой стороны же, если кэп спрашивал у него совета, как у рулевого, то и тогда - что в этом такого?

- Смотри внимательнее... Продольная - с километр, курва! Все ворота закрыла...

Кислый пошептал, прикидывая, послюнил большой палец и пригладил усики:

- Придётся реверс менять.

По-видимому, Шурик выдал за так то, что кэп имел основание скрывать и даже не занёс для огласки письменно. Кэп сразу пощуплел, вползая в размер так себе лося:

- Поменяем, если прикажешь. В общем, так. Режим - 35 слов в час.

- "Слушаю" и "Есть"?

- Становись.

С осторожностью прибавляя румбы, Кислый повёл "Учёный", медленно приспосабливаясь. Судно то со всего размаха утыкалось в воду носом, то почти становилось на корму. В рулевой ещё удавалось стоять, так как было видно, с какой стороны поддаст. Для тех же, кто лежал в каютах, наступил конец света. Несколько моряков пытались пробраться в рулевую, чтоб выяснить, что там происходит, но их смело с трапа, и они с проклятиями поползли к своим койкам.

Вот близко открылись скалы, съеденные у основания, дохнувшие пахучей сыростью оклеивающих их водорослей. Подошли к полосе зыби, и Кислый тотчас почувствовал по рулю, как вся эта полоса растягивается сулоями. Зыбь была как резиновая и сжималась. Если внезапно захватит течение, то судно бросит на скалу, как букашку. Надо звонить в машину, включать аварийный двигатель... Не ему учить кэпа, как обойти эту ловушку! Однако кэп чего-то ждал, мешкал, заставляя Кислого бесцельно маневрировать: перекладывать руль с левого борта на правый и обратно. Всё для того, наверное, чтобы не делать лишней записи в судовом журнале. Чего же он ждал? Он ожидал наката дурной волны, - что она всё совершит сама.

Такая волна откуда-то взялась!

Вот колесо замерло в руках рулевого: судно стремительно начало поднимать в новый горизонт. Подняло, и все свершилось под диктовку кэпа: "Учёный", перемахнув заслон кипящей воды, упал в Закатную.

Кэп засмеялся и хлопнул Кислого по плечу:

- Курва!

Сейчас это означало высшую похвалу, жест демократизма. Матрос из дружеских чувств тоже потянулся к кэпу, но тот гаркнул:

- Держи ровней!

Кислый ухватился за руль.

Закатная действительно оказалась не пустой. В глубине бухты стоял танкер "Юнона", а в отдалении маячило несколько японских шхун. Наверное, они стояли с начала циклона. Было пасмурно, качало. Суда переваливались с боку на бок. Казалось, качается и сам посёлок Макаровка, приютившийся у подножия горы Пирамидальной. Даже не посёлок, а так, поселение из одной улицы. Подошва горы была разрыта, там строился рыбозавод. А верхушку увенчивала мачта с тарелкой "Орбиты".

Возле ржавого транспорта 966, пустого, трясущегося на камнях, они стали на якорь.

Сейчас кэп и задел Егорыча:

- Какое же это "окно"? А говорил: хорошая погода.

- Что ж, покачает немного. Зато посмотри, какую я тебе бухту нашёл! Или плохо постоять у берега? А то б штормовал весь день.

- Теперь ломай голову, как отсюда выбраться... - Кэп заходил по рулевой. - Если главный фронт циклона пойдёт сюда, то и нам и им, - он показал на танкер и шхуны, - будет хана. - И уставился на Егорыча: как тот воспринет? Егорыч подёргал бородёнку: если забрался сюда, то, видно, надеешься и выбраться. - Но хуже этого, - продолжал кэп, и тут уже Егорыч посмотрел на него: что может быть хуже? - Хуже всего, - заключил кэп, - если мы потеряем якорь.

- Зато завтра, посмотришь, я тебе ещё одну бухточку найду, - сказал Егорыч. - Восходная, как раз напротив.

- "Напротив"! Пол-океана.

- Здесь Закатная, а там Восходная, вот и напротив, - разъяснил Егорыч. - Вот и будешь знать Курильские острова.

- Ты якорь мне достанешь? Ещё начальству капнешь на меня. А начальство меня - во! К ногтю.

- Что ж, похужаешь, зато возмудеешь.

Кислый выключил питание, и штурвал заболтался как без мускулов. Примерно такую же расслабленность почувствовал и рулевой. Сейчас Кислый как бы и увидел всё: японские шхуны, танкер, посёлок Макаровка. Посёлок его мало интересовал. Теперь землёю стала "Юнона". В таких вот бухточках, где пароходы ищут укрытия, и неродное судно станет родным. Что же говорить про своё, владивостокское! Он видел, на палубе собирались моряки. Уже готовились в гости на "Юнону".

Нацелясь сойти к ним, Шурик спохватился, что попал на вахту случайно. Вахта его только начиналась. Значит, придётся торчать в рулевой. Через четыре часа, если и попадёт на "Юнону", что там ловить? Всё обговорят. Все друг другу наскучат. Будешь сидеть никому не нужный и разговаривать с самим собой.

Акустик выставил в рулевую коробки с кинолентами.

- Поможешь перетащить?

- На танкер?

- На бот.

- О чём берём фильм?

- Ну... о сложностях жизни.

Кислый запричитал:

- Опять это самое! Сколько можно? Совсем замучили морской народ...

Акустик улыбнулся:

- Без сложностей захотел? Теперь на такие фильмы очередь на флоте. Так поможешь оттащить?

- Давай, пока кэпа нет.

Кэп стоял у Кислого за стеной, пристраивая к щеке электробритву.

- Рулевой, - ласково разъяснил он, - око какое-то там...

Кислый, глянув на капитана, похаживавшего по рубке, как по половицам избы, загорелся немыслимой надеждой.

- Дмитрич, если б вы! Вот честно... Я отработаю, хоть за двоих!

Кэп и не сомневался. Сегодня ночью, когда подойдёт циклон, Кислый будет работать за троих, как лучший рулевой. Парень он безотказный и незавидный для дочери жених. Так что его нечего жалеть! Но если пилить и пилить - и деревянный столб завизжит.

- Я б тебя отпустил, но ты ж не вернёшься. Женишься и на танкер перейдёшь.

- На эту цистерну? Да не за что!

- Лучше бери девушку с "Учёного". С Татьяной у тебя как, слабовато? Подналяг. Ради неё отпущу.

Кислый понял, что кэп шутит, и улыбнулся, - робко и виновато. Когда над ним подтрунивало начальство, он смирялся. Даже слегка наглел.

- Побриться дадите?

- Электрическую не дам. Лезвие дам.

- Спасибо.

- Правда, зазубренное немножко и ржавоватое чуть-чуть.

- Сойдёт.

Увидев в каютах приодетых моряков, Кислый понял, что у него за видок. В телогрейке, в палубных ботинках, в старом свитере, таком длинном в рукавах, что приходилось закатывать в два слоя. Да и это не своё - боцманово. Обычно Кислый полностью одевался после плавания и в плавание уходил, раздарив всё, что покупал. Да что одежда! Тряпками сейчас не удивишь. Надо нечто такое, что бросилось бы в глаза. Кислый вспомнил про портфель. У него был большой портфель с блестящими замками, из нескольких отделений, с разными карманами и карманчиками, назначения которых он не понимал. Даже не знал, как к нему этот портфель попал. Но раз никто не предъявлял прав, значит, его собственный. Будет жалко, если портфель уже взял кто-нибудь. Разыскал портфель на камбузе и выложил из него хлеб, который повар прятал от тараканов. А потом ему опять повезло. Алик Хаснутдинов, его вахтенный штурман, нуждался в телогрейке. Дал Кислому взамен свою курточку с погонами.

В штурманской форме, с портфелем Кислый и предстал перед моряками, сидевшими в боте.

Славик Кутявин, моторист бота, пропустил его на нос:

- Становись вот так, держись за мачту. Будешь как командир.

Кислый встал, как показал Кутявин.

- Шурик, жениться собрался? - спросила дневальная Ася, подмигнув Толе Царицанскому, стрелку, который был её герой. Толя красовался в голубой с блёстками рубахе, оттенявшей удаль его цыганистых волос. На груди висела гитара с увеличенной маркой к 100-летию художника Петрова-Водкина. Описать Асю Шурик не мог: он на неё боялся смотреть, чтоб не влюбиться. - Сперва со мной ходил в загс, потом с Татьяной. А теперь с кем? - поддразнивала она Шурика нежно и не без лукавства.

Кислый смущённо возразил:

- С Татьяной не ходил.

- Не ври.

- Ну, не дошли.

Тут был главный козырь Шурика Кислого - готовность жениться. Без ухаживания, без ничего. Как увидел девчонку, так и сделал предложение. А как ещё успеть? Ведь пароходы приходят и уходят. Стоянки в портах не совпадают. Одни встречи и расставания... Но и козырь его не срабатывал, хотя многие не прочь выйти замуж. Что-то говорило девушкам, что Шурик способен не только жениться, но и пылко любить. Связываться с таким хлопотно и не надёжно.

И всё же кем её, Асю, считать, если Толя женат? Шурику от её смеха становилось горько. Придут в порт, ходит сама не своя. Раз под настроение вошла, тронула за руку: "Давай распишемся!" Опоздали, загс оказался на замке. Теперь снова море, Толя и холодок в животе: что будет дальше?

Ася поняла Шурика сразу и не захотела испытывать на неверность. От Татьяны же Шурик сбежал сам, скоро почувствовал её стальные щупальца. Научница Татьяна тоже сидела в боте, дебёлая, с виду мужчина, если б не смущение, окатывающее бледные щёки. Полыхала Татьяна и без видимой причины, от каких-то своих мыслей. Сейчас рядом с ней сидел Коля Бородин, которого она опекала, как презираемого и малосильного.

В общем, всё это теперь просто шутка. Однако Толя Царицанский, с удивлением посмотрел на Асю, спросил:

- Разве ты ходила с Шуриком в загс?

Толя не то не знал, не то забыл эту историю и ревниво нахмурился. Асе стало неловко, что напомнила. Собралась ответить, как отвечала: ходила, мол, для смеха. А Шурик был готов её слова подтвердить. Но их опередил Бородин, евший Толю глазами из желания услужить.

- Шурик ходил записываться с этим портфелем. Там было... - Бородин вобрал в рот нижнюю губу, припоминая, и перечислил: - три пачки палубных перчаток, два паспорта и Асина белая кофточка.

Всё сказал правильно, но вышло некстати: Ася запылала, Шурик согнулся, вытянул губы трубочкой, но что он мог возразить? Толя же, хоть и выслушал Бородина внимательно, - не поблагодарил. Так посмотрел, что Бородин стал уменьшаться, превратился в мышь и залез за ворот Татьяны. Остальные восприняли его сообщение без интереса. Только боцман Сивов подозрительно уставился на портфель Кислого:

- Опять что-нибудь стянул для загса?

Шурик бесстрашно распахнул одно из отделений:

- Смотри вот, драконище, на...

Боцман перегнулся с палубы, сделался малиновым от притока крови. Славик не дал ему доглядеть, оттолкнулся от судна веслом.


2


Уже издали стало видно, что танкер пустой, без топлива. Нелепо поднявшийся над водой, он всё рос и рос, выставляя на показ оголённую подводную часть, кое-где закрашенную ядовитой зелёной краской против обрастания. Вот перестал расти, превратился в стальную скалу и закачался в метре от них.

Вахтенный с танкера крикнул:

- Шурик "ученых" доставил! Рыбу хоть привезли?

- Привезли.

Вниз полетел забортный трап, раскручиваясь как рулон. Царицанский его поймал за балясину и занял место для страховки. Первыми полезли девушки, Ася и Татьяна. За ними Кислый как командир. Стальная скала резко кренилась от пустяковой качки. Даже Шурик, испытанный в морях, ощущал неудобство. Над собой он видел обтянутые колготками ноги Татьяны, здоровенные, как столбы. Возникло опасение, что неуклюжая научница может отцепиться и упасть. Или же оборвет веревочный трап тяжестью своего тела. Вот благополучно взобрался, перелез, а неустойчивость, которую почувствовал на трапе, осталась. Даже споткнулся на ровном месте.

На "Юноне" рассмеялись:

- Девчонок увидел, ноги ослабли.

- Приданое принес! Аж спотыкается...

Пареньки острили, а девчонки стояли молча, постреливали любопытством: кого из нас выберешь? Шурик знал: эта забава, игра. Его слава неудачливого жениха сделала свое дело. Теперь даже самая разнесчастная дурнушка задерет нос перед ним: недотепа! И все же попробуй не поверь, если так смотрят... Уже имея одну на примете, Шурик с опаской начал к ней подходить. Но первая же, Лина, с лицом симпатичного поросенка, заступила ему дорогу: "Шурик, ты куда?" - и повисла на нем, чмокнув. "Нет, Шурика мы не отдадим!" - вскричали остальные. И пошло-поехало. Но та, которую он имел на примете, оттолкнула его с отвращением: почувствовала.

Однако и для него сегодня выдался день.

Вдруг увидел женщину в халате, работницу кухни. Она стояла в стороне, наверное, из-за своего возраста. Парни с "Ученого" проскакивали мимо, не углядев. Шурик тоже бы проскочил, если б не она сама. Улыбнувшись, женщина дернула его за рукав курточки. Помимо выражения стыдливости, такого необыкновенного, что он сразу отметил, какая-та история бросилась из ее черных глаз...

Вот и поцеловались, не мимоходом, а как вышло.

Вышло так.

Как только Шурик подошел к ней, женщина, прильнув к нему каким-то прилаживающимся движением, осторожно коснулась его губ своими. И от этого прикосновения, неслышно усиливающегося, от тела ее, зрелого и понятливого, словно заполнившего его, как глиняную форму, случилось затмение.

Отойдя, неловко загребая ногами, женщина махнула ему рукой, так как ее позвали.

А Шурик все стоял...

То, что он испытал, так отличалось от поцелуев девчонок, пресных, нарочитых , как заплевавших его... Да он впервые поцеловался только что! Теперь он знал, что незнакомая женщина с кухни и будет той, ради кого он сюда явился. Открыл портфель, проверил. Все при нем: паспорт, давние бланки для регистрации и два свитера, выкраденных у боцмана на вино. Впервые Кислый посмотрел на поселок, который мог сегодня понадобиться. Время казалось вечерним из-за циклона, хотя не наступил и полдень.

К нему подошел матрос с "Юноны", рыжий, с глазами навыкате, отчего казался придурковатым, диким, по фамилии Пугач.

- Здоров, друг. Что принес?

- Ничего.

