# В память о друге

Лариса Григорьевна Матрос

В ПАМЯТЬ О ДРУГЕ


(к 3-й годовщине со дня смерти Эдуарда Штейна)

(В несколько сокращенном виде опубликовано в "Панораме" No 1131.

декабрь 11-17,2002)


В 1979 году у меня в соавторстве с академиком Казначеевым в серии "

Здоровье" издательства "Знание" (Моcква) выходила научно-популярная книжка

на соответствующую тему. Чтоб придать книжке оптимистический заряд, я решила

в качестве эпиграфа к ней поместить стихотворение С.Маркшака:

Все умирает на земле и в море,

Но человек суровей осужден:

Он должен знать о смертном приговоре,

Подписанном, когда он был рожден.

Но, сознавая жизни быстротечность,

Он так живет-наперекор всему,-

Как будто жить рассчитывает вечность

И этот мир принадлежит ему.

Могущественный чиновник -"редактор" этого, крайне идеологизированного

издательства, выбросил из моей книги стихотворение, обосновав тем, что оно

может быть истолковано как "философия эгоистичного прожигателя жизни, не

устремленного к борьбе за победу коммунизма..." Мне было очень жаль, так как

стихотворение казалось крайне оптимистичным и жизнеутверждающем.

Сейчас, когда пишу строки, посвященные безвременно ушедшему другу, я

невольно вспомнила стихотворение и вдруг обнаружила, что никакого

оптимистическогго пафоса оно мне не внушает: мы действительно, живем часто

так, как буд-то и сами будем, и наши близкие , друзья будут жить вечно...

приумножая долги, невозмещенные кредиты ,Вере, Надежде , Любви.и добавлю ( к

песне Б.Окуджавы)- Дружбы...

Ярким примером тому, могут послужить сюжеты наших с Эдуардом Штейном

взимоотношений.

Наша дружба завязалсь по телефону, с самой первой беседы, когда он

позвонил мне, откликнувшись на некоторые мои рецензии. Это был начальный

период моей жизни на американской земле, и обретение такого друга,

единомышленника было счастьем. Эдуард неоднократно приглашал меня посетить

его дом- музей книги, но нам не довелось встретиться, так как в Нью-Йорке я

бываю крайне редко, а когда приезжала, то сам Штейн бывал в отъезде. За год

до своей смерти он позвонил и сказал: "Лариса, а мы с вами так и не

встретились. Время быстротечно, а мне уже 64! ". Я засмеялась в ответ: мол,

что такое 64 для мужчины... Но что-то мне показалось странным в его

словах...

А спустя некотрое время позвонил мне издатель "Побережья" Игорь

Михалевич- Каплан и сказал: " Эдуард смертельно болен..."

За время нашей дружбы с Эдуардом,, мы нераз обменивались публикациями и

среди присланных мне- его книжка: "Литературно-шахматные коллизии".

Думаю, что не ошибусь, если отмечу, что каждый, кто "балуется"

литературно-критической деятельностью, получая от того или иного автора

книжку, сам на себя накладвает обязанность откликнуться на нее рецензией,

полагая, что и автор не без тайной надежды на отклик, прислал свой труд. Но,

я никах не могла выкроить время для чтения книги Эдуарда,, тем более, что

шахматы и шахматисты, никогда не входили в круг моих интересов .

Обострение чувства невыполненного долга после ухода Штейна, заставило

открыть эту книжку , которая захватила и очаровала с первой же страницы.

Разумеется, что уже само название говорит о том,что в книге содержатся

фрагменты, доступные к пониманию знатокам шахмат,. Однако, основное в ней не

это.

Судьба Штенйна распорядилась так, что не только шахматы играли

существенную роль в его жизни , но он играл немалую роль в жизни шахмат. Это

позволило ему написать книгу, предсталяющую собой уникальную попытку

исследования взаимосвязи, взаимообусловленности судьбы героев книги,

характера их творчества с тем местом, которые занимали шахматы в их жизни .

Так , о шахматной легенде Америки Роберте Фишере, Штейн пишет: "

Колебания настроений Фишера, иногда и кажущееся отсутствие логики в

поступках- суть нормальные для него вещи. Как и многие гениальные люди,

Фишер болезненно мнителен. Подобно людям такого склада характера, он

поборник правды, он не способен лгать... ".

Исследуя тончайшие психологические механизмы взаимообусловленности

жизни и творчества , тех , кто в той или иной степени был связан " с

королевской игрой", автор показывает, что эта обусловленность порой

оборачивалась крайностями: полное поглощение шахматами, определяло

уязвимость, и даже беспомощность в обыденной жизни, как, например, у Таля. "

У Михаила Таля,-пишет автор,- было все или почти все:филигранная техника,

магическое видение 64-х полей, оригинальнейшие дебютные системы и идеи,

компьютерный счет-пересчет, а все это вместе как-то располагалось, исчезало

в дуршлаге жизни. Гениальный шахматист, блистательный рассказчик, одаренный

литератор Михаил таль, был лишен определнного жизненного стержня- вне щахмат

он был беспомощен..."

Однако, наряду с названными примерами, Штейн в книге представляет и

захватывающий анализ того , как знание законов шахмат позволяло в

критических жизненных ситуациях выбрать верную стратегию победы над "черными

силами".

