# Десимфония N9

Алексей Литвинов

ДЕСИМФОНИЯ №9

До-мажор,

Написанная на Литературном Языке

и Посвященная моим учителям:

Владимиру Александровичу Сидорову

и Валерию Васильевичу Тимофееву


Состав Оркестра


Широкополосные шумы:

Низкочастотный, Среднечастотный, Высокочастотный


Деревянные духовые инструменты:


Малая Флейта, 3 Больших флейты


3 Гобоя, Английский рожок in F


Малый Кларнет, 2 Кларнета in B, Бас-кларнет in B


3 Фагота, Контрафагот


Медные духовые инструменты:

8 Валторн in F, 4 Трубы in B, 12 Тромбонов, 3 Тубы


Ударные инструменты:

I исполнитель: 4 Литавры, Большой Барабан, Тамтам


II исполнитель: Малый барабан, Тарелка, Пружина


III исполнитель: Ксилофон, Виброфон, Колокола


IV исполнитель: Бубен, Треугольник, Флексатон


V исполнитель: Хлопушка, Ружье, Пулемет


VI исполнитель: Пустые бутылки для битья


VII исполнитель: Велосипед, Пушка, Собачка


Смешанный Хор


Орган, Фортепьяно, Клавесин, Арфа, Гусли


Струнные Инструменты:

Балалайки: 2 Примы, 2 Секунды, Альт, Бас, Контрабас


Домры: 2 Малых, Альт, Бас


Скрипки, Альты, Виолончели, Контрабасы


Специфические инструменты:

Унитаз, Лыжи, Канареечка, Холодильник, Мыши


Снег, Дождь, Грозовая туча, Молния, Гром, Облака, Речка, Лес


Солнечный свет, Ветер, Луна, Звезды, Свет лампы накаливания


Родник


От Автора


Сие Произведение, Суть — Картина Из Ничего. В Нем Есть и Музыка, и Театр, и Живопись, — Все, Но Оно Неслышимо и Невидимо, То Есть Все Материальные Процессы Должны Произойти Исключительно в Воображении Читающе-го, и Читающий Примет Участие в Творчестве. Посему Моя Девятая Симфо-ния — Живая Картина.


I

Преамбула


(В Ожидании Грозы)


На сцене тишина...


В небе повисла тяжелая грозовая туча...


И канареечка, и мыши, и собачка, — все в тревоге.


Но гроза не торопится.


И на сцене тишина...


Седьмой исполнитель на ударных инструментах заёрзал в поиске партии. Ди-рижёр, наклонившись к гуслям проверяет строй, но со сцены не улетает ни звука. Третий виолончелист рассеяно мажет канифолью длиннющий смычок.


Тишина...


Холодильник выключился в опасении сгореть от грозы.


Но гроза пока не началась.


И на сцене тишина...


Слабый ветерок всколыхнул ветви деревьев и появился чуть слышный сред-нечастотный шум. Вода в реке покрылась рябью, а воздух стал заметно холоднее. Но грозы всё нет.


Дирижёр окинул взором оркестр, и третий виолончелист, спрятав канифоль, кивнул с видом знатока — можно начинать.


В верхнем регистре оркестра помалу занялись переливы доминант-септа к до мажору. Сначала скрипки, флейты и малые домры, потом подключились и балалайки, что поменьше ростом. Тремолирующий доминантовый предыкт ждал разрешения — ждал грозы.


А гроза всё не начиналась.


Уже дождь вырисовывается на речной воде.


Виброфон каплями осторожно коснулся доминанты.


Ветер понёс влажный воздух по лесу.


И аккорд закачался в переливах гуслей.


Уже солнечные лучи спрятались за тучей.


И тут же мягко вступили контрабасы.


Виолончельным звуком тень тучи ложится на лес и реку, ветряным порывом застрекотали кларнеты и гобои.


Огромным лесом взбубнили восемь валторн, в арфовых всплесках забуянила вода.


Всё восторженно ожидает.


Но грозы нет.


А доминанта всё больше хочет грозового разрешения.


Уже в подтверждение тому вступили все тромбоны и тубы, заголосил орган, забряцал рояль.


Грозы нет.


А сила звука растёт.


Уже и хор зовет её — грозу.


И тут — бум!


Разом ударили литавры и барабаны.


Но разрешения нет — это была лжегроза.