- Как - ничего? - Пугач пощупал портфель сквозь кожу. - Ага, есть.

Кислый напрягся, пытаясь вырвать портфель из цепких лап Пугача.

- Может, и есть. Да не для тебя.

- Почему не для меня, друг? А для кого?

Пугач был такой: повторял твой вопрос и задавал свой. От этого моряка Кислому не было жизни. Кажется, только вчера Пугач приставал к нему в порту: "Куда идешь, друг? Что несешь?" И вот продолжение в Закатной. Сейчас эти свитеры будут вынуты, тщательно осмотрены и брошены в кучу остального барахла. Даст ли Пугач за них на бутылку - это еще вопрос. Уже готовый запричитать, Кислый увидел, что Пугач, завладев портфелем, оставил свитеры без внимания. Указал ему на какой-то знак чернилами внутри портфеля: "ПП".

- Что это значит, друг?

- Что?

- "Петр Пугач", съел! Инициалы.

Кислый остолбенел, и Пугач продолжал, довольный:

- А то ходишь как министр. Теперь будешь министр без портфеля.

Кислый вспомнил вдруг:

- Ты у меня 600 рублей взял.

- Взял? А может, сам отдал?

- Отдал, ну. Ну?

- Не можешь вспомнить? Так я тебе скажу. Помнишь, ты вышел из "Челюскина", нес пьяного Романа? Там еще девчонка к тебе прилипла? А рядом две крали крутились, вели...

- Что-то такое, ну?

Я как раз шел из бани с портфелем. Вижу: сейчас тебя обчистят. Деньги у тебя в несессере лежали, я взял. А тебе сунул портфель, чтоб проверить. Вся милиция его знает, через сутки нашли. Так или нет?

Кислый стукнул себя кулаком в лоб:

- Верно, привели девчонку. Она мне отдала.

- На твои деньги я купил кожаное пальто, - похвастался Пугач. - Или тебе холодно, что я одет?

- Я не говорю, носи. Только портфель мне нужен сегодня.

- Если мне нужно пальто, то я храню его в рундуке, - язвительно ответил Пугач. - А ты в моем портфеле носишь хлеб.

- Это повар, паскуда.

- Так набей ему хайло. - Пугач подобрел и отпустил портфель. - Но если он тебе нужен для дела, то я молчу, друг.

- Ты женщину знаешь, друг? Староватая, в халате? Вон там стояла.

- Знаю: Галина.

- Видел, как меня поцеловала?

- Видел. Ты ей понравился.

- Не знаешь, кто с ней?

- Не знаю. В ногах не стоял. Только кто на нее клюнет, раскинь: не молодой ведь? Пожилому с ней тоже связываться нечего - холостая.

- Захомутает?

- Галина? Она не такая.

- Какая?

- Она если хомут наденет, то и не услышишь. Вот этого и боятся. А если смелый, то я тебе устрою.

- Только всерьез. Не так чтобы...

- Всерьез? Как же еще?

Пугач с важностью удалился.

Постепенно разбрелись: кто смотреть кино, кто - париться. На "Юноне" была банька, желтенькая, полностью деревянная, ее соорудили во время ремонта в Финляндии. Баньку эту Шурик любил, всегда начинал с нее. Тело у него, хоть и худое, но выносливое, без мускулов вроде, но как литое. Париться он начинал, когда изнемогали другие. Доводил баньку до такого каления, что парильщики не могли ни стоять, ни сидеть - лежали. Когда же вошел, увидел, что тут не парятся, а мучаются, и, наскоро оплеснувшись, торопятся уйти. Шурик и сам вскоре вышел, не поняв ничего. Постепенно дошло: в этом глухом, без окон, отсеке раскачивание танкера подавляло все чувства. Неотвязно думаешь лишь о том, о чем редко думаешь в море: что ты на воде.

В первой же каюте, куда Кислый заглянул, он и остался. Царицанский играл на гитаре и, хотя играл здорово, никто его не слушал, кроме Аси. Понимала, что сейчас он в мыслях там - дома. Обычно веселая, заводила, Ася сидела тихая и молчаливая. Зато буйствовала Татьяна. Она выбирала самых отпетых парней. Вела себя скромно, застенчиво, полыхала от грубых щупов, пока к ней не присасывались. Тогда начинала перевоспитывать. Удар у нее был как у мужика. Когда от нее отстали, Татьяна вытащила из уха Бородина и вышла, неприступная и торжествующая. Все с облегчением вздохнули.

Пил Кислый мало, он больше хмелел от компании, чем от вина. Стало сладко и грустно, что все вместе, одна семья. Случись с кем гибель, беда - потерял бы сестру или брата. Они же переливали пустые разговоры, опостылевшие еще на земле. Хотелось найти такие слова, чтоб у всех открылись глаза. Но слов таких Шурик не знал и плел несусветное: что он у кэпа за штурмана. "Видишь, курточка? Бери, друг..." - и совал кому-то курточку Алика. Портфель его давно исчез. Выворачивал карманы брюк, ища деньги, чтоб кинуть на игральный стол, как в порту. Один раз заглянула с закусками Галина, наградив его ласковым взглядом. Шурик на нее не смотрел: было стыдно. Он уже сочинил о Галине такую похабицу, что запретил себе о ней думать. Эту черту Шурика знали. Сейчас он путал всех и всем мешал. Но никто его не задевал: мели, если охота.

Прошли минуты, он опомнился.

Вышел, постоял у борта, остывая. Когда его вот так заносило, что-то в нем не дремало, запоминало и оценивало. Он становился чрезвычайно чуток к самому себе, зло-наблюдателен. И сейчас память услужливо подносила и нелепые поступки, и смехотворное вранье, срывающееся с языка. Любовь к товарищам, что была всему причиной, прошла. Было досадно и горько, что вел себя как ничтожество. Вспомнил случай. Однажды вышел в море, судно чужое, рыбацкая артель. И к ним попал, и вышел в море - под настроение. И вдруг увидел их, как со стороны: тупость, темнота. Как с такими плыть? Что он наделал!... Открыл дверь: ночь, внизу - океан, волны... Сердце сдавило, хотел броситься. Потом осмотрелся: что это ему взбрело? Люди как люди.

Нет, дело не только в них, хорошие они или плохие. Чего-то недоставало в самом...

Шурик стоял: откуда тоска? Может, от "Юноны"? Его как рулевого, обладавшего обостренным чувством равновесия, угнетала неустойчивость танкера. Это металлическая гора, полая изнутри, словно потеряла центр тяжести... Чего они ждут? Пойдут волны, чуть качнет - и полундра.

Не выдержав, подошел к вахтенному:

- Дай закурить, а то я от своих кашляю.

- Бери пачку, как раз хочу бросить.

- Что-то вас плохо качает, - сказал Шурик, закурив.

Вахтенный ответил:

- Заманили в это "окно", высосали, а теперь кукуем.

- Страшновато. Вы в море пойдете?

- Мы не "Ученый". Мы в эти ворота и при хорошей погоде еле влезаем.

- Наш кэп сказал мне, - произнес Шурик доверительно, - что сюда идет главный фронт.

- Знаем, предупреждали... - Штурман зевнул, посмотрел на Макаровку. - Выкинемся на берег, хоть на земле постоим.

Кислый посмеялся: ему понравилась такая беспечность.

Появился Пугач.

- Ну как, друг? Отошел?

- Да вроде.

- Значит, подгадал вовремя. Галина тебя ждет.

Кислый сейчас от слов Пугача растерялся.

- Нет, друг, куда мне! Если б жениться, это еще... А так - нет!

- Вот и сходи, как жених. Пальто у тебя есть - чистая кожа! Портфель у меня, курточка эта.

- Не будем переливать, друг.

Пугач рассердился:

- Ты меня просил или не просил?

- Просил, ну.

- Ну? А как теперь мне?

- Прямо не знаю, друг.

- Лучше иди, друг. А то будешь морду мыть.

Пугач ни в какие драки не лез, но Кислый знал: перед Пугачом не устоять. Ведь это не нормальный кто-нибудь там, а с "приветом". Бывало, забудешь, о чем просил, пройдет год. Входит, как расстались вчера: "Просил, друг? На". Сегодня же Пугач устраивал Кислому жизнь. Будет смертельная обида, на "Юнону" лучше не являйся... В самом деле? Если он войдет к Галине в пальто, штурманской форме, с портфелем, сразу станет ясно: человек зашел с серьезным намерением. Почему не зайти, если она ждет? Чего он испугался?

Тщательно одетый и осмотренный Пугачом, Кислый стоял перед каютой Галины. Перед тем как уйти, Пугач предупредил:

- Скоро капитан будет делать обход со своей свитой. Галина знает, и ты поторапливайся.


3


Постучал, нет ответа.

Вошел и остановился, оглядываясь. Каюта у Галины, как на многих визированных судах, отдельная - мечта. На столике укреплено зеркало со створками, развернутое, как конверт. В него гляделись две большие куклы, мальчик и девочка. В качающейся каюте, где вещи обретают иллюзию живых, эти куклы, попадая под неожиданное отражение со стороны, казались детьми, выбегавшими из глубины какого-то пространства. Посмотрел направо, где горел свет: не туалет - роскошь. У них же - железный стояк с педалью. Извергает столько воды, что из гальюна не выходишь, а выскакиваешь.

Впитав теплый душистый сумрак Галининого житья, Шурик почувствовал себя как вор. Сгорбясь, делая длинные шаги, собрался улизнуть, и в тот же момент Галина сзади закрыла ему ладонями глаза.

- Кто, угадай?

- Галина.

- Так что, если Галина? Разве ты меня узнал?

На ней было платье, сверху тесное, стягивавшее, как пружинами, и так упругие, готовые выскочить груди, а книзу свободное, ополаскивавшее волной колени. Владея им виртуозно, Галина одним взмахом обрисовала фигуру, подразнив Шурика тем, что красива. Работницы кухни сейчас будто не существовало. Но и эту женщину Шурик тоже не знал. Он даже смотреть на нее стеснялся. Когда же Галина, отбросив движением головы лавину черных волос, прошлась своей загребающей походкой, от нее вдруг повеяло ветром, таким знакомым, родным, что Шурик похолодел. Сделал шаг, споткнулся, уронил портфель.

Кто же она такая?

Усадив Шурика на койку, Галина села на стул. Закурила, вольным движением отбрасывая спичку, но за этой непринужденностью было что-то сковывающее. Ее блестящие глаза глянули робко и вопрошающе: "Постарайся, вспомни! Это так важно". Шурик от этого взгляда не знал, куда деться.

- Вот ей-богу, Галина... Подскажи!

Взяла с тумбочки любительскую фотографию, наверное, приготовленную заранее.

- Глянь-ка...

Шурик глянул, вздрогнул, вытянул губы трубочкой:

- Вот еще, надо же... А-а!

- Вспомнил?

- Но как же! Причем тут "Галина" - Мария же! Или опять забыл?

- Нет, это я. Просто имя поменяла.

- Зачем?

- Гадалка подговорила. Если, говорит, имя сменишь, себя переменишь. - И грустно добавила, раздавливая сигарету в пепельнице: - Видно, не соврала, раз ты меня не узнал.

Как же она изменилась! Нет, тут не годы. Что-то неуловимо сместилось - и нет Марии.

Вот она... Стоит, обняв кобылку, а Шурик держит над ними дугу. И какие-то хмыри вокруг, пьют воду из бочки... Тогда на деревню свалилась беда. Приехали на работу неизвестные люди - моряки. Для Шурика же наступили счастливые дни. Мать на излечении в ЛТП, он один с сестричкой, которая могла часами играть, не докучая, как птичка. Забросил дом, хозяйство, везде с ними.

С утра на водовозке, вдвоем с Марией... Вначале через этот вот луг, потом мимо пустой, выжженной жарой деревеньки; по дороге с частоколами наклоненных, как старухи, ракит, почти без древесины, с дуплами, заложенными камнями; и дальше в объезд к озеру, где брал воду для ферм и конюшен.

Сколько ему было? Лет шестнадцать, Мария постарше. Это тогда волновало особенно. Что еще? Ночь, звезды, бешеная скачка на кобыле, ворованная курица за пазухой, спереди сестричка, сзади Мария. Вот и все, что там было. Ничего и не было, нечего сказать.

- Помнишь звездочку? - спросила она, оживая, наклоняясь, близко дыша. - Я говорю: "Шура, звездочка падает, поймай!". А ты - хвать с кобылы, с земли, и мне в руки - огонь! Я - ах! - чуть не сомлела...

- Что-то дал?

- Светлячка!

Тут Галина обняла его, провела ладонями по щекам, царапая мозолистой кожей. Шурик вспомнил, что руки у нее всегда были такие. Она ведь детдомовская, это потом ее удочерили. Да ненадолго, пока у приемных родителей не появился свой ребенок.

- А поросеночка помнишь?

Как же! Не поросеночка, а ладного кабанчика. С утра бросал ему буханку хлеба - и на весь день. Когда уехали на луга, покинул без присмотра на две недели. Вернулся, в селе беда: все свиньи передохли от какой-то заразы. Вошел в хлеб, чтоб выбросить кабанчика. Смотрит: сидит, живой, с веселыми глазами. Только малый сделался, что щенок. Выжил, единственный в деревне, - не кормили.

- А сестренка твоя сопливая, Наталочка... Господи! До чего пригоженькая, что куколка! Где она сейчас?

Шурик опять замолчал, сердце у него заныло... Что она знала, Галина, о его сестре? Зачала ее мать от чужого человека, вскоре сгинувшего в драке. Жизнь Наталки не сложилась: в шестнадцать лет вдова. Написала как-то: "Пришли, Шура, пять рублей". Он выслал тысячу, все, что имел. Больше ни слова - как умерла. Может, он и убил ее этими деньгами.

- А сама?

- Бросала море, работала проводницей. Деньжат маленько припасла... Да! Ведь я к тебе хотела приехать-туда. Ей-богу, правда! Не могла достать билет - ни на самолет, ни на поезд. Летом во Владивостоке наказание. Может, потому и пошла в проводницы. Разве я знала, что ты здесь? Господи, а если б на улице встретила? - Галина изумленно всплеснула руками, представив. - Все такой же шалопут, неженатый, - говорила она, растрогавшись прошлым и с этой растроганностью возвращаясь в настоящее. - Я уже разведала про тебя. Женитьбы потешные устраиваешь, а? А сам, наверное, страдаешь...

Кислый послюнил усики, осанисто распрямился, захрустев кожаным пальто.

- Ты это... - начал он и смешался. - Разве заметно?

