# 6. Разговор с гомофобом о поэте и поэзии

Борисович Николай

В один из моих последних вечеров в Симеизе я присел на лавку напротив кафе "Ежики". Обычно там всегда роится народ, кто-то кого-то ждет - я и сам сошел туда с аллеи посмотреть, нет ли там знакомых москвичей. Здесь следует отметить первую странность этого долгого августовского вечера. Не только у лавочки, но и во всей аллее, перпендикулярной Кипарисовой, не оказалось ни одного человека.

И только на всегда забитой скамье сидела одинокая девушка. Места вокруг было много, но я - по известной любви к знакомству с девушками - спросил, не занято ли, и, получив приглашение садиться, осторожно опустился рядом. В Симеизе все это необычайно просто.

Следующий вопрос тоже был для меня совершенно естественен: я попросил разрешения почитать мои стихи, и вновь удостоился дружелюбного согласия.

Ну и вот читаю я ей как наш костел в тумане светит, и пришел, и ослабел, и лег: он без ног ходить не мог, и глупый пингвин, что ты вьешься ад моею головой, а она знай себе головой кивает и улыбается, но ни в глаза мне не смотрит, ни "бяша" не говорит.

А смотрит она мимо меня на дверь "Ежиков", и вот оттуда выходит такой крепышок рослый, я его еще сквозь распахнутые двери приметил, он у барной стойки скандалил - то ли кагор ему недостаточно сухой подали, то ли он требовал, чтобы бармен из мохито мяту вытащил. И идет этот крепышок прямо к нам.


Встав перед нами метрах в трех - чтобы его нельзя было достать ногой, что ли, не в первый раз, видать, с людьми разговаривал - крепыш постоял, послушал, да и заявил:

- Получаса не прошло, как я отвадил одного - и вот второй. Стоит только московской журналистке присесть на юге на скамейку, как к ней сразу начинает клеиться какой-нибудь поэт. А я вот физик, и значит, считается, я должен любить литературу.

А с чего это мне ее любить? Ну хорошо, давайте, я попробую любить литературу. Вот что мне сделать, чтобы попасть в ваш кружок?

- Нет, - отвечаю вежливо, - у меня кружка, я вообще сам по себе.

- Нет, - не унимается, - поэт без кружка не может. Ведь поэты - они как пидарасы, все своими кучками держатся. Пидарасов я вообще ненавижу, была бы моя воля - сам перестрелял бы всех.

- Убедительный пример толерантности, - одобрил я.


Вообще надо сказать, что это самое кафе "Ежики", перед которым разворачивался весь наш Гайд-парк - это такой клуб сексуальных меньшинств СНГшного, а то и европейского значения, я там и немецкую речь слышал, и французскую, там и официанты с подведенными глазами попками подкручивают, так что порой меньшинства являют там явное большинство, и за гомофобные высказывания огрести бывает несложно.

Словом, место он выбрал удачно, но увы - повторяю - пуста была аллея, и даже вышибала, здоровенный такой педрила, куда-то отошел.

- Только вот у пидарасов, - развивал свою мысль спикер, то ли сам человек немалой храбрости, то ли у него у него в процессоре пошел Fatal Error - сообщества по одним интересам, а у поэтов по другим.

Если только они не пидорасы, уточнил я мысленно. Он это слово думает отчетливо через "а", а я - строго через "о".


- Ну и чему может научить литература продавщицу Анну из галантерейного отдела или автослесаря Васю? - излагал свою систему координат физик. - Да ничему, потому что им важнее телесериалы или - на худой конец, если они все-таки что-то читают - книжки Донцовой и Устиновой. И они - народ, и им решать, нужно или не нужно им искусство, и они-то свой выбор давно сделали: все это ваше искусство, все эти Гессе с Бродским - это говно, как и вы с вашими доморощенными стихами, бездарный никому не известный, а главное - и никому не нужный симеизский поэтишко. Хотя, конечно, подсадили их на эти сериалы ваши демократы: раньше, при социализме, книги издавались миллионными тиражами, а теперь идет проплаченная Америкой программа обездуховливания русского человека, его оболванивания, перевод его потребностей с книг на сериалы.


