# "Уронить на холодный гранит..."

Ирина Игоревна Лобановская

ИРИНА ЛОБАНОВСКАЯ


"УРОНИТЬ НА ХОЛОДНЫЙ ГРАНИТ..."


Первый поэтический сборник "Тихие песни" вышел, когда автору было уже сорок девять. Немало. Но он не стремился издаваться, относился к своим стихам предельно строго, рассматривал некой пробой пера, увлечением - не больше того. Какой урок многим нашим литераторам... И выпустил первый сборник под псевдонимом Ник. Т-о.

Блоку такая анонимность совершенно не понравилась. "Хочется, чтобы открылось лицо поэта, которое он как будто от себя хоронит, - и не под наивным псевдонимом, а под более тяжкой маской, заставившей его затеряться среди сотни книг... Нет ли в этой скромной затерянности чересчур болезненного надрыва?" - написал тогда Александр Александрович.

Под псевдонимом пытался укрыться Иннокентий Федорович Анненский.

И его упомянутый болезненный надрыв... Блок угадал. Разочарованность и уныние преследовали Анненского всю жизнь, как ни старался он с ними бороться. Впрочем, такие настроения - удел многих поэтов. Стезя их печальна.

Кружатся нежные листы

И не хотят коснуться праха...

О, неужели это ты,

Все то же наше чувство страха?


Иль над обманом бытия

Творца веленье не звучало,

И нет конца и нет начала

Тебе, тоскующее я?

("Листы")


Сейчас наступит ночь. Так черны облака...

Мне жаль последнего вечернего мгновенья:

Там все, что прожито, - желанье и тоска,

Там все, что близится, - унылость и забвенье.


Здесь вечер как мечта: и робок и летуч,

Но сердцу, где ни струн, ни слез, ни ароматов,

И где разорвано и слито столько туч...

Он как-то ближе розовых закатов.

("Тоска мимолетности", 1904)


Писать стихи Иннокентий Федорович начал рано. Классический символист. Только в семидесятых годах XIX века в России о таком понятии еще слыхом не слыхивали, оно лишь зарождалось, а потому Анненский называл себя мистиком и "бредил религиозным жанром" испанского художника XVII века Мурильо.

Хрестоматийным и часто цитируемым - даже афористичным - стало стихотворение Анненского "Среди миров", вошедшее уже в посмертный сборник "Кипарисовый ларец", выпущенный сыном поэта.

Среди миров, в мерцании светил

Одной Звезды я повторяю имя...

Не потому, чтоб я Ее любил,

А потому, что я томлюсь с другими.


И если мне сомненье тяжело,

Я у Нее одной ищу ответа,

Не потому, что от Нее светло,

А потому, что с Ней не надо света.

(1909)

Поэт обладал редкостным умением отобрать необходимое слово из немалого синонимического ряда - а русский язык синонимами не бедный. Сколько уходило на это труда и времени... Можно лишь догадываться.

Его метафоры изумляют: "Там полон старый сад луной и небылицей", "клен бумажные заворожил листы", "чарами луны зеленолицей", "Менады белою мятутся вереницей,/И десять реет их по клавишам мечты", "изумрудами запястий залитая", "И режут сердце мне их узкие следы...".

Это все - из одного только "Первого фортепьянного сонета". Если же разбирать метафорическое творчество Анненского целиком... Тут и огромным рефератом не обойдешься.

Существовала еще одна причина столь позднего выхода первого сборника поэта. Старший брат, известный экономист и публицист Николай Анненский, был убежден, что до тридцати лет публиковать стихотворения не стоит. А Иннокентий Федорович больше всех всегда любил и уважал именно старшего брата и его жену. Прислушивался к мнению брата, ставшего для поэта законом и незыблемым авторитетом.

Известность младшему Анненскому сначала принесли его критические статьи. Хотя называл себя вовсе не критиком, а всего-навсего читателем. Писал о Гоголе, Тургеневе, Достоевском, позже - о Горьком, Андрееве, Бальмонте. Критические заметки составили две "Книги отражений". Они отличались меткостью взглядов автора, оригинальностью его оценок, которые нередко звучали парадоксально, порой спорно и противоречиво, зато всегда вызывали интерес.

После окончания историко-филологического факультета Санкт-Петербургского университета Анненский читал лекции на высших женских курсах, был директором коллегии Галагана в Киеве, затем VIII гимназии в Петербурге и гимназии в Царском Селе. Чрезмерно мягкий к учащимся, во время революции 1905 года Иннокентий Федорович был отстранен от должности и переведен в Санкт-Петербург окружным инспектором.

Да, он отличался особенным отношением к детям. И писал в стихотворении "Дети":

Вы за мною? Я готов.

Нагрешили, так ответим.

Нам - острог, но им - цветов...

Солнца, люди, нашим детям!


В детстве тоньше жизни нить,

Дни короче в эту пору...

Не спешите их бранить,

Но балуйте... без зазору.


Вы несчастны, если вам

Непонятен детский лепет,

Вызвать шепот - это срам,

Горше - в детях вызвать трепет.