Галина как спохватилась. Откинула одеяло с койки, зашептала:

- Я перед тобой, Шурка, виновата. Несчастливая я, вот и тебя сглазила.

Отвернувшись, Шурик стоял, дрожа, сжимая ручку портфеля, который поднял с пола. Замерев от того, что надвигалось, он слышал, как раздевается Галина. Вдруг бросился к двери - проверить. Заперта и нет ключа. Обратно не шел, а плыл, еле переставляя ноги. Галина его приняла. Отдаваясь власти ее опытных и заботливых рук, став, как сонный ребенок, Шурик лишь вздрагивал, отдергивал ледяные ладони, нечаянно касавшиеся ее тела. Но эта ее власть над ним, сокрушавшая волю, неожиданно кончилась. Галина лежала как убитая, с растекшейся грудью, неправдоподобная и ужасно открытая. Поражало и ее лицо, само выражение, отстраненное от тела, как бы и не своего уже... Шурик отвернулся, закрыл в страхе глаза. Может, Галина уснет, умрет, спохватится куда? Ей просто станет стыдно!...

Полежав, Галина наклонилась над ним.

Ничего не видя из-за ее волос, закрывших лицо, он почувствовал, как ее груди, снова обретя форму, коснулись его, будто надутые шары.

- Галя, что-то я...

- Пройдет сейчас, ничего. Не бойся, ведь я не кто-нибудь, - шептала она горячо, страдая за него. - Я тебе все прощу, знай.

Вдруг он почувствовал, как на него капают слезы.

Рассердился:

- Думаешь, я совсем слабак? Да я перееб столько баб...

Галя утерла слезы подушкой, глянула искоса:

- Ой, Шура, не хвастай! Давай полежим тихо.

Но лежать тихо она не могла. Взбивала подушку, металась, устраивалась и не могла устроиться. Он все еще боялся ее и поражался этой ее странной зависимости от него, о чем не мог бы и подумать.

Вдруг показалось, что отгадал себя: не так раскачивалось судно!..

- Галя, на тебя качка не действует?

- Ой, Шура, да помолчи!

- Не ругай меня! Просто ты очень красивая. Если б ты была старая, безобразная...

- Вот и иди к такой.

- Галя! Я тебя люблю... Хочешь я себя убью?

Она засмеялась, поперхнувшись.

- Ой, Шура, сейчас я тебя узнаю... - Вдруг ухватила за плечи и начала трясти. - Не будет больше случая, пойми... Я тебе больше не дамся.

- Мы должны отсюда уйти.

Она, потная, вытерлась полотенцем.

- Чем тебе тут плохо?

- Не могу тебе объяснить. - Шурик посмотрел на часы: большая стрелка показывала три. - Натопырь уши! Я на тебе хочу жениться.

- Не смеши.

- Одевайся, едем.

- Господи, да куда?

- В Макаровку, в загс.

- Смешить людей? Ведь я старше тебя на восемь лет!

- Ты хочешь, чтоб я всю жизнь ходил таким? Чтоб потешались? А если жена...

- Да ты будешь самым несчастным человеком с такой как я.

- Ты обещала, помнишь? Говорила: подрастешь, соглашусь. Ну - согласись же! Ну, не захочешь - бросишь!..

Галина обеими руками порывисто прижала его к се6е.

- Шура! Да за одно счастье, что увидела тебя, я сделаю все. Хочешь на мне жениться? Хорошо, согласна.

Сейчас он заботливо одевал ее, как сестренку в детстве. Не остыв еще от неудовлетворенной страсти, она вдруг с таким отчаянием, как прощаясь, поцеловала его, что у Шурика лопнула губа. Вытерла кровь и тихонько поцеловала в пораненное место.

- Заживет до женитьбы.

- А ты, Галя, такая...

- Еще не погасла.

Постучал Пугач - предупредил. Галина усталая и поникшая, с кругами под глазами, оживилась. Подмигнула Шурику: держись!

Тут они вошли, не постучав: члены судового комитета. Все женщины в возрасте и капитан, старик по прозвищу Ага, имевший обыкновение закрывать глаза, когда говорил. Вперед выступила его любовница, кастелянша. Для отвода глаз провела по мебели пальцем: нет ли пыли? Потом посмотрела на смятую постель и сказала, недобро глянув на Галину:

- Успела уже...

Галина ответила таким же взглядом. Между ними вражда, это Шурику стало ясно. Одна из женщин одернула кастеляншу:

- Шурик наш гость, не забывайся.

Капитан, закрывая глаза, подтвердил:

- Ага.

- Никто Шурика не трогает. Или ты, Шурик, обиделся из-за этой сучки?

Кислый вдруг обрел потрясающее спокойствие:

- Вот что я тебе скажу, Зинаида. Я твоего мужа Романа на своих плечах, - Шурик показал на погоны, - нес три километра по льдинам в бухте Нагаево, чтоб он не замерз. А то б ты была бы сейчас вдова. И тебе - не своей сестре! - подарил брошку. Сейчас ты точишь клыки на Галину, позоришь меня и мою будущую жену. Как это назвать? Подскажи слово повежливей?

Кастелянша, с изумлением его выслушав, преобразилась. Вся ее надменность судовой шалавы, пробравшейся в начальство, исчезла. Снова стала морячкой Зинаидой, несчастной женой пропойцы Романа, искавшей свой лучик счастья хоть под боком у старика.

- Шурик, а что я сказала? - забегала она, чуть не плача. - Хочешь знать? Я вас с Галиной поздравляю! Приходите в гости, хоть сейчас.

- Ага, все поздравляем, - сказал Ага. - Извините, ага, и оставайтесь.

Шурик задержал капитана:

- Не миновать вам беды, если не возьмете балласта.

Ага аж затрясся: видно, ему не первый раз напоминают.

- Балласт мы не берем, ага, - сказал он с закрытыми глазами, - чтоб войти в устье, если понадобиться.

- Можно останусь и доведу? - загорелся Шурик.

Ага, уже кивнув одобрительно, спохватился:

- Постой, а виза у тебя есть?

- Нет визы.

- Ага, тогда я тебя не возьму.

Они вышли.

Вдруг увидел, что Галина его разглядывает: что он за человек?.. Сразу потеряв боевой дух, сгорбясь, Шурик замер. Вот сейчас-то все и решалось. Галина разглядывала его долго, мучительно улыбалась. Неизвестно, что Шурику помогло: их давняя встреча или просто сегодня удача. Галина поднялась, отодвинула полированную загородку, маскировавшую шкаф. В ее бедной каюте, оказывается, было богатство. Там в шкафу, на вешалках, соприкасаясь, как живые, висели ее платья.

Повернулась спиной:

- Тяни!

Шурик потянул за молнию, она подняла платье за подол, сняла. Швырнула на пол, наступила на него ногами. Обнажилась, все сменила.

- Замуж так замуж.


4


Бот с "Ученого" стоял у борта танкера, широченный, с пластиковым покрытием, оранжевый изнутри для поиска с вертолета. Славик Кутявин целый день занимался им, готовя к высадкам на острова. Для него не было праздников, даже не переоделся сегодня. А сейчас стоял у трапа, балуясь со своей собачкой Мухой.

Поедет ли он в поселок? Кислый знал крутой нрав моториста. С виду отыгрывавшийся усмешечкой, Славик был вспыльчив, жесток. Правда, Шурика моторист привечал. К нему относилась дружелюбно вся ботовая команда. Ведь в самых трудных случаях, когда приходилось срочно принимать бот или искать его в море, Кислый становился на руль. Традиция отношений и сейчас не была нарушена. Славик лишь глянул на Галину и согласно кивнул. Он как раз собирался отвезти в поселок Егорыча. В минуту все уладили.

Весть о Шурике и Галине распространилась. Теперь их окружили, рассматривали. Галина в белом плаще, в берете, в изящных туфельках выглядела соблазнительно. Многие с "Юноны" заново открыли ее для себя. Всем стало ясно, что Шурик отхватил подругу не по зубам. Он и сам это понимал и старался не горбиться, чтоб не казаться ниже Галины. Пугач важно стоял между ними, строго поглядывал, чтоб не обидели. Не было ни насмешек, ни кривых взглядов. Но и радости не было: все притихли.

Беспрестанно улыбаясь, никого не замечая, Галина переступила через борт танкера, показав до резинок свои полные ноги, чуть вывихнутые от рождения, как вспомнил сейчас Шурик, оттого и походка у нее такая. Нащупывая балясины, она спускалась, не утруждая себя придерживать платье, вздувавшееся под плащем. Славик, страхуя ее снизу, глянул с обычной насмешливостью, какая она там.

Пугач спросил:

- Ничего не забыл?

Кислый открыл портфель: все на месте. Коля Бородин, стоявший неподалеку, мгновенно вытянул шею, блеснул мышиными глазками... Увидел свитеры! И ляпнул свое: "За два свитера уговорил Шурик?" - без издевки, это выше его разума, а доверительно, для ясности. Татьяна, стыдясь, ткнула Бородина под дых, и он, корчась, отвалил.

Ася наклонилась, спросила:

- Ты вернешься, Шурик?

- Куда же я денусь? - удивился он.

Ася через силу улыбнулась:

- Счастливо вам...

Втроем отошли от "Юноны", а потом, когда взяли на "Ученом" Егорыча и развернулись возле ржавого 966 на камнях, прошли мимо танкера вчетвером.

Славик заметил:

- Если эта лайба шмякнется, будут большие брызги.

- Почему они стоят сухие? - спросил Егорыч.

- Хотят в речку забраться, - ответил Шурик. - Ага ждет прилива.

- В этой бухте, - припомнил Егорыч, - очень нечеткий лунный цикл. Как у некоторых женщин без мужчин... Простите, Галина.

Галина окинула его стремительным взглядом:

- Прощаю.

Славик закурил, засмеялся.

- А ты нарисовал Аге, где речка?

Шурик не понял шутки, показал рукой:

- Да вон она.

Тогда Славик рассказал, что Ага всякий раз, когда входит в рулевую, знакомится со своим судном по бумажке: ага, впереди нос, а сзади, ага, карма. И когда во всем разберется, дает команды. Это было так похоже на правду, что все рассмеялись.

Увидев мертвого детеныша котика, которого Егорыч заворачивал в мешковину, чтоб положить в сумку, Галина спросила:

- Зачем вы его везете, Алексей Егорыч?

- Надо проверить. Взяли больным на лежбище.

- Он что, сдох?

- Пришлось помочь. Теперь просветим рентгеном скелет, покопаемся.

- А мать, наверное, там ...

- Нет. Самки морских котиков по своим деткам не убиваются.

- Разве бывает такое?

- В этом одно из главных отличий котика как морского зверя. Скажу вам больше, Галина: оттого они и сохранились и не исчезли как биологический вид.

Галина была удивлена, полезла в расспросы. Егорыч отвечал в своей манере: он умел говорить о науке интересно. Простые привычки моряка, таежного охотника, неброская интеллигентность, такая же неброская, тотчас угадываемая бабами мужская состоятельность, по-видимому, сразили Галину. Вот такой, лысый, нерослый, не заботящийся как выглядит, Егорыч затыкал за пояс любого молодца.

Шурик поймал себя на давно неизведанном чувстве: заревновал ее. Все же Галина ехала с ним, а не с Егорычем!

Пересел к Славику, чтоб разделить одиночество. Теперь он искал повод: подмывало сказать о своей тайне с Галиной. Если Галина сдержит слово, как обещала, то он может сочинить историю с более выгодным для себя концом. А если Галина расскажет правду? Поверят не ему, а ей... Шурик не знал, как быть. Славик будто ничего и не ожидал услышать.

Тогда он спросил:

- Как тебе Галина?

- Лицо у нее человеческое.

Японские шхуны, стоявшие неподалеку, кренились в одной связке, доставая флагами до воды. Каждая носила два флага: флаг страны и флаг зоны. Это были рыбацкие шхуны, ловившие рыбу в наших водах с разрешения властей. Там пели, гуляли, слышались чужие крики. Один японец в оранжевом свитере, шкипер, вылез из отсека. Увидел их и захлопал по ляжкам, приветствуя. Егорыч что-то крикнул по-японски. Шкипер изумился и быстро закланялся. Должно быть, Егорыч огласил свадьбу.

Привязались у свай строящегося рыбозавода. Везде валялись прошлогодние пустые бочки, пачкавшие траву ржавыми обручами. Угнетали массы мух, облеплявших рыбьи отбросы. Зато поодаль из обнаженной внутренности горы вытекал чистейшей воды ручей, усеянный такой гладкой и блестящей галькой, что хоть набирай ее в пригоршни как жемчуг. Славик выпустил из-за пазухи Муху, она рвалась на волю. Муха немного подросла и не дрожала по-щенячьи, как раньше. Она побегала, подрагивая хвостиком, намочила лапы и забавно ими потрясла, как учил Славик, - словно хлопая в ладоши. Возле огромных вывороченных корней Муха разлаялась, бесстрашно бросаясь на них, как на чудовищ. Славик опять взял ее на руки, когда переходили бурлящий ручей.

После моря земля опахнула теплом, хотя и здесь было ветрено. На пустой улице появилась женщина огромного роста - казалось, двигался живой столб. Улыбаясь своим мыслям, она прошла мимо моряков, глядя из своей дали. Потом прошел, так же отрешенно глядя, милиционер. Первым на них обратил внимание пес. Большой, по грудь человеку, он подошел и без стеснения обнюхал Муху. Славик топнул на него ногой. Пес внимательно смотрел. Славик взял камень и замахнулся. Только тогда до пса дошло, что его стращают. Отскочил, вдруг страшно перепугался и пустился наутек.

Оказалось, вертолет сбросил почту, у всех подпрыгнуло настроение. Люди спускались от маяка с письмами и посылками. Хоть и шли вместе, каждый нес свой привет с Большой земли. Все же Егорыча они не проглядели. Тут все его знали, и он всех знал. Женщина, которую они искали, оказалась алеуткой. Маленькая, в шапке из собачьего меха и летной тужурке. Увидев Егорыча, она от радости присела, всплеснув руками, словно собиралась взлететь. Она и улетала на вертолете - по точкам, везла лесорубам зарплату. С ними пошла другая, белобрысенькая Валюша, отличница начальной школы, писавшая без ошибок каллиграфическим подчерком. Валюша занимала должность секретаря поссовета на время каникул. Эта девочка, Валюша, заработала свою шоколадку честно. Немало значило и то, что ей понравились молодожены. Особенно Шурик с его фамилией. От этого Галина умилилась и стала ласковее с ним. Валюша заполняла свидетельства, Славик орудовал печатями, а Егорыч ставил подписи. Одетая в школьную форму, с пальцами, выпачканными чернилами, испытывая необычайное счастье от выпавшего ей поручения, Валюша звонким голосом объявила, что Шурик и Галина отныне муж и жена. Славик всех рассмешил Мухой, которая всю церемонию простояла на задних лапах. Как только Муха собиралась опуститься на четыре, Славик указывал на Шурика и Галину, и Муха замирала вновь.

