# Раздумье у Мавзолея

Владилен Иванович Машковцев

РАЗДУМЬЕ У МАВЗОЛЕЯ

поэма


1


В безродные песни не веря,


подснежник


в ладонях держу,


с капельной купелью апреля


на Красную площадь вхожу.


И то, что мы в сердце проносим,


звучит


все сильней и сильней:


я кланяюсь башням кремлевским


и мудрым шеломам церквей.


Будь проклят —


кто отчую землю


сменял на заморскую спесь.


Я родину гордо приемлю,


наследую


прадедов честь.


* * *


Иссохнет


и сгинет под гики,


как осенью жухлой листва,


кто жаждет нас видеть безликими,


кто блудно не помнит родства.


Мы яростно


с курбскими спорили,


водили полки по стерне...


Живой кинолентой история


тревожно проходит во мне.


* * *


И реют тяжелые вести,


и зреет


народная месть.


Открытых и скрытых нашествий


седым летописцам не счесть.


Под Суздалем


мечутся чибисы,


соборы в Смоленске горят.


Но разве пришельцы кичливые


Россию мою покорят?


Нет, выстрелит


гневно


Царь-пушка,


Царь-колокол загудит.


Поднимется русс простодушный,


ударом удар упредит.


Да будут с глумливыми сказками


смердеть иноземцы в золе!


Я кланяюсь


князю Пожарскому,


я кланяюсь русской земле!


* * *


А кто-то мне шепчет:


— Ужасно!


Зачем нам смотреть во вчера,


там были не только Пожарские,


не только вершенья Петра. —


...Былое не в розовом свете,


а прятаться я не привык.


И все-таки мы не в ответе


за тупость


ничтожных владык.


Века от насилия стонут,


и царствуют дыба и кнут.


Но разве тупые бироны


Россию мою зачеркнут!


* * *


Бояновы гусли взрокочут —


родится


радищевский дар,


запрыгает огненный кочет


по жирным амбарам бояр.


Побьют россияне французов,


утопят их в Березине,


и въедет в столицу Кутузов


на белом


былинном коне.


* * *


Бояновы гусли проплачут,


и вызреет солнцеворот,


и Гоголь


на тройке проскачет,


и Пушкин в бессмертье войдет.


На древних иконах проснется


Рублева


глазастая грусть.


Малиновым звоном прольется


в Сергее Есенине Русь.


* * *


Прокличут серебряно гусли


и зерна


на пашне взойдут,


и дикие белые гуси


в раздумье озер упадут.


* * *


Раздумье, как синяя роздымь,


деревья


в зеленом бреду...


Иду я к рубиновым звездам,


на исповедь, други, иду.


А ветер


знамена полощет,


пробитые вражьим свинцом.


О, люди,


на Красную площадь


пришел я не с красным словцом.


Здесь каждый булыжник,


как бомба,


которой бросали в царя.


Отсюда в бессмертие бронзы


шли рыцари Октября.


Здесь крепли рабочие души


на черном


осьмушном пайке.


Здесь батя мой Ленина слушал,


сжимая винтовку в фуке.


Победы приходят не быстро,


отец мой


в сражениях рос.


Он слов ильичевские искры


сквозь годы и беды пронес.


И дабы продлить


просветленье, —


дождавшись заветного дня,


он в добрую память о Ленине


нарек Владиленом меня.


* * *


Сердца наши праведно бьются,


а время


для нас — нипочем:


мы в кровном родстве с революцией,


мы в кровном родстве с Ильичем.


И это звучит все сильнее,


и это — навек сохраню.


У каменных плит Мавзолея


я голову низко склоню.


И снова увижу — кто с нами:


поэтов,


рабочих, бойцов,


ворсиночку каждую знамени,


политого кровью отцов.


Увижу —


коврижную землю,


тропинку и алую звездь.


Я родину гордо приемлю


такой, какова она есть.


Ракета — летящая в небо,


под ливнем —


малыш босиком.


И ломоть пшеничного хлеба,


и кружка с парным молоком.


Могила солдата в бурьяне,


березовый запах коры,


девчонка


па башенном кране,


завод у Магнитной горы.


В глазах голубые росинки,


Подснежник


в ладонях держу.


Я сыном Советской России


на Красную площадь вхожу.


2


Куранты поют колокольно,


поет в перезвонах апрель,


но сердце


откликнулось болью


и горечью тяжких потерь.


Овеялся ветром столетий


седой


каменеющий миг...


Стоит Мавзолей на планете


горою из ленинских книг.