Но безвинных детских слез

Не омыть и покаяньем,

Потому что в них Христос,

Весь, со всем своим сияньем.


Ну, а те, кто терпят боль,

У кого как нитки руки...

Люди! Братья! Не за то ль

И покой наш только в муке...

Кроме педагогики, круг его интересов всегда оставался очень широким: античный мир, русская литература и новейшая - западноевропейская, особенно французская. Анненский перевел около двадцати драм Еврипида, которые хотел издать в нескольких томах. Однако осуществить замысел не удалось. Вышел лишь первый том - "Театр Еврипида". Переводы Анненского оцениваются высоко - как одни из лучших в русской литературе. Переводчику удалось тонко и с настоящим мастерством передать подлинный дух оригиналов.

Переводил Анненский и "парнасцев" (Сюлли Прюдома, Леконта де Лиля), так и "проклятых" (Верлена, Бодлера). Посвящал им критические статьи, отчасти вошедшие в его "Еврипида", отчасти готовящиеся к печати.

Также написал четыре оригинальные драмы на еврипидовские сюжеты - "Меланиппа-философ", "Царь Иксион", "Лаодамия" и "Фамира-кифаред". Переплетение античных сюжетов и античной формы с современностью нравилось далеко не всем, хотя такой синтез сам по достаточно любопытен.

Анненский считал, что поэт не изображает, а намекает на то, что недоступно выражению, и "мы славим поэта не за то, что он сказал, а за то, что он дал нам почувствовать".

Почувствовать он дал читателю немало. Позвал разделить свои ощущения и желания. Свои настроения и свою скорбь.

Когда к ночи усталой рукой

Допашу я свою полосу,

Я хотел бы уйти на покой

В монастырь, но в далеком лесу,


Где бы каждому был я слуга

И творенью Господнему друг,

И чтоб сосны шумели вокруг,

А на соснах лежали снега...


А когда надо мной зазвонит

Медный зов в беспросветной ночи,

Уронить на холодный гранит

Талый воск догоревшей свечи.

("Желание")

Однако поэтическое творчество Анненского крайне многообразно. Ему поразительно удавались и жизненные сценки, написанные с тонким юмором, И даже трудно представить, что написала это рука автора знаменитой "одной звезды".

Как эта улица пыльна, раскалена!

Что за печальная, о Господи, сосна!

Балкон под крышею. Жена мотает гарус.

Муж так сидит. За ними холст как парус.

Над самой клумбочкой прилажен их балкон.

"Ты думаешь - не он... А если он?

Всё вяжет, боже мой... Посудим хоть немножко..."

...Морошка, ягода морошка!..

- "Вот только бы спустить лиловую тетрадь?"

- "Что, барыня, шпинату будем брать?"

- "Возьмите, Аннушка!"

- "Да там еще на стенке

Видал записку я, так..."

...Хороши гребэнки!

- "А... почтальон идет... Петровым писем нет?"

- "Корреспонденции одна газета "Свет".

- "Ну что ж? устроила?" - "Спалила под плитою".

- "Неосмотрительность какая!.. Перед тою?

А я тут так решил: сперва соображу,

И уж потом тебе все факты изложу...

Еще чего у нас законопатить нет ли?"

- "Я всё сожгла". - Вздохнув, считает молча петли.

- "Не замечала ты: сегодня мимо нас

Какой-то господин проходит третий раз?"

- "Да мало ль ходит их..."

- "Но этот ищет, рыщет,

И по глазам заметно, что он сыщик!.."

- "Чего ж у нас искать-то? Боже мой!"

- "А Вася-то зачем не сыщется домой?"

- "Там к барину пришел за пачпортами дворник".

- "Ко мне пришел?.. А день какой?"

- "Авторник".

- "Не выйдешь ли к нему, мой друг? Я нездоров".

...Ландышов, свежих ландышов!

- "Ну что? Как с дворником? Ему бы хоть

прибавить!"

- "Вот вздор какой. За что же?"

...Бритвы праветь...

- "Присядь же ты спокойно! Кись-кись-кись..."

"Ах, право, шел бы ты по воздуху пройтись!

Иль ты вообразил, что мне так сладко маяться..."

Яйца свежие, яйца!

Яичек свеженьких?..

Но вылилась и злоба...

Расселись по углам и плачут оба...

Как эта улица пыльна, раскалена!

Что за печальная, о Господи, сосна!

("Нервы. (Пластинка для граммофона)", 1909)

Поэт вел крайне уединенную литературную жизнь и фактически вошел в символистскую среду уже в последний год жизни. А умер он через пять лет после выхода первого сборника. С детства подводило сердце...

"Кипарисовый ларец" вышел через четыре месяца после смерти поэта. Тогда и пришла запоздалая слава...

"Книгу я сейчас просматриваю, - писал Блок сыну Анненского. - Через всю усталость и опустошенность этой весны - она проникает глубоко в сердце. Невероятная близость переживаний, объясняющая мне многое о самом себе".

И здесь не ошибся Александр Александрович...