Когда разошлись, в поселке уже зажигались огни.

Ветер усилился, и не стало спасения от чаек. Люди, выходившие из магазина, отбивались от целой оравы птиц, в одну минуту расклевывавших буханку хлеба. На каждом шагу Галина останавливалась. Глядела на плетни, обсыпанные пухом чаек, на розы в палисадниках, на цветущий картофель. Все ее удивляло, трогало до слез. Пред окном, в котором был виден маленький ребенок, она простояла с полчаса. Шурик тоже удивлялся: такой тощий поселок, как эта Макаровка, редко встретишь даже на Курилах. Даже нелепо было думать, что какой-то танкер попал здесь в ловушку и ожидает своей участи. Просто у Галины такое настроение. А под настроение их повар Роледер может съесть и сапожную мазь.

- Давно я хотела пожить в таком месте, - призналась Галина. - Чтоб без порта, этого тамбура, где одни сквозняки. Хочешь пароходы, вот они. Хочешь земли, вот она.

- Тут как задует! Море не замерзает, а телогрейку не снимаешь круглый год.

- А еще лучше бы, - мечтала Галина, не слушая его, - уехать на необитаемый остров. Завести огород, корову, коз. Таких островков здесь много, правда? Я слышала, приглашают жить.

- Ночью мы будем пробиваться на один такой островок, - вспомнил Шурик. - Егорыч обещал кэпу. Бухта Восходная...

- Восходная! Вот я туда и переселюсь.

- Заскучаешь.

--Развеселит кто-нибудь.

Шурик представил, как на каком-то островке будет жить Галина. Пасти корову, козу, варить варенье и прочее. А морской народ, который шастает вокруг весь год, станет заглядывать к ней в гости...

Потянул Галину, она поддалась. Когда расстегнул холодный плащ с бьющейся полоской платья, почувствовал, как она пылает.

Галина отстранилась, опустила платье и, пряча грудь, проговорила хрипло:

- Пойдем куда-нибудь.

- Вопрос: куда?

Галина раздумывала, Шурик согревал ее ладони под свитером.

- Давай попросимся? В дом, хоть сарай.

- Кто нас пустит?

- Люди свои, живые. Разве не поймут?

- Не дай бог! Сразу собак спустят.

Не то чтоб Шурик считал береговых плохими. Они были какие-то ненастоящие. Встретишь на улице, в магазине - бегают, суетятся. А главное и обидное, обиднее всего, что ты от них зависишь. От их назойливой, ни на секунду не прекращающейся, все ускоряющейся, уже сливающейся с вращением Земли слепой беготни.

Разве у них найдется минутка для морского человека?

Выбрали первый же дом.

Открыв калитку, увидели метавшегося по двору цепняка. В хлеву мычала корова.

Постучали в одну дверь, потом в другую, когда миновали сени, - и вошли.


5


В доме топилась печь, бросая скачущие блики на полутемные стены, увешанные одеждой и ружьями, и на хозяина. Это был мужчина за сорок, коротко остриженный, в свитере, в ватных штанах, в теплых носках. Сидя на корточках возле печи, он с какой-то безучастной сосредоточенностью замешивал пойло корове. При появлении Шурика и Галины поднял голову и посмотрел без удивления, с простым вопросом: что привело?

Галина выпалила с порога:

- Мы муж и жена. Вот наши брачные свидетельства... Пустите переночевать? Хотя бы на час?

Мужчина посмотрел на свидетельства, на свитеры, которые Шурик вынул для оплаты. На его крупном пористом лице, сохранявшем многодумие отрешенности, ничего не отразилось. Смотрел, раз ему показывали. Но вот его глаза, спрятанные за тяжелыми веками, прицелились на Галину. Она сделалась пунцовая, но держала марку с вызывающим видом, готовая ко всему.

Вдруг мужчина улыбнулся, показал туда, где море:

- Оттуда?

- Да.

- Располагайтесь, где хотите, - сказал он, обращаясь только к Галине. - Дом свободный.

Мужчина окунул руки в ведро с водой, вытер о штаны и встал - невысокий, но крупный и грузноватый. Двигаясь вперевалку, посапывая, он смахнул полотенцем со стола и табуреток.

- Устраивайтесь и извините. У меня корова захворала.

Шурик и Галина все топтались на месте, не решаясь пройти. Войди они в благополучный дом, где их встретили бы настороже, брезгливо отводя глаза, и приютили лишь из мелочной жажды хоть чем разжиться, - и они бы повели себя с вызовом, мало беспокоясь, что о них думают. Тут же встретили простого человека, по-видимому, одинокого и одолеваемого заботами. Просто невозможно устраиваться здесь, как в гостинице, отгораживаться своим. Это свое, как они сразу почувствовали, не к месту здесь, не сейчас.

Может, лучше уйти?

Однако Галина, выждав, поддалась на жест хозяина. Села на стул, сбросила тесные туфли, облегченно вздохнув. Как-то естественно, по-деревенски подобрала к животу подол платья. Вытянула к огню ноги, туго обтянутые чулками, которые залило розовостью. Устроившись поудобнее, ни на кого не обращая внимания, она замерла в покое. Но от того, как она вела себя, от этой ее позы само собой что-то произошло. Показалось, и пламя в печи заметалось веселей и в комнате посветлело. Хозяин замер, и в его фигуре открылось что-то новое: покорное, подчиненное. На лице еще оставалось озабоченность, но он словно забыл, отчего эта озабоченность появилась.

Посидев, Галина спросила:

- А что с коровой?

- Бока сделались вот такие, мычит.

- Наверное, травы свежей объелась... - Галина показала на пойло, которое дымилось. - В это оставьте, ни к чему теперь. Есть ветеринар в поселке?

- Был дедок, уехал к дочке, - ответил он. - Не ветеринар, но понимал. Да и зачем он? Тут всего три коровы.

- Значит, шприц должен быть. Специальный: игла с трубочкой. Поищите у хозяйки.

- У хозяйки? - Он постоял, опустив руки, и спохватился: - Есть шприц! Делал сам.

- Надо проколоть живот, выпустить воздух.

- Вы в этом понимаете?

- Понимаю.

Хозяин обалдело кивнул и закосолапил в другую комнату. Начал все там сметать в поисках шприца. Шурик тоже был в обалдении: он не ожидал таких знаний от Галины. Присел на табуретку сунул в портфель свидетельства и свитеры, понимая, что не понадобятся. Посмотрел мельком на ружья, на сеть, свернутую куклой в углу. Под потолком раскачивался абажур, задетый головой хозяина. Все здесь казалось придавленным, низким, мертво застывшим после широких, постоянно менявшихся морских горизонтов. Брало недовольство на Галину, которой пришло в голову забрести сюда. Да еще навязалась с помощью. Теперь сиди. А время идет.

Зато Галина вполне освоилась. Сняла берет, плащ и повесила под ружьями. Оставшись в темно-сером платье с однотонными узорами, проступавшими в переливах светотени, прошлась своей загребающей походкой. Посмотрела на фотографию в рамках, на вышитые полотенца, украшавшие икону. Заглянула в печь, поправила чугунок, в котором что-то варилось. И отошла, улыбаясь своим мыслям. У нее была странная улыбка, открывавшая полукругом рот: недоведенная, вполсилы.

Мужчина выскочил со шприцем, обрадованный, что нашел. Увидел Галину в нарядном платье и растерялся:

- Там грязно.

- Ну, дайте что накинуть.

Вынес женский халат, совершенно новый.

- Поплоше есть?

- Все равно, берите.

Видя, что он суетиться без толку, Галина сама отыскала телогрейку, поменьше, висевшую над пыльными женскими сапогами, которые тоже пришлись в пору. Мужчина снял фонарь и зажег, разыскав в карманах коробок спичек. Заодно очистил карманы от мотков проволоки, бечевок, пыжей, гильз. Припалил потухшую папиросу, тут же осыпался пеплом, отряхнулся, застегнул ширинку на брюках. Он уже оживал, улыбался только Галине, и она отвечала ему.

Скучать одному в доме не хотелось, Шурик отправился за ними.

Прошел по каменной дорожке через дворик с огородом, лежащем на склоне горы. Там было несколько гряд, отведенных под картошку. Пахло свежей зеленью, душисто веяло от розового куста. На веревках, протянутых от сарая к небольшой лиственнице, попавшей в окружении двора, висело белье, пересохшее, измятое от усердного выкручивания. Ничего примечательного здесь не было, кроме темной стены горы, угадывавшейся над головой. Там подрагивали огоньки, похоже, расположилась на ночлег бригада лесорубов. Отойдя по малой нужде за поленницу дров, Шурик попал в облако и едва не заблудился. Сориентировался по журчанию ручья, который тут служил и для орошения.

Увидел две фигуры возле хлева и третью - собаки. Мужчина с фонарем ступил вперед, светя Галине. В хлеву, на удивление, было чище, чем в хате. Куры шарахнулись от собаки, которая крутилась юлой, толкалась мордой в ноги. Из хлева, когда вошли, вылетела большущая птица: сокол или орлан. Галина испуганно ухватилась за мужика. Тот успокоил: птица своя, прирученная. Держит против хорьков и лисиц.

Корова вздымалась в загородке круглой тушей. Неловко утвердясь на ногах, глянула на Галину такими же блестящими, как у нее, глазами. Один рог у нее был свернут в полукольцо, второй прямой. Через морду тянулась полоска, расходясь полукружьями над глазами, осветляя их.

- Как ее зовут?

- Росинка.

- Господи! Какая красавица...

Галина пошептала ей, а Росинка пожевала губами - как ответила. Галина расправила ей загнутое ухо, привязала к загородке хвост. Присела под коровой, отмерила ладонью место и начала пристраивать иглу. Мужик взялся за рога, повесив фонарь на загородку. Корова слегка подалась вперед, когда в нее воткнули иглу. Потом Галина вывела иглу и, плавно нажимая руками, стала массировать проколотое место, где осталась трубочка от шприца. Из Росинки, как из автомобильной камеры, выходил воздух. Бока опали, сзади полилось, потом зашлепало.

Галина засмеялась:

- Засранка! Через полчасика попоите теплой водой с солью.

- Если б не вы! Прямо не знаю! Извините, не знаю...

- Галина. А вас?

- Иван.

- Вот и познакомились.

Собака радостно встретила ее, облизала ноги. Иван повернул свет к дому. Галина остановилась:

- Где у вас уборная?

- Да вот, не зацепитесь.

- Хорошая уборная, как дом.

- Лесу хватает.

Иван стал на карауле под дверью, держал фонарь. Галина и думала его гнать. Сидела, пускала газы и шлепала, как Росинка.

Если бы в этом была такая подколка злая, как у морячек, то Шурик бы сейчас только посмеивался от мщения. Но была ли уже Галина морячкой? Его сманила на моря не эта, а та, чье имя - Мария...

Выйдя, Галина изъявила желание умыться.

Иван сбегал к ручью, принес свежей воды. Наполнил умывальник, прибитый к лиственнице, рядом с кустом роз. Сбегал за полотенцем, развернул и держал в руках. Вытершись, Галина нагнулась над кустом, неухоженным, залитым мыльной водой, но рьяно цветущим, усыпанным бутонами.

- Крымская роза?

- Привезли росток из Краснодара. Жена привезла. Вот такой был и вырос, и растет! Цветет неимоверно. Когда туман, телогрейкой укрываю.

- Дадите на развод.

- Берите хоть весь!

- Зачем весь?

- Ну, как хотите. А хотите весь, так весь.

Иван то вдохновлялся, то впадал в прострацию.

- Стол сюда вынести?

- Зачем? Лучше дома.

Побежал накрывать, а Галина задержалась. Вылила на гряды воду, начала снимать белье. Снимала все подряд, не брезгуя мужским исподним, вдыхая его проветренный запах, разговаривая с собакой, которая от нее не отставала. Вытирая сапоги, с ворохом белья в руках Галина обернулась к Шурику, бедно сидевшему на полене:

- Иван там старается, помог бы...

Последовав за ней, Шурик увидел, как птица, сидевшая на лиственнице, влетела обратно в хлев.

Ужин они готовили на пару с хозяином, так как Галина занялась собой. Вышла неузнаваемая, зачесанная по-новому, попроще, свежая и румяная крестьянка. Уселась под небольшой иконой с рушниками. Удовлетворенно оглядела стол. Там дымилась в огромной миске картошка, молодая, подкопанная с огорода, переложенная большими кусками вареной домашней колбасы. Иван сверху посыпал картошку для красоты диким чесноком. Поблескивали огурчики - один под один. Розово, закатно тлело сало. Прямо в кадушке Иван притащил чимчи - соленую корейскую капусту, сдобренную красным перцем. Рыбой он не угощал, знал, что везде навалом. Достал из погреба холодную, тотчас запотевшую в тепле бутыль домашней водки, настоянной на меде и кедровых орехах. Присел на полдосточки, готовый бежать, куда пошлет Галина. Шурик боялся смотреть на нее, сидевшую, как невеста, с розой в черных волосах, ощущавшую свою красоту и наслаждавшуюся ею. Он заметил, что руки Ивана слегка подрагивают. Криво сросшийся старый шрам, как шпагатом, пережимал мякоть ладони. Шурик чувствовал себя здесь, как во дворе на полене. Все в нем замерло от предчувствия несчастья.

Выпив, Галина задышала, помахала рукой перед ртом:

- Печет!

- Печет, да не палит: своя, - отозвался Иван, незамедлительно подавая ей на вилке огурец. - Кусайте весь, как раз под глоток выращивали, - впервые пошутил он.

- Вы пьяница? - спросила Галина.

Иван усмехнулся, взял свой стакан и отставил. Галина пододвинула стакан.

- Я ведь шучу.

- Я понял.

Галина потрогала шрам:

- Не болит?

- Раньше мешал немножко...

Иван хотел убрать руку, стесняясь увечья, а Галина не давала, разглядывала.

- Если б меня обняла такая рука, я б сомлела от счастья.

Он так покраснел, что сделалась красной голова:

- Смеетесь надо мной, Галина...

- Ни капельки.

Посмотрев на пыльные цветы на подоконнике, на подвойные рамы, заклеенные полосками газеты, на немытые стекла, Галина спросила:

- Давно с женой не живете?

- С весны, умерла.

