# детские истории

петер бикзель,

Перевод с немецкого А.Лукьянова (с любезного разрешения автора), 95-96 гг.

Петер Бикзель

Детские истории


1. Человек, который больше ничего не хотел знать


"Я больше ничего не хочу знать", - заявил человек, который больше ничего не хотел знать.

Человек, который больше ничего не хотел знать, сказал:

- Я ничего больше не хочу знать!

Сказано второпях, сгоряча. А тут уже зазвонил телефон.

И, вместо того чтобы оборвать провод (что следовало бы ему сделать, так как он больше ничего не хотел знать), он снял трубку и назвал своё имя.

- Добрый день, - сказал голос в трубке.

- День добрый, - сказал человек.

- Сегодня прекрасная погода, - сказал другой.

И человек не сказал: "Не хочу этого знать", но сказал:

- Да, конечно, погода сегодня прекрасная.

Потом и другой ещё что-то сказал.

Человек тоже что-то ещё сказал.

Потом он положил трубку и рассердился на самого себя, ведь ему теперь стало известно, что сегодня прекрасная погода.

Тогда он оборвал провод и воскликнул:

Я и этого не хочу знать - и хочу это забыть!

Сказал - не подумал.

Потому что в окне показалось солнце, а когда солнце показывается в окне, всем известно, что прекрасная погода. Человек закрыл ставни, однако теперь солнце проникало сквозь щели.

Человек взял бумагу и заклеил окно, и остался во тьме.

Так он просидел довольно долго. И пришла его жена, увидела заклеенное окно и испугалась. "Это зачем?" - спросила она.

- Это чтобы солнце не проникало, - ответил муж.

- Тогда ты остался без света, - сказала жена.

- Это ущербно, - сказал муж, - но так лучше, потому что если нет солнца, нет и света, зато, по крайней мере, я могу не знать, что хорошая погода.

- Что ты имеешь против хорошей погоды? - спросила жена. - От хорошей погоды веселее.

- Против хорошей погоды, - отвечал муж, - я ничего не имею, я вообще ничего не имею против погоды. Я просто не хочу про это знать.

- Тогда хотя бы выключи свет, - сказала жена, и она уже вознамерилась повернуть выключатель, как вдруг человек вырвал лампу из потолка и заявил:

- Я и этого не желаю знать, я даже не хочу знать, что можно выключить свет!

Тут жена его заплакала.

А человек сказал:

- Я именно вообще ничего не хочу знать!

И поскольку этого жена его понять не смогла, она перестала плакать и оставила мужа в темноте.

И так он сидел довольно долго.

А люди, приходившие с визитом, спрашивали его жену о нём, и женщина объясняла им:

- Дело в том, что он, понимаете, сидит в темноте и, понимаете, ничего больше не хочет знать.

- Чего он больше не хочет знать? - спрашивали люди, а женщина отвечала:

- Ничего, совсем ничего не хочет больше знать. Он не хочет больше знать, что он видит: например, какая погода. Он не хочет больше знать, что он слышит, например, что люди говорят. И он не хочет больше знать, что он знает: например, что свет включается и выключается. Такие дела, - сказала женщина.

- Ах, вот оно что! - говорили люди, и они переставали навещать человека.


А человек сидел в темноте.

И жена принесла ему поесть.

И спросила: - Что ты ещё знаешь?

И он сказал: - Пока ещё я знаю всё, - и опечалился, так как он знал пока ещё всё.

Тогда жена попробовала его утешить и сказала:

- Но ведь ты не знаешь, какая погода.

- Какая она, я не знаю, - сказал он, - но я всё ещё знаю, какой она может быть. Я ещё помню о дождливых днях и помню о солнечных днях.

- Ты забудешь это, - сказала жена.

А муж ответил:

- Сказать-то легко.

И остался в темноте, а жена приносила ему каждый день пищу, и человек смотрел в тарелку и говорил:

-Я знаю, что это картофель, знаю, что вот это - мясо, и знаю, что вот это - цветная капуста; и всё это бессмысленно, и я всегда буду это знать. И каждое слово, которое я произношу, знаю.

И когда в следующий раз жена спросила его: "Что ты ещё знаешь?" - он отвечал:

- Я знаю ещё больше, чем прежде, я знаю не только про хорошую погоду и плохую, но знаю теперь также про никакую погоду. И знаю, что когда совсем темно, то всё же недостаточно темно.

Однако есть вещи, которых ты не знаешь, - сказала его жена и хотела уйти, но муж задержал её, и она добавила:

- Ты, к примеру, не знаешь, как будет "хорошая погода" по-китайски! - и ушла, и закрыла за собой дверь.

Тут человек, не желавший больше ничего знать, принялся думать. Действительно, он не знал китайского, так что не было смысла говорить: "Я и этого не хочу больше знать", ибо этого он и вовсе не знал.