Оркестр смолк, так и не разрешив доминанту.


Новорожденную тишину нарушил включившийся холодильник, решивший, что грозы не будет. Радостно закаркала канареечка, развеселились мыши, уверенно тявкнула собачка — грозы не будет.


И всё возобновилось, — только теперь с басов. Загудели контра-басы и фаготы, тремоло литавр магически звало грозу. Мужики в хоре сообразили доминанту и тоже стали звать ею. Оркестр наполнялся доминант-септом, будто бочка порохом.


Но грозы не было.


Уже звучало практически всё, что могло звучать, требовало разрешения всё, что имело высоту тона — всё хотело грозы.


И тут снова — бум!


Разом выстрелили ружья и пушки.


Но и теперь нет разрешенья — нужна настоящая гроза.


И опять оркестр смолк.


Холодильник, отгудев положенное время, вырубился на отдых. Канареечка спрыгнула с жёрдочки и стала лакать воду. А собачка, наевшись мышей, улеглась спать.


На сцене тишина...


Третий виолончелист стал заигрывать с первой виолончелисткой, теребя смычком её косу. Дирижёр обнаружил, что гусли таки не настроены и принялся аккуратно подкручивать облезшие струны. А седьмой ударник сел на велосипед и начал кататься поза-ди рядов туда-сюда.


Холодильник вдумчиво посмотрел на небо и заметил, что туча кима-рит — и захрапела уже. Ну и вот, — сейчас её ветром унесёт куда подальше и грозы вовсе не будет, и глупый оркестр не будет тут чавкать своей шарманкой.


Виолончелистка обернулась и стукнула скрученной в рулон партией третьему виолончелисту по башке, чтоб тот не приставал к ней и не трогал её косу.


Дирижёр строго посмотрел на небо и, пригрозив туче просыпаться, обратился к оркестру.


И оркестр вновь затрезвонил, — соль — си — ре — фа.


Гудёж нарастал, копился, толпился. Дирижёр бесился.


И вдруг пятёрка тромбонов бросила свою партию и дунула уверенное до ди-ез, — то бишь одиннадцатый солёный обертон, — что значит, мо-жет, и не нужна гроза, и не надо никакого разрешения. В помощь им все скрипки и балалай-ки взвертели фа диез — пятнадцатый солёный обертон. И тогда никто уж не за-хотел грозиться. И развесёленный холодильник посмотрел в небо и посмеялся над тучей, скривив ей рожу.


Дирижёр, унявшись, скомандовал всем снятие.


И оркестр смолк.


На сцене возобновилась тишина.


Третий виолончелист, совсем обнаглев, принялся просовывать свой изкани-фоленный смычок меж стула первой виолончелистки и тем, что находилось непосредственно на нём. Та, взвизгнувши, подскочила и стукнула шутника так, что тот упал, а сверху упала его виолончель, а ещё сверху упал пульт с партией, а ещё сверху упал проканифоленный смычок, только что побывавший между стулом и первой виолончелисткой. «Дурак!» — было сказано вдобавок, чтобы уж совсем испортить новоявленную тишину, и чтоб пошляку ещё больше влетело от дирижёра. А дирижёр, на-хмурившись, покачал головой и выгнал третьего виолончелиста взашей.


А туча всё висела и не думала уходить.


Но и грозить тоже не спешила.


И на сцене тишина...


Седьмой ударник, накачав велик, принялся скакать на нём, веселясь и ирони-зируя над тучей и над создавшейся конфузнёй.


И тут совершенно неожиданно вдарил сильный порыв ветра, — все партии с пультов сдуло и унесло за сцену. Через мгновение сверкнуло и тут же громых-нуло с такой силой, что седьмой ударник с перепугу упал с велика, а холодильник сгорел от перенапряжения. Ещё через мгновение полил такой дождина, что у тубистов вмиг заполнило тубы. Скрипачи и виолончелисты попрятали свои инструменты в чехлы, контрабасисты с контрабасами бросились прочь, балалаечники и домристы накрыли головы своими балалай-ками, а пианист забрался под рояль.


Дирижёр стоял мокрый и задумчиво чесал затылок дирижёрской палочкой.


