# В пределах безумного

Олег Сергеевич Малахов

В пределах безумного


...


Мой сон провалился в бездну

После звонка телефона

А я полюбил его, честно,

Но поздно, звонит Илона.


Сегодня еще один раз

Мы выберем место встречи

И с нескольких глупых фраз

Начнется распутный вечер.


Кафе, пару выпитых коф

Без шуток и откровений,

Взгляды в глаза без слов

Кажутся достоверней.


Меняю в себе тебя,

Ты меняешь себя во мне

Для того, чтобы от меня

Отправлялись слова к тебе.


И что же вдруг делать нам,

Если сказано все за нас.

Знает ли об этом она,

Знаю ли я сейчас?


Начнется распутный вечер,

Закончится и умрет.

Останутся голые плечи,

И чей-то прокуренный рот,


Бессловность любых имен,

Отрываемость календаря,

Бесцветность цветных знамен,

И слепость поводыря.


А тысяча купюр из тыщ,

Седна, Плутон и Марс

Приводят в себя лишь

Тех, кто не знает нас.


Разговор, как всегда ни о чем.

Ты сегодня уходишь опять.

Как рассказ, который прочтен,

Но который нельзя понять.


И уход твой похож на месть

За то, что я не рассказал

О том, зачем мы все здесь,

Но я обманул, что знал...


Значит будет еще одна

Попытка найти ответ

На вопрос, который она (Илона)

Задает уже много лет.


Но ответ на него, увы,

Заключается в нем самом,

В том вопросе, который мы

Постоянно себе задаем.


...


Обнажив себя ворохом лет

В полуотрешенном состоянии

Испытывая громадное потрясение

От полу-, недо- и прочих условностей

Отражая свет

Наполняясь сиянием

Находя в этом долю везения

Уставая от слов и вестей

Ниоткуда приходящих раскаяний

Я сижу на обычно обставленной кухне

И капаю в стакан молодящее зелье

Полагая, что корабль мой

С море величиной

Прибудет в пункт назначения

Если этот путь вверх

И если согласны низы

С тем, как звучит струна,

Потревоженная смычком слезы,

Случайно возникшей и не рассчитавшей

Территорию

Своего падения

Величиной с море

Обтесав себя взглядами вдаль

Отправляя в них боль молчания

И надеясь на чудо спасения

От беспомощности и прочей слабости

Оставляю печаль

Вдали

И на расстоянии

От зимнего до весеннего

Наполняясь знакомой храбростью

Раскрываю заветную дверь в любовь

И скрывая ее

Открываю большое и важное

Ожидая привычной давно измены

Я вскрываю любимых слов вены

Распростертая маша-мария

На потухшем костре страсти

Бесконечно любившая ваню-ивана

Остается в моей власти

Рассмотрев свои сны с изнанки

Познавая в них страх исчезания

И бездоказательность своего присутствия

По причине врожденной бессонницы

Я воскрешаю останки

То ли сна, то ли сну подражания

Всех тех, кто боится проснуться

И узнать, что их сон не вспомнится

А их жизнь останется

Вывернутой или прожитой наизнанку


...


На качающемся судне сна

С системной слабостью влюбляться плыл мой странный друг

В глазах рассвет

Каким он может быть

В руках штурвал

И сеть

И самокрутка из волос

Мой дальний нежный беззащитный странный друг

В хранилищах своих хранящий стон из глин

И сотню лет на всякий случай

Если вдруг

Придет к нему раскованная пьяная больная с детства смерть

Плывет он к совершенству дивных дев

К их сонму беспокойных лон

Лелеющих прилив

И точку между ног

Не тронутую ядом жал

Покачиваясь

Судно в предрассветном сне

Вплывает в мозг

В котором мой коварный странный друг

Изобретает новый день


...


Здравствуйте, юные и зрелые леди.

Мне ежечасно зябко без вас.

И потому я греюсь в пледе,

И порноклипами тешу глаз.


А мне хотелось бы в женщин пять

С запахом зноя, с телами луны,

Себя окунуть до остатка и всласть

Страсть испытать от оргазмов волны.


Я бы сосал и лизал им соски,

И выцеловывал бы пряность пят,

Впивался бы яростно в их пупки,

Кончал бы в их лица, чтоб снова начать.


Я бы в их попки язык погружал,

Чтобы проходов упругость познать,

Чтобы в конвульсиях бился анал,

Всех пятерых заставляя визжать.


Я бы сжимал их, таскал, щипал,

Хлопал, обласкивал, изнеможал,

Ноги их, руки, груди, зады,

Волосы, головы, лица, рты.


