# Шаги

Владимир Михайлович Лапко

ШАГИ


Заводские трубы


Сейчас зазвенит будильник,


буду вставать с постели.


Блестят на окошке льдинки.


Тихо


после метели.


Стелется на пол рама.


Какая луна пытливая!


Поутру


рано-рано


сирена гудит крикливая.


Она, как трубач огромный,


призывно трубит рабочим.


Виснут


у нас над домнами


зори


и днем и ночью.


У горна и в стужу знойно...


Поглядываю на будильник.


А рядышком спит спокойно


дитя беспокойное,


его


и пушкой не разбудили б.


Сирена меня лишь будит,


мне одному на работу.


И у него все будет:


мечты свои и заботы;


будут в пути удачи,


удачи — не без отдачи.


А вот и сирена зычно


небо качнула горлом...


Тянутся к солнцу


трубы кирпичные —


силушка города.


У щита управления


Как полночное небо,


в своей красоте


управления щит,


щит электроключей.


Звезды-лампы горят, говорят


о машинах больших скоростей...


Электроны послушными стали.


Стоит ключ повернуть —


слышен гомон прокатных клетей


и бегут


раскаленные ленты металла.


Это полосы режутся, словно картон,


на угодные мне величины.


Повсеместно


стоит на посту электрон,


отключает, включает машины.


Человечьи умы!


Я приветствую вас!


Пусть в бокалах шампанское пенится


за народ,


за прокат,


за его электрический глаз,


за ключи управления!


* * *


Я знаю сызмальства усталость.


Война металлом грохотала,


нас, беспризорных, столько стало —


нам в детдомах


портянок не хватало,


нам не хватало отчих глаз.


И чтобы жить и быть учащимся,


я каждым зимним утром в чащи


один шагал снежком хрустящим


и в санки там себя впрягал.


И этот труд нехитрый, тяжкий,


как отчий глаз, меня оберегал,


чтоб я не влез к жулью в болото...


Отмыв следы смолы и пота


(к друзьям охота ль, не охота),


я — за уроки поскорей.


Детей


любая черная работа


выводит на площадку взлета


не хуже наших матерей!


Я у работы был сынком любимым,


она меня будила по утрам...


И вот в семнадцать,


грубый, нелюдимый,


электротехнику


грызу по вечерам.


Ночами в небе зори колыхались,


гудел металлургический завод...


Росою мытый, солнышком коханый,


я чту, как мать,


священный пот


любых работ!


* * *


Ни кола, ни коня —


только женщины.


В плуг впрягалось зараз по шесть их,


друг за дружкою, в два ряда...


Это горького времени шествие


в память врезалось навсегда.


Наши матери,


мамы России,


так работали — на износ,


чтобы гитлеровцев осилить,


чтобы нам по-людски жилось.


Как мужчина, я был за пахаря,


с ними рос на полях и креп,


и, казалось,


не солью,


а сахаром


посыпали они мне хлеб;


если кто-то сомлел в упряжке,


поднимали — и снова в плуг...


Вся Россия


в те годы тяжкие


ела хлеб с материнских рук!


И сегодня я в нашем счастье


вижу


жизни прошедший ключ.


Вспоминаю я часто-часто


женский говор, коптилки луч...


Лег на волос тех женщин иней


от забот, от работ полевых,


без наград фронтовых


эти женщины — героини!


Мы — люди рабочие


Небо — словно подкрашено купоросом.


Слышатся в листьях ветра всхлипы.


Развесив тугие косы,


цветут светло-желтые липы.


И тысячеваттные лампы лунами светят,


над черными домнами — дым багряный,


словно раскинул ветер


большое-большое знамя.


В цехе становится каждый подвижней.


У домны становится каждый умней.


...Сколько сгорело рабочих жизней


от домны Демидова


до моей?!


Нам


приручить электроны поручено.


Вечно железной лаве пениться.


Будут


у сталеваров подручными


кнопки щитов управления!


Хорошо! Зайдешь в кабинет:


пред тобою — заказы и планы,


выключатели, кнопки, неоновый свет


и бушует мартен


на телеэкране.