Но самое действо началось, когда пошёл град. Литавры, барабаны, тарелки, виброфон и колокола, — все забренчало, застучало, зазвенело. Стихия всех со-гнала со сцены и сама принялась музицировать. Град падал на струны рояля, на гусли и на арфу. Залетал в клавесин и бил по клавишам органа. Ветер вдыхал воздух в брошенные флейты, в пустые бутылки. Вдобавок шумел лес, дождь, бурлила вода в реке и набатом гре-мел гром. Эх! Кто бы это слышал!


II

Пейзаж


(Картина Из Ничего)


По утру, оседлав свое бурное вдохновение, родильница, то бишь молодой ху-дожник — творил дитё, — пейзаж.


Линия реки, дышащая влажным светом, рвалась в простор, огибая громаду горы и темнея вдали. А ночной лес величаво копился к самой кульминации, и в той точке, где скалистая гора мяла реку, сгустившийся своим зеленом лес срывался в просветлённую и бесконечно прозрачную голубизну реки. Луна серебром и искрами светлила ту реку, но лес её серебру не поддавался — дремучий и сгущёно мрачный он поглощал и губил в себе весь свет. А на небе ослепительно ярко пело солнце, и вокруг хором теснились звёзды. Млечный путь, мерцающий в ночном небе, рвался в бесконечность, огибая горячее солнце и темнея вдали. А тёмный космос неба толпился к самой кульминации, и в той точке, где сле-пое солнце сметало млечный путь, сгустившийся своей темнотой космос срывался в просвет-лённую реку звёзд. Солнце золотом лучей светлило ту реку, но космос её лучам не поддавал-ся — мрачный и бесплотный он поглощал и губил в себе весь свет. Но было на той картине ещё что-то, что нельзя было увидеть сразу. — Оно там несомненно присутствовало и главенствовало над всем, — то был Божий взор, взор на ди-тё — пейзаж, это было что-то вечное, незыблемое.


Но был тот пейзаж создан без кисти и краски. И не было холста, который бы стал дитю колыбелью. А родивший художник в благоговении застыл пред новорожденной, и он любил её, а она его.


В заваленном залетевшим градом закутке было темно и неуютно. На грязной и промокшей скамейке гнездился третий виолончелист, держа в одной руке инструмент, в другой — проканифоленный смычок. Он угрюмо и тупо уставился на новорож-денную.


— А как же ты, — начал он, обращаясь к родивше-му, — как ты можешь создать картину без кисти, без краски и холста?


— А как же Бог мог создать мир, не имея кистей и красок? Я могу быть подобен Ему и творить из ничего!


— Не говоришь ли ты, что Бог взял ничто, как материал и из этого ни-что создал мир? И что ты сделал также.


— Нет, я говорю, что Богу не нужен материал для того чтобы творить. И художнику дано счастье быть подобным Ему, и я тоже могу обойтись без материала, чтобы создать картину.


— Но ведь твоя картина не запечатлена на холсте, — зна-чит, она не существует, никто даже не знает и не может увидеть её. Она умрёт вместе с то-бой, и идея о ней умрёт.


— Ты глупый маловерный скептик. Моя картина — есть часть Всего, а Всё — есть часть моей картины. В этом законе заключено её бес-смертие. Если во Всём будет моя картина, то как она может умереть со мной, хоть даже её и не знают!


Третий виолончелист не понял сказанного ему родившим, а потому и спорить дальше не стал. Да и мало его интересовала эта картина из ничего, — его сейчас больше тревожили мысли о первой виолончелистке, которая теперь, наверно, не захочет иг-рать с ним не только за одним пультом, но и даже в одном оркестре.


Радугой раскрасилось небо, только что грозившее и гремящее. Градинки по-малу таяли в тепле зала, наполняя водой продранные барабаны и литавры. Туча уходила.


В басах занялись мягкие струнные созвучия, постепенно переходящие выше и выше: сначала у контрабасов, виолончелям, а потом и альтам, скрипкам. Неторопливо ухо-дящий вверх поток огибал жесткие аккорды тромбонов и, тая в верхах, уступал всепогло-щающему белому шуму. А тот, усиливаясь и настигая кульминацию, срывался в высокие всплески арфы, гуслей и деревянных духовых. И река эта пускалась вниз: от флейт гобоям, кларнетам и, огибая трубные крики, фаготам и рояльным басам. И было в этой вертушке не-что бесспорное, незыблемое, будто и не могло быть иначе, нежели именно так. И, закончив-шись, сие действо возобновлялось, варьировалось, передавалось разным группам и инстру-ментам.