- Сперва я должен узнать, чего я не хочу знать! - воскликнул человек, и распахнул окно, открыл ставни. А за окном шёл дождь, и он стал смотреть на дождь.

Потом он пошёл в город, чтобы купить книги по китайскому языку, потом вернулся и несколько дней сидел за этими книгами и рисовал на бумаге китайские иероглифы.

И когда люди приходили навестить его и спрашивали женщину о муже, она отвечала:

- Дело всё в том, что он теперь изучает китайский язык.

И люди перестали приходить.

Пока выучишь китайский язык, пройдут месяцы и годы, и - когда он, наконец, изучил его - сказал:

- Всё-таки я знаю ещё недостаточно. Я должен узнать всё. Тогда лишь я смогу сказать, что больше не хочу всего этого знать. Я должен знать, какого вкуса вино, какое вино хорошее на вкус, а какое - нет. И когда я ем картофель, я должен знать, как его выращивают. Я должен знать, как выглядит луна, ведь, глядя на неё, я не знаю, какая она в действительности, и я ещё должен знать, как до неё добираются. Также я должен знать названия животных и то, как они выглядят и что делают, и где они живут.

И он приобрёл книгу о кроликах и книгу о курах, и книгу о лесных зверях, и ещё одну, про насекомых.

А потом он купил книгу о носороге.

И нашёл, что носорог - замечателен.

Человек отправился в зоопарк и нашёл его там: тот стоял внутри большой ограды и не двигался. Человек же стал наблюдать, как носорог пытается думать, как пытается что-то узнать и понять, и он видел, какого труда это стоило носорогу.

И каждый раз, как что-то доходило до него, носорог начинал бегать от радости, делал два-три круга внутри своей ограды и вдруг забывал то, что только что понял, и оставался в длительной неподвижности - час, другой, - и, едва сообразив что-нибудь, опять начинал бегать.

Но поскольку он слишком преждевременно начинал свою радостную беготню, то в результате так ничего и не успевал сообразить до конца.

- Хотел бы я быть носорогом, - сказал человек, - да теперь уже слишком поздно.

Потом он пришёл домой и всё думал о носороге.

И ни о чём другом больше не разговаривал.

- Мой носорог, - говорил он, - думает слишком медленно, а бегать начинает слишком рано, и в этом вся штука! - и он позабыл о том, что хотел всё узнать, чтобы захотеть ничего больше не знать.

И стал жить дальше так, как и прежде жил.

Но - только теперь, когда он постиг китайский...


1997


2. Стол есть стол


Хочу рассказать об одном пожилом человеке, который ни слова больше не произносит, имеет усталый вид, слишком усталый, чтобы улыбаться, и слишком усталый, чтобы быть злым. Живёт он в небольшом городишке, в конце улицы или вблизи перекрёстка. Почти незачем пытаться его описать: едва ли он чем-то отличается от остальных людей. Носит серую шляпу, серые брюки, серый пиджак, а зимой - длинный серый макинтош, у него тонкая шея с кожею сухой и морщинистой, она торчит из широкого белого воротничка.

У него комнатка на верхнем этаже. Возможно, он был некогда женат, имел детей; может быть, он жил прежде в другом городе. Наверняка был он когда-то ребёнком, но это было во времена, когда дети одевались на манер взрослых. Такие они на фотографиях в бабушкином альбоме. В его комнате два стула, стол, ковёр, кровать и шкаф. На маленьком столике стоит будильник, рядом лежат старые газеты и фотоальбом, на стене висят зеркало и картина.

По утрам старик выходит погулять, также и днём, обменивается парой слов с соседом, а вечером сидит за своим столом.

И так всегда, даже по воскресеньям так. И тогда он сидит за столом, то всё слушает, как тикает будильник, всё слушает.

И вот случился как-то особенный день, солнечный, не слишком жаркий, не слишком холодный, с щебетаньем птиц, приветливыми прохожими и играющими детьми, - а особенным было то, что человеку этому вдруг всё понравилось.

Он улыбнулся.

"Теперь всё переменится", - подумал он.

Он расстегнул верхнюю пуговку на воротничке, взял шляпу в руку, ускорил шаг, стал даже покачивать коленками при ходьбе и всё радовался. Он дошёл до своей улицы, кивнул приветливо детишкам, вошёл в свой подъезд, поднялся по лестнице, вынул из кармана ключ и отпер квартиру.

Однако в его комнате всё было тем же, те же стол, два стула, кровать. И стоило ему сесть, как он услышал снова тиканье часов, и вся радость пропала, ведь ничего не изменилось.

И тогда на старика нашло великое бешенство.

Он увидел в зеркале, как багровеет вдруг его лицо, увидел, как напряглись его глаза. Тогда он сжал кулаки, поднялся и стукнул кулаком по столу, сперва один раз, потом ещё, потом он принялся барабанить по столу и при этом кричал:

- Это должно измениться! Это должно измениться!

