# 10. Загранка

Борисович Николай

К заходу готовились заранее.

Мы солили и подвяливали марлина, корифену, берикса и тунцовые брюхи: исстрадались без пива (а пока были вынуждены, отваривая плотно набитых в 12-литровое ведро лангустов на троих, жрать их под спирт).

Матросы, натренированные латать рваный трал, вязали, распустив украденные куски капроновых швартовых канатов на нитки, авоськи. Они потом будут ходить с ними, набитыми кроссовками, джинсами, кубиками Рубика, и банками с тем же пивом по улицам Веллингтона, Лимы, Буэнос-Айреса - прихлебывая ледяное пиво из банок: раздутая авоська в одной руке, банка - в другой. По сторонам - остолбеневшие аборигены. Кстати, большие свои чемоданы матросы называли "мечта оккупанта".

А помполит с капитаном запирался со штурманами-гебешниками и составлял списки на увольнение.


В увольнение (прогулку по городу после трех месяцев плавания) отпускали группами по 4-5 человек. Чтобы кто-то из группы уже заходил в этот порт, было желательно, старшим группы назначался член партии - обязательно.

Как правило, каждому из записанных в группу помполитом нужно было успеть в порту захода что-то свое.

Кто-то закупал джинсы (себе и на продажу дома), кто-то футболки (себе и на продажу), кто-то магнитофон (обычно - на продажу). Напомню, что в советских магазинах не было ничего. А кто-то хотел продать фотоаппарат (при ценах на юзаные Canon и Nikon не меньше $ 200, новенький Зенит-TTL местные покупали долларов за 40. Но это было невероятно выгодно: TTL в СССР стоил порядка 220 рублей, а за 40 баксов давали уже 800. Ну, или лет 7-10 по ст. 88 - тут уже как повезет. А при зарплате младшего научного 120 руб. на руки не рисковали только дебилы.).

При этом каждый нацеливался на что-то свое: денег и на джинсы (или там кроссовки), и на магнитофон никак не хватало. Но ходить табунчиком, дожидаясь по очереди исполнения мечты каждого из 5 человек было глупо. Ну, хочет вот один поебаться так, что родину продаст, а остальным денег жалко - что им, час перед борделем фланировать?

И даже то, что было нужно всем одновременно - например, попить пива впервые за три месяца - хотелось делать не с коммунистом Иванько, а частным образом.


В каких-то группах коммунисты распускали людей сами. Им же тоже нужно было продать свои фотоаппараты - или поебаться (или продать и поебаться) - но они боялись, что на них настучат. Они назначали место и время, когда всем нужно собраться, чтобы потом дисциплинированно вместе вернуться на судно.

В других группах коммунист никого не отпускал: боялся, что люди попросят в этом Уругвае или Перу убежища. Тогда от него убегали в разные стороны, а самого слегка сначала поколачивали. И уже не он, а ему назначали время и место сбора.

Вот в Панаме старшим группы нам назначили коммуниста Коврова, технолога по переработке. Тоже сначала никого не отпускал: да я на вас рапорт напишу, да вам всем визы позакрывают. Ну, объяснили мы ему: мы, Ковров, сейчас все разойдемся. В разные, Ковров, стороны. Ну и кого конкретно ты, Ковров, побежишь догонять? Так что мы, Ковров, пошли, а ты, Ковров, чтобы к 17.45 был здесь у проходной. И смотри, Ковров, не опаздывай. Потому что, Ковров, мы в 17.45 пойдем на пароход и скажем, что это ты, Ковров, потерялся. И это тебе, Ковров, визу закроют. Потому что ты мудак, Ковров. Казалось бы, простая фамилия Ковров, а панамцы поняли по своему и сильно обрадовались. И пока мы ему ситуацию объясняли, подтянулись кучками и тоже стали на него пальцем показывать и кричать:

- Cabron! Cabron!

Мы их даже и разубеждать не стали.

А в третьих группах всем были довольны (или всего боялись), и так по городу кучкой и ходили. Встретишь в городе пятерку потных с набитыми авоськами, посмотрят они на тебя, одинокого и без свертков, с тоской и ужасом - значит, наши: здравствуй, родина.


В увольнение отпускали только в строго определенные часы: с 10 до 17.45, чтобы в 18.00 как штык на борту. Выворачивать покупки перед досмотровой комиссией: не проносишь ли ты на борт бутылку (к твоим разрешенным научным тремстам литрам спирта дополнительно) или оружие - советскую власть свергать, или Плейбой какой морально неустойчивый. Тащимся измочаленные дневной прогулкой по панамскому пеклу к пароходу, а навстречу нам в город идут и посмеиваются свежие американцы, французы и даже болгары с поляками. Они могут уходить со своих судов в любое время, но пережидают жару в своих каютах с кондиционерами, а к вечеру расходятся по барам: им закупать джинсы и кроссовки не надо.

Да, а тех наших бедолаг, кто, гуляя, не успевал перед проходной порта влиться в свою группу, и приходил на судно позже, да еще обычно и поддатым, после возвращения на родину долго - месяцами - вызывали в КГБ для бесед и расспросов, важно было нашим контрразведчикам разобраться: почему отделился человек от группы, где и с кем провел время, на чьи деньги пил, не завербовали ли.

Некоторым и море закрывали. А других виз советскому человеку считай что и не было.

Наше судно числилось за конторой с романтической вывеской Югрыбпромразведка, экипаж, в основном, был керченский, поэтому и ходили такие опоздавшие к дедлайну в Керченское УКГБ на улицу Ленина. Керчане беспечно называли ее Лента.