Родник, слышавший эти метаморфозы, порадовался тому, что его дитё напол-нило реку жизни, а река жизни наполнила его. Любовь к дитю склонила родника к любви всего мира. Правильно было сказано, что он, как и дитё — часть Всего, а Всё — их часть. И здесь великая истина того вечного и высокого, что зовется искусством, — и в этом счастье — во всеобщем единстве и цельно-сти.


Третий виолончелист сидел угрюмившись в дощатый пол, ожидая перерыва репетиции. Он думал всё о своем опрометчивом поступке и о первой виолончелистке. Поче-му ей поручили первую партию — играет-то она не очень. Наверно, дирижёр, собака, к ней не равнодушен, — надо ему морду набить. И как она этому мастеру виолончелисту могла понравиться: и играть-то она не умеет, и мордашка-то у ней особенно-стью не обособлена, — вот только, разве что, когда на неё сбоку поглядишь, то все прелести так и соблазняют. Черт! Что за чушь лезет в голову. Даже и стыдно ему за свои мысли стало.


Стой-ка! Вон, кажется, все расходятся. Сейчас она выйдет.


Третий виолончелист подозвал её сесть рядом и стал извинятся:


— Ты прости, что я тебе смычок в зад сунул...


Она ничего не сказала, только поморщилась неприязненно.


— Знаешь, мне верится, — начал он сам для себя неожи-данно, — мне верится, что Бог весь мир создал, как единое целое, а значит, по-мимо всего прочего, и мы с тобой часть одного целого.


Виолончелистка смолчала, вероятно, ничего не поняв из сказанного, а сам философ только повторил:


— Ты не серчай, что я тебе смычок сунул...


— Ладно уж, — живи.


Она его простила, и правильно: он ведь в душе хороший человек, вот только в нем живет огромный жирный Мефистофель, все время подстрекающий его к гадостям. Но это ничего — пройдет.


— Смотри, — сказал третий виолончелист своей подруге, когда мимо проходил родник, — видишь картину в его руках? И вправду потря-сающе! Да?


Она, только обратив внимание, засмотрелась: трамвайная линия, уходившая вдаль, огибала высотный дом, а против неё чернели замысловатые новостройки, учащаю-щиеся к кульминации и резко обрывающиеся в трамвайную реку, блистающую при лунном свете и свете фонарей.


— О чем ты? Здесь нет трамвайной линии! Здесь лес и река, горы и млечный путь...


— Всё правильно, — объяснил родник, — это живая картина, не умерщвлённая тряпкой полотна. Она может видеть не то что мы.


Линия реки простиралась вдаль, огибая гору и темнея в ночи. А угрюмый лес толпился к самой кульминации, и в той точке, где река облизывала скалистую гору, он сры-вался в просветлённую и бесконечно прозрачную голубизну реки. Дитё наполняло ре-ку — реку жизни, а река наполняла его, и жизнь та отражалась на всем, осветляя и радуя собой.


III

Утреннее Скерцо


(Шутка Природы)


Было прекрасное майское утро. День сулил быть чудным, пусть даже туча в небе висит — она уйдет. Сегодня будет жарко.


Народ собрался на репетицию, но играть, конечно, ни у кого не было жела-ния — ведь впереди такой день! Хотелось отдохнуть, прогуляться в парке, по-ехать в лес, на речку, на рыбалку, — куда угодно, но уж репетировать те-перь — ни к чему.


А какие девушки в первых скрипках, да и во вторых, и в треть-их — все летние, прозрачные, весёлые. А за первым пультом виолончелей сидят вместе двое наших знакомых — разве им охота репетировать в такой день! — эх, они бы сейчас на лодочке покатались, на скамеечке в парке повор-ковали, в кино бы пошли...


А тромбонисты накупили столько свежего пива, прохлаждающегося нынче в холодильнике, что жара будет лучшим контрастом.


А трубачи сегодня в футбол погоняют на славу.


И всё бы это непременно сбылось после репетиции, если б это был не наш милый Урал.


Совсем неожиданно подул ветерок, да посыпал снежок.


К чему бы это?


И через каких-то пять минут вся сцена была завалена метровым сугробом. На-род скопился в закутке и в недоумении хлопал глазами — снег валил всё пуще.