- Что ж, случается: не вы первый, не вы последний. С коровой вам не справится.-

- Если б только корова! Соседка-старуха за ней приглядывает. Тоже вот заболела... А остальное? Я то на охоте, то на рыбе.

- Чего же вы не женитесь?

- Завозился совсем, - вздохнул он, закурил, держа вкривь папиросу, пуская дым к печи. - Да и кого тут найдешь? Настоящие женщины в России.

- Разве вы не в России?

- Почему? Так говорится.

- Вот я из России, деревенская. Тулячка. Как и ваши ружья.

Иван робко, с обожанием посмотрел на нее:

- Это в вас заметно, Галина.

Между ними давно шла игра, и серьезная. Как ни прост был Иван, он угадал Галину, как и она с первых же слов угадала его. Зная моряков не понаслышке, Иван, должно быть, понял и случайность связи Шурика и Галины, вполне очевидную. К нему в дом залетела птица, которую он ждал. Пусть и с другой стороны, но уже налетавшаяся и искавшая гнездо у земли. Навязываться он не хотел, никого не хотел обидеть. Сейчас парадом руководила и все решала Галина. И решала не в пользу Шурика, который уже не пил и не ел.

Иван вдруг озаботился, побежал, принес пуховый платок.

- Ножки закутайте, дует с пола.

Галина протянула ему ноги.

Шурик промолвил:

- Пора идти.

- Иди на судно, Шура, - ответила она, не оборачиваясь. - Хватит, почудили.

Кислый встал, застегнул пальто, взял портфель.

- Прощайте.

Никто ему не ответил.

Выйдя, Кислый пожалел курточку Алика и кожаное пальто Пугача. Стащил с себя то и другое, оставил на кольях изгороди. Завтра Галина увидит и как-нибудь передаст. Противно только, что его найдут, будут возиться. Кому-то лишние хлопоты, расход. Искать место на Пирамидальной? Он забыл, боялся леса, никогда его не любил. В море куда проще. Но в море у него не возникало мысли о самоубийстве, если не считать того случая на шаланде. Лучше всего сделать это на мосту. Покончить с собой ничего не стоило. Он знал бандитский способ, еще с колонии: проколоть ямку возле ключицы. Легкие сразу опадут, как тряпочки. Можно сделать хоть прутиком, не очень и больно.

Принял решение и огляделся с переулка, как напрямик выйти на мост. Вдруг услышал частые шаги, отчаянный крик Галины:

- Шура! Обожди...

Она подбежала с пальто и курточкой.

- Ты куда собрался?

- На бот.

- А одежду зачем оставил?.. Лжешь, гад! - И со всего размаха хлестнула по лицу. - Лжешь, вор, шпана, бич проклятый!..

Выбившись из сил, села на дорогу и забилась в истерике, воя, пачкая в пыли плащ, платье.

Какой-то человек остановился:

- Что с женщиной?

- Выпила немного.

- Помочь довести?

- Я сам.

Приподнял Галину, прислонил к изгороди. Повел, поддерживая ее, еле переставлявшую ноги. Курточку она не выпустила, пальто тоже волочилось за ней. Возле бурлящего ручья обмыл свое разбитое лицо и принялся за нее. Она долго не отзывалась. Внезапно вздрогнула от воды, пролившейся на тело. Он столько налил вокруг воды, что земля сделалась грязью. А Галина, хоть и пришла в себя, не поднималась.

- Оставайся, Галина! Так будет лучше.

- Собрался умыть руки? А мне потом казни себя?

- Вот тебе слово: пойду на бот.

- А паспорта, свидетельства?

- Да что тебе в этих бумагах! Я сейчас все разорву...

Галина ухватилась за портфель:

- Не смей!

Вдруг обняла:

- Ведь я тебя люблю, Шура! Пусть плохо, жалеючи... Как могу! Ведь замужество в мои годы... Да разве я так мечтала? Лучше б мы не затевали!..

- Прости, Галя.

- Нет, не прощай... Шура, я порочная! Меня надо затаптывать как червя.

- Ты и в грязи, что прожектор...

- Не смеши.

Как с нею, с такой, ладить? После того, какой ее видел, невестой с розой в волосах... Где она его невеста, там или здесь? Будет ли сегодня праздник?

- Кончай истерику, вставай.


6


Славик с Егорычем переговаривались в боте. Поджидали давно и, наверное, не раз обматерили. Вот увидели их в свете у свай, под пирсом рыбзавода: сгорбленного Шурика с наливающимися синяками и вымаранную, вздрагивающую, как собака, и глядевшую собачьими глазами Галину.

Егорыч посмотрел на часы:

- Придется простить - за возвращение...

Славик продолжил:

- ...в стихию морей.

Галина села напротив Егорыча, и как-то неудачно открылась в подоле платья... "Выставила доказательство!" Шурик страдал за нее... Сказать, чтоб пересела? Егорыч с интересом ее рассматривал, такую вот вздрагивающую, не видящую ничего. В нем жило неистребимое профессиональное любопытство ко всему, что вело себя необычно: скорбело, мучилось, извивалось, стенало, гибло. Исследуя подобный феномен, Егорыч или добивал жертву, или лечил. Примерно таким вот взглядом, каким смотрел на зверей, Егорыч сейчас наблюдал за Галиной. Помогла Галине ее моментальная, чисто женская приготовленность. Она встрепенулась, что-то поняла, поняла, но не изменила позы, испытывая от взгляда Егорыча мучительное и воскрешающее ее удовлетворение. Наконец-то она перестала дрожать, опомнилась.

Спросила у Егорыча:

- Отчего болел котик?

- Чайка артерию проклюнула, чепуха. Я и не обнаружил в шерсти.

Галина улыбнулась ему, подсаживаясь поближе:

- Вы ведь в бухту ночью идете, Алексей Егорыч, да?

- В Восходную.

- Я слышала. Хорошее место?

- Лежбище хорошее. Инспектор там у меня хороший товарищ.

- А что будете делать? Какая программа?

- Идем котиков считать.

- Разве он сам не может пересчитать?

- Инспектор? Не может. Считать - ведь не просто так: раз-два... - Егорыч подергал бороденку. - Там такое лежбище, Галина, что я готов его считать круглый год без отпуска.

Галина закуривала, ломая спички.

- Как вы думаете, у меня получится?

- Вполне, если порядком поднатаскать. Там как раз нужен смотритель.

- Вот я бы туда и хотела, серьезно.

- Мне ничего не стоит вас устроить, - Егорыч посмотрел на "Юнону". - Да и кстати будет.

- Думаете, перевернемся?

- Утонуть не дадут. Но что пароход оставите здесь, даю гарантию.

- Я крыса, бегущая с тонущего корабля...

- Я так вас не понял, Галина. Иначе бы не сказал: с Восходной не торопитесь.

- Почему?

- Вам надо все потерять, чтоб там остаться.

- Разве вы все потеряли, Алексей Егорыч? Или те, кто там.

- Наоборот, приобрели. Но мы, как стали на ноги, так и начали открывать. И до сих пор открываем. Нам надо умереть, чтоб изменить жизнь.

- А мне?

- Это вы должны решить сами.

Галина задумалась на мгновение и махнула рукой: что, мол, там решать...

- Вот вы смотрели на меня, я заметила. Как я, ничего? В вашем вкусе?

- Вы во всех вкусах, Галина.

- Вот и возьмите меня, хоть так. А потом бросите. Я не обижусь.

- Давайте поговорим о веселых вещах, хотите?

- Мне все интересно, что вы говорите.

Славик насмешливо посмотрел на Шурика, уступил место.

- Бери лопату...

Кислый помалу осваивал новый для него руль, имевший большой сектор разворота. Славик поправлял его. Поселок отдалился, встал во весь рост, закачался с горой. Засмеялась Галина, брызнула на Егорыча водой. Шурика вдруг окатила волна горячей привязанности к ней. Даже если она не сможет его любить, что яснее ясного, он будет до конца жизни ей благодарен. Хотя бы за то, что сейчас здесь, а не плавает среди косяков одурелой горбуши. Сидя среди своих, перед отплытием в океан, где им даст протряску циклон, Шурик уже ощущал привычное волнение как рулевой, на плечи которого ляжет главная тяжесть дороги. И за это волнение, и за дорогу он должен благодарить Галину.

Славик как угадал его мысли - показал большой палец.

- Подарочная у тебя жена.

- Еще не жена.

- Ничего не вышло?

- Не нашли места.

- Есть время...

Кислый посмотрел в сторону "Ученого", который оставался в резерве: представил улыбочку кэпа, его лосье похаживание вокруг Галины, изумление, что Шурик отхватил такую...

Славик, вынося за борт руку с искрившей папиросой, сказал:

- Знаю хорошее место, Шурик. Для тебя и Галины.

- Где?

- На этом ржавом с цифрами.

- На затонувшем?

- Я ее проверил: затоплена машина. А там еще отделений, как в твоем портфеле.

- Сыро там...

- Ну, знаешь! Если с диваном да с камином, так и бабы не надо.

Шурик посмотрел на Галину, оживленно разговаривающую с Егорычем. Тот слушал ее внимательно, как равную... И такую женщину тащить на баржу!

- Галина не согласиться.

- Положись на меня...

Как только высадили Егорыча и повернули, Славик тотчас подсел к ней. Махнул Шурику: причаливай! Приткнулись к барже, которая гудела, как труба. Не баржа, а бери повыше: транспорт 688. Эти цифры выпукло выпирали на бортовом железе. Хоть и не рулевые, но подействовали на Шурика успокаивающе. Все металлическое, нежилое, а птицы облепили, как живой дом. При каждом шаге взлетало несчетно чаек, они все закрыли и заглушили. Славик передал фонарь и тотчас отвалил. Кэп отправлял его к воротам гавани посмотреть на отлив. Так что будет считаться, и они с ними. Никто больше не узнает, что обрели себе такое пристанище.

Остались.

Шурик открыл люк в служебное отделение, дав спуститься Галине. Сам же отправился на корму осмотреть пробоину. Сегодня его, после промаха с Галиной на "Юноне", заботило, как никогда, устойчивость их местонахождения. Сидел транспорт основательно. Похоже, недавно сел: еще текло масло из разбитого дизеля. Успокоясь, Шурик вернулся, посвечивая фонариком. А когда опустил люк, как отрезал себя и Галину от всего мира. Пустое тело транспорта так гулко резонировало, словно наверху прокатывались валы.

Галина нетерпеливо спросила из темноты:

- Я не понимаю, Шура, чего ты копаешься?..

Устроилась на ложе из кожаного пальто, свитеров, плаща. Так незаметно и быстро разделась, что он и не сообразил. Сейчас он вообще не о чем не думал, если не сказать, что был ко всему безразличен, - после всех потрясений и безумств в Макаровке. Поэтому сразу ею овладел, не дав себе опомниться. Тело вдруг предъявило счет - за то, что заведомо его предавал и обессиливал. Уже не в счет, кого подстелило желание, - хоть саму Галину! Сейчас она убедится, какой он Гулливер! Сейчас он заставит ее забыть про тех, кому недавно вешалась на шею... Свершилось, он обладал Галиной! Только она была странная: безропотная, бессловесная, бестрепетная...

- Тебе плохо со мной, Галя?

- Мне хорошо.

- Тебе плохо.

- Ой, Шура, не пытай...

Склонившись над ней, спросил одними губами, чуть дыша:

- Галя, ты меня любишь?

Она сказала, погладив его по голове:

- Спасибо, Шура, за старания, за ласку.

- Ты не ответила!

- Все, Шура, прости. Любовь моя к тебе кончилась.

- Почему, Галя?

- Избавилась от нее, она мне мешала...

... Она еще была рядом, сидела в боте, а потом оторвалась, повисла, улыбаясь, на трапе, полезла туда, к своим...

В бот посыпались моряки с "Ученого". Пугач крикнул сверху:

- Пальто не пропивай, друг! Ему износа нет.

- Портфель передать, друг?

- Счастливый, правда? Давай.

Славик взял рупор, громко объявил:

- Передаю послание нашего кэпа вашему... - И зачитал, как по бумажке, теперь он мог не стесняться: - "Дорогой Ага! Хватай задницу в горсть и на берег беги, пока не поздно. Твой Дмитрич".

Ага обиженно ответил с мостика:

- Ага, Дмитрич, ага.

С "Юноны" махали руками, платками... Стояла ли она там? Или ушла к себе? Ушла, если избавилась... Но как это сделала? Сделала же, сумела! Значит, вся встреча для этого? Чтоб окончательно забыть... А что делать ему, если он любит Галину? Она о нем подумала?!


7


Из бухты Закатной выбирались целую вахту...

Перед воротами зыбь так и не улеглась, наоборот, усилилась. Ветер поменял ей направление, сделал встречной. Правда, усилился и отлив, он и был рулевым. Раз за разом пристраивались к течению. Медленно подступали к створам. Вот уже осталась сзади двугорбая скала, подбирались к двум бурым скалам, что слева и справа. Выжимали из машины все силы. Уже чувствовалось дыхание океана. И тут вставала стена воды и отбрасывала "Ученый" назад. За какие-то минуты теряли то, что отвоевывали часами.

Неужто кэп полез в Закатную без головы? Тогда "Ученый" попался, как и "Юнона"...

Кэп не отходил от окна: все читал волны. Никого не замечал, даже рулевого матроса. А Кислый был и рад, так как рулил неважно. Не выкладывался, как умел. Вот, не докатал штурвал, сейчас перекатал, помедлил с откруткой... Да он просто не хочет уходить из гавани! Его поставили на первую вахту, от которой все зависело. Быть может, жизнь товарищей в каютах. А он их тащит обратно в Закатную, к ее гибельным огням! Притом делает так незаметно, что не сразу понял и сам. Подавленный, не в силах совладать с собой, Кислый думал лишь о замене. Придет какой-то новый рулевой, все само уладится. Однако он врал себе, потому что знал: замены не будет.

Кэп стоял неслышно, уйдя в свои мысли, востря на них сейчас свое морское чутье. Он имел гениальное предчувствие на всякие непредсказуемые случаи и, связанную с ними, такую же необъяснимую везучесть. Она и на этот раз все решила.

Неожиданный наплыв свежих волн, намного оторвавшихся от штормовых и оказавшихся без подкрепления, был тотчас смят, поглощен зыбью. Пока волны и зыбь перемалывали себя, "Ученый" по ниточке отлива сумел проскочить на большую воду.

Отдалились, уплыли огни поселка Макаровка у горы Пирамидальной. Погасла, пропала бухта Закатная. Отошла в прошлое встреча с Галиной. Все погасло.