Я бы впитал их подмышек вкус

И пропитался бы потом их тел,

Потом соленым, как моря вкус,

Потом пяти несравненных тел.


Я до экстаза бы их доводил

Пенисом, пальцами и языком,

Я бы их дырки оплодотворил

Вязким и жгучим любви молоком.


Целую вечность я мучил бы их

Негой соития, сладостью ласк,

И небывалых высот бы достиг

В самом приятном спорте для нас.


Только когда бы я понял, что тайн

В девах пяти для меня уже нет,

Я бы уехал в далекий Китай,

А еще лучше - в высокий Тибет.


. . .


Но в некогда уютном затхлом баре

Носился чуть испорченный и стойкий,

Улавливаемый в спиртном угаре,

Всегда чужой и вечно одинокий,

Тот запах, независимый и дерзкий,

Манящий, изменяющий палитру,

Не могущий быть едким или резким,

Пропитывающий мой старый свитер.

Тот запах, размечтавшийся о ветре,

Который унесет его на море,

Растаявший в морской воде и лете,

Тот запах, размечтавшийся о море.

Бестактный и беспечный, бесконечный,

Хранящийся в непосланных открытках,

Заботливый и сладко-нежно-сочный,

Тот запах, как орудие для пыток.

Холодный и горячий, так должно быть.

Он должен быть горячим и холодным.

Я чувствовал тот запах, и, должно быть,

Еще тогда, когда я был бесплотен.

На улицах в окаменелом шаге,

В дрожании дорожных лабиринтов

Скитается слезы случайной влага,

Сжигаемая полуночным спиртом.

Но остается запах, да, тот самый,

Наполненный желанием раскрыться,

Его поймать обеими руками

Ребенок хочет, и ему не спится.

И за окном блуждает странный запах,

И в складках простыни ему не скрыться,

Как вдохновению в уютном баре затхлом,

В котором я мог замертво напиться.

Идут года, обеими руками,

Хватать тот запах вдохновенный сложно,

Ресницы с глаз стремятся к дну бокала,

Чтобы разбить его неосторожно.

Запутываясь в паутине жизни,

Распутывая тайны снов бесцельно,

Опустошен, беспомощен, капризен,

Почти покойник, в горестной постели,

Лелеющий тот запах, как причину

Возникновения искусства, я не знаю,

Что будет дальше, если запах этот

Со мною вместе в землю закопают.


В пределах безумного.


Нарушив связь с природной оболочкой,

Войдя туда, где совесть без вины,

Расправив крылья и поставив точку,

И погрузившись в трепетные сны,

Стоит раскрытый, как убитый ангел,

Как маленький ребенок без одежд,

Открытая мишень для бумеранга,

И для злословий праведных невежд,

Которых развелось, нет счета скверне,

Стоит, как мертвый, в виде истукана

С использованной кем-то уже тенью,

Стоит наш клоун, старый и бесславный.

Случайно вдруг нарушив ход событий,

Он смотрит на экран, устав от звуков,

Бесцветней краски на лице, размытей,

Распятнаннее ноги или руки.

Он сделал шаг - никто не засмеялся.

И наступил на гвоздь, и радость стона

Лишь подтвердила то, что он остался

Отнюдь не самым радостным из клонов.


. . .


Куплен пистолет на имя Роджер.

Найден труп в столице Аризоны.

Пять отверстий, почерк, мать их, тот же.

Мертв Карреро Бланко, о, Мадонна.

Ставим крест, надгробий слишком много.

Он придет на похороны друга.

Друг Луис стоит и праздно с богом

Продолжает говорить о боге.

В Фениксе зажиточные люди.

Жизнь для них - лишь взгляд на мирозданье.

Их и вести криминальных будней

Застают обычно на диване.

Если же боитесь вы убийцы,

Вам ружье поможет с ним не знаться,

Если только вы не стали птицей,

И не распознали птичьей стаи.

Чаще всё убийства в Аризоне.

Не остановить их, это карма.

Жители из штата Аризона

Спешно уезжают в город Парму.

Детективы ходят осторожно

Улицами Феникса напрасно.

Куплен пистолет на имя Роджер,

Так в газетах написали ясно.

Мертв Карреро Бланко, о, Мадонна,

Пять отверстий, пули, дым и мясо.

Так бывает, что людей мгновенно

Кто-то там напрасно ожидает.


. . .


На двадцать пятом часу дня

Роджер, шахтер от бога,

По Ярославлю бродит, зря

Сбивая пивных пороги.