Радует сердце


моих механизмов работа.


Они всемогущи


содружеством с крепкой рукой,


но пока еще в робе, испятнанной потом,


стоит в коксохиме на вахте своей люковой.


И сыплется пот крупнокалиберным градом,


потом лицо прострочено...


Сквозь неудачные поиски


радость


нам улыбается, счастье пророча.


Верю в упорство людское, в стремление


избавить рабочих


от страшной работы в огне.


Нас, вечно несущих огонь поколениям,


поставят с героями битв наравне!


Мы


и реками правим,


не сохнем в жаре у горнов,


мы


вековые стираем грани


между ученым и дворником!


Мы,


от инженера до слесаря,


не ради насущного хлеба


держим за горло агрессора,


чтоб вечно дышало весеннее небо,


чтоб пели не пули, а пчелы в липовых косах,


чтоб дети сшибали свинцовые росы,


прыгали в воду с обрыва...


И если где-то зло пулемет захохочет,


сжимается сердце


до взрыва.


Мы — люди рабочие,


мы поднимаем кварталов стены,


как памятник жизни своей, на века.


Трижды за сутки


поют заводские сирены,


передаются пришедшим на смену,


как эстафета, ключи от верстака.


* * *


Ты говоришь:


«Приходят гости,


у нас даже вешалки нету».


Милая,


мы заколотим гвозди


и будут висеть пальто и жакеты.


Какая важность, что мне за ужином


на чемоданчик пришлось усесться!


В квартирах бывает хуже:


ходит


пустое, холодное сердце.


Стулья и мы поставим.


Видишь ты,


в наших комнатах


солнце ложится пластами


на лица


твоих и моих знакомых.


Сердца не вымерить


На глаз я с детства очень зоркий.


Чиню машины до сих пор.


Не лезу к сердцу я с отверткой,


хоть и зовут его: мотор.


В цехах моторов — тьма капризных


и непослушных на разгон!


У всех у них источник жизни


незримый хитрый электрон.


Но я чинил их.


Вон их сколько


стоят, гудят, как напоказ.


...Смогу ль вернуть я


сердцу стойкость?


Смогу ль изгнать тоску из глаз?


Мне открывалась враз причина,


что в смену к нам внесла простой,


но молотком, ключом не чинят


живое сердце-лепесток.


Как главный жизненный исток,


оно стучит, поет заветно,


не зря зовут его: мотор,


но я не лезу к сердцу с метром:


в сердцах космический простор!


* * *


Я нажимаю кнопку, вызываю ток —


несутся электроны по контактам,


как моряки на боцманский свисток,


сигналит лампочка:


«Включились все контакторы"...


Гудят моторы, шестерни в движении,


раскатывают клети сталь,


машины, люди в напряжении.


Нажму другую — цех прокатный стал.


Здесь все — моей работы отраженье:


прокатка слитков и моторный гул...


Веду за норму каждый день сражение...


С интеллигентскими ладонями за пульт


встает рабочий — повелитель напряжения.


Шаги


Мой город бетонный


многооконный...


Громады-здания,


стремления к знаниям


кудлатого, грубого


меня привели сюда.


Меня приголубили


в городе шумном


и многотрубном


и научили


электролиний


натягивать провода.


Работа, лекции,


завода железные лестницы,


трудно давались мне.


Юный, ядреный,


в нужде закаленный —


молекула мира,


жизнью простиранный,


часто я видел во сне


родную деревню,


лесную, древнюю,


где в избах лампы


стены лапают.


Не потому ли


мы потянули


в стужу и ливни


электролинии


через леса и болота


пролет за пролетом,


чтоб силоса тонны


дорожкой торной


носили


электромоторы,


чтоб и не знавшие


правил грамматики,


поклонники божьей матери


поверили в автоматику,


в силу мою человечью,


в мечту,


обновляющую извечное.


Крепкий, ядреный,


в нужде закаленный —


в промасленной кепке


несу семилетку я,


несу постоянно,


не зная стоянок.


Руки у нас крепки


и широки


шаги.