На сцену выкатился горнолыжник и, ворочаясь в свежаке, развесёло закричал:


— Ну что, чуваки, лыжи салом мазать будем?!


За ним, пыхтя, тащился ратрак. Музыканты, увидев этакую технику, разинули рты.


— О, уже снег укатывают! — радостно воскликнул лыж-ник.


Из ратрака высунулся мужик и крикнул парню, чтоб тот ушёл с дороги.


— Ну ладно, чуваки, вон бугель пустой идет, я погнал. — и лыжник направился к бугелю. Догнав его, уцепился и поехал в гору, а музыкантам помахал палкой. — Чуваки! Холявный подъём! Цепляйте лыжи быстрей — вон ещё бугли идут!


Контрабасисты побросали своих гигантов, будто сани, на укатанный ратраком снег и помчались вниз по склону, пересчитывая березы и ели. За ними устремились балалай-ки, перевёрнутый рояль и клавесин. Недоумение среди музыкантов помалу превращалось в буйную радость. Да что там помалу — помногу! Вот уже рояль разбили о камни в ногах склона, клавир улетел в обрыв.


Чьи инструменты не годились для катанья, стали перекидываться снежками и валять друг друга в снегу. Особенно в этом смысле доставалось дирижёру.


Родник же, наблюдая происходящее поражался, как абсурд его картины изво-лил отразится и на майском снеге.


— Чуваки! — вновь разнеслось по залу. — Свежак клёвый!


Наглые трубные крики продрали и замучили эфир — всё время появлялись не к месту и мешали всем.


А флейты заливают ветерком по трассе...


А рояль... Пардон — рояля больше нет, — виб-рофоновые и колокольчатые снежинки валят без продыху. Особо крупные звякают колоко-лом.


Всё так и продолжалось бы, если б это был не наш милый Урал. Откуда ни возьмись, нарисовался доминант-септ, и совсем не по-зимнему заелозили скрипки. Туча на-чала переворачиваться бочком, желая чтоб это подтвердили контрабасы. Правда, все контра-басы уже давно разбросали свои кости меж берез и елей.


Растолстевший от тромбонового пива холодильник, совсем недавно вылечен-ный местными умельцами, предусмотрительно выключился. Мерзлая канарейская морда за-дергалась от волнения.


А валторны как дунут...


А литавры как стукнут... Пардон — литавры все порваны в первой части. — Не стукнут литавры.


А хор как заорет — соль — си — ре — фа.


Всё хочет грозы.


И арфа гоняет по струнам, и гусли доминантют.


И тут отведавший пива тромбонист решил, как это было, дунуть до диез, в смысле, какой-то там обертон, чтоб не разрешать доминанту, но спьяну промазал и попал на до, тем самым усилив её тяготение...


И такого туча, конечно, не стерпела. Её аж передёрнуло от возбужде-ния — и она как шарахнет!..


И опять оркестр не смог разрешить доминанту. Кто перепугался до смерти, кого разрядом убило, а кто и просто забыл что играть надо.


И все возобновилось: грохот, звон, бряцанье. Град добивал тех, кто не успел убежать. Лыжник, матерясь гнал к укрытию, черпая свободной рукой и глотая умирающие остатки славного свежака. Ратрак уносило течением.


Майский день возвращается. Снова будет зной, тромбоны пойдут пить пиво, пара виолончелистов поплывет на лодке, а весёлые прозрачные девушки из первых скрипок отправятся по домом антибиотики глотать, а то после такой зимовки можно и грипп подце-пить.


IV

Натюрморт


(Мёртвая Жизнь)


Огромные чёрные горы встретили первые лучи солнца. Здесь, у самого устья реки, горячая, из недр земли, вода извергается наружу, согревая скалу и срываясь вниз. Бур-лящий молодой поток верно уносит её вперёд, к морю. Северный ветер сулит грозовые ту-чи — грядёт буря. Рвущиеся вверх вершины скалистых гор не пропустят их и дождевая вода свергнется по склону и доверится бурной реке.


Рьяные порывы ветра поют серенаду, продувая расщелины в скалах и присви-стывая хором — старательно и громко. Равнодушная к ним горная свора крепко сгорбилась, сгребая тучи.


К полудню гроза рассвирепела перед склоном гор — бросает щедрый ливень на скалы. Горная река забирает к себе новые воды. Бурная, она рвётся впе-рёд, заманивая талые ручьи, воды дождя и родники.