Тогда во мне - по молодости, сразу после института - было неприлично много снобизма, и мне было просто стыдно от того, что вот эти, не принявшие утром душ, не знающие дезодоранта и языков, отпихивающие на сэйлах домохозяек-мулаток от корзин с - любая по доллару - одежкой, с этими самодельными авоськами и провинциально-советским трусливо-нахрапистым матросским апломбом, что все они - мои соотечественники. И когда меня звали поторговаться за них в магазинах, помочь им сэкономить их совсем маленькие деньги при покупке все тех же джинсов, кроссовок, магнитофонов, я просил их ничего не покупать в первый день, а походить по городу, сравнить цены, написать на бумажке размеры одежды, и отправиться сразу толпой человек в 20 потом, на второй день, в выбранные накануне магазины, и купить все сразу часа за два, получая оптовую скидку - а потом можно идти и пить пиво.


И когда они уже все были при набитых авоськах (и переваливались с ними по городу, а заехать в порт и оставить в своих каютах боялись: они еще не рассмотрели все свои покупочки, не привыкли к ним, даже не знали точно, что именно они накупили - как оставить в каюте! украдут что, а ты и не заметишь даже исчезновения этого своего чужого пока еще барахлишка), я считал, что мой долг переводчика для экипажа выполнен, и я могу эгоистично от всех отрываться и ходить один.


И вот гуляю я так по Веллингтону, надеясь, что выгляжу в толпе не слишком чужеродно (а чужеродно же: новозеландцы-не-маори при галстуках, брюки со стрелкой, обувь начищенная, а я, нестриженный, в джинсах-кроссовках), прохожу респектабельными улицами Custom Quay и Cuba Mall и двигаюсь к холмам, размышляя, как бы на них вскарабкаться и сверху пофотографировать (камера при мне, потому что в чопорной Новой Зеландии советские камеры с рук у моряков не покупают).


И тут - далеко уже от порта - вижу вывеску паба, понимаю, что без кружки-другой восхождение на холм бессмысленно, захожу и вижу наших матросов. Сидят за крепко сбитым столом всей пятеркой, со своим коммунистом, со своими авоськами на полу, и кроме них в пабе никого: час дня еще только, не пьют приличные люди в такую рань. А они бессвязно орут все вместе бармену на своем керченском русском, а он только руками разводит и пожимает плечами, и сразу видно, что у них - Проблема, и радуются мне как спасителю.

Объясняют. Они заказали "культурно так по 100 с прицепом", про прицеп он понял, пиво им налил, а водку (неплохую местную водку Samovar Vodka) не дает. Им уже повторять пора, а они еще по первой не остограммились.

Спрашиваю у бармена, почему он гостей не обслуживает, а он, наливая мне кружку чудного Brown Lion, говорит, что не понимают, что они спрашивают. Перевожу им: не понимает.

- Да пусть не придуривается, - орут, злятся уже.

Они, оказывается, ему уже на бумажке "100" рисовали, и кричали "грамм", и пальцами стопочку показывали, и по горлу себя щелками.

- They need 100 grams of vodka for each, - объясняю.

Но бармен дружелюбно возражает, что в граммах вообще плохо понимает, а уж жидкости граммами вообще отродясь не измерял.

- А в чем привыкли? - спрашиваю.

- Ну, пиво пинтами отпускаем или квартами, а виски - one shot или double.

- Ну и чему у вас равен этот глоток?

- Shot - это обычная унция.

Ага, значит, он наливает по 28 граммов или по 56.

- А в centiliters понимаете? - осеняет меня.

- Как это? - удивляется.

Где их учат, чему? Прошу бутылку. Недоумевает, но протягивает с полки White Horse. Матросы за спиной шумят: решили, что я, вместо того, чтобы их интересы отстаивать, решил индивидуальным порядком по виски пройтись. На бутылке написано: 75 cl.

- Вот, - говорю, - а им по 10 такого.

Смотрит недоверчиво, уточняет:

- You mean about one seventh of bottle?

- Exactly! - наконец-то, вот оно понимание.

А не тут-то было.

Нельзя, объясняет. Никак нельзя. Только one shot или double.

Вон у него на стене в рамке за стеклом висит его патент на торговлю спиртным. Между прочим, за подписью Her Majesty. Так вот, отберут у него этот патент, если что не так, а паб закроют. Только one shot или double. От моих совковых подходов про отсутствие свидетелей отмахивается: откуда он знает, может я как раз инспектор-искуситель и есть, может, это новая форма проверки такая.

Тут меня осеняет второй раз.

- А что, - спрашиваю, - Ее Величество говорит про норму отпуска стаканчиков в одни руки?

- В смысле? - опять не понимает.

- Ну вот, - терпеливо, мягко как ребенку, объясняю, - если я закажу одновременно два double - нальете?

- Да, говорит, - все еще не понимает замысел докучного иностранца, - это не запрещено. Просто так никто не заказывает.

- А я, - говорю, - вот заказываю. 10 даблов водки и 5 чистых стаканов. Сколько с меня?

Отвечает. Поворачиваюсь, наконец, к матросам:

- А если вам нальют не по 100, а по 112 грамм, осилите?

- А то!

- Тогда гоните хуябрики.

Хуябриками матросы универсально называют все туземные валюты, кроме американского доллара. А, нет, еще были уважительные фунтики и гульдики.

Бармен наливает 10 порций по две унции, выдает 5 чистых стаканов, зачарованно смотрит, как матросы сливают в свои стаканы по два дабла, опрокидывают в себя одним глотком, запивают пивом, и тут уже не разберешь, кто там коммунист, а кто моторист.

- Откуда вы? - спрашивает бармен.


Раша. Советские мы.

Умеем приспосабливаться к ситуации и принимать нестандартное верное решение в быстро меняющихся условиях рынка.

До сих пор умеем.