Раздумье


Пусть себе бормочет скептик в бороду:


«Коммунизм построить — не отгрохать город».


Я


сегодня заявляю гордо:


да,


предки зданье строили года —


мы


за год умеем ставить города,


лишь одна беда:


не подчиняются сады нам,


без аллей и парков стройки молодые:


здесь, действительно, нужны года.


Но вчера


я удивился:


кранами садили


тополя и клены в два ряда.


Быть проспекту лучше Пикадилли!


Все под силу нам: любые реки, космос,


тайники глубинных руд:


в покоренье рек, глубин и Космоса


каждый


прямо или косвенно


вкладывает повседневный труд.


Мы пройдем планетой не бесследно.


Коммунизм построить — верно,


не одеть в бетон всесильный Енисей.


Жадность,


ложь,


бюрократизм


остались нам в наследство,


как сорняки,


из-за которых


хоть не сей.


Только воля наша,


сила рук — сильней осота,


как желанья наши, силы нет сильней.


И ведут прополку с самолетов


хлеборобы Родины моей.


И шумят хлеба, вливая в сердце гордость:


кажется, что рядом коммунизм!


И скажу кому-то не в угоду:


коммунизм построить, точно город,


если всем схватить за горло


жадность!


ложь!


бюрократизм!


* * *


Я в мальчишестве часто


с героями сказок бывал.


Город мой,


и сейчас про себя начертал я,


будто это не я, а царевич Бова


ищет милую девушку в скверах кварталов.


Мне приятно идти по проспекту


в ночной тишине,


пусть плафоны вольют в мои волосы проседь


и мою беспогонную черную,


для меня дорогую, шинель


ветерок разутюжит без спроса.


Здесь шинели в училищах


носят ребята не зря


и пляшут чечетку, осилив последний экзамен...


Вот опять над рекой распласталась заря,


словно домна раскинула красное знамя.


Знамя домны зовет коммунистом неистовым быть,


неустанно шагать... и сгореть мне в дерзаниях,


чтобы вместо старинной крестьянской избы


по России вставали стоокие здания!


* * *


Надел шинель еще мальчишкой


и не снимаю до сих пор.


Колол, душил, стрелял фашистов


на расстояньи и в упор.


И бил за то, что враг затронул


мой дом, мой край, судьбу мою.


Меня лишь тронь,


так распатронюсь,


и если нет в стволе патрона —


я кулаком врага убью.


Навстречу смерти шел в атаку,


в бою до страшного зверел...


Друг попросил убить собаку,


пока, мол, пес не одурел.


Курок был к выстрелу готовым,


но сердце дрогнуло мое.


...Мне показалось стопудовым


его двухствольное ружье.


Каска


Свистели пули —


пела каска.


Она


дождями мыта,


ветром ласкана.


Исчеркана осколками фугаса


в боях испытанная каска.


И до сих пор качает каски


солдатский


очень строгий строй.


...На стройке домны


пахнет краской


и работяги ходят в касках


с короткой надписью:


«Минстрой».


И здесь людская жизнь в опаске.


Конструкций звон.


Моторный вой.


Здесь тоже — бой!


Над чертежом,


как бы над картой,


сидит прораб в заветной каске,


как генерал заправский,


как будто


на передовой.


...В России люди ценят каску


с гражданской надписью:


«Минстрой»!


Ключ управления


Он собран из шайб ребристых,


черная ручка с отливом —


ключ


электрощитов говорливых.


Контакты его серебристые


включают и отключают электролинии.


Тронуть не смеешь его величество:


он — ключ управления электричеством!


Но если приспичит


включить что-то нам,


ори хоть на всю страну,


ключ не включается сам,


надо его повернуть.


Проходит все через ключ управления.


Он начеку дни и ночи,


но каждое переключение


производит простой рабочий!


В пути


Июнь.


Жара.


Жара печет


и тянет в сон неодолимо.


Ведут колеса стыкам счет,


над лесом тает струйка дыма.


Лесная кончилась стена —


опять просторы. Села. Пашни.


И голубое поле льна.


Мелькают


воды рек опавших,


на карту мира не попавших...