Снег шелестит, ночной мороз.

Руки перчатки греют,

Шарф натянут на красный нос,

И фонари желтеют.

На разлапистой ели висит звезда,

Трепетный символ тревоги.

Путь, просочившись сквозь провода,

Млечно летит под ноги.

Роджер, забытый на несколько дней,

Без друзей и подруг, свободен,

Верный соратник своих теней,

Прогрессивен, но старомоден.

Роджер заходит опять в кабак,

И что же он видит, она,

Скромна и прелестна, бывает так

На двадцать пятом часу дня.

И что же он видит: сидит она

Среди пьяной толпы гиен,

И что-то читает, как будто весна

Взяла ее тайно в плен.

Не смея дышать ее воздухом, он,

Взволнован и робок, идет к ней,

Преодолевая бокалов звон,

Становясь интересней и нежней.

Как мальчик влюбленный, утратив

Связь с ярославьей зимой,

Заочно свою незнакомку прославил

Роджер, шахтер молодой.

А что незнакомка? Она одна.

Она поглощает текст.

Суть его Роджеру недоступна,

И глаз ее странный блеск.

Сидит, недвижима, свежа, стройна.

И Роджер не может ждать,

Она, как воздух, ему нужна,

Он хочет о ней все знать.

Подходит, с улыбкой, волнуется,

И говорит ей: привет, привет...

И ждет, может быть, все получится,

А она всего лишь молчит в ответ.

Ты не похожа на всех других -

Роджер ей ласково говорит -

Ты выглядишь, как ненаписанный стих,

Твой образ прекрасный меня пленит.

Молча она направляет глаза

На доведенного до слез

Роджера, и говорит слова:

Ай донт андестэнд, ай лайк гёлз.


. . .


В пределах безумного (реприза).


Я, собственной усталостью испуган,

в манящем ветре среди черных трав,

как восклицательный вопрос изогнут,

как вор, иду, себя у всех украв.

Вокруг ни звука, ни души, но всё же,

мне кажется, что где-то говорят

о том, каким я был когда-то сложным,

когда-то, много лет тому назад.

Когда не уходил от объяснений,

когда огонь из мысли разжигал

до пламени в глазах, и без сомнений

летел на солнце, падал, но взлетал.

Сейчас не так. Пусты мои глазницы,

кровоточенье дёсен и зубов,

от мусора бессловия не спится,

и невозможно создавать из слов

возможность невозможного, но всё же,

жив мир воспоминаний о любви

к невидимому творчеству под кожей

в моей, твоей или чужой крови.

В тумане, раскроённом миражами,

я выпрямлюсь и задышу полней

всей грудью, превратив в кинжалы

свои слова, чтоб резали больней

до абсолюта страстного разрыва

с безжалостною лживостью вокруг,

когда ты веришь лжи красноречивой,

и опухоль растет в твоем мозгу.

Я стану вновь кричать на перекрестках

своей судьбы, записанной в расход,

о красоте, о радости, о звёздах,

о том, как умопомрачителен восход

спасения от заключения в систему,

которой мы обязаны служить,

растаять в ней, как множество растений,

перегнивая в ней, и умирая, жить.

Я снова крикну: прочь замшелость мнений!

Я снова оголю дрожащий нерв,

освобожу от горести сомнений,

от заскорузлости бесчувственных манер

свой мозг и стану бесконечным,

и, разумеется, слегка безумным стану,

к мере безумного приравнивая вечность,

я стану чем-то большим, как ни странно.

И кто-нибудь меня тогда полюбит,

и я, как все влюблённые, в обнимку

буду стоять с тем, кто меня полюбит,

с обычным человеком-невидимкой.


...


07.04.2012


За гранью возможного рай,

Зима начинается с губ,

Целуя которые жаль,

Что в дереве спрятан дуб.

Расходятся сны во сне

На странные и не о чем...

Разбуженные в бревне,

Как будто они о нем.

И сложность понять вину

Находится в чаше чащ,

И если клонит ко сну,

Снимается старый плащ.

Он падает где-то во сне

На пол, и ему легко.

Он с плеч моих снят, но мне

Не по размеру трико...


Триптих о звездном часе, баре, где прокалывают сердца, и Сью.


1.


А на Гавайях где-то хорошела полинезийка Сью.

Иду в Москве по улицам, разбрасываю сопли.

На ямы натыкаюсь и канавы, проблемные дороги на Руси.

Из заколоченных дорожных люков слышу вопли.

Не терпится сказать, что кто-то там сошел с ума.

