# Новое

Максим Лаврентьев

Стихи 2025 г.

* * *


Встал - и вспомнить не можешь числа сего.

Ум, как сельдь, закутывается в сети.

Близко время забвенья тобой всего,

близко время забвенья тебя всеми.


* * *


Проснулся и хотел стихи писать.

Да где уж! Громоздятся планы кучей.

И нет бы мне сказать себе: "Присядь!

Не упускай представившийся случай".

Но вместо этого в торговый центр

поехал за вином для юбилея.

В безвольном отупении от цен

слонялся там, краснея и белея.

Домой вернулся этак после двух,

как жеребец, со взмыленною шеей.

За чаем перевёл немножко дух

и занялся рассылкой приглашений.

Обедал. Рисовал. Смотрел фильмец.

А за окном уже сгущался вечер.

Играл на пианино. Наконец

вновь ощутил, что я велик и вечен.

Тогда открылся файл с черновиком,

прочитан был критически, натужно.

Пора писать бы! Но о чём? О ком?

Да и зачем же людям это нужно?

Я корчился в огне душевных мук,

не чувствуя к писанию азарта.

И вот, в сердцах захлопнув ноутбук,

всё, как обычно, отложил до завтра.

* * *


Рождаются из праздности и лени

десятки неплохих стихотворений...

Конечно, это глупость, это миф.

Так думающий, думает напрасно, -

душа поэта никогда не праздна

и не бывает ум его ленив.


Он только с виду мягок и рассеян,

он может напиваться как Есенин,

как Хлебников нести порою чушь.

Ему копать канавы неохота,

ведь у него тяжелая работа

кипит внутри, а внешнему он чужд.


Мартышкин труд читать ему морали,

хоть заори - услышит он едва ли,

поскольку занят кое-чем иным.

Земная жизнь поэту незнакома.

Ты лучше проводи его до дома,

но будь в пути внимательнее с ним.

* * *


Недавно мне сказали, что в Голландии,

стране светящих красным фонарей,

такое дело местные наладили,

чтоб, значит, заработать поскорей.


Кто там помрёт, и не оставит дарственной,

и некому его оплакать дух,

ведут к тому за счёт за государственный

поэта одного, а то и двух.


Покойнику приятно уважение

и у него написано на лбу,

когда поэт прочтёт стихотворение,

что это даже кайф - лежать в гробу.


А мы своих не жалуем покойников,

народ наш от голландского отстал.

И в том, что у поэта нет поклонников,

повинен, безусловно, "Ритуал".


РИМСКАЯ БАСНЯ


Солдат щенка за пазухой держал.

Приметил это Цезарь и сказал

(должно быть, обнимая проститутку

и титьки ей под платьем теребя):

"Что, не рожают бабы от тебя?"

Плутарх воспроизвёл нам эту шутку.


Историку совсем щенка не жаль.

Он даже присовокупил мораль

(его я прямо вижу с постной рожей):

мол, кто возьмёт щеночка, тот слабак.

Плутарх, возможно, не любил собак,

хотя писатель, в общем, был хороший.


Однако мне Плутарх теперь не мил.

А Цезарь что? Он ляпнул и забыл.

И от того не много потеряет

в веках его величественный вид.

Глупец не тот, кто глупость говорит,

а тот, кто с умным видом повторяет.


ГЕРКУЛАФФИТИ


Был эскулап у Тита Флавия -

Аполлинарий, древний грек.

Какой он врач, гадать не вправе я,

но видно ценный человек.


Неведомо с какими планами

(о том предположений нет)

он оказался в Геркулануме

и посетил там туалет.


Расположившись в помещении,

провёл приятно время он -

дошла об этом посещении

к нам весть из глубины времён.


Из-под седых забвенья лап она

кривыми буквами поврозь

глядит, на стенке нацарапана

каким-то скальпелем, небось.


В ней имя, дальше кесарь с титулом,

и подытоживает труд

врача, назвавшегося Титовым:

"Отлично испражнился тут".


Конечно, фраза непристойная.

А сохранит ли после вас

неумолимая История

хоть парочку дурацких фраз?


КОЛЛЕКЦИОНЕР


На просторах города столичного

попривык наведываться я

в поисках чего-то необычного

к разным собирателям старья.