После четырех часов непрерывного руления Кислый стал мокрый, хоть выкрути. А рядом парились кэп и Алик Хаснутдинов. Когда же оторвались от берега, кэп повеселел. Поднял руку, сказав обычное: "Курва!" - хотел хлопнуть Кислого по плечу. Но рулевой отстранился, перехватил руку капитана и положил, где лежала, - на ручку телеграфа. Кэп удивился, он лишь сейчас воспринял матроса отдельно от штурвала.

Увидел его измученное лицо, в ссадинах и кровоподтеках, и до него доехало:

- Стой! Так ты женился, Шурик?

- Женился.

- Вот видишь, я тебя предупреждал! Женился - и оставил бабу там... Надо тебя отправить на переделку к Татьяне.

Кэп отпускал остроты, чтоб взбодрить себя перед плаваньем, которое только началось. Однако Кислый понял его неправильно.

- Так отправьте, Дмитрич.

- К Татьяне?

- С вахты.

Кэп не переставал удивляться: он впервые слышал, чтоб Шурик просил об отдыхе. Сейчас капитан, похоже, поверил в женитьбу, а в не жениховство... Женился на одну ночь! К этому надо привыкнуть... Что ж, из Закатной выбрались, пусть пять минут передохнет.

- Ладно, поднимай напарника. Но предупреждаю: четыре часа с тебя причитаются. А вместе с дорожными две вахты.

Две вахты, то есть восемь часов, составлял путь до Восходной.

- Я помню.

Сойдя по трапу из рулевой, Кислый услышал голоса, смех в каютах. Никто не спал: играли в карты, перемалывали встречу на танкере. Слышались хлопки, сопровождаемые хохотом, - били по ушам проигравших... Кислый согнулся в пустом коридоре, сложил губы трубочкой, негодуя: это же надо! Полное судно людей, а работать некому! А попробуй-ка на земле не додай - ого!..

Отчасти Шурик был прав. Но все эти обиды, проговариваемые шепотом в коридоре, где его никто не видел и не слышал, не мешали входить в каюту с хорошим настроением. Ведь только у штурвала Кислый чувствовал себя полноценным моряком. Вот потому, что работа сегодня не заладилась, что страдала душа, он и отказался от второй вахты.

Открыл дверь к матросам и обрадовался: каюта пуста. Все разбрелись по другим углам. Возможно, кэп дал нагоняй из-за его кляузы: что мешают спать рулевым. Только Хасанов лежал в одиночестве, его напарник. Даже пустяковая качка укладывала его. Курилы сделали Хасанова вечным пленником сна. Кислый потряс напарника за плечо. Тряска, подталкивание лишь усиливали качку и, соответственно, сон Хасанова. Минут пять провозившись с ним, Шурик от него отстал. Просто забыл про уговор: все штормовые вахты Кислый отстаивает за Хасанова. А тот их возвращает на стоянках в порту. Возвращал он или не возвращал - другой вопрос. Но уговор такой существовал.

Напрасно отпрашивался! Ничего не поделаешь...

Тут Шурик бросил взгляд на свою койку, аккуратно заправленную Асей, со свежим конвертом и треугольником одеяла. Она поманила чем-то, никогда не испытанным... Раньше Шурик воспринимал койку лишь как место для сна. Забирался усталый и засыпал без всяких мыслей. Такого богатства, как воспоминания, он не знал. А сейчас он бы мог вспомнить Галину, побыть в мыслях с ней четыре часа. Он мог бы разложить свои драгоценные изумруды... Новизна ощущения изумила, потрясла.

Как же разбудить Хасанова? Тем же способом, что будили его.

Поймав таракана, Шурик сунул его спящему в ноздрю. Сам стал наготове у двери. Таракан уже начал возню, осваивая уютное местечко, провеиваемое теплом, сыроватое, с двумя ходами, с занавеской из волосков... Хасанов еще лежал недвижимо, а Шурик уже ощущал нечто невыносимо свербящее. Вдруг напарник, не просыпаясь, резко сунул палец в нос. Попал не в ту ноздрю. Исправился, поколупался, ничего не вынул. Чихнул - таракан устоял. Приставил палец к другой ноздре и напрягся. Таракан не вылетел: застрял поперек. Таких зверских. Хитрющих тараканов, как на "Ученом", не знал научный флот. Тогда Хасанов сел и взялся за нос двумя руками, помогая спичкой, обвернутой смоленой ватой. Таракан тут же высунулся, сотворив нечто безобразное. Сорвался и опрометью пронесся по одеялу. Был пойман и пытаем огнем. В эти сладостные для Хасанова мгновения Кислый "вошел":

- Ага, не спишь!..

И начал стаскивать с койки.

- Сурка... куда я?

- Куда! Смотри - твоя вахта.

- Твоя вахта - да. Моя - не да.

- Это моя "не да". Иди на руль.

- Твоя вахта, заменяться... Зачем, Сурка? Куда я?

Хасанов лепетал, как ребенок в яслях - в минуты волнения он терял способность связывать русские слова. Он был молодой совсем, круглый, похожий телом на девушку. Глаза его, и так раскосые, слиплись от беспрестанного сна. Удивившись недружелюбному тону Шурика, Хасанов скоро подчинился. Теперь он обреченно одевался, вздрагивая от ветра, гулявшего в коридоре при закрытых дверях. Кислому стало неловко, что он не сдержал слово.

- Сегодня не могу, Ромка. Устал, ерундово мне.

Хасанов посмотрел на Кислого и, в свою очередь, пожалел его.

- Нездорова ты, Сурка... - и покрутил пальцем у лба. - Зачем замужжа выходил? Ходи с одной-второй, как я.

В этом деле он был мастак. Отбоя не знал от береговушек. Но что от них оставалось, кроме дурной болезни? О чем он мог вспомнить, валяясь без просыпу на койке? Это его счастье, что море укачивало, лишало способности думать. Нездоров как раз Хасанов, а не Кислый. Такими глазами Шурик посмотрел на товарища впервые. Сейчас его просто изумляло, что такие люди, как Хасанов, еще лезут со всякими наставлениями.

- Ладно, топай! Философ хуев...

- И потопну! Не обзывайся с меня...

Наконец убрался.

Торопясь к Галине, Шурик быстро разделся, залез под одеяло и закрыл глаза.

С чего начнет?

С поцелуя на "Юноне", когда он еще не знал, что это Галина.

От того поцелуя осталось, странно тревожа, выражение стыдливости на ее лице, как помнил Шурик, и тогда его удивившее. Тем более удивляло сейчас. Ведь он знал, что Галина не стеснялась.

Внезапно вспомнил: это выражение той, прежней Марии, которую приводило в трепет его робкое чувство к ней. Наверное, привязанность мальчишки скрасила, смягчила иное, сопутствующее любви, о чем Мария знала и о чем он сам узнал вчера. Быть может, это и было причиной, что та встреча не забылась, отозвалась любовью, которую Мария уступила на "Юноне" Галине, чтоб та ее погубила.

Значит, любовь можно убить близостью? Или убивается не всякая любовь, а такая, как у Галины? Только возможно ли это? Если проникновение любви неощутимо, то и отказ от нее бесплотен. Есть чувства, которые мы не вольны ни выбирать, ни отказываться от них... Просто солгала? Зачем же было лгать, если все равно расставались? Тем более - говорить правду?

Нет, ему не понять Галины! Он может только ее любить.

Любить слепо, безглазо? Любить солнце, не видя его? Что же тогда изменится в его жизни?

Теперь Шурика удивляло и то, над чем он раньше и не задумывался: как уходят в море от любимых? Не орут, не вопят, не стенают! Или не так сильно любят, как он? Сколько парней, девчонок, сильных и честных, ломались от любви! Может, Галина не хотела, чтоб такое испытал он? Поэтому и сказала, что не любит? Ведь она знала то, что он лишь открывал для себя: любить в море - кромешный ад! А вдруг Мария тогда поймалась на нем, как он сейчас на ней? И он, выходит, ничего не знал... А если б знал, что бы это изменило? Ни тогда, ни сейчас он ничем ей не мог бы помочь. В нем не было стихии. Жил без помыслов, без ничего. А вчера он прожил день ее жизнью. Теперь только открылись глаза.

Все помнилось, не забывалось и не удовлетворялось ничем, сливалось в ощущение непрестанной, тянущейся, все усиливающейся жажды - пить, курить, плакать, метаться, кричать, не жить.

Как избавиться от боли?

Шурик повернулся на другой бок и увидел напарника. Хасанов стоял, привалившись к койке, бледный, трясущийся, в слезах. Шурик уже нагляделся на его трясучку и слезы. Обычный приступ морской болезни. Но то, что Хасанов страдал, сблизило его в эту минуту с Кислым.

- Поперли с вахты?

Хасанов долго не мог ответить, давясь, часто глотая. Вдруг он заплакал настоящими слезами:

- Там плохо море, кэп плохое, все плохо, Сурка...

- Вышел из аула за спичками, попал на флот, - язвительно сказал Кислый, слезая с койки. - Зачем ты сюда пришел?

Хасанов молчал, но Кислый и не ждал ответа. Пришел потому, что здесь жить проще. Вот и опростоволосился.

- Сурка, не надо кричаться...

- Ладно, спи.

Шурик был даже рад.

Теперь он уже со страхом оглянулся на койку, на которой только что лежал. Как бы плохо не было там, здесь для него еще хуже.


8


Одолев трап, Кислый рванул дверь, залипшую от вакуума, который создавался в рулевой. Вошел и невольно отшатнулся от волны, взмывшей по крутой дуге перед лобовым стеклом.

Поднявшись на уровень мачты, мощная, с широченным гребнем, она облысела и, развалившись, не ухнула вниз безобразной массой, нет, а стала вытягиваться, как змей, всасываться в никуда, и с завыванием, теперь похожая на комету с длинным хвостом, внезапно врезалась в свою сестру, уже нависшую над "Ученым", - срезала ее как косой.

Шурик глянул на небо: все в летающих кометах...

Хаснутдинов, как распятый, висел на руле...

Перехватив у него штурвал за ускользающие рукоятки, Кислый припал к нему грудью:

- Здоров, друг! Давно не виделись...

На них напал матерый циклонище. Похоже, неизвестный и вроде как больной.

Оказалось, напали циклон с антициклоном, образовавшие внутри штормового кольца гигантскую воздушную воронку с обратным вращением.

Было видно, как волны, распластываясь, замирали без поддержки. Обессилев, они начинали раскручиваться ветром, сваливая гребни, подчиняясь другой стихии. Ветер их срывал, превращал в тучи водяной пыли, уплотнял, закручивал в столбы. С виду невесомые, они обрушивались на судно тоннами воды. Не удавалось рассмотреть профиль волн, катившихся очередями, чтоб удержать судно в нужном положении, как-то смягчить удар сплотившейся с воздухом воды, сделать его обтекаемым.

Курсограф на переборке чертил такие зигзаги, что было видно: ходили влево и вправо, вперед не ходили.

Видно, надо думать не о том, чтоб куда-то идти, а как продержаться на воде. Проще, конечно, лечь в дрейф. Интересно, что думает кэп? Впрочем, Кислый и сам знал: до дрейфа терпеть и терпеть. Пока не отхлебаешь болтанки до икоты, пока не отнимутся руки и не посыплются искры из глаз, - будут думать и решать.

От первых же попаданий пригнула нос "Ученому". Теперь он начал принимать и удары с моря и спасался лишь своей плавучестью. Порой судно накрывало целиком, и оно дергалось под текучей тяжестью, как рыба, проткнутая острогой. В фонтанных росплесках вылетело за борт все, что было накоплено: бочки с рыбой, ящики с мясом и ластами сивуча, из которых повар делал отбивные и холодец, сам сивуч, вернее, его ополовиненная туша. Постепенно ослабли снасти, и вот среди завывания и свиста послышался знакомый металлический стук. Это на верхней палубе, отцепившись от мачты, летал стальной конец, поигрывая пудовой скобой. Вскоре этот трос со скобой куда-то приложился с чудовищным скрежетом. Даже кэп перестал смотреть в окно и прислушался.

Внизу, в коридоре, бегали.

Вернулся Алик, сообщил: выбило иллюминатор в гальюне. Затопило сидевшего там старшего механика, еле вытащили.

Шурик усмехнулся: не пожалел.

Сейчас он будто не знал, чем заняться: команд нет, курса нет. Так, неопределенно, - на восток. Конечно, он знал, давно понял, как рулевой, что все в море небеспричинно, целесообразно. И все, даже самый безобразный шторм, строго и стройно оформлено. Иначе просто не будет шторма.

У рулевого не только руки... Пора врубаться головой, сколько можно?

Постепенно в сумятице, что видел вокруг, как будто обозначилась какая-то середина или линия. Антициклон окутывал эту дорогу стенами из воздуха, создавал внутри полые объемы. Это он понял, когда случайно ворвался туда с волной. Воздух там тек лентообразно, в виде планирующего потока. С ним можно было идти, не опасаясь столбов воды, которые казались ненужными подпорами для этого купола из ветра. Однако пробить эти стены, ворваться в нутро воздушных окон, создаваемых антициклоном, можно было лишь с помощью циклона.

Теперь он начал думать, как связать "окна" с очередями идущих волн.

Помогли птицы.

На чаек нельзя положиться, это он выяснил скоро. Они стартовали вертикально, успевая в мгновение проскочить между водой и воздухом. Зато бакланы, не обладавшие способностью планировать, заблаговременно срывались с гребней, летели натужно, перевесясь вбок. Вдруг подхватывались волной, возносились и уже освобождено летели, куда понесет.

Правя за ними, Кислый словно забыл про курс. В сущности, начал штормование - единолично, без команды. Однако ни кэп, ни Алик ничего не сказали.

Давно вышли из строя приборы, действовал лишь путевой компас. Хаснутдинов не вылезал из штурманской, занося в журнал события: когда испортился локатор, вышли из строя эхолоты, отказал гирокомпас. Даже случай со стармехом, искупавшемся в гальюне, стал достоянием вахтенного журнала. Кэп стоял рядом, пригнув стебель лампы, бросавшей на карту круг света. Прикладывал карандаш к линейке, проводил линию, стирал резинкой.

Надо было обойти зону столкновения циклона и антициклона, но тогда они попадали под встречное движение кораблей, следовавших по линии разделения. Там их собралось, как в порту: эфир полон голосов. Одни шли за топливом в Курильск, другие - за водой в Консервную. Впрочем, это они считали, что идут туда. На самом деле штормовали, как и "Ученый". Никого дозваться нельзя: говорили между собой и слушали самих себя. А сколько судов лежало в дрейфе, всецело доверившись морю! И все же воля людей не была подмята. Шурик своими ушами слышал, как где-то ловили рыбу суда сайровой экспедиции. Ловить в таком море невозможно. Так что же? Где-то рядом, близко - окно! Целая зона, не подчинявшаяся власти ни циклона, ни антициклона.