Поет мне ровный стук колес:


— В дороге ты и креп, и рос,


и жизнь твоя, как паровоз,


мечта твоя, как паровоз,


и все б ты вез и вез, и вез!


И вдруг


знакомый мне откос,


и ветерок жужжит в листве берез...


Здесь все родное мне до слез.


Стучать колеса перестали,


я рад сойти,


но паровоз


везет в неведомые дали.


Громоотвод


Молнии бьются о мачты линий.


Ливень.


Охает небосвод.


Чернеет


под тучею говорливой


проверенный грозами громоотвод.


Молнии пляшут, и мрачен завод,


Но лампы в цехах и квартирах горят.


Громоотвод


вскинут до неба недаром.


Кончик его острия


гасит зигзаги ударов.


Стоит, укрощает небесные силы —


и солнце выходит и светит...


Люди,


люди моей России


громоотводом стоят на планете.


Испытаны все мы железом, походами,


накалом великих работ...


Тянется к солнцу в любую погоду,


проверенный грозами, громоотвод!


Стучат сердца...


Ежесекундно


в сверхвысоком напряжении


стучат сердца


по шестьдесят, по сто годов.


Удачи, взлеты, поражения


проносит через сердце кровь.


Его нетрудно


взглядом, словом ранить,


хотя оно вливает силы в жилы рук...


В многоэтажных стенах зданий


я слышу собственного сердца стук.


Для взлета в космос не хватает силы,


верчусь молекулой в круговороте дел,


но и в межзвездной невесомой сини


такой нагрузки не узнать машине,


какую терпит сердце каждый день!


Мечта зовет


Когда б поднялись дедов деды,


чтоб посмотреть на отчий край,


во что обуты мы, одеты,


они б решили:


«Божий рай!»


А мне еще так много надо:


громадны замыслы мои.


Я от Сибири принял клады,


но не без боя. Шли бои.


И шли они в труде, без звона


громкоголосых медных труб.


От лютой стужи и от зноя


ложились резче складки губ.


Не я один


под вьюжью пляску


в Сибири пролил сто потов


и был бойцом без звездной каски,


чтоб лучше всем жилось потом.


Шагают мачты, как новинка,


на Крайний Север в города,


и в этом есть моя кровинка


чистосердечного труда.


И пусть прольется в наших буднях


желанным счастьем соль труда,


мне снова что-то надо будет —


захватит новая мечта.


Человека легко обидеть


А. Кулеминой


Труднее сорвать былинку,


чем человека обидеть.


Скажи о нем небылицу,


скажи ему резкое слово


или не скажи ни слова,


будто бы и не виделись —


и человек обиделся.


Человека легко обидеть.


Стоит лишь не увидеть


мозолистых рук шершавых,


натруженных


рашпилем, шабером,


что вечно


в кладовых земного шара


шарят и шарят.


Стоит ему не поверить,


что в жизненной крутоверти


старался он


и отчаивался,


но


не выполнил обещания;


стоит вам глаз не заметить,


бессонницей воспаленных,


что после работы


из месяца в месяц


сидит за столом парнишка,


неважно,


что создает он:


машину или же книжку.


Не почувствовать только стоит,


что человеку тяжко —


на сердце


обида стойкая


слитком свинцовым ляжет.


Станут не те движения,


будет не та уверенность:


сердечное напряжение


обидою


прервано.


Человека легко порадовать


не только большой наградой,


человека легко порадовать


без комплиментов


и без парадности...


Он сразу ускорит бег,


стоит лишь вам заметить,


что в жизненной крутоверти


живет на земле человек!


Счастье


Счастье,


ты призывало людей к оружию,


из-за тебя


рабочие шли в остроги.


Мне ты, несказанное, голову кружишь!


И сердце штурмует


пороги, пороги...


Я не забуду,


да я и забыть не смею,


как ради счастья


мы голодали и мерзли,


как в Брянских лесах человек, от пули немея,


в бессмертие канул мертвым.


На подвиг его провожали друзья и милая,


и был поцелуй


короткий такой, со стоном.


Мы ради счастья громили


доты железобетонные.