И он больше не слышал будильника. Тут его руки начали болеть, голос стал хриплым, в конце концов он снова услышал тиканье - ничего так и не изменилось.

- Всё тот же стол, - сказал человек, - те же стулья, кровать, картина. И стол я называю столом, картину - картиной, кровать называется кроватью, а стул именуется стулом. А, собственно, почему? - Он задумался.

Французы кровать называют "ли", стол - "табль", картину называют "табло", а стул - "шэз", и вот ведь, понимают друг друга!

"Поэтому, - подумал старик, - пусть кровать больше не называется кровать!" Он улыбнулся, затем засмеялся, захохотал и так громко, что в стену постучал сосед и попросил: "потише там!"

- Теперь всё меняется, - сказал человек и отныне решил говорить "картина" вместо "кровать".

- Я устал, я хочу в картину, - произнёс он, и утром он всё лежал и лежал себе в картине, размышляя, как бы переименовать теперь стул. И вместо "стул" решил говорить "будильник".

Итак, он поднялся, оделся, уселся на будильник и опёрся руками на стол. Но стол больше не назывался у него "стол", а стал называться "ковром".

Теперь по утрам человек вылезал из картины, одевался, садился за ковёр на будильник и обдумывал, что и как переименовать.

Кровать он назвал "картиной".

Стол назвал "ковром".

Стул назвал "будильником".

Газету назвал "кроватью".

Зеркало назвал "стулом".

Будильник назвал "фотоальбомом".

Шкаф назвал "газетой".

Ковёр назвал "шкафом".

Картину назвал "столом".

А фотоальбом он назвал "зеркалом".

Итак:

по утрам человек долго лежал в картине, в девять звонил фотоальбом, старик вставал, ставил ноги на шкаф, чтобы их не застудить, потом доставал из газеты одежду, одевался, смотрелся в стул на стене, усаживался на будильник за ковёр и перелистывал зеркало, которое нашёл в ковре своей матушки.

Старик нашёл это забавным и играл так целыми днями, придумывая новые названия. Всё теперь переименовалось: был уже не человек, а "нога", нога стала "утром", а утро превратилось в "человека".

Дальше вы сами могли бы продолжить эту историю. Вы тоже могли бы, как этот старик, переменить все другие слова:

"звонить" будет "ставить",

"застудить" - "смотреть",

"лежать" - "звонить",

"стоять" - "студить, мёрзнуть",

"ставить" - "листать".

Человеком старая нога долго звонила в картине, в девять ставил фотоальбом, нога замерзала и перелистывала на шкаф, чтобы не посмотрелось утро.

Старик купил себе синюю школьную тетрадку и исписал её новыми словами, и это дело заняло столько времени, что он почти перестал появляться на улице.

Далее он усвоил новые названия всех вещей и при этом постепенно позабыл прежние, правильные. Теперь у него был новый язык, который всецело принадлежал ему одному.

Даже во сне он жил новым языком. Он также вспоминал песенки своих школьных времён, переводил из на свой новый язык и напевал их тихонько.

Однако вскоре ему стало трудно переводить, прежний язык он почти позабыл и правильные слова вынужден был отыскивать в своей синей тетрадке. И, кроме того, ему стало страшно разговаривать с людьми: приходилось долго соображать, как люди называют вещи.

Его картину люди называют кроватью.

Его ковёр - столом.

Его будильник - стулом.

Его кровать - газетой.

Его стул - зеркалом.

Его фотоальбом - будильником.

Его газету - шкафом.

Его шкаф - ковром.

Его стол - картиной.

Его зеркало - фотоальбомом.

Зашло так далеко, что человек едва не смеялся, когда слышал человеческую речь.

Ему было ужасно смешно, когда кто-то говорил, например:

- Вы пойдёте завтра на футбольный матч?

Или:

- Вот уже два месяца кряду идет дождь.

Или:

- У меня есть дядя в Америке.

Ему это всё было смешно, ведь он ничего не понимал.

Но это вовсе не смешная история. Она печально началась и печально закончилась.

То, что пожилой человек в сером макинтоше больше не мог понимать людей, - не так страшно.

Куда хуже то, что люди больше не могли его понимать.

А поэтому он больше не разговаривал.

Он замолчал.

Говорил ещё только с собой самим, ни с кем больше не здоровался.


3. ЧЕЛОВЕК С ПАМЯТЬЮ


Я знал одного человека, который всё расписание движения поездов помнил наизусть, так как единственным, что доставляло ему радость, были железные дороги, и всё время он проводил на вокзале - смотрел, как прибывают поезда и как они трогаются. Его восхищали вагоны, мощь локомотивов, огромные колёса, восхищал начальник вокзала и вскакивающие на подножку проводники.