Но некому, и больше не пою я о простой любви,

Давно она уже не в радость, слабохарактерна, смешна.

И нелегко создать одно из двух заблудших половин.

Но слишком горько и бесчувственно язвить

На эту тему, замолчу, и поищу свободу плоти.

Но в Москве так мало плоти и свободы, что винить

Приходится себя, невольно выступающего против.

Вокруг лишь воронье скупое, и каюк, как на войне,

Над серыми домами виснет, точно смерти глаз,

Но продолжается теченье жизни, и вполне

Устраивает нас, лелеющих в минутном сне свой звездный час.


2.


Когда стемнеет, я зайду в давно любимый мною храм.

Я сяду в баре среди скучных дам, их бойких кавалеров.

Буду зол, пока не выпью виски сотню грамм.

Расслаблюсь, расслюнявлюсь, подобрею.

Назло всем сексам о космическом заговорю с барменом.

Что ему! Он наливает всем, и говорит еще со мной.

И наливает, люди пьют, и все напьются непременно,

И пританцовывая с утренним похмельем, вернутся в лоно параной.

Ему-то что? А мне безумно хочется запомнить фразу, вот она:

А сомкнуты ли кончики ладоней на спине? - Услышал я

Крик женщины, предвосхитивший звон стекла разбитого окна,

Как будто буря началась, предвосхитив этап затишья.

Несу в своих руках осколки крика, спотыкаюсь, изучаю грани,

Грани лица, разверзнутого рта, звенящего стеклом.

Спасаясь от несвоевременных и злых воспоминаний,

До несмыкаемости губ в момент прощаний я чье-то сердце насквозь проколол.


3.


Уставившись на женщину в окне,

Ладонью вытирая пот с лица,

Я вижу Сью в распахнутом окне

И утонченность черт ее лица.

Я знаю силу снов и откровений,

Их странное влияние на мозг,

Со Сью я мог всегда быть откровенней,

Чем с кем-нибудь когда-то мог.

Я помню, как открытка из Парижа

Дрожала на ветру в ее руке.

Я обещал писать ей из Парижа

До сладкой боли в пишущей руке.

Она мне смастерила лодку счастья

На острове, рожденном для любви.

Я плыл в ней, изнывающий от счастья,

Как будто умирая от любви.

Я помню, как холодной зимней ночью

Я прикасался к трубке телефона,

И слышал голос Сью, как будто ночью

Он покидает трубку телефона

И поселяется в моей постели сонной,

И шепчет мне о страсти океана,

И о тропической любви бессонной,

Как будто нет ее без океана.

Я знаю, как искать ее на картах.

Я испражнений ее лучший друг.

Без экстрасенсов, без гадания на картах

Определяю точку выделенных вдруг,

Ею роняемых на землю экскрементов.

Я знаю, где они коснутся почвы,

Родящей нас из этих экскрементов,

И слабы мы без этой самой почвы.

Я трогал ее волосы бестактно,

Когда она меня еще не знала.

Когда сидели мы на пьесе одноактной

Под куполом заполненного зала.

Со Сью я истеричен и прекрасен,

И без нее я тоже истеричен.

И без нее бываю я прекрасен,

Но без нее я чаще истеричен.

Однако, мы всегда с ней были вместе.

Даже когда не виделись глазами.

И неизбежно я стою на месте,

Если плывет она перед глазами.

Расправив крылья, Сью влетает точно

В ткань мышц моих, готовых для полетов,

Рожденных для полетов, это точно,

Вместе со Сью блистательных полетов.

Когда монетой отбиваются секунды,

Когда у Сью такая же причина,

Когда я сплю последние секунды,

Когда нам не нужна для сна причина,

Чтобы узнать друг друга среди прочих,

Чтобы стоять, как прежде в аквапарке,

Или стоять, как раньше среди прочих

В красивом, но забытом нами парке,

Я понимаю, Сью слегка устанет,

И я, как дочь, возьму ее на руки,

Она мне скажет, что мне легче станет,

Если я буду гладить ее руки.

Мне сон не спится, если Сью не спится,

И Сью не спится, если мне не снится,

Когда я с ней лежу и мне не спится,

Но это сон о моем сне ей снится.

Выскальзывая из своих неврозов,

Я Сью смотрю, как новую картину,

И принимаю, как таблетку от неврозов,

Чтобы писать еще одну картину.

Нас называют страны целью жизни,

И отпуск в нас проводят эти страны,

Даже лишенные уже когда-то жизни,

На картах неотмеченные страны.