Какое ты, счастье?


В тебе я души не чаю.


На трудные версты не кропаю жалоб.


Только та самая,


по которой скучаю,


меня никуда еще не провожала.


А хочется


встречного ветра упругого


и ласковой песни,


что раздувает сердца горение,


и хочется так задушевного друга,


который бы стал


стремлений моих продолжением,


чтобы меня провожала на смерть и на поиски,


как та партизанка,


что с нами в боях принимала участие,


и каждый бы день


приходила к прибытию поезда


и в том неспокойствии видела счастье.


Такую встречал я,


знакомила молодость,


но только подумал любимой назвать я,


она посмотрела


и всеми сиренами города


больно, бездушно


сказала мне: — Хватит.


Потукала к зданию в туфельках лаковых,


родная, желанная, легкая, бодрая...


Возможно, в ту ночь она


очень наплакалась,


жестоко себя проклиная за гордость.


Если и были,


то чисто весенние слезы.


Ты гордое, счастье,


ты с теми,


чье сердце не дремлет,


и, словно корни,


чем чаще душевные грозы,


тем гуще врастаешь в землю.


Знаю, увидимся.


Верю,


нас вынесут кони


навстречу и ветру, и ливню...


Наверно, я самый из всех неспокойный,


а значит,


и самый счастливый.


Косы


До остановки сердца


мне полюбились косы,


черные-черные косы,


длинные, аж до пояса.


Врезаться так не сможет


в сердце мое и память


временная прическа,


химическая прическа,


химическая улыбка,


химическая блондинка,


химическая шатенка:


все это — моды ветер,


мода, она, как листья,


лето — и отлетает.


Ты откромсала косы!


Утром твои кудряшки,


витые часто наспех, —


искусственная прическа, —


будто копна кудлатая,


растрепанная грозой.


Утром всегда все видно:


ночь умывает лица,


смывает помады, краски


и проявляет скрытое:


годы, любовь, замужество...


Ты в бигуди смешная,


вырасти снова косы,


выйдешь гулять по городу


милая, обновленная,


России моей стрекозка.


Пусть отрастают косы.


Тебя украшают косы.


Ты отрасти лишь косы,


и расцветешь, как девушка,


и не поверят даже,


что у тебя есть дети:


будешь опять такая,


как видел при первой встрече


в семнадцать твоих неполных.


Ах, разве я мог подумать,


что острижешь ты косы


длинные, аж до пояса,


черные и тугие...


Ну, отрасти же косы.


Я терпеливо жду их.


Хочется сердцу встречи,


как было у нас когда-то


в семнадцать твоих неполных.


Хочется сердцу очень


искренне быть влюбленным,


нежно сказать:


«Люблю».


* * *


Да,


бывает такое в жизни;


и любовь, и мечта умрет,


а потом,


словно солнце из тучи брызнет,


вновь любовь тебя позовет.


Ты готов,


что ни есть — все бросить


и в рубашке остаться одной,


только чтоб в июльские росы


видеть звездочку над собой;


быть довольным


простой удаче,


эту жизнь до конца любя,


без оглядки


и без чудачеств


по земле пронести себя;


чтоб душа была неба шире,


труд тяжелый был нипочем...


Ну скажи мне «люблю»,


скажи мне


и склонись на мое плечо,


чтоб, как в юности, шел и снова я


не желал ни на миг присесть...


Зорька ранняя,


зорька новая


засияла мне ярче всех!


* * *


Людмиле Л.


Нынче грели душу мою


во сне


глаза такие синие...


Искрился снег.


Деревья были в инее,


а я — в огне.


Мы шли и шуткой тешились


под лунами стеклянными.


На звезды парни вешали


всполохи-зори кранами.


Гуляли мы по городу,


по праздничному, зимнему,


кричала сердцу молодость:


— Возьми меня!


Возьми меня!


Дома толпились глыбами,


встречали нас улыбками.


Старик-мороз лицо калил,


и лопались у цоколей


шары электроламп,


о мостовую цокали


то там, то там...