В связи с этим огромный интерес представляют очерки , о взимосвязи

основной творческой деятельности с шахматами у писателей, поэтов, музыкантов

, представителей иных профессий. Это- очерки о Мстиславе Ростроповиче,об

архиепископе Сан-Франциском отце Иоанне, публиковавшим стихи под псевдонимом

Странник и др.

Свое кредо , исследователский подход, который Штейн применяет к такого

рода анализу, он весьма точно выразил в очерке "Шахматный мир Александра

Солженицина", "Я ни в коем случае, не намерен решать вопрос: а какова же

сила игры писателя; моя задача-попытаться определить роль шахматных

ассоциаций в его творчестве...." И далее Штейн представляет крайне

интригующий анализ того, как "шахматное мышление" помогало писателю в даже в

крайних драматических жизенных ситуациях выбрать верную стратегию поведения.

"После применяя свод шахматных правил и знаков в рельной жизни,-подчеркивает

Э.Штейн,- пистель часто застявлял власть отступать... Писатель знал, что

один неосторожный ход может дать его врагам большое преимущество". А далее

автор для иллюстрации цитирует уже самого Солженицина: " И впились в меня

четыре глаза! Да зрячий и я: почерк на конверте мой, и даже обратный адрес

рязанский, еще и лучше-значит не прятался. Но теперь надо быстро хватать

фигуру, а то опять неестенственно будет...". Автор перехватил инициативу,

"схватил и переставил фигуру"- и поле боя осталось за ним,- заключает Штейн.

В очерке "Владимир Набоков:шахматно-поэтическине коллизии творчества",

Эдуард цитирует Набокова, который писал: " Единственное мое возражение

против шахматных композиций это то, что я ради них загубил столько часов,

которые тогда, в мои наиболее плодотворные, кипучие годы, я беспечно отнимал

у писательства". Штейн в своем исследовании не оспаривает писателя , а

конкретным анализом поэзии Набокова иллюстрирует огромное позитивное

вляиние, которые оказали на ее шахматы.

Последнею пожертвовал я пешкой,

шепнул : "сдаюсь", и победитель мой

с какою-то знакомою усмешкой,

привстав, ко мне нагнулся над доской.

Цитируя и анализируя это и другие стихи писателя, Штейн заключает :

"Попутно заметим, что лучшие шахматные, стихотворения Набокова написаны

сонетной строфикой, очевидно потому, что красивые партии по дебюту тот же

сонетный тезис, по мительшпилю-разгоревшийся конфликт, а эндшпиль, как

последний терцет, сонетный "замок", обобщение предыдущих стадий игрового

процесса".

Своей книгой Штейн иллюстрирует то, что и он сам в своем анализе тех

или иных жизненных коллизий не упускал возможности использовать шахматные

аналогии.В статье, посященныой перипетиям издания рассказа В. Аксенова

"Победа" он пишет: "Позиция сил-фигур на "шахматной" доске журнала "Москва",

в то время была такой: королевско-редакторская мантия принадлежала серому и

невзрачному Евгению Поповкину; во главе отдела прозы стояла "пешка"

В.Андреев; душой же этого отдела и почти "королевой" журнала была Диана

Тевекелян..."

Понятно, что такая книга не могла не содержать сюжеты "шахматной жизни"

самого автора. Очерк: "Автограф Капабланки" рассказывает о приобретении

автором книги с названным автографом, как приз за "самую красивую партию", в

которой Штейн одержал победу в турнире в г. Варшаве в 1965 году.

Глубоко волнующими мне представляются страницы книги, представляющие ее

автора не только как служителя двум богиням- Мнемозине и Каиссе (по

выражению гроссмейстера Овербаха) ,но и как видного общественного деятеля

правозащитного движения в широком смысле слова, и в частности, борца за

права шахматистов, за что ему немало досталось в годы "обострения

идеологической борьбы" между тоталитаризмом и демократией.

На одной из последних страниц книги помещено открытое письмо Штейна

Генеральному секретарю ЦК КПСС Ю.В. Андропову в защиту шахматных чемпионов

супругов Гулько и с просьбой выпустить их из СССР.

"Традиционные "сто дней",уже за Вами.-пишет Штейн,- Надеюсь, что теперь

Вы сможете выкроить минуту-другую для шахмат.Сделайте Ваш первый "ход", но

не е2- е4, а снимите с советской доски две "фигуры"-разрешите выехать из

страны двум ее чемпионам, супругам Гулько. Этот подарок в "дебюте" Вашего

правления шахматный мир никогда не забудет, а шахматы живучи-их история

перевалила за две тысячи лет".

Даже в этом, адресованном на самый высший уровень руководства

недружелюбной к нему в те годы страны, Эдуард ни в чем не изменил изменил

себе: ни бескомпромисной гражданской позиции , ни пристрастию к шахматным

аналогиям. И это в концентрированном виде отражено в самой подписи Штейна на

этом письме. Под письмом написано:

"Остаюсь( выделено мной-Л.М.)

Э.Штейн- член группы "А"

Международной федерации журналистов, пишущих на шахматные темы."

Он всегда оставался самим собой. Таким он и остался в наших сердцах, в

нашей памяти- бескомпромисным, преданным своему делу, верным, преданнм

друзьям.