Только где ее искать, если уже сбились с курса? Нет, не стоит рисковать...

Постояв безрезультатно с полчаса, кэп хмуро спросил у рулевого:

- Сколько держишь?

Кислый только сейчас посмотрел на компас:

- 114.

- Так держи.

- Есть.

Кэп ушел, и вместо него появился педантичный, выспавшийся мучитель старпом Павлович.

- Сколько приказано держать?

- 114.

- Добро.

В этих числах 114, которые выскочили из ничего, казалось таился некий апокриф того, что он силился постигнуть.

Теперь, когда Шурик нащупал линию в хаосе, бросало не то чтобы очень. Но кризис давал о себе знать. Внезапно волны прибывали со своим ветром, сметали антициклон. Шурик уже не мог устраиваться в циклоне, так как курс был задан. Становясь боком, он изо всех сил налегал на штурвальное колесо. Оно поддавалось: картушка начинала обратный разбег. Мелькали цифры - 210, 190, 150... Эти секунды, пока судно возвращалось на курс, Шурик отдыхал. Поэтому малость запаздывал, не успевал подвести "Ученый" к отметке 114 ювелирно, как он умел.

Павлович, следивший за ним из штурманской по компасу - дублеру, тотчас подбегал с резким вопросом:

- Сколько на румбе?

- 120.

- А сколько приказано держать?

- 114.

- Держи ровней!

- Есть.

Какая разница, 120 или 114? Ведь шли не в Восходную, куда курс 90. Неизвестно куда - скорее в Закатную. Но попробуй скажи! Наверное, Павлович еще при выходе из Закатной почувствовал, что Кислый портачит на руле. Поймав несколько раз матроса не неточности, старпом от него уже не отходил. На секунду Шурика опалил гнев: какого черта! Хасанов спит, а с ним еще четверо рулевых, он стоит за пятерых, и с него же живьем сдирают кожу!

Пусть уж лучше с него сдирают кожу в рулевой, чем он возьмется за себя в каюте. К тому же ясно: дорога на Восходную закрыта. Поштормуют еще часок и лягут в дрейф. Так что такое не за горами...

Между тем приближалось самое худшее. Павлович готовился или совсем отнять штурвал, или показать, как держать. Давно Шурик не испытывал такого позора! Губы у него вытянулись в дудочку, он приглаживал усики, матерился шепотком. Но судно - хоть убей! - не замирало на курсе 114, который сам же он и задал. Зато крепко установилось на отметке 120.

Появился кэп, посмотрел на волны, полистал:

- Сколько приказано?

- 114.

- Держи 120.

- Есть.

Кэп ушел.

И тут - надо же! - компас установился на 114. Хоть убей - 114, и не на градус.

Павлович тотчас спросил:

- Сколько держишь?

- 120.

- А сколько на румбе?

- 114.

- Держи ровней!

- Есть!

Прервал его мучения Алик Хаснутдинов, освободившийся от записей. Стал вместо него:

- Иди, Кислый, поешь...

Принял штурвал Алик неудачно, не сумел перевалить волну. Ударило так, что Павлович едва устоял. Шурик выскочил из рулевой, прислушался: судно, охваченное водой, как бы застыло оглушенное. Над головой беззвучно разлетелась лампочка. Полилось от главной двери. Преодолевая тяжесть, навалившуюся на плечи, свернул туда. Вода за дверью толкалась, напирая, но запоры не дрогнули. Это дверь в шторм не открывалась. На главную палубу выходить запрещено... С плеч свалилась тяжесть, Шурик перебежками одолел коридор. Хотел свернуть в гальюн, но там кого-то рвало. Опять тряхнуло так, что "Ученый" осел на левый борт... Сейчас Алик натерпится! Может, старпом попробует сам?

Из затемненного коридора столовая выглядела уютно освещенной, как ночной бар. Войдя, он сразу посмотрел на вахтенный стол: кто есть? Ни штурмана, ни матросов... Неужели и третья вахта его и Алика? В хорошую погоду кэп их не привечал. Все его любимцы, кандидаты на избранника его дочери, сейчас дрыхли или травили. Зато красовались на солнце, лениво перекатывали штурвал. Правда, так у них получалось раз в неделю, и то едва ли. Хорошей погоды и не могло быть в этих местах, оплачиваемых двойным рублем.

Вот незадача! Почему же не ляжем в дрейф?

Татьяна сидела так, как и не подозревала о шторме, готовилась к лежбищу. Рисовала скелет детеныша морского котика. Может, того самого, что Егорыч возил в Макаровку. Старший механик ожидал, когда подсохнет роба. Еще не старый, с темным лицом, никогда не освещавшимся. Странный он человек: живет как лунатик. Платит одновременно алименты и холостяцкие, чтоб не разбираться: холост или женат. Придет в столовую - сидит час. А еще больше сидит в гальюне. Поэтому и попался. Сейчас он сидел в одних трусах, из которых, позируя, высовывался крошечный член, как патрон ППШ. Ася ругалась на камбузе с Петрушей Роледером. Из машинной вахты был моторист, Коля Бородин. Остальные полуночники: Славик с Мухой, еще - Тузлук, длинный, как жердь, с белым лицом и пылающими, отбитыми картами ушами. Ну и боцман Сивов, который не мог спать при закрытых дверях: страдал от удушья. Шторм создавал оглушение: голоса звучали без окраски, без интонации. Чтоб узнать, кто говорит, надо посмотреть.

Шурик бесстрашно сел рядом с Сивовым. Два свитера, прихваченные в Закатной, он положил на место. Только Бородин о них знал. Но Бородин намеренно не закладывал. О свитерах ему мог бы напомнить портфель, а портфель уже у Пугача! Так что Шурик сел, ничего не опасаясь.

Стол по всем направлениям беспрестанно перебегали тараканы. У этих тварей прямо невыносимая энергия. Отвратительней всего, что они не прятались. И смерти не боялись, преодолев почти инстинкт спасения из-за своей массовости. Бегали, совались во все, мозолили глаза. Боцман сейчас изучал их маршруты, как наверху изучал движение волн кэп.

Придвинул тарелку и отставил, перехватив голодный взгляд Бородина. Вечно так: сядет и уставится! Как будто у тебя вкуснее. Нет, Бородин сейчас сам его съест глазами, пока он - этот плов.

Подвинул ему тарелку:

- Рубай, чрево!

Бородин подобрал свой сморщенный, несмотря на младые лета, старушечий подбородок. Щеки у него вогнулись, и он втянул в себя плов, как насосом, не пережевав. Нет, пережевал - и выплюнул на стол таракана. Боцман Сивов начал исследовать таракана, которого выплюнул Бородин.

Полились воспоминания:

- Я на Цейлоне взял на развод четырех тропических тараканов. Здоровенных, с майского жука. Думал: может, сожрут наших? Кинул в банку для проверки, а к ним еще штук десять наших. Утром посмотрел: наши бегают, а тропические лежат кверху.

- Тропический с отдышкой, - подхватил Тузлук. - Он против нашего, что старик... А знаешь, как распознать: свой таракан или соседский? - Сивов не знал. - Жена меня научила... Раз лежим, она включает свет: смотри! Гляжу: все тараканы мирно бегают, а среди них носится один, как взбесился. Мебель другая, вещи - с обстановкой незнаком. Вот жена и говорит: это соседкин, задави.

Шурик усмехнулся: о чем люди ночью разговаривают?.. Ужаснулся: как можно! Прийти с моря, не быть дома полгода и заниматься такой мелочной местью. Ну, моряки - бог с ними, он их знал. Но после таких рассказов начинаешь неизвестно что думать об их женах. Потом увидишь, откроешь рот: неужто о ней муж рассказывал? Сидит скромная, опрятная, с милой улыбкой, а рядом - Тузлук! Где у нее глаза?.. А где были глаза у Галины? Ведь выяснил, выяснил уже! Галина могла его любить. Но если и такая, любящая, от него отказалась, то кто сейчас его полюбит? Ведь после Закатной он растерял свои морские качества. Кем же он станет без руления, без Галины? Вроде таракана...

Когда живешь, как живется, не понимая смысла жизни, - ты просто темный человек. Когда же открываешь смысл и продолжаешь жить, как жил, - ты не достоин жизни. А если смысл жизни, который открыл, у тебя отнят или для тебя недостижим, - это и есть несчастье. Тогда остается единственный долг перед собой: не жить.

Славик прервал воспоминания Тузлука, натравив на него Муху:

- Муха, куси!

Муха бросилась с лаем, ухватила Тузлука за штанину и начала дергать.

- Собачник чертов!

Тузлук отскочил к дверям, толкнув Асю, которая вошла с пятнами на лице после ругани с Петрушей. Славик подал новую команду:

- Муха, служи!

Муха застыла на задних лапах, преданно глядя Асе в глаза. Шурик вспомнил, как Муха отстояла свадебную церемонию в Макаровке, и испытал прилив нежного чувства. Теперь Муха для него близкое существо, напомнит о Галине. Нахмуренная Ася не обратила на Муху внимания. Только когда увидела Шурика, лицо ее просветлело.

- Налить компоту?

- Я еще второе не ел.

- Я ж тебе насыпала...

Тут Ася увидела Бородина, который чистил тарелку хлебом, и вскипела:

- Рожа! Баба Яга...

Бородин кинулся под крылышко к Татьяне...

Что-то нехорошо стало в родном доме. А куда податься? Вот Галина хотела жить на острове, иметь дом, корову, коз... Пусть бы так и вышло! Он увидит остров, напишет ей. Она приедет, они будут вместе. А он бросит море совсем. Ведь чтоб ему жить, ему надо видеть Галину - каждый день, каждый час. Он готов быть ее прислужником, провожать и встречать ее с фонарем. Будет спать на огороде, лизать ей ноги, как пес, лизать землю у ее ног. Он простит ей увлечения, связи... Как она там? Ага тоже не дурак. Не дурак ведь! Судно на контроле. Вахту оставят, остальных - на берег. Галина в Макаровке! Неужели?!.

Ася принесла плов... Откуда Петруша берет этот оранжевый жир? Наверное, вытопил из туши сивуча... Или нет масла? Привыкли есть всякую дрянь.

- Чеснок есть?

- Чеснок с разрешения повара.

- Ну, скажи ему.

Появился Петруша Роледер: усы щеточкой, рваные штаны в голубых пятнах просвечивающихся кальсон... С женой не живет, та бегает, бедная, на стоянках, разыскивает его с малышом на руках. Молодая, совсем девчонка: семнадцать лет, даже меньше. Однажды ехал на Чуркин мыс - сидит на пароме, достала грудь и кормит ребенка, никого не видя, глаза пустые... Какой странный мир! Страшный... Как в нем жить? Куда деться?

Петруша протянул головку чеснока, предупредил:

- От чеснока болит сердце.

Славик, баловавшийся с Мухой, уточнил:

- Сердце повара и артельщика.

Шурик отчего-то вспомнил поцелуи Галины... Сейчас отравит чесноком все.

- Оглох?

Шурик отстранил руку повара:

- Не хочу, расхотелось.

Петруша посмотрел, что-то прикинул. Вдруг подпрыгнул, захохотав:

- Шурик гнилую бабу попробывал!

Глупо возражать, какая Галина. Возражать не надо, а надо набить повару морду. Еще Пугач наказывал.

Поманил пальцем:

- Иди-ка сюда...

Повар пошел на палец, только с виду не подозревая. Сам же мгновенно понял и напрягся. Значит, надо его вырубать - ломать, сворачивать. Сейчас схватятся, а ему еще четыре часа стоять. Он и так не может рук поднять. Да и что повар сказал? Что после бабы воняет изо рта? Все будут на его стороне: ведь от него зависит пища. Он, хоть и вонючка, а тоже свой, в своем доме.

Шурик взял его за ухо, пригнул:

- Слезно прошу: лучше меня не трогай.

Повар пригнулся еще ниже, проговорил жалобно:

- Что я тебе сделал, Шурик?

- Если б еще сделал, я б тебя убил...

Увидел, что повар смотрит на его оголившуюся грудь. Оттолкнул с отвращением.

Повар ушел, приговаривая:

- Шурик бандит, Шурик бандит...

Вдруг нахлынуло знакомое отчаянье. Вернее, пронзило, как острие: все. Сейчас наступит освобождение: от шторма, от руления, от неясности с Галиной - от всего. Он не от глупости погибнет - от любви. Еще не знал он чудеснее причины. Он изведал лучшее, что есть на свете: любовь. И не будет от нее избавляться, как Галина. Никому ее не отдаст. Перехитрит жизнь, как вор: сцапал! А теперь - лови...

Пришло великое облегчение. Шурик поднялся, осмотрелся. Наверное, он странно выглядел. Все, кто находился в столовой, смотрели на него с удивлением. Даже Татьяна перестала рисовать скелет и, залившись румянцем, приложила руки к щекам, чтоб их остудить. Ася, сама страдающая, нечто такое уловила женским чутьем. Тихо, испуганно спросила:

- Шурик, куда ты?

- Посцать.

Теперь надо пройти коридор, успеть отложить запоры на двери... Уже успеет. Никому из столовой его не достать.

Алик Хаснутдинов, спустившийся с рулевой, вырос перед ним:

- Забыл о вахте, Кислый? Иди на руль.


9


Почти вслед за Кислым в рулевую поднялся Егорыч. Стал у окна, пощипал бороденку, мгновенно оценил обстановку.

- То-то, думаю, ветер переменился! Дул слева, задул справа. Оказывается, стоим.

Павлович, робевший перед ним, неуверенно возразил:

- Движемся помалу.

- Тут недалеко Курасио, его северная ветвь. Есть возможность обойти по течению циклон и успеть вовремя.

- Локатор испортился. Не можем определиться.

- У бедного Ванечки и в заднице камешки, - саркастически заметил Егорыч. Потом сказал непреклонно: - Передай капитану, что если к утру не попадем на лежбище, я сообщу о невыполнении задания.

"Ученый", единственное судно в СССР, находился в ведении авторитетнейшей Международной котиковой комиссии. Любой сигнал Егорыча о несоответствии вызвал бы немедленную реакцию в ТИНРО и в ТУРНИФ.