Он знал каждый поезд, знал, куда он и откуда, время его прибытия куда-нибудь, знал, какие поезда туда прибывают или оттуда отправляются.

Помнил номера поездов и их расписания, знал, есть ли у них вагон-ресторан и добавят ли к ним ещё вагоны или нет. Знал, имеются ли в составе почтовые вагоны и почём билет до Фрауэнфельда, Ольтена, Нидэрбиппа и куда бы то ни

было.

Он не вёл хозяйства, не ходил в кино, не гулял, у него не было ни велосипеда, ни радио, ни телевизора, он не читал ни газет, ни книг, а когда получал письма, то и их не читал. На всё это ему не хватало времени, ведь целые дни он проводил на вокзале, и только если менялось расписание, в мае или в октябре, его там не видели несколько недель.

В такое время он сидел за столом у себя дома и заучивал новое расписание движения поездов от первой до последней страницы, примечал изменения и радовался им.

Случалось, кто-нибудь спрашивал его о времени отправления поезда. Тогда всё лицо его начинало сиять, он принимался расспрашивать, куда вы едете и кто вы, прямо на вопрос не отвечал, чтобы не упустить человека, и, вместо того чтобы

назвать время, точно называл номер поезда, нумерацию вагонов, возможные дополнительные загоны, время движения в пути. Объяснял, что этим поездом можно доехать до Парижа, где обязательно надо сойти, сообщал время прибытия туда и не понимал, что ми это людям неинтересно. Если же кто-то, остановив его, уходил прежде, чем он успевал показать все свои знания, он злился, ругал вас и кричал вам вслед:

- Вы же не чувствуете железных дорог!

Сам он ни разу не садился в поезд.

Он говорил, что в этом нет никакого смысла, так как он заранее знает всё про любой поезд.

- Только люди с плохой памятью ездят по железным дорогам, - говорил он, - ведь если бы у них была хорошая память, они могли бы, как и я, запомнить расписание, вместо того чтобы испытывать его на себе.

Я попытался вразумить его к сказал:

- Но есть же люди, которым приносит удовольствие сама дорога! Они едут, радуются и смотрят в окно.

Он рассердился, так как решил, будто я хочу его высмеять, и сказал:

- Всё, что они там видят, также отмечено в расписании - они проезжают через Лютербах и через Дэйтиген, через Ванген, Нидербипп, Энзинген, Обербухзитен, Эгеркинген и Хэгендорф.

- Возможно, люди должны воспользоваться дорогой, когда им нужно куда-нибудь, - сказал я.

- Даже это неверно, - ответил он, - ведь почти все когда-нибудь возвращаются, и даже есть люди, которые каждое утро садятся поезд и каждый вечер возвращаются - просто у них плохая память.

И он принялся бранить людей, которые были на вокзале. Он кричал им вслед:

- Идиоты, у вас нет памяти! - Он кричал: - Вы будете проезжать Хэгендорф, - и думал, что так он портит им удовольствие.

Он кричал: - Эй вы, болван, вы уже вчера ездили. - И поскольку люди лишь смеялись, он начал стаскивать их с подножек и заклинал их больше не ездить на поезде.

- Я могу вам всё объяснить, - восклицал он, - в 14-27 вы проезжаете Хэгендорф, я знаю это точно, и вы увидите, что зря потратили деньги, ведь всё есть в расписании.

Он дошёл до того, что пустил в ход кулаки.

- Кто не хочет слушать, пусть почувствует, - заявил он.

Теперь начальнику вокзала ничего не оставалось, как сказать этому человеку, что он вынужден запретить ему вход в вокзал, если тот не будет вести себя прилично. Человек испугался, так как он без вокзала не мог жить. Он умолк, сел на скамейку и смотрел, как прибывают и отбывают поезда, и лишь время от времени шёпотом произносил разные цифры, и его никто его не понимал.

Собственно, на этом история могла бы и закончиться. Но несколько лет спустя на вокзале открылось справочное бюро. Там, за окошечком, сидел служащий в униформе, он знал ответы на все вопросы относительно дороги. Человеку с памятью в это не верилось, и он целый день провёл в новом справочном бюро, задавая очень сложные вопросы, чтобы проверить служащего.

Он спросил:

- Какой номер у поезда, который в 16-24 летом по субботам прибывает в Любек?

Служащий раскрыл книгу и назвал номер. Он спросил:

- Когда я буду в Москве, если отправлюсь отсюда поездом в 6-59? -

и служащий ответил ему.

Тогда человек с памятью пошёл домой , сжёг свои расписания и забыл всё, что он знал.

На другой день он спросил служащего: - Сколько ступенек на лестнице перед вокзалом? - и служащий ответил: - Я не знаю.

И человек стал бегать по всему вокзалу, прыгая от радости и восклицая: - Он этого не знает, он этого не знает!