И будет часто сниться мне


красивая, высокая,


с длиннющими ресницами,


родная, синеокая,


стройна, легка,


которую ни разу


не ласкал.


Крушина


Поспеет ягода-крушина,


крушины — тьма у нас в лесу,


ее совсем не беспричинно


домой в корзинах не несут.


Она сочней, черней черники,


но птица ягод не клюет.


К ней лишь за кожицу проникни,


там горечь-семя, горький плод.


Крушину в тяжкий год, кручинный,


для баловства лишь дети рвут.


Собачьей ягодой крушину


в народе попросту зовут.


Твои глаза черней крушины.


Гуляешь ты по скверу чинно,


всегда вся в праздничном, стройна...


Тобой любуются мужчины,


но ты совсем не беспричинно


домой всегда идешь одна.


Там, за дощатою оградой,


отяжелел добротный сад,


и пять блюстителей порядка:


отец и мать, и ты нарядная,


и два кавказских рыжих пса.


Пусть о любви тоскуешь часто,


и я хочу к тебе прийти —


в твоей душе открыто панствует


крушинья косточка — мещанство,


и это мне претит.


Великой волею мужчины


желанным встречам ставлю крест.


...Поспеет ягодка-крушина,


на ветках сохнет от кручины


бесследно,


будто пустоцвет.


* * *


Ах, ты любовь нескладная!


Не вижу ненаглядную.


...Под новый год загадано:


судьбу найду ль?


Года идут.


О ней всегда мечтается.


Резцом творю детали я.


Моя мечта металлится.


Ищу судьбу не в ряженой,


не знаю сам, когда же я


увижу ту,


свою мечту.


Пою, шучу


с другими я,


учу


и физику, и химию,


и слышу,


не по имени —


по отчеству


народ зовет.


И бегать стал потише я,


изжил


налипшее, все лишнее,


ну, а мечта мальчишечья


живет.


О чем всегда мечтается,


по ком душа все мается,


я верю,


все сбывается.


И вот оно:


луна сквозь окна щурится


и вижу я: снегурочка


стучит в мое окно.


Румяная, нарядная,


как та, что мной загадана,


стучится ненаглядная,


люба.


Эх, будь же ты неладная,


моя судьба!


* * *


Меня легко слезинкой ранить,


запой душевно —


я растрогаюсь,


а потому стихов огромный ранец


несу по жизненной дороге.


Я рвал стихи, поэмы в клочья,


топил стихами печь свою,


так нет,


они ко мне построчно


приходят в память и встают,


и каждый молча улыбается...


Мне от стола ни встать, ни лечь...


Чтоб от своих стихов избавиться,


на строчках душу надо сжечь.


Запой мне песню


Запой мне, синеокая,


да так,


чтоб песня-ласточка


крылом коснулась ласковым


до самого глубокого,


чтоб вмиг душа оттаяла...


Чтоб с песнею певучею


я мог пойти и кручею:


для сердца не хватает так


улыбки, слова путного


и ветерка попутного.


Запой мне песню русскую,


душевную и грустную,


как Русь моя, раздольную,


как синь небес, бездонную,


чтоб ни на что не сетуя,


шел с песней той по свету я.


Ну что ты смотришь тучею?


Молчанье сердце мучает.


Пусть нет совета путного


и пожеланья буднего.


Пускай весны забыла такт,


запой то, что запомнила...


Чего мне не хватает так,


хоть песнею заполнила б.


Жизнь приходит в сновидения


Приходит сон издалека непрошенно.


Гоняют щуки волны.


Мелюзга взъерошена.


Поет разноголосо молотилка на току.


И девушка


в цветастом платье, больно уж хорошая,


под вербами


вплетает в косу девичью тоску.


А луг! Ковром горит, ромашкою развышитый.


И вдруг...


Железный дикий визг — пылает улица моя.


Все чаще снятся мне бомбежки, мессершмиты,


и каждый раз со вскриком просыпаюсь я.


Во сне брожу бездомником, раздетый,


до седины продрогну в пушечном огне...


Войной украденное детство


приходит в сновидениях ко мне,


приходит в кованых ботинках, в каске,


с разлапистым эсэсовским крестом...