Вскоре появился кэп, которого подняли с койки. Мрачный, с запухшими глазами, застыл у окна. Павлович молча стоял на другом конце рулевой. Ожидали карту циклона, которую принимал по фототелеграфу акустик. Но что она могла прояснить? Дурное настроение вызревало, и было неизвестно, на кого обратится. Пострадал Алик Хаснутдинов, который подошел с какими-то справочниками в красных переплетах, напоминающими старые лоции.

Кэп вспылил:

- Что ты мне суешь?

- Еще Крузенштерн, - проговорил Алик, запинаясь, подбирая справочники, которые кэп выбил у него из рук, - пользовался течением Курасио, как морским коридором до Восходной.

Кэп заткнул пальцами уши:

- Крузенштерн! Тогда не было ни локатора, ни эхолотов... Что с него взять? А если я полезу туда с испорченными приборами, меня инспектора повяжут... А если туман? Там судов куча!

- Что-то кончились разговоры, - сказал Павлович, нажимая на клавиши рации.

- Легли в дрейф, спят. Утром проснутся на камнях...

Появился акустик с картой циклона, еще влажной, дымившей после машины. Все склонились над ней. По всей вероятности, коридор открылся именно на полосе Курасио. Там образовалась собственная циклоническая излучина, притягивавшая ветровой поток антициклона. Две стихии, повоевав, уже расходились, а "Ученый" оставался на распутье: с кем идти? Сомнений нет - с антициклоном. Ведь мощнее двигателя, чем ветер, в море нет. А если еще прибавится течение...

Даже Павлович не выдержал:

- Прямо полетели бы к Восходной...

- А где течение, вы знаете? Знаете хоть, где находитесь? - Кэп посмотрел на курсограф. - Вот Кислый начертил кроссворд, до утра будем разгадывать!..

Однако же отправились в штурманскую, начали разбираться.

Оставшись в рулевой, Шурик боролся со штурвалом, как с врагом. Налегал на него изо всех сил, когда перо руля подбивала волна. Преодолевал ее упорство, успевая плавно подвести судно к линии курса. Держался на нем, пока судно не сбивала другая волна, и тогда он все начинал с нуля.

В этой качке, в метаниях судна, рыскавшего среди гребней, Шурик выбрал такую работу - на выкручивание рук, на полное изнеможение. Он и не пытался уже разобраться в море, постичь порядок и смысл стихии. Так ему почему-то легче рулилось. И он подчинил компас, одолел опытом. Теперь игла курсографа не срывалась на зигзаги, чертила по рулону вполне аккуратную "елочку".

Вот так.

И тут в штурманской сделали открытие. Оно подтвердилось, когда Павлович заговорил с транспортом, откликнувшимся в ночи. Транспорт имел спутниковую связь и сообщил координаты "Ученого". Сравнили: все совпало.

Кэп вышел в рулевую, посмотрел странно:

- Сколько держишь?

- 114.

- Молодец! Так и держи...

Шурика как окатило кипятком... Вот оно что! Значит, недаром он нашел этот курс! Выходит, что с начала штормования все делал правильно и времени не упустил.

Посмотрел на море, вспомнил про "окна", про птиц. Сразу во всем разобрался и перестал смотреть на компас.

Кэп засмеялся:

- Где ты выучился так ходить, Шурик? По кочкам?

- Сам не знаю.

- Татьяна научила? Или - та?

При чем тут Татьяна? Кэп если вобьет что в голову, так навсегда.

Павлович тоже подобрел к Кислому после слов капитана. Постоял рядом, удивился:

- На компас не смотрит, а 114!

Кэп спросил участливо:

- Ты ел, Шурик?

- Ага, отпускали.

- Нет жалобы на еду?

- Нет, все нормально.

Еще волна, другая... Какой-то заслон впереди - чернота.

Все бросились к окнам.

Показалось, что отвлекся, не заметил того, что увидели другие. Уже скрылось за стеной воды. Вот поднялся вместе с судном. Гребень волны сорвало ветром, опять ничего не увидел.

- Сколько на румбе?

- 96.

Кэп так ускоренно воздвигался на мослах, что не успевал прирастать массой.

- Курва! Где этот лысый хер? Пусть посмотрит!

Егорыч, который вошел незаметно, отозвался без обиды:

- Я здесь, смотрю.

- Полетели!

- Летите. А я - спать.

Шурик невольно оглянулся на него... Маленький, в телогрейке и трусах, в шлепанцах, незаметный - тот самый Егорыч! Даже странно помнить, что это его молила о любви Галина. А если б увидела такого? Такого бы не увидела. И такого Егорыча нет.

Убрали лишний свет, заклеили экраны эхолотов. Светились только компасы с движущимися дисками. Теперь только ясно различил Шурик течение, перевитое струями, как мускулами, из нескольких крупных излучин, где скорость резко возрастала. Эти излучины, перемещавшиеся по ширине потока, были похожи на громадные увеличительные стекла. Сквозь них было видно, как поднимались из глубины массы органического фосфора. Выскакивали кочующие растения, облепленные фосфором. Они напоминали людей, горящих на адовом огне. А птицы, с размаху касаясь воды, словно меняли оперение. Летели, как зажженные фонарики, пока не стекала вода с крыльев.

Вдруг от потока оторвалась струя, целая ветвь. Шурик почувствовал это по судну, вильнувшему за ней, и едва его сдержал. Струя ушла куда-то на север, за острова, прочертив фосфорический след в темноте.

Течение хоть и вело, но отвлекаться нельзя.

Сам по себе заработал локатор. На экране проступило несколько размытых точек: суда.

Лишь в море можно оценить силу зрения, которое обычно измеряешь земными мерками.

Алик завращал ручку, подводя круг пеленгации. Посадил на него ближайшую точку и посмотрел на счетчик: шесть миль.

В шести милях - скопление судов.

Сайровая экспедиция, самые опасные суда для моряков. Слепые от собственного света. От кормы до носа обвешены прожекторами. Круглосуточная вахта у света.

Шурик сообщил:

- Вышли на главный.

Курс 90 - прямо на Восходную.

Стала слышна музыка за спиной, открылось окошечко радиорубки. Из окошечка высунулась рука... Может, весть из Закатной? Нет, метеосведения.

Посветлело, залетали птицы. Береговые, с острова.

Удивил низкий, будто бегущий по воздуху, лет буревестника, беспрерывно махавшего крыльями. Летит низко, не в силах подняться, и как слепой: наткнется с размаха на волну, сваливается и опять...

Передал Алику руль, сошел вниз, чтоб вскипятить чай.

В столовой смотрела кино утренняя вахта машины. А также пробудившиеся от спячки третий штурман со своим рулевым - замена.

Когда нес поднос со стаканами, увидел Муху. Вышла из открытой каюты прогуляться в коридор. Муха просыпалась с рассветом, ожидая, когда пойдет бот на лежбище. Вот ей и не терпелось... Поставил поднос, взял ее, мохнатенькую, пухлую, чувствуя, как бьется собачье сердце. Залаяла, отпустил.

Поднявшись в рулевую, Шурик удивился, что не так и посветлело. Нет, море посветлело, это течение осталось прежним, резко отличалось от зеленоватой океанской воды. Очерченное пеной движение, посвечивая омутами излучин, оно затемняло сам воздух, который стлался как пороховой дым. В прозрачной темноте с непомерной глубиной отражения так стремительно уносилось небо, что хотелось оглянуться: что там оставалось взамен?

Откуда взялась такая темная вода? Что ее питало, насыщало теменью? Из какого ручейка, ключа она забилась? В какой глубине?

- "Курасио" в переводе с японского: "черный поток", - сказал Егорыч. - А вообще тут два иероглифа: печаль, страдания, бездна и - струя, морская вода, течение.

Алик добавил:

- Есть еще одно толкование: "соль жизни".

- Бездна, страдания - и есть соль жизни.

Кэп, попивая чаек, усмехнулся про себя, но не возразил.

Теперь ждали солнце, что само по себе чудо. Особенно после тяжелой штормовой ночи. И это настроение, которое Шурик делил с другими, усиливалось в нем ожиданием какой-то невиданной, никем не открытой, изумительной земли, куда неслась эта черная река страдания и одиночества.

Ожидание чуда нарастало.

И вот медленно приподнялся занавес из мрачных туч. А за ним отблеском невероятной страны, лежавшей вне притяжения и пространства, открылась предсолнечная полоса. Она приблизилась, заняла переднюю часть горизонта. А потом оттуда, из ее глубины, прорвалось нежное пламя. А когда наваждение спало и ослаб жар светила, проступила Восходная: два вулкана, дымившиеся туманом, словно готовые к извержению, и зеленое плоскогорье между ними с отходящими мысами.

- Ну что тут, на твоем острове?

Кэп спрашивал не о котиковых лежбищах, а о том, что его могло заинтересовать. Так его и понял Егорыч.

- Заросли бамбука - выше человеческого роста.

- А что такое человеческий рост? Ну, два метра...

- Тебе надо все гигантское.

- Грибы есть?

- Ерунда. Маслята.

- Маслята! Курва... так это же лучшие грибы! Кожечку сдерешь, обваришь - маринуй, соли.

- Вот и тебе будет работа.

Они курили, и Шурик попросил:

- Разрешите, Дмитрич?

- Кури.

Придерживая штурвал плечом, закуривая, уже сойдя с полосы течения, он увидел маленькую волну, развившуюся от берегового сулоя. Мог бы и пропустить, чуть подвернув руль. Но он сегодня испытывал судно на таких волнах, столько их пропускал и встречал, что эта маленькая ничего не значила. Взошли на нее, сорвались с гребня и ухнули вниз. Палуба окуталась дымом брызг.

Кэп и Егорыч ничего и не заметили. Только Алик сказал:

- Мог бы и поосторожнее...

Все, спокойная вода.

Уютная бухточка жемчужно отблескивала миллионами стекол. Здесь стояло два судна: номерной сейнер от рыбаков и инспекторский катер "Диана". Стали на якорь рядом с ним, у скалы Утро. Егорычу понадобилось к инспектору, и он согласился, что бот, перед тем как отправиться на лежбище, отвезет грибников на берег. Они уже собирались на палубе: кэп объявил о маслятах по трансляции.

Шурик тоже было собрался с ними.

В коридоре было полно воды. Видно, поспешили открыть палубную дверь.

Когда вошел в столовую, Славик у него спросил:

- Муху не видел?

- Гуляла час назад, - ответил Шурик.

- Нигде не видно.

- Может в боте сидит? - предположил Толя. - Она ведь такая.

- Проверял, нет.

Тут показался Тузлук:

- Собачник! Твоя Муха сдохла.

Славик, рассказывавший нечто веселое, не сразу оглянулся.

- Ты что, не видишь, что я пью чай? Или тебе выплеснуть в морду?

- Так я выкину сам.

- Сейчас приду.

Шурик стер со лба пот, согнулся, отошел, пряча глаза. Вина за Муху на нем. Расслабился, пропустил волну...

Эх, сука любовь, любовь сука!..

- Вижу, ползет, - рассказывает Тузлук. - Куда-то за лебедку. Думаю: чего она туда? Потом смотрю: легла, вытянулась.

Муха лежала за лебедкой, плоская, с оскаленными зубами, совершенно мертвая. Подошел Славик, взял ее, в последних брызгах циклона, и выбросил за борт. По нему не было заметно, переживает он или нет, хотя ближе этой собачки у него, может, никого и не было. Через минуту он уже смеялся.

В этот момент показался сейнер с самоходными баркасами, осевшими так глубоко от рыбы, что чертили планширом по воде. Они бы прошли мимо, если б Ася не крикнула рыбакам.

- Эй, вы! Дайте рыбы...

Один баркас развернулся, и на ходу с него принялись метать на "Ученый" кету. Потом один из рыбаков, совсем молодой, с бородой старика, в робе, разорванной на локтях и коленях, с головы до пят облепленный чешуей, прыгнул с баркаса к ним, ухватился за борт и перелез. Достав ножик, складывавшийся, как карманный, он показал, как надо разделывать кету. Не с брюшка ее развалил, а со спины - на две живые половины, такие красные внутри, что и не заметно крови. Выдрал кости, вытер руки о штаны и оглянулся.

Кэп сказал из рулевой:

- Такая она не возьмет соль.

- Чуть посолите и в пергамент... Будет - во! - И показал кэпу на Асю. - Девку отдадите? Весь баркас ссыплю.

- Бери.

- Ишь, расщедрился! - усмехнулась Ася. - А если пойду? Кто стирать будет вам, подавать еду?

- Так ты на одной ноге.

Рыбак вдруг заговорил речитативом:

- Иди, красавица, совсем. Дом вон стоит - посмотри! Пустой, ждет тебя. Будешь сидеть, книжки читать. Зимой зверя пойду стрелять. Завалю норками, песцами. А деньгами будешь печку топить.

- Я уже пожила в доме, знаю... - ответила Ася, вздрогнув. И проговорила с ненавистью, сверкая очами: - Иди своей дорогой, рвань, черт драный!..

Рыбак засмеялся и с такого расстояния прыгнул на баркас, что зацепился за планшир уже в воде. Ася не могла успокоиться, дрожала всем телом, и кэп, не трогая ее, пошутил над Татьяной, сидевшей в боте с Бородиным.

- Вот бы тебе такого на ужин, а? - Он показал в сторону рыбака. - Ты б его на две половины, как он эту кету...

Романтичная Татьяна надулась:

- Фу, Дмитрич, фу!

Коля Бородин, освободившись от ее руки, лежавшей у него на плече, облегченно вздохнул:

- Фу...

Сейчас у него получилось куда удачнее, чем в Закатной, и все захохотали.

Кэп спустился в спасательном нагруднике, с рацией через плечо и с корзиной в руке. Вспомнив, обернулся и спросил у радиста, который высунулся из окна радиорубки.

- С Закатной ничего?

- Никто не передаст открытым текстом.

- А ты закрытым, через своих.

- Сейчас сводку приму - попробую.

- Я на берегу, сразу сообщи.

- Добро.

Затем спустился Егорыч, он собрался с визитом к инспектору. Увидев Шурика, стоявшего одиноко и в стороне, открыл сумку, размотал знакомую тряпку, которой оборачивал мертвого котика. Достал консервную банку, куда саморучно закатал спирт. Продырявил, аккуратно зачистил заусеницы.

- Глотни хорошо, ты заслужил.

Шурик глотнул и никак не почувствовал, что пьет чистый спирт.

- Пойду посижу на спине.

- Правильно, отдыхай.

В глазах еще мелькали гребни волн, кружились звезды, катилось нежное пламя, не обжигая.

Бот с грибниками отчалил.

Тишина.

Вышел акустик, бросил за борт какие-то бумаги.

Шурик подошел, глянул: там медленно тонули карты циклонов.