Нет, я не охочусь за диковинкой

по цене китайского авто -

мелочи довольно мне дешёвенькой,

кем-то не примеченной зато.


А бывают и такие редкости,

что сражают прямо наповал.

Даже посещает чувство ревности

к тем, кто ими прежде обладал.


И потом, как лампу закопчённую,

оттираешь купленный предмет,

чтобы красоту, в нём заключенную,

из забвенья вывести на свет.


Каждому известна польза трения,

каждый здесь немножко Аладдин.

Магия, гляди, проснулась древняя,

и повелеваешь ты один!


Может быть, и нас (меня вы, лапочки,

уж простите за такой пример)

выбирает среди дряни в лавочке

тоже некий Коллекционер.


РИСОВАЛЬЩИК

Остриём карандашной иглы

ты царапаешь времени щёку -

и лицо постепенно из мглы

прорастает сквозь узкую щёлку,

и глаза напряжённо глядят,

сверхъестественный свет излучая,

словно этот пронзительный взгляд

под картоном сиял изначально.

Словно мир отдалённый, не наш,

мир, где память струится живая,

непослушный пронзил карандаш,

две вселенные плотно сшивая.


* * *


У Ксюши был игривый, резвый нрав,

типичный для хорька, а не для кошки.

Частенько, к подоконнику припав,

охотилась за птичками в окошке...

(Я это написал, рыдая. Тьма

мир внутренний на полчаса объяла.)

Как дочь, любил я Ксюшу и с ума

чуть не сошел, когда ее не стало.


Проститься с ней едва хватило сил.

А дома ночь была подобна аду.

С утра окно пошире я открыл,

чего пятнадцать лет не делал кряду.

Присел к столу. И вдруг исподтишка

синичка прямо в комнату влетела -

на стебельке домашнего цветка

заметил я трепещущее тело.


Известно мне из жизни, не из книг:

чудесное для человека - тайна,

но мысль, что посещает в первый миг,

всегда остра и точно неслучайна.

Всё старое когда-нибудь должно

закончиться. И новое начаться.

Как птичка, упорхнувшая в окно,

что будто залетала попрощаться.


* * *


Петербург. Дома, дома, дома,

из петровской выросши потехи,

встали, как роскошные тома

в императорской библиотеке.


На московских улочках кривых

мало вы подобного найдёте.

Впрочем, книги я читать привык

не в таком парадном переплёте.


Уезжаю. Не родной я тут,

хоть и обхожусь уже без карты.

А дома плывут, плывут, плывут,

словно броненосные эскадры.


* * *


Москвичи такие: им пожалуйся -

глянут равнодушно и спесиво.

Не дождёшься ты от них "пожалуйста",

сколько им ни говори "спасибо".


Может быть, их резали и вешали?

Может, в детстве пыткой угрожали?

Так или иначе, но невежливы,

хмуры и враждебны горожане.


Чувствуя себя таким же Каином,

полным недовольства и опаски,

взглядом я скольжу по лицам каменным, -

прямо не Москва, а остров Пасхи!


* * *

Что будешь делать ты, повеса,

не терпящий ничьих команд,

когда тебе придёт повестка

явиться в райвоенкомат?


Изобразишь ли ты повстанца,

поклонник хлипкий "Спартака",

защитник личного пространства

от фобий, взятых с потолка?


Нет, оборвётся дольче вита,

растают Патрики, как сон.

А перспектива очевидна:

снаряд случайный или дрон.


* * *


Мой дом набит старинным барахлом.

Не жалко мне ни одного предмета,

но просто интересно: а потом

куда отсюда денется всё это?


Хозяина не станет - и тогда

из опустевшей временно квартиры

суровые потащат господа

посуду, мебель, книги и картины.


Нет у меня посмертных перспектив -

не будет здесь музея, как на Мойке,

и весь литературный мой архив

скорей всего окажется в помойке.


Но если в Це Ка Ка грядущих лет

явиться я ни шанса не имею,

то разве должен пропадать буфет

с колонкой, инкрустированной медью?


И эта финтифлюшка на стене,

и эта загогулина резная,

что день за днём глаза мозолят мне,

изменчивой судьбы своей не зная.


INEPTIAS


Бывает вздор для мира ценен.

Вот вам старинный анекдот...

В Помпеях жил Эмилий Целер.

Шёл семьдесят девятый год.