Я детворе о войнах даже сказки


рассказывать не стану ни за что.


Пусть снятся им цветы, улыбки милые,


пускай во сне смеются малыши всегда.


Я так хочу,


чтоб вой сирены, грохот минный


не снился людям никогда.


Готов работу каторжную делать,


готов не видеть отдыха-весны,


чтоб сны кошмарные не снились нашим детям —


я досмотрю за них все эти сны!


Над трубами — знамена


Поют на кранах башенных моторы,


и вычерчены улицы огнями.


Электровозы медным басом


свои дороги проверяют.


Бегут платформы, полные металла.


И машет сизыми чубами


колонна труб моих мартенов,


задымленных гудящих аглофабрик...


И в зорях плавок домны, подбоченясь,


стоят незыблемой шеренгой.


Симфония дымов над комбинатом.


И флагманом проходит проходную


творец, мыслитель, укротитель


летящих с гулом электронов,


командующий механизмами,


простой рабочий человек.


Он не за личным счастьем вышел


и не стремится к личной славе —


в своей суконной грубой робе,


как бог Антей,


в мартене


огнем печи и сталью правит,


и будет вечно самым первым


и всеми признанный, что первый:


он правит пламенем для счастья,


он всем нутром — за коммунизм!


Рабочий знает силу века,


его урановую тяжесть.


От плеч рабочего исходит


к Луне космическая трасса.


Его мозолистые руки


несут, как носит мать ребенка,


творенье разума и солнца —


всю красоту моей планеты


и кибернетику — в века!


Опять над городом в зените


померкли звезды от сполоха,


дымы окрасились багрянцем


и, кажется, над трубами — знамена!


Стоит, как страж труда и мира,


орденоносец-комбинат.


Шумно уходят годы


Т. П. Вороновой


Шумно уходят годы


и незаметно очень,


будто волны Волги.


И отцветают лица,


точно лилии.


Электромагнитные линии


лягут у глаз моих,


только мне будет помниться


первая клякса


первого класса,


преподаватель первый,


и будут помниться


светлые комнаты,


хозяйка маленьких комнат —


критик мой и редактор —


в мои девятнадцать лет.


Бойко входила в комнаты,


нагруженная тетрадками,


уставшая за день в школе,


здоровалась по-ребячьи


и целовала мужа


весело так, открыто,


ласково, нежно, звонко,


будто ребенка,


и при случайных встречных,


чаще при очень близких.


Звонко она смеялась,


пела, шутила звонко...


У подоконника


стояли в передней комнате


грустные-грустные,


как березы,


легкие-легкие,


как туманы,


будто морские травы,


сказочные цветы.


Здесь в человека верили.


Будущие поэты,


будущие художники


здесь открывали замыслы


под фирменные чаи.


Рыцарем и чекистом


в сказочном емком ритме


расхаживали по комнатам


стихи «Середины века»,


и проявлялась мудрость —


бессонница наших гениев —


лунная вся от древности,


мудрость


московской сказки,


мудрость


народной песни...


Были всегда открыты


лица хозяев, двери.


Часто мечтали громко


и говорили громко,


каждой улыбке верили.


Исподволь, терпеливо,


влюбленно меня учили


соль извлекать из сказки —


мудрость поступков жизни


мне открывали здесь.


Будто погода, годы.


Было у нас и солнце,


были у нас и тучи,


оттепель,


гололедица...


Помните, как мы падали,


очень неосторожные,


бесхитростные, как дети?


Головы были в шишках,


мы поднимались,


шли,


пели наивные песни,


пили горячие годы,


милые годы — молодость!


Шумно уходят годы


и незаметно очень,


точно волны Волги,


и выливается песня...


Песня с собой уносит


от каждого нерва клетки,


уносит их безвозвратно.


С вылетом новой песни


страшно слабеет сердце,


кажется мне ночами,


что промозолил мозг я,


что лопаются мозоли


под черепом у виска,


а песня идет за песней


и требует нервных клеток...


Каторжная работа,


печеночная работа


бессонницей отшлифовывать


высокого напряжения


вызванный жизнью стих.