Человек пошёл и сосчитал ступеньки на вокзальной лестнице, потом заложил их число в свою память, в которой уже не было расписания движения поездов.

Больше его никогда на вокзале не видели.

Теперь он ходил по городу от одного дома к другому и считал ступеньки на лестницах, запоминая их, и помнил числа, которые не значились ни в одной книге мiра.

Когда он изучил количество ступенек на всех лестницах города,

он пришёл на вокзал, подошёл к кассе, купил себе билет и первый раз в жизни сел в поезд, чтобы поехать в другой город и там сосчитать ступеньки на лестницах, а потом ехать дальше, чтобы сосчитать ступеньки на лестницах во всём мiре, чтобы знать нечто такое, чего не знает никто и чего ни один служащий поможет найти в книгах.


4. ИЗОБРЕТАТЕЛЬ


Изобретатель - это профессия, которую нельзя изучить; поэтому она редкая; сегодня её вообще не встретишь. Сегодня открытия делаются не изобретателями, а инженерами, техниками, механиками, столярами, архитекторами и каменщиками; но они мало что открывают нового.

Вот прежде были изобретатели. Одного из них звали Эдисон. Он

изобрёл электрическую лампочку и граммофон (который тогда

назывался фонографом), изобрёл микрофон и построил первую в мiре электростанцию; сконструировал кинокамеру и аппарат для прокручивания киноплёнок.

В 193I году он умер.

Если бы не он, у нас не было бы лампочек.

Так важны изобретатели.

Последний умер в 1931 году.

Впрочем, в 1890 году родился ещё один, и он ещё жив. Никто его

не знает, потому что он живёт в такое время, когда изобретателей

уже не осталось.

С 1931 года он - единственный.

Он этого не знает, так как тогда он уже не жил в городе, не общался с людьми; ведь изобретателю нужен покой.

Он жил далеко от города, не покидал своего дома и редко имел посетителей.

Целыми днями он делал чертежи и вычисления. Часами он сидел, морщил лоб, почёсывал затылок и думал.

Потом он брал свои чертежи, рвал их и выбрасывал и начинал всё сызнова, а к вечеру он становился мрачным, так как дело шло плохо.

У него не было никого, кто мог бы понять его вычисления, да он

и не умел общаться с людьми. Уже больше сорока лет он сидел за

своей работой, и когда его кто-нибудь посещал, он прятал свои чертежи, потому что боялся, что их у него могут срисовать, а потом высмеять.

Он рано ложился, рано вставал и работал целый день. Не получал почту, не читал газет и не знал о том, что существует радио.


И спустя несколько лет настал вечер, в который он не был мрачен, так как сделал изобретение; и тут он вообще перестал спать. День и ночь он сидел над своими планами, проверял их и согласовывал.

Потом он свернул рулон к впервые после многих лет поехал в город. Там всё совершенно изменилось.

Вместо лошадей ездили автомобили, в универсаме появился эскалатор, у поездов больше не было паровых двигателей. Трамваи ездили под землёй и теперь назывались подземкой, а из маленьких ящичков, которые можно было носить с собой, звучала музыка.

Изобретатель был поражён. Но так как он был изобретатель, он

сразу всё схватывал. Он увидел холодильник и сказал: - Ага.

Он увидел телефон и сказал: - Ага.

И, увидев красный и зелёный огни, он понял, что на красный нужно

ждать, а на зелёный можно идти.

И он ждал на красный и шёл на зелёный.

Он схватывал всё, но удивлялся и при этом почти забыл своё собственное изобретение.

Однажды, вспомнив про него, он подошёл к прохожему, ожидавшему зелёного света, и сказал:

- Простите, сударь, я сделал изобретение. Сударь оказался дружелюбный и ответил:

- Чего же вы теперь хотите?

А изобретатель этого и не знал.

- Весьма важное изобретение, - сказал изобретатель, но тут на светофоре загорелся зелёный свет, и им надо было идти.

Если вы давно не были в городе, то вам трудно в нём ориентироваться, и если вы сделали изобретение, то вы не знаете, что с ним дальше делать.

Да и что было говорить людям в ответ на заявление изобретателя, что он сделал изобретение? Большинство не отвечало ничего, некоторые смеялись над изобретателем, а иные шли себе дальше, словно ничего не слышали.

Так как изобретатель давно не говорил с людьми, он даже не знал, как начинать разговор. Он не знал, говорить ли сначала: "Скажите, пожалуйста, который час?" или: "Сегодня плохая погода".

Ему и в голову не приходило, что нельзя просто взять и сказать: "Послушайте, я сделал открытие", и когда в трамвае кто-то сказал ему: "Сегодня солнечный день", - он не сказал в ответ: " Да, чудесный день", - но прямо заявил: "Послушайте, я сделал изобретение".

Он больше ни о чём другом мог думать, ведь его изобретение было чрезвычайно важным и оригинальным. Если бы он не был вполне уверен в значении своих чертежей, то он бы и не стал о них думать.