И кажется издали: грубо


гранены гранитом углы.


А может быть, это уступы


ковыльной Магнитной горы?


* * *


Куранты хрустально пропели,


растаял под елками лед.


Кладу я цветы на ступени


тревожащих душу высот.


В апрельском


весеннем раздолье


смешались и радость, и грусть.


Горячей рабочей ладонью


я мрамора чутко коснусь.


Для лас над снегами и травами,


над временем —


камень хранит


щемящую музыку траура


и ленинской мысли магнит.


* * *


А может, бессмертие утло,


обманчив стекольный покой...


И, как над ребенком, под утро


Ленин


уснул над строкой.


Куранты пробьют —


и в росинках


подснежник мигнет, как свеча.


На мраморных


лунных прожилках


прочту я строку Ильича.


Подпрыгнет галчонок на иве,


и щука


плеснется в реке...


Увижу, как Ленин в Разливе


с тетрадкой сидит на пеньке.


Висит над стогами безмолвие,


и строки торопит рука.


Россию


пронзают, как молнии,


короткие письма в ЦК.


Верны ли пророчества эти?


Что скажет еще карандаш?


В пронзительном


росном рассвете


нахохлился тихий шалаш,


И Ленин волнуется, пишет,


боится,


чтоб день не померк.


Он пульс революции слышит,


философ,


политик,


стратег!


* * *


Куранты


на зорьке проснутся,


и вновь у обветренных ив


начнется разлив революции


и ленинской мысли разлив.


Куранты пробьют —


и на траверсе


матрос заведет броневик.


Куранты пробьют —


и на мраморе


проявится ленинский лик.


Из камня


шагнет, как из лодки,


крутое движенье плеча,


задиристость рыжей бородки,


острый прищур Ильича.


И снова на площади бурной,


как будто в последнем рывке,


Ленин


взойдет на трибуну


и скомкает кепку в руке.


И каждое слово, как выстрел,


мгновенно


настигнет врага.


И каждое слово как истина


войдет осияньем в века.


Я вижу, как в солнечном ветре,


качаясь,


плывет материк.


Стоит Мавзолей на планете


храмом из ленинских книг.


3


Катятся годы, как волны,


пушинки летят с тополей...


Гляжу —


как впадает безмолвно


людская река в Мавзолей.


Навеки в единое русло


слились миллионы дорог:


татарин, украинец, русский...


физик,


шахтер,


хлебороб.


Колосья без них не нальются,


ракета без них не взлетит.


Клокочет


в сердцах революция


над холодом каменных плит.


* * *


Отцы


и безусые парни,


я с вами отметить хочу


причастность к деяниям партии


и верность мою Ильичу.


Кремлевские звезды алеют,


и я по-весеннему рад.


Подходит со мной к Мавзолею


обугленный солнцем араб.


Минуя границы и касты,


в час битвы


и день торжества


плывут в Мавзолей государства,


плывут в Мавзолей острова.


За первым апрельским туманом


с причалов


и тундровых троп


вновь катится мир океаном


на ленинский мыслящий лоб.


* * *


Герои полей и заводов,


герои


смертельных атак...


А может быть, вместе с народом


идет затаившийся враг?


Сегодня он будто бы с нами,


а завтра сбежит за кордон,


кощунственно алое знамя


сменяв


на заморский нейлон.


За первой подачкою жадно


протянется наверняка!


Будут словечки, как жабы,


прыгать с его языка.


Он будет лакейски,


старательно


чужое лизать бытие.


Но плетью ударит предателя


глухое проклятье мое.


Да сгинет —


кто отчую землю


тайком или прямо отверг.


Я родину


свято приемлю —


как гражданин,


человек!


* * *


Я гордое звание ленинца


несу,


выше жизни ценя.


Я знаю, что злобно нацелятся


капланьим прищуром в меня.


Но выдержит,


выдержит сердце.


Не рухну под ноги врагу.


И в Мавзолей


иноверца


я пропустить не могу.


Почувствуй недруга рядом,


я вспомню


отцов седину.


Я встану у входа солдатом,


карающе брови сомкну.


Я встану железно и круто,


сжимая в руке карабин.


И вздрогнет,


и вскрикнет иуда


под пристальным взглядом моим.


* * *


Но Красная площадь заполнена,


но вижу я только друзей...


Впадает


светло и безмолвно


людская река в Мавзолей.


И небо весеннее чисто,


и кружится песня, звеня:


нету меня без отчизны


и родины нет без меня!