Благовоспитанный и милый,

но безнадежный маргинал,

был копирайтером Эмилий,

хотя об этом и не знал.


Не сочинял речей помпезных -

гнал креативный ширпотреб,

рекламой мелочей помпейских

он зарабатывал на хлеб.


И стены пачкая своими

призывами, в делах мастак,

под ними собственное имя

он ставил, как товарный знак.


Однажды в августе Эмилий

работать ночью взял заказ -

и пробудился в нём Вергилий

вдруг в первый и последний раз.


Так родилось: "При лунном свете

писал здесь, очень одинок,

Эмилий Целер" - строки эти

Везувий истребить не смог.


Скажу решительно и честно:

ineptias*. А между тем

какое множество исчезло

глубоких мыслей и поэм!


Что дальше будет - я не знаю,

но искушенью вопреки

на всякий случай сохраняю

наброски и черновики.


*ерунда (лат.)


* * *


Читать стихи - тяжёлая работа,

к ней в наше время мало кто готов.

Одолевают скука и дремота.

Двенадцать строк - ведь это ж сколько слов!


Устал наш ум разгадывать загадки,

офигевать от каждого стиха.

Должны поэмы быть предельно кратки,

но в то же время волновать слегка.


Вы графоманов прочь, друзья, гоните,

особенно Хайяма и Басё.

Вот идеал - помпейское граффити:

"Я поимел трактирщицу". И всё!


* * *


Среди помпейских надписей,

запечатанных пеплом,

встречаются самые разные -

грубые и смешные.

Воришки какого-то Ватию

проталкивают в эдилы,

а сукновал Кресцентий

свой рекламирует фаллос.

(К слову сказать, не его ли:

"Член мой в заду мужчины"?)

Лысиной дразнят Эпафру,

Бруту желают лопнуть.

Граждан предупреждают

дерьмо не бросать под стену.

Некая шантажистка

пишет: "Надеюсь, Эллус,

здоров ты, жена твоя Вера

тоже, и секс ваш прекрасен".

"Прошу, госпожа, люби меня!" -

скулит на цепи подкаблучник.


В этой разноголосице

маленькая эпистола

как-то по-настоящему,

особенно меня трогает,

больше всего мне по сердцу:


"Идёт дождь".


* * *


Приехал варвар в Рим, где горожане

косились на него со всех сторон.

Не красота, не рост в нём поражали,

а то, что с виду - вылитый Нерон!


Когда поднялся нездоровый гомон,

сам император пожелал узнать,

похожестью такой заинтригован,

бывала ль в Риме варварова мать.


И тот, вопросу подивясь немало,

ответил скромно, как провинциал:

"Клянусь богами, мать здесь не бывала -

отец и нас, детей, с собой не брал".


ИМЕРЕТИНСКАЯ ЭЛЕГИЯ


В бесстрастном зеркале, кацо,

меня, конечно, ранит,

что грустное моё лицо

как лист капустный вянет,

что в волосах блестят уже

совсем седые пряди,

что беспокойство на душе

читается во взгляде.


Причина важная одна

есть у моей печали.

Не та, естественно, она,

что мнишь ты, генацвале.

Мой внешний облик нездоров

и нервы на пределе,

поскольку не писал стихов

я целых две недели!


Вот почему, в какой связи

хожу я с кислой миной.

А старость кажется вблизи

забавной, даже милой.

Пока не протрубят "отбой"

не стану я смиряться,

и буду над самим собой

не плакать, а смеяться.


ЦАРИЦЫНО


Поэзия ещё сильна.

Лишь слово верное уронишь -

меняется реальный мир

без топора и молотка.

Вот, например, старинный парк

от новых гипсовых уродищ

избавился - не сам собой,

я тоже их поддел слегка.


Брожу, задрав немного нос,

в Царицыне, как встарь, прекрасном.

Для мной затеянной игры

здесь просто идеальный фон!

Кому бы, думаю, теперь

моим рифмованным приказом

в изящной форме сообщить,

что может убираться вон.


* * *


Пожалуй, не столь уж картина грядущего мглиста.

Вот мне, например, очевиден дальнейший маршрут -

в чертог антиквара и в пыльный подвал букиниста,

куда бы ни шёл я, все тропы упрямо ведут.


То там покопаюсь в сверкающей груде безделок,

то здесь полистаю никем не прочитанный том.