А изобрёл он аппарат, с помощью которого можно было видеть происходящее на большом расстоянии. И вот он вскочил в трамвай, развернул свои чертежи на полу под ногами у пассажиров и воскликнул: - "Посмотрите-ка сюда, я изобрел аппарат, в котором можно видеть происходящее на большом расстоянии. Люди вели себя так, будто ничего и не произошло, они входили и выходили, а изобретатель кричал: "Только посмотрите, я кое-что изобрёл! С помощью этого вы можете увидеть происходящее на большом расстоянии".

- Он изобрёл телевизор, - сказал кто-то, и все засмеялись.

- Почему вы смеётесь? - спросил человек, но никто не ответил. Тогда он сошёл с трамвая, пошёл по улице, переждал красный свет, пошёл дальше на зелёный, зашёл в ресторан и заказал кофе, и когда сосед сказал ему:

- Сегодня чудесная погода, - изобретатель ответил: - Помогите же мне, я изобрёл телевизор, и никто не хочет этому верить - все смеются надо мной. - И его сосед ничего больше не говорил. Он долго смотрел на изобретателя, и тот спросил: - Почему люди смеются? - Они смеются, - ответил человек, - потому что телевизор давно существует, и его ни к чему изобретать, - и он показал в угол ресторана, где стоял телевизор, и спросил: - Включить?

Но изобретатель сказал: - Нет, я не хочу этого видеть. - Поднялся и ушёл.

И оставил там свои чертежи.

Он шёл по городу, не обращая уже внимания на зелёный и красный свет, а шоферы ругались и крутили у виска указательным пальцем.


С тех пор изобретатель больше не приезжал в город. Он уехал домой и теперь изобретал только что-нибудь для себя.

Он взял лист бумаги, написал на нём: "Автомобиль", чертил и вычислял несколько месяцев и заново изобрёл автомобиль, потом изобрёл эскалатор, потом - телефон, а потом - холодильник.

Всё, что он видел в городе, он теперь изобретал заново.

И каждый раз, когда он делал очередное изобретение, он рвал чертежи, выбрасывал их и говорил: - Это уже существует.

Однако всю жизнь он был истинным изобретателем, хотя изобретать вещи, уже существующие, - трудно, и только изобретатели это умеют.


5. Америки не существует


Есть у меня история про одного человека, который рассказывает истории. Много раз я говорил ему, что не верю в эти истории.

- Они лгут, - говорил я, - они кружат голову, они - плод фантазирования и обмана.

Но это не заботило его. Он преспокойно рассказывал дальше, а когда я начинал кричать: "Вы лгун, мошенник, фантазёр, обманщик!" - он долго смотрел на меня, качал головой, грустно улыбался и потом произносил так тихо, что меня почти охватывал стыд:

- Америки не существует.

И, чтобы его как-то утешить, я пообещал ему записать одну из его историй.


Она начинается пятьсот лет тому назад при дворе одного короля, короля Испании. Дворец, шёлк и бархат, золото, серебро, бороды, короны, свечи, лакеи и служанки; придворные, что в серых утренних сумерках вонзают шпаги в животы друг другу, накануне вечером бросив друг другу к ногам перчатки в знак вызова. Стражи на башне трубят в фанфары. И вестники, спрыгивающие с коня, и вестники, вскакивающие в седло, друзья королю и ложные друзья, дамы, прелестные и опасные, и вино, и, вокруг дворца, люди, не знающие ничего другого, как только платить за всё это.

Но ведь тот король и не знал ничего иного, кроме как жить подобным образом, а то, кто как живёт - прожигая жизнь или, наоборот, в нищете, в Мадриде или в Барселоне, или где-то ещё, - в конечном счете, одно и то же: скучная повседневность. Кто живёт в Барселоне - хотел бы уехать куда-нибудь ещё, а кто живёт где-то ещё - думает, будто прекрасна именно Барселона.

Бедняки воображают, будто жить так, как король, - прекрасно, и страдают из-за того, что, по мнению короля, бедняку положено быть бедняком.

Утром король встаёт с постели, вечером король идёт спать, и дни напролёт скучает в своих заботах, со своими слугами, своим золотом, своими шелками, скучает при своих свечах. Ложе его роскошно, однако и на нём нечего больше делать, кроме как почивать.

Утром слуги делают глубокие поклоны, каждое утро одинаково глубокие, - король и к этому привык, так что не обращает на них внимания. Один подаёт ему вику, другой подаёт ему нож, третий пододвигает стул, и люди, разговаривая с ним, говорят "Ваше Величество" и ещё множество замечательных слов, и ничего более. Никто никогда не говорит ему: "дурак!" или "болван!", а всё, что говорят ему сегодня, говорили и вчера. Такая вот жизнь.