Гром звал всех в пляс — срывались твёрдые камни, и долбя ска-лу, неслись по склону, припрыгивая и красуясь на поворотах; река всплескивала тельцем и буйно вертелась в русле; ветер метался между скал, гонимый грозой и потоками новых воз-душных масс.


Вечно безмолвные мертвины скал равнодушны к силе бури и к палящему солнцу, к омывающим водам и к вою ветра. Блаженное спокойствие их мертвой жизни воз-вышается статичной силой над буйством бури и суетной юностью реки.


Волны моря приветствуют реку. Шум, мягкий и спокойный даже те-перь — в бурю, он зовет её к себе. Радость встречи вырвется в новую тучу, и ве-тер снова отнесет её омыть и ударить грозой горы, — и это повторится тысячи, миллионы раз, до тех пор пока не родится жизнь...


V

Ночная Элегия


(Музыка Вечности)


Полотно неба светлит картиной звезд. Блаженная тишина и покой вокруг. Только тихий голос доносится откуда-то издалека, — голос дикого зверя или ночной птицы. Каждый тон длится подолгу, соскальзывая и разливаясь мягким эхом в горах. Не успеет угаснуть в лабиринте скал один звук, как его догоняет другой, — они складываются в причудливые интонации и бесконечную мелодию. Это длится так долго, что уже Луна успела проплыть семь километров по небу.


Но что это?! К вою голоса добавился другой — более низкий и хриплого тембра. Он подпевает брату, имитируя каждую его интонацию — и это длится столько, что даже долгой январской ночи не хватит, чтоб им допеть одну песню.


Они не спешат. И их не двое. Совсем с другой стороны заголосил третий брат — голосом мягким и высоким.


Полночи прошло — пение нарастает — уже огром-ный хор, разнесённый в десятках километров вокруг льёт эту блаженную фугу. Голоса, опе-ваемые эхом скал, сливаются в один непрерывный, но тихий гул, — только из-редка один из голосов, тот что поближе, выделяется и несет мелодию от себя. Но не он соли-рует, — если пройти километр, другой — можно услышать другой голос.


Но для кого поют эти голоса? Для Господа Бога и во славу Его? Или это Ан-гелы спустились с небес, чтоб донести до земли Музыку Вечности?


О Боже, какое счастье слышать это! И это может слышать каждый, кто лишь остановится и взглянет на небо вдумчиво, кто не пробежит суетливо мимо.


Вечная музыка!.. и музыка — вечности.


VI

Портрет


Бурые облака рассвета уступали небо лучам солнца. Его вечный свет встреча-ли белые скалы и еловые леса, льющиеся по склону горные реки, ласковые песни птиц и ато-нальный голос моря. Лучи обогревали выстывшие за ночь горные вершины, любовью своей издалека несли миру своё тепло. А мир, оживая, пел и радовался солнцу.


Едва лишь согрелись лица гор, как на горизонте показалась тёмная туча. Не миновать грозы, — над морем, каркая как канарейки, закружились взбешённые буревестники. Иные пташки прятались в ущельях, подальше от ревущего ветра и холодного дождя, обнимая крылышками своих маленьких детей.


Ливень обрушился под грохот бури, облизывая страшные стрелы молний и глотая громовые раскаты. Плотный темный лес ловил щедрые воды неба и жадно глотал их, упиваясь прохладой ветра и красотой грозы.


Ловко ветерок шлёпнул буревестника мордой об скалу.


А радуга на небе взыграла! Пташки вылезли из укрытий и радостно заголоси-ли. Зверюшки меленькие поперёк склона забегали, медвежата балуются — друг на друга воду с ёлок стряхивают. — Вновь тепло стало — солнце заблестело ярко. Обняли громады гор тот уголок, будто хрупкую колыбель в защиту от буй-ной стихии, радуясь за неё и любя, за то что она — жизнь. Пусть эти глыбы сто-ят миллионы лет — важнее тот короткий миг жизни, когда белые чайки проле-тают над шумным морем, когда еле слышный свист мёртвого ветра заглушают живые голоса зверей и птиц, когда ливень встречают толпы сосен, леса, уходящие за горизонт дышат его влажным воздухом, когда апогеем звучит каждый миг жизни.


VII

Театральная Сценка


Я карабкаюсь впотьмах на гору, к пещере из которой льётся тусклый свет ко-стра и доносится раскатистое пение. Вхожу.