И, как ни волнуюсь остаться под старость без денег,

а разной мурой наполняется всё таки дом.


Растёт кладовая сокровищ минувшего века,

их столько в шкафах и на стенах, что просто беда.

Забита давно беллетристикой библиотека

и ломятся полки, где книги стоят в два ряда.


К друзьям обращаюсь: друзья, разрешаю, берите

хоть что-то, покуда я жив, а иначе, боюсь,

однажды когда-нибудь в межвременном лабиринте

совсем потеряюсь и словно во тьме растворюсь.


Нет, весь не умру, но наступит конец раскардашу,

останется лишь подождать, может, самый чуток -

отправится жизнь моя прежняя на распродажу

опять к букинисту в подвал, к антиквару в чертог.


ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ


Мы никчёмный элемент истории,

нечто между хламом и старьём.

То, что деды ладили и строили,

мы подлатываем и сдаём.


Ничего не отдадим по-доброму,

даже выеденного яйца.

Недоверие к себе подобному

видно в каждой чёрточке лица.


Фрики, барахольщики, тряпичники,

оппозиционные слои,

рассыпающиеся кирпичики,

не чужие, но и не свои.


* * *


О чудесном бесполезно спорить,

не договориться нам вовеки.

Но достаточно бывает вспомнить

мельком о каком-то человеке,

даже знал которого ты мало,

он тебя как будто бы услышит -

явится, как ёжик из тумана,

или позвонит, или напишет.


Не при чём тут колдовские чары,

здесь эффект поэзии забытый,

ибо для поэта неслучайны

эти вот созвучия событий.

Ведь порядок стихового строя

предопределён структурой ритма,

и в ответ на слово концевое

неизбежно возникает рифма.

* * *

Мне июль ненавистен проклятый -

то гроза, то удушливый зной, -

но за ним благодатной прохладой

начинается август грибной.


Август ивовый, август ольховый

за полбака, считай, задарма

открывает лесные альковы,

пропускает в свои закрома.


Где росла одиноко берёза,

скучный мох расстилался под ней,

непонятно откуда берётся

столько вдруг крепконогих парней!


Нахватаешь на целую зиму,

но они обступают опять,

так и просятся прямо в корзину,

только их успевай подбирать.


Зорко смотришь кругом, как лесничий,

а вокруг уже август иной -

август клюквенный, август брусничный,

и малиновый, и травяной.

* * *

Посмеётся ль над нами филологов новых орда,

позавидует нам, пожалеет ли нас, невезучих, -

я не знаю, но точно она удивится, когда,

прошерстив Интернет, биографии наши изучит.


Станет ясно, что мы бултыхались в стоячей воде,

без надежды, без пользы и даже не против теченья.

Разбредясь по углам, одиноко мудрили в ворде,

ибо слово поэта тогда потеряло значенье.


И возникнет вопрос: как смогли мы хоть что-то создать

посреди Церетели и плиток собянинских серых?

Ведь себя возомнила Цветаевой каждая б-дь,

а учёт Пастернаков медсёстры вели в диспансерах.


Затруднится с ответом, боюсь, всемогущий ИИ,

отключившись на время, прикинется, будто он помер,

и придётся ребятам извилины мучить свои.

Но они не поймут.

Я и сам не уверен, что понял.

* * *


Пишешь хитроумно, осторожно,

кропотливо пишешь, на века.

А в веках останется, возможно,

выброшенный лист черновика.


А возможно - только пол-листочка,

что от сути оторвал, творя.

Даже, может быть, всего лишь строчка.

Даже, может быть, и не твоя.


* * *


От старых тетрадей останется только труха,

и краски сотрутся, и в жижу картоны размокнут,

и нить оборвётся, и круг будет где-то разомкнут,

и всё растворится, к чему прикасалась рука.


Зачем же фантазиям издавна мы придаем

такие прекрасные, разнообразные формы,

и, всю бесполезность труда осознав, до сих пор мы,

как будто из блажи, упорствуем в деле своём?


Затем, вероятно, что гибнет лишь тело, предмет,

а дух продолжает в нетленном сиять ореоле.

Ведь даже когда умирает звезда в Орионе,

то с Малой Медведицы виден по-прежнему свет.


* * *


Как на руках блаженствуют коты,

как любят псы, чтоб им живот чесали,

так я люблю, когда болтаешь ты,

в незримом трансе пребывать часами.