Вот почему у королей есть придворные шуты.

Они могут делать, что хотят, говорить, что хотят, лишь бы королю стало смешно, а когда он уже не может смеяться, он велит их казнить или что-нибудь в этом роде.

Так, был у нашего короля один дурак, который искажал слова. Короля это смешило. Вместо "Величество" шут говорил "Левичество", вместо "дворец" - "дровец", а вместо "добрый день" - "бодрый бень".

Мне это кажется глупостью, но королю это казалось смешным. Целых полгода он находил это смешным, вплоть до седьмого июля, а восьмого, когда он проснулся и пришёл шут и сказал: "Бодрый бень, Аше Левичество", король произнес: "Повесьте-ка его!"

Другой шут, толстяк по-имени Пепе, угождал королю всего три с небольшим дня: смешил его тем, что сиденья дам и господ, князей, герцогов, баронов и рыцарей намазывал мёдом. На четвёртый день он намазал мёдом стул короля, и королю стало уже не до смеха, и не стало дурака.

Затем король купил ужаснейшего в мiре дурака. Тот был безобразен - одновременно толстый и худой, высокий и низкий, с кривой левой ногой. Никто не знал - то ли он не умел говорить, то ли намеренно молчал, то ли был немым. Взгляд у него был злой, лицо - угрюмое, и только звали его забавно - Гусёнок.

Отвратительнее всего был его смех. Он начинался с какого-то слабого стеклянного звона где-то глубоко у него в брюхе, затем, медленно поднимался к горлу, лицо у него делалось багровым, он бы задыхался, гудел, урчал, кричал, топал, плясал и хохотал; короля это веселило, в то время и другие бледнели, начинали дрожать и ужасаться. А когда люди в окрестностях замка слышали смех шута, они захлопывали двери, запирали окна и ставни, укладывали детей спать, а уши затыкали воском.

Смех был самое отвратительное из всего, что было у Гусёнка.

Что бы ни произнёс король, Гусёнок хохотал, Король говорил вещи, над которыми никто бы не смог смеяться, а Гусёнок хохотал. И однажды король сказал: "Гусёнок, я тебя повешу".

Гусёнок же на это расхохотался так дико, как никогда прежде.

Так что король решил повесить его на следующий день. Он приказал соорудить виселицу и настроен был очень серьёзно: ему хотелось услышать, как Гусёнок захохочет при виде виселицы. Затем он приказал всем подданным стать зрителями этого зловещего представления. Но люди попрятались, позакрывали двери, и наутро у виселицы собрались только король да палач, да слуги, да хохочущий Гусёнок.

И король крикнул своим слугам:

- Подать сюда людей!

Слуги обошли весь город, но никого не нашли, так что король разгневался, а Гусёнок всё потешался.


Наконец слугам удалось отыскать одного ребёнка, и они заставили его предстать перед королём. Ребёнок был маленький, бледный и робкий. Король указал ему на виселицу и приказал ему смотреть.

Ребёнок посмотрел на виселицу, улыбнулся, захлопал в ладоши и с удивлением заметил:

- Должно быть, вы добрый король, раз соорудили насест для голубей; видите, двое уже уселись на нём.

- Да ты дурак! - сказал король. - Как тебя звать?

- Я дурак, господин король, а зовут меня Коломбо, моя мамаша зовёт меня Коломбин.

- Так вот, дурак, - сказал король, - здесь кое-кого повесят.

- И как же его зовут? - спросил Коломбин, и, услышав имя, сказал: - Прекрасное имя. Значит, его зовут Гусёнком. Как можно повесить человека с таким красивым именем?

- Он так отвратительно смеется! - сказал король и велел Гусёнку захохотать, и Гусёнок захохотал вдвое отвратительнее, чем накануне.

Коломбин выразил удивление, потом сказал:

- Господин король, по-вашему, это отвратительно?

Король был обескуражен и не сумел ответить, а Коломбин продолжал:

- Не то чтобы мне уж очень понравился его хохот, но между тем голубки всё сидят на виселице - он их не испугал, значит они не находят его смех ужасным. А у голубей тонкий слух.

Надо позволить ему бежать.

Король поразмыслил и потом сказал:

- Гусёнок, убирайся к чёрту!

И тут Гусёнок впервые промолвил слово. Он сказал Коломбину: - Спасибо! - и улыбнулся приятной человеческой улыбкой, затем ушёл.

Больше теперь не было у короля дураков.

- Пойдём со мной, - сказал он Коломбину. Королевские слуги и слукавили, графы и все прочие решили, что Коломбин отныне новый придворный шут.


Однако Коломбин был совсем не весёлым. Он всё удивлялся, говорил редко и не смеялся, а лишь улыбался и никого не смешил.

- Он не дурак, он - болван! - говорили люди, и Коломбин отвечал: - Я не дурак, я болван. И люди насмехались над ним.