Я знаю, Сью больна, увы, лишь мною.

И болен я лишь Сью, увы, я знаю.

И умирая, Сью умрет со мною,

Я только срока этого не знаю.

Я вижу, что лицо ее в окне,

А я один, как прежде все стою,

На женщину уставившись в окне,

И точно знаю, что смотрю на Сью.


Пересматривая сухие фотографии с видом на цветущий взгляд лица влюбленного в Сесиль Дюпон юнца.


Гарнье Катрин намыливает бедра.

Юсташ Жаклин намазывает груди.

Мари Прюдом несет с водою ведра.

Сесиль Дюпон в них добавляет ртути.

Едва ли с ними всеми мы знакомы.

Мы лишь спешим понять, зачем все это,

Если глаза у них из глаукомы,

Если по запаху они из лазарета.

Стары, как мир, Мари, Катрин, Сесиль, Жаклин,

Но я любил их, это мое кредо.

Я создал мир из них, и их вагин,

И наложил на их вагины вето.

Я странным образом купался в их тепле,

Я с ними жил таинственно и в губы.

Зимуя в них, я им дарил апрель,

И ранние их весны были любы.

И приходили ко мне милые извне,

Не смея отрешить меня от букв,

И первой отдавалась мне Гарнье,

Опережая ветреных подруг.

Одной из них я разукрасил дом

С фундаментом из кирпичей для сна,

Дом тот стоит на улице Прюдом,

В том доме очень ранняя весна.

В нём мной овладевает хмель вина,

А далее - луна и дикий пляж,

Где юная и нежная Юсташ

До умопомрачения вкусна,

Но лишь одна дала мне свой тампон,

И был я поражен тампона цветом,

Он, несомненно, мне напоминал Дюпон,

И лишь чуть-чуть других при этом.

Я был влюблен в тебя, Сесиль..

И лишь чуть-чуть в других тем летом.


. . .


04.03.2012


Ингеборга из города Выборга,

Соль подмышек и пят, вкусная,

Не оставила мне выбора,

Отымела меня. Искусанный,

Я проснулся четвертого поздно,

И смотрю, а страна редеет..

И над ней нависает грозно

Флаг безумия, тот, что реет.

Ингеборга, ногами длинная,

Дополняет меня яичницей,

Ее голос, как поле минное,

То взорвется, то погрустнеет.

Я кричу ей из комнаты ближней:

Становись мне одной единственной,

А из губ ее цвета вишни

Вылетает ответ убийственный:

Я с тобой, мой любимый, маленький,

Но, пойми же, что я - увлечение

Из фантазий твоих, как лань, и кий,

Не имеющих обозначения.


Знак комы.


Стратосфера - красивое слово.

Вы едва ли со мной знакомы.

Но читайте все то, что ниже,

то, что ниже, до знака комы.


Я смотрю, как красавицы писанные

младенцев несут из роддома,

разукрашенного активным пиплом

до дождя или снега падения.

Они постарели, но стильные,

не испорченные вынашиванием,

насколько я вижу не зря...


И книги мои ненаписанные,

как недостроенные дома,

посыпанные радиоактивным пеплом

после выпадения слишком

(м)обильного ядерного дождя,

смотрят на от меня оставшееся,

как на слепого поводыря....


Реклама стоит горлом

у разбитого сном корыта,

незыблема идиома

о возможности писать на мыло,

и понять, что лучшие строки

всегда не о том, что было.


Разгружая свой мозг, как фуру,

вынося из него мысли

и сжигая их в виде бумаги,

или вкапывая в могилу,

разрывая свое утро от того,

что уже поздно

на невыключенное средство связи

претендует смышленый хакер,

Я вношу свои коррективы,

патронаж объявляю миру,

конопатя его дыры.


Все утихнет, как звук глухому,

все растает, как стая в небе,

мир входящему из роддома в этот мир.

Я стою, как митинг,

состоя из себя и многих,

обездоленных и убогих.

И поверить мне сложно в это.

В то, что верится мне в это.


Затвердил, затвердев, вибратор

монотонным урчанием сердца

у несомого из роддома

незнакомого мне младенца.

Что об пол убиваясь тщетно,

что об стену стуча горохом,

вы полнеете незаметно,

кто от слесаря, кто от бога.


Мне приснилось, как я украдкой

снимаю с себя оковы

и безбуквенное изобретаю

никому неизвестное слово...

Не сказать его, не услышать.

И писать я его не стану,

чтоб закончить все то, что выше.


Олег Малахов


2010 - 2012 гг.