Но что бы там ни случилось,


буду я вечно помнить


первую школу жизни,


первый источник песни —


светлые-светлые комнаты,


доброе-доброе сердце,


мудрость московской сказки,


ритм «Середины века»,


грустные-грустные,


как березы,


легкие-легкие,


как туманы,


будто морские травы,


сказочные цветы!


* * *


Собаки — слуги вековые,


на верность их не проверять,


но люди часто говорят:


— Топи кутят,


пока слепые...


Как их топить?


Сердца живые


стучат у немощных кутят.


Но если древо кормят корни,


кутенка хлебом, кашей кормят,


его лишь знай все поучай,


пускай он глуп,


но он покорный,


не можешь вырастить —


отдай.


Найдутся каждому у века


свои заботы и гужи...


Рожденное


для человека —


ему обязано служить!


Да что кутят —


мои творенья,


мне без чего не петь, не пить,


литпрокуроры без зазренья


не раз пытались утопить.


Ну что ж,


мой стих порою серый


и где-то штрих не тот лежит,


но в каждой строчке бьется сердце,


а сердце бьется, чтобы жить!


Я не отстаиваю песни,


что никогда не прозвучат,


но ведь извечно


псов чудесных


народ растит из собачат.


* * *


Твои улыбки —


радости мои,


твои морщинки —


слабости мои...


Сквозь все


улыбки наши


и седины


сердца


сливает время


воедино.


Звоночек


Часто мамам больно, трудно,


учащенный сердца стук:


плачут дети


звонко, трубно.


Просят ласки, просят рук.


Всяк ребенок,


как звоночек,


чуть затронь — уже звонит.


Среди шумов разных, прочих,


детский очень знаменит.


Слышу днем и слышу ночью,


будто мчится тройка влет,


заливается, хохочет,


заливается звоночек,


все зовет меня, зовет...


* * *


Я думал,


что моя судьба с твоей


связалась,


и был до чертиков, безумец, рад,


но жизнь твердит:


«Тебя, голубчик, взяли,


как вещь,


как «Волгу»,


напрокат».


Я видел сам, как девка-пламень


брала послушное такси,


трясла, как книжечкой, рублями:


«Ну, конь железный, выноси!


Хочу блеснуть перед народом,


что жить неплохо,


что сильна...


Мотор иль крылья поуродуем, —


я заплачу за них сполна».


И только пыль дорогой стелется.


Ей нынче с парнем петь и пить...


...Но вот за шрам,


оставленный на сердце,


она не сможет заплатить.


Фанфары юности поют


По всей истории —


страданья войн и ужасы.


Я знаю сам, как мать-земля горит,


уж сколько лет хожу по ней контуженным


и по слогам учусь, как в детстве, говорить.


Людское сердце рвется к звездной сини —


коснись — тебе я руку подаю.


Простая девочка России,


укрась мой сон, судьбу мою.


В твоих глазах — бодрящий дух озона,


небесной сини первозданная краса,


ты для меня — мадонна и в комбинезоне,


России девочка, шелковая коса.


Со мной всегда твоя романтика,


твоей улыбки ясный теплый луч...


Не потому ли с темпераментом фанатика


электролинии


натягиваю аж у самых туч?


Ты слышишь?


Дробным звоном каждой жилки


мои певучие электропровода


поют


и будут вечно петь, что жил я,


полям, озерам, рощам, городам.


Пусть упаду в пути,


не увидав, что снилось,


пускай другие счастье докуют,


мне быть в пути, пока есть в жилах сила.


Фанфары юности поют!


И я зову тебя, моя мадонна,


израненную землю обновлять.


Дай ощутить огонь твоих ладоней,


России девочка, любовь моя.


Ну, кто еще, как я, скажи на милость,


и просыпается,


и засыпает с думой о тебе,


кому еще ты каждой ночью снилась


и помогала набирать разбег?


И пусть не мной


к твоей душе открыта дверца,


не говори,


что я не мил тебе, что есть родней —


пусть мне поют до остановки сердца


фанфары юности моей!