Я слышу всё, я обращаюсь в слух,

но, хоть могу поддакивать наружно,

совсем не здесь находится мой дух,

и тормошить меня тогда не нужно.


Пусть это даже вздор, галиматья,

под шелест слов мне думается легче;

в журчанье фраз фантазии ладья

плывёт свободно по теченью речи.


Не прерывай слепого колдовства,

не вынуждай уйти из райской сени -

и по-иному запоёт листва

и оживут причудливые тени.


ПРОИСХОЖДЕНИЕ ВИДОВ


Чарльз Дарвин, безобразник и смутьян,

что к выводу пришёл путём тернистым:

все люди суть потомство обезьян, -

был никудышным физиономистом.


А присмотрелся б этот диссидент,

любитель павианов и мартышек,

хотя бы к населенью графства Кент -

не сочинял бы идиотских книжек.


Да что там Кент! Поклясться я готов:

среди уфимцев, москвичей, рязанцев

немало есть потомственных котов,

мышей, ворон, лисиц, волков и зайцев.


Ты мне, дружок, местечко покажи

на многолюдном черноморском пляже,

где б не лежали жирные моржи,

ежи, медузы, крокодилы даже.


Пускай у нас не южная страна,

живут здесь экзотические звери.

Знавал я и жирафа, и слона,

женат был на ослице и пантере.


Но в то же время впасть легко в обман.

В чертах лица не всё открыто глазу.

И что приятель старый мой - баран,

я, к сожаленью, разглядел не сразу.


Почти всегда проходишь ты искус,

решая, чт" перед тобой за птица.

Вот разве только попадётся скунс -

тут и слепой и не сможет ошибиться.

* * *


После отгремевших летних гроз

дни опять ужасно стали жарки.

Я ещё к дивану не прирос -

прохлаждаться отправляюсь в парки.


И, неторопливый пешеход,

глядя на бредущий по аллеям

разношёрстный парковый народ,

прихожу к невольным параллелям.


Например, жующий господин -

это просто щёлкающий клювом

жирный императорский пингвин,

непонятно как приставший к людям.


А вон та стервозная мамзель,

молодая, в юбке до колена -

с виду длинноногая газель,

а по сути все-таки мурена.


Исподлобья зыркает нахал,

словно всех готов порвать на части.

Думает, он волк, но он - шакал,

не хватает лишь клыкастой пасти.


Если есть серьёзный интерес,

если не вульгарный ты зевака,

виден овен, виден и телец

безо всяких знаков Зодиака.


Возле пруда наперегонки

как дурные носятся утята.

Договариваются щенки,

чтобы завтра встретиться у театра.


Заподозрив что-то, богомол

пялит на меня глаза навыкат.

Ладно, этот парк я обошёл.

Слава богу, вот уже и выход.

* * *


Того, что наваляет идиот,

не сможет переплюнуть даже гений.

Исток из этой формулы берёт

в искусстве много стилей и течений.


Смела, легка рука у дурака,

разок махнул - готовая картина.

И знатоки лишились языка:

напрасный труд критиковать кретина.


Хоть беспросветно зол дегенерат,

в глазах слепцов он Авель, а не Каин.

Да что там Авель - чёрт ему не брат,

ведь выродок всецело уникален.


Постичь его таинственную суть

способен лишь паталогоанатом.

Поэтому, дружок, ослом не будь,

прикинься ну хотя бы психопатом.

У ПАМЯТНИКА ДМИТРИЮ ДОНСКОМУ


Я удивляюсь и не понимаю:

как ты сумел, микроцефал-качок,

прийти на Дон, чтоб навялять Мамаю,

ведь у тебя головка с кулачок!


В тебе кругом сплошные недостатки:

базедова болезнь, затем рахит.

Рука твоя растёт из-под лопатки,

трубообразных ног ужасен вид.


Ты русский князь лишь для тупых баранов.

Какой ты Дмитрий! Почему Донской?

А впрочем, сбоку надпись: "А. Б-ганов"

Ё.. твою мать! Так вот кто ты такой!

* * *


Если ты никогда не ходил спозаранку

по тропинкам лесным, собирая грибы,

значит, сделать не в силах и шага за рамку

обозначенной лодырю скучной судьбы.