Вполоборота ко мне стоит грязный небритый родник.


— Так значит, — говорю я разочарованно, — значит, это не ангелы, а это твоё творение?


— Не грусти, друг мой. — говорит он в от-вет. — Я — всего лишь родник. А творит эту музыку Господь Бог. Я слышу её и могу передать услышанное тебе.


— Но откуда столько голосов? Сколько твоих товарищей собралось здесь, в горах.


— Здесь, кроме нас, никого нет на десятки километров.


— Но ведь я слышал!


Родник посмотрел на меня и улыбнулся:


— Я тоже это слышу. Это не людское пение. Человеческий голос здесь только один — мой. Всё остальное — музыка вечности, ответ её. Это очень просто.


— Значит я тоже слышу?!


— Да. И это огромное счастье для тебя, ведь ты можешь вести диалог с вечностью. И ты тоже можешь быть родником, и через тебя будет течь живая река. А те-перь — тихо, — прислушайся...


В горах продолжала звучать Она...


Музыка Вечности...


VIII

За Вечностью...


(Финал)


На сцене тишина...


Минуту... Две... Час... День...


Тишина...


Только, кажется, какой-то пустынный шум, белый и безжизненный присутст-вует в ней. Но он так же мертв, как и его колыбель.


Колыбель пространства и тишины...


Год... Десять... Сотни, миллиарды лет...


Тишина...


И белый шум падает в нее, в тишину, приближается, быстрей и быстрей. Они притягиваются, летят друг к другу со скоростью света.


Год... Сотни, миллиарды лет...


И в том месте, где тишина и шум столкнутся, есть только один звук — голос тромбона. Он не длится и мгновения, но существует много дольше Всего Пути. Он будто протянут поперёк времени, вне его — он вечен...


И по воли того голоса, негромкого, но достаточно властного, чтобы превра-тить пустой и безжизненный шум в колебания мира, была рождена Она. В Ней отразился звуком Тот Вечный Голос.


И всё закружилось — переходя во флейты, гобои, кларнеты и фа-готы, Голос проникал в пустоту и рождал в ней Её — Жизнь. То были вторые, третьи и четвертые обертоны того Голоса — Солнце, Земля и Вода.


Вечное проникло во время.


Отражение Голоса во времени стало зваться добром, и сама Жизнь Мира, и все Её проявления — добром. А зла не существует и не может существовать, так как временной Мир — отражение вечного, а вечное есть только добро, зла — нет.


В подтверждение тому первым деревом заиграли скрипки, и это был пятый обертон — леса, луга, моря...


Рыба в воде, птица в небесах, зверь в лесу стали шестым обертоном.


Глупый человек, ты не понял, что седьмой обертон — это не сеп-тима доминанты, он не требует разрешения. Что же ты мечешься, дуралей, ты — не высшее творение Господа, а всего лишь часть цепи обертонов.


Восьмой обертон — вера человека — дальнее, но вернейшее отражение Голоса.


Девятый — мудрость твоя, ведь ты иссобачился таки подняться выше седьмого обертона.


Десятый — твоя любовь к миру, как к творенью Его.


А одиннадцатый остался для тех, кто понял, что Мир идеален, что он не тре-бует разрешения.


Ты можешь быть счастлив, поскольку ты — часть и подобие Его, и что ты можешь творить, как и Он, без кисти и краски. Будь блаженным, понявший это.


Но подняться выше по бесконечности обертонового ряда ты не сможешь, ибо ты всего лишь человек — несовершенный и глупый. Но там что-то есть, и там, на самом верху — вновь — основной тон...


Но время течёт — обертоны гаснут.


Первым погасло солнце — второй обертон, и всё умерло, а Все-ленная начала сжиматься, пока не осталась лишь тишина, пустая и равнодушная, но не бес-конечная. — В ней послышится вновь шум обломков жизни и по воле Голоса тембр раскрасится обертонами жизни...


Счастлив тот родник, что слышит колебания мира, длящиеся миллиарды раз дольше его жизни...


10-17 Января 2001 г.

Вторая редакция 10 Февраля 2001 г.


P.S.: Пока я это писал, проклятая winда свистнула трижды, отвлекая меня от занятного творческого процесса и подтверждая давнюю общеизвестную мысль: Big Billy Must D I E!!!