Король, узнав об этом, рассердился, но Коломбин не жаловался: ему было всё равно, что над ним насмехаются.

При дворе были сильные люди и были умные люди, король был королём, женщины были красивыми, а мужчины храбрыми, священник был набожным, а кухарка была прилежной - только вот Коломбин был никаким.

Если кто-то говорил: - Ну-ка померяемся силами, Коломбин, тот отвечал: - Я слабее тебя.

Если кто-то говорил: - Сколько будет дважды семь? - Коломбин отвечал: - Я глупее тебя.

Если кто-то говорил: - Ну-ка рискни перепрыгнуть через ручей, - Коломбин отвечал: - Нет, я не рискну.

Когда же король спросил: - Коломбин, кем ты хотел бы стать? - тот ответил: - Я никем не хочу стать, я уже есть, я - Коломбин.

Король сказал: - Но чем-нибудь ты должен же стать! - и Коломбин спросил: - А чем вообще становятся?

Тогда король сказал: - Вон там человек, бородатый, загорелый, с виду угрюмый моряк. Он хотел стать моряком и стал им он плавает по морям на паруснике и открывает новые земли для своего короля.

- Если ты хочешь, мой король, - сказал Коломбин,- я стану моряком.

На это весь двор расхохотался, И Коломбин убежал прочь из зала с криком:

- Я открою страну, я открою страну!

Люди стали переглядываться и качать головами, а Коломбин выбежал; из дворца| побежал через город, через поле и кричал крестьянам, что стояли на поле и глядели на него.

- Я открою страну, я открою страну!

И он ушёл в лес, и прятался целую неделю в зарослях, и целую неделю никто ничего не слышал о Коломбине, король же был опечален и укорял себя, и упрекали себя придворные за то, что смеялись над Коломбином.

И обрадовались они, когда спустя неделю страж затрубил на башне в фанфару, а Коломбин, пройдя через поле, вошёл в город-ские ворота, предстал перед королём и сказал:

- Мой король, Коломбин нашёл страну! И поскольку придворным больше не хотелось смеяться над Коломбином, они сделали серьёзные лица и стали расспрашивать;

- Как же она называется и где находится?


- Она ещё не имеет названия, ведь я её только что открыл. А находится она далеко-далеко в море, - отвечал Коломбин. Тогда поднялся бородатый моряк и сказал:

- Ладно, Коломбин, я, Америго Веспуччи, пойду искать эту страну. Скажи мне, где это находится? - Поплывёте по морю всё прямо, прямо, и плывите, пока не достигнете этой земли, и не сомневайтесь, - сказал Колом-бин и сильно испугался, так как он солгал - страны-то ведь никакой не было, - и от страха он перестал спать.

Тем временем Америго Веспуччи отправился на поиски. Никому неизвестно, куда он отправился. Может, он тоже спрятался в лесу. Но вот затрубили фанфары, и Америго вернулся. Коломбин сильно краснел и не отваживался глядеть мореплавателю в глаза. Веспуччи явился к королю, подмигнул Ко-ломбину, глубоко вздохнул, снова подмигнул Коломбину и произнёс громко и чётко, так чтобы все могли его слышать:

- Мой король, страна есть!

Коломбин был так рад, что Веспуччи его не выдал, так рад, что подбежал к нему, обнял и воскликнул:

- Америго, мой дорогой Америго!

А люди решили, что таково название страны, и они назвали эту несуществующую страну "Америка".

- Ты теперь настоящий человек, - сказал король Коломбину, отныне тебя будут называть Колумб.

И прославился Колумб, и все дивились на него и перешёптывались: "Он открыл Америку".

И думали все они, что Америка существует, только Колумб сомневался в этом и за всю жизнь он ни разу не осмелился спросить моряка об истине.

Но вскорости и другие отправились в Америку, затем ещё другие. А те, что возвращались, подтверждали: "Америка существует!"

- Я, - сказал тот человек, который рассказал мне эту историю, - я никогда не был в Америке. Я не знаю, существует ли она. Возможно, люди так говорили, чтобы только не разочаровать Коломбина. И когда сегодня два человека рассказывают об Америке, они перемигиваются и говорят, как правило, что-то неотчётливое про какие-то "Штаты" или "где-то там", или как-нибудь ещё.

Может быть, людям, желающим попасть в Америку, в самолёте или на корабле рассказывают истории о Коломбине, а потом люди где-нибудь прячутся, чтобы по возвращении рассказать о ковбоях и небоскрёбах, о ниагарском водопаде и о Миссисипи, о Нью-Йорке и о Сан-Франциско.

Во всяком случае, все рассказывают одно и то же; рассказывают о том, что было известно ещё до того, как они отправились в путь; и всё это весьма подозрительно.

Но люди всё спорят и спорят о том, кто такой был этот Колумб.

Но я-то знаю!