Не видав на заре подосиновик алый,

погрузившись душой в предрассветную тишь,

как ты смеешь природу расхваливать, малый!

О какой красоте легковесно твердишь!


Что ты лоб в бесполезном усилии морщишь?

Всё напрасно, пусть жизнь хоть в полвека длиной,

если с первого взгляда банально не можешь

отличить боровик от свинушки дрянной.


Отчего ты по лесу бредёшь как спросонок,

почему головой удручённо поник?

Ложным, братец, бывает не только опёнок,

но ещё и себя не нашедший грибник.

* * *


Во мне гораздо больше от отца,

по матери на четверть осетина.

Через него простой овал лица

князьков каких-то кровь мне осветила.


И лучшего не мог бы я желать,

гордился бы генетикой хорошей,

да подвела аристократа мать

с родн"й из деревеньки под Корочей.


Пусть в сущности нетяглый я бобыль,

на раутах веду себя как барин.

Ценна в моей халупе даже пыль

и унитаз едва не антикварен.


Хоть заношусь я так, что будь здоров,

предательская мысль мешает спеси:

"Твой дед, мой милый, в детстве пас коров,

а прадед сапоги точал в Одессе".


* * *


Дело было так. Проснувшись поздно, в восемь,

я сказал себе: "Ну всё, накрылся лес".

Несмотря на солнце, на грибную осень,

прямо из постели в Интернет полез.


Там - одна война. И я подумал: на фиг!

Раз уж за окном такая благодать,

надо срочно ехать, наплевав на трафик,

просто прогуляться и понаблюдать.


Через два часа у небольшой развилки,

хорошо знакомой, плавно торможу.

Собрались сюда как будто все Вербилки!

Точно, опоздал к грибному дележу.


Белых всюду столько, словно их косили!

Повидал не меньше на моём веку,

но когда они в чужой лежат корзине,

как-то грустновато горе-грибнику.


Всё же лес прекрасен, выстеленный мхами!

И, переодевшись, захожу под кров

сказочного бора... Вновь я в древнем храме,

где стоят колонны сосенных стволов.


Топают навстречу грибники с ухмылкой:

мол, куда ты, парень? Времени не трать!

Только снова я охвачен страстью пылкой,

а упорства в страсти мне не занимать.


Если жаждой чуда вся душа объята,

места нет сомненью, отступает страх.

Кто на полдороге не свернул обратно,

тот всего добьётся - в жизни и в стихах.

* * *

Мои мученья не видны, но люты,

как будто на плечах лежит гора.

Я смят, раздавлен, а смешные люди

убеждены, что у меня хандра.


Готов я взвыть: в огонь летит планета,

грядёт война, великой быть беде,

а мне твердят про недостаток света

и про нехватку витамина D.


Я слышу голос вкрадчивый: Let's do it...* -

приказ от мировой моей тоски,

но мне не верят, мне рекомендуют

искать спасенья в печени трески.


Советуют побольше есть моркови,

заняться сексом, разгоняя сплин,

и непременно сдать анализ крови

на эндорфины и серотонин.


*"Давай сделаем это" (англ.)

* * *


У стрелки Балчуга к Москве-реке привинчен

чудовищный болван с бессмысленным лицом.

Он как бельмо в глазу, но стал уже привычен,

и наплевать на то, что ноги колесом.


"Огромный? Хорошо! Был П"тр большого роста", -

мне заявил на днях сосед-новомосквич.

У них какой-то бзик не замечать уродства,

оправдывать попсу, безвкусицу и китч.


А впрочем, разве я, смешной Аника-воин,

гул"на городской, напыщенный эстет,

кто вечно морщит нос, эпохой недоволен,

Зурабу попер"к хоть что-то пискнул?


Нет.

* * *

У меня воспитанье дурное:

я читал дневники Кузмина,

и кокетливый бюст Антиноя

прямо в спальне стоит у меня.


А на стенах в цветочках обои,

а на полочке в ванной духи.

Я всегда содрогаюсь от боли,

если женские слышу стихи.


На друзей полюбуйтесь: не квасят,

все разряжены как на парад,

все подтянуты, волосы красят,

и почти что никто не женат.


И хотя у кого-то есть дети,

ждёт нас всех элегантнейший ад, -

завершил им традицию денди

прародитель наш Оскар Уайльд.