Ну, со мной-то ясно, это в нем ярость клокотала, что пока ему джин-тоник тоником испортили, а в шампанское пузырьков напукали, к его бабе какой-то хмырь подсел, но американцы-то как подорвали ту литературу и заменили ее этой, которую физик терпеть не может?


- И какая настоящая литература тогда так хорошо издавалась? - спрашиваю.

- Шолохов, Фадеев, Полевой, - отвечает по сути правильно, - их в школе проходили, люди потом читали и перечитывали. А я вот хочу быть таким как вы, говорить складно, - несколько непоследовательно горячился он, - так вы мне скажите, что надо читать, чтобы вот так высокомерно посматривать, когда с тобой люди разговаривают? Вот из-за такого говна презрительного и великая держава СССР распалась, тогда тоже, небось, так же вот сидели по кухням и улыбались ехидненько.

И ведь прав, не поспоришь: сидели, улыбались, а скоро, похоже, опять придется.

- Читать надо было "Муму", давно-давно уже, - ответил я, - да не просто читать, а еще и пожалеть и собачку, и Герасима, и поплакать над книжкой, а вы, видать, какой-то поворот проворонили, так что туда, где я сейчас, вам никак не попасть, да и невозможно вам это никак - таким как я стать, да и не нужно это.

А он и не слушает, и не унимается:

- А вот чтобы я понял, какое вы право судить умеете, вот скажите, Твардовский - хороший поэт или плохой?

- Да, - разозлился наконец я, - никакой он не поэт, ни хороший, ни плохой, потому что он вообще никакой поэт, стихоплет он, - и пошел прочь со скамейки, даже с девушкой-журналисткой - все это время продолжавшей загадочно улыбаться - не попрощался.

А он меня и не удерживал. Только кричал вслед:

- Да что с вами разговаривать, если для вас Твардовский плохой поэт?

Вот же блин, ничего не услышал и не понял человек.

- Может, вы тут вообразили, что я Достоевского не читал?

Нет, как раз, еще на скамейке сидя, вообразил, что Достоевского он читал. Даже вообразил, как он его читал.


Но это все всего-навсего вводная. Разговаривать с ним и вовсе не надо было, только чуть-чуть поток бессознания направлять, потому что не часто приходится с кунсткамерой общаться. Но возражения-то, ему не высказанные за бесполезностью, они-то все равно есть.

И когда я восклицаю всякие такие вот, как будет сейчас ниже, эксклеймеры, я же их даже и не для вас пишу, т.к. думаю, что каждый из вас давно для себя все эти вопросы решил. Пишу для себя: чтобы закрепить формулировки. Хотя вы, конечно, если вам что-то иначе видится, то вы уж скажите, не поленитесь. И один вопрос я все-таки задам.

Итак.


Литература ничему не учит, она только - да и то с большими оговорками и достаточно опосредованно - развивает вкус и позволяет получать удовольствие, а порой и наслаждение, от взаимного расположения букв, удачного сочетания слов, донесенной мысли. Но даже и учи она читателя, научить литература могла бы только очень небольшому количеству вещей: достоинству, жалости, состраданию, умению понимать других, непохожих на тебя людей с их другими обычаями и системой ценностей.

Потому что количество людей, которые читали "Войну и мир" и "Братьев Карамазовых", но не стали от этого ни добрее, ни снисходительнее, ни - смешно сказать - воспитаннее ничуть не меньше, чем среди не читавших Толстого и Достоевского вовсе.

И тем не менее. Ведь чтение хороших книг - пусть на какие-то микроны - должно же увеличивать, укреплять культурный слой читателя? А с другой стороны - нацисты читали Гете и слушали классическую музыку, а физик читал Достоевского. Так дает ли литература хоть что-нибудь?

Или, может быть, какой-то скачок должен изначально произойти в самом читателе - скажем, в детстве, когда он заплакал над "Черной курицей" или "Детьми подземелья", или даже еще до того, как он начал читать - и лишь при условии этого скачка литература способна будет и дальше оказывать человеку какую-то помощь и поддержку?