* * *


Человек, играющий с котом,

не бывает гадом и скотом,

представляет он другую касту.

Он с неброской выдумкой одет,

выработан в н"м иммунитет

к пошлости, политике и хамству.


Человек, играющий с котом,

слишком занят, чтоб мечтать о том,

как попр"тся с дурой на Багамы.

Избегая неразумных трат,

он умеет, как аристократ,

наслаждаться скромными благами.


Человек, играющий с котом

и не выпивающий притом,

не вступает в уличные споры,

но, увидев свежий пень в лесу,

он уже готов пустить слезу -

он защитник фауны и флоры.


Человек, играющий с котом,

сидя за столом с набитым ртом

о своей культурности громадной

не твердит, а вдумчиво жу"т.

Чуть скучней, но дольше он жив"т,

чем дебил, играющий с гранатой.

* * *


Не околичностями, напрямик

я говорить в безмолвие привык.

Не знаю я, вас много или мало,

кого, прожекторами ослеплён,

исчислить не могу во тьме времён

в ночной громаде зрительного зала.


Бывает несказанно тяжела

давящая на душу тишина,

ни слёз не доносящая, ни смеха.

Приходит мысль печальная: всё бред!

Что в трубку дуть, когда ответа нет?

К чему стихи? Душа и так бессмертна.


Но даже если я и одинок,

и в пустоту направлен монолог,

то, значит, пустота мне внемлет чутко.

А эти племена и времена,

какая важность слышат ли меня;

я говорю - вот истинное чудо.


ЗА ЛИСТОПАДОМ


Каждый седой не считаю в"лос,

но, долголетнюю жизнь влача,

тихою сапой вживаюсь в образ

достопочтенного рифмача.


Тянет с годами читать морали

и огрызаться на злобу дня.

Зря вы, враги, уцелеть мне дали,

зря игнорировали меня.


Стоило чуть поднапрячься, чтобы

в петлю полез, не снеся обид.

Не шифроваться, спуская шторы,

не отворачиваться, а бить.


Вы, безучастные к эскападам,

рвать и метать пожалев труда,

сами пропали за листопадом,

словно и не были никогда.


* * *


Когда наверху обрывается нить

и глухо слова ударяются оземь,

достаточно душу бывает раскрыть,

впуская в неё неизбежную осень.

Достаточно выйти для этого в парк,

где смолкло уже щебетание птичье,

и, глядя на юность гуляющих пар,

о жизни прошедшей вздохнуть поэтично.

А можно представить, как, стих теребя,

то радуясь солнцу, то морщась от ветра,

другой очарованный вроде тебя

бредёт здесь в конце двадцать первого века.

ПОСТСКРИПТУМ К ПОЭМЕ "СТЕНА"


Так долго здесь не был, что даже немного раскис,

идя от "Беляево" вниз,

всё ниже и ниже - туда, где давно снесена

воспетая мною стена,

где всё мне знакомо до лестницы ржавой в углу,

где слал я хулу и хвалу

судьбе, где хотелось не думать о завтра, а спать,

рифмуя бетон и асфальт.


И вот я стою, повернувшись к былому спиной.

Вот лес подо мной.

Спускаюсь по склону - и взгляд, изумлённый навек,

бросаю назад и наверх.

А мне-то казалось, что там было самое дно!

Теперь это просто смешно.

Казалось, что годы истратил в духовной тюрьме,

а это был град на холме.


Сияющий град на холме.

* * *


Вот стол, и на н"м ноутбук,

где ты набираешь из букв

слова, составляешь их в строки,

бросаешь созвучья в раствор,

чтоб сделалось крепче родство

частей стихотворной постройки.

Ты каменщик, но не масон,

ты нанят на зимний сезон

до лучших времён, и пора бы

понять, громоздя этажи:

из нашей бригады таджик

едва ли пробь"тся в прорабы.

Тащи свою тачку, Бехруз!

Во славу языческих муз

шарашь по возможности зорче,

и, может быть, где-то в раю

работу ночную твою

одобрит неведомый зодчий.

* * *


Лаврентьев из себя поэта строит -

сказала тридцать лет назад, горда,

студентка в Лите.

Как философ-стоик,

я промолчал обиженно тогда.


А нынче той, чь" позабылось имя,

заочный возвратить хочу должок,

и говорю: молитвами твоими

я всё ж поэта выстроил, дружок.