# Называется Жизнь (социологический роман)-Вторая Часть Дилогии

Лариса Григорьевна Матрос

полный текст, изд Арт-Авению, Новосибирск, 2007

Лариса Матрос.

...НАЗЫВАЕТСЯ ЖИЗНЬ. Социологический роман


Оглавление


Вместо предисловия


Часть Первая


## Глава 1


## Глава 2


## Глава 3


## Глава 4


## Глава 5


## Глава 6


## Глава 7


## Глава 8


Часть Вторая


## Глава 1


## Глава2


## Глава 3


## Глава 4


Часть Третья


## Глава 1


## Глава 2


## Глава 3


Back Up


Берега, берега,

берег этот и тот,

между ними река моей жизни,

Между ними река моей жизни течет

(Из репертуара А. Малинина, песня "Берега",

автор текста Юрий Рыбчинский


"..... не забывай: ты

навсегда в ответе за всех, кого приручил"


("Маленький принц". Антуан де Сент Экзюпери)


Вместо предисловия


Итак, дорогой читатель, тебе предстоит снова окунуться в наполненные радостями и горестями события нескольких лет жизни героев моей предыдущей книги "Презумпция виновности".

Так уж повелось у людей с необозримых времен - заводить календари, чтобы исчислять течение жизни, распределять ее по датам. И, безусловно, это нужно для ведения хронологии событий, подведения итогов, для анализа прошлого и составления прогнозов на будущее. И потому дат у каждого из нас всегда много. Но в том-то и дело, что даты датами, а жизнь-то одна и едина, как бы мы ее ни делили и ни распределяли. И так хитро она устроена, что мы не можем начать какой-либо новый ее этап с абсолютного нуля, ибо никогда невозможно перечеркнуть то, что было за линией, которую мы перешагнули в устремленности к переменам. При сильном старании можно уйти от всего и от всех в прошлом. Трудно, но можно. Но вся суть в том, что ни при каких условиях нельзя уйти от самого себя. Это объективная реальность, не зависящая от нашей воли и сознания.

И ты, читатель, в этом еще раз убедишься, соприкоснувшись с перипетиями судеб героев на представленном в этой книге этапе их жизни. Они разбросаны по разным берегам океана, по разные стороны планеты, разделены друг с другом и со своим прошлым немалыми масштабами в пространстве и во времени. Но ничто не может оборвать прочные нити, связующие все жизненные этапы и коллизии в то единое целое, что мы и величаем словом: "судьба".

"Презумпция виновности", как знает каждый, кто ее читал, заканчивалась вопросом.

Это был естественный этап моих "фантазий" на темы, которым была посвящена книга. И когда во время презентаций, на творческих встречах, в традиционных (бумажных) и электронных письмах читатели меня спрашивали, что будет с героями дальше, я еще не была готова дать ответы.

Но эти твои вопросы заставляли, требовали, стимулировали накапливать опыт и знания о жизни в Америке, и в том числе о жизни разных слоев наших соотечественников здесь, и, естественно, следить за всем, что происходит в России и в мире. И вольно или невольно я постоянно "включала" моих вымышленных героев в реальность, в достижения и потрясения современности. И когда что-то в моих обобщениях "настоялось", я позволила взять на себя смелость ответить на вопрос: "А что будет с моими героями?" после событий в их жизни, которыми завершается "Презумпция виновности". И хотя, как и в первой книге, в этой - все персонажи вымышлены и собирательны, они, как и то, что с ними происходит, основаны на исследованиях реальных прототипов людей и сюжетов из их жизни.

Тебе, дорогой читатель, судить о том, что у меня получилось, насколько оно достойно твоего внимания. Но для автора творческий процесс как таковой самоценен. И спасибо тебе за то, что ты меня вдохновил на этот труд!


Лариса Матрос


ЧАСТЬ I


ГЛАВА 1


Небо покрылось темными тучами и отражалось в воде леденящей сталью. Волны, начав игриво щекотaть борта корабля, очевидно, остались недовольными его неуязвимостью. Потому они с нарастающей агрессивностью беспощадно били судно, заставляя его наклоняться в разные стороны до угрожающего ему и обитателям уровня...

Внезапный шторм сменил у пассажиров одержимость в преодолении страха на апатию. И если в начале пребывания здесь они избегали общаться и смотреть в глаза друг другу, словно стыдясь того, что с ними произошло, то теперь всячески демонстрировали свою общность, взаимопонимание и молчаливое соглашение не впадать в панику. Вопреки угрозам моря, они расположились в большом центральном салоне, обсуждая насущные проблемы России и ее будущего.

Инга Сергеевна стояла одна у окна закрытой палубы. На ней было длинное шерстяное черное с белой отделкой платье, которое подчеркивало стройность и грациозность ее великолепной фигуры. В тон платью были белые шнурованные полусапожки, белая с черной отделкой сумка. Завершала туалет черная, окантованная белой лентой шляпа с большими полями, которые отчетливей вычерчивали ее красивое лицо с мраморной кожей и большими сине-зелеными глазами, окаймленными длинными, черными, как и волосы, ресницами.

Она смотрела на море с ощущением обреченности, в котором уже не было места страху. Выросшая у моря, она с детства знала, что нельзя долго смотреть с корабля на волны во время шторма, чтобы избежать головокружения и тошноты. Но она отрешенно смотрела в окно, демонстрируя морю, что готова отдаться во власть судьбы.

Она не могла не видеть, что пассажиры, с которыми она оказалась на этом корабле, с завидным самообладанием расположились в салоне и ведут беседы. Ее манила эта компания, но она не решалась присоединиться к ним.

Это был цвет российской интеллигенции из разных сфер общественной жизни и знаний, в том числе и ярчайшие представители философской мысли ХХ века: Н.Бердяев, Н.Лосский, С.Булгаков... многие, многие другие, и в том числе наиболее знакомый ей своими трудами известный социолог Питирим Сорокин. Инга Сергеевна знала, что они здесь в связи с высылкой из России. Эта высылка - наказание, заменившее расстрел.

Когда-то Инга Сергеевна готовила доклад "Об ответственности общества перед интеллигенцией и ответственности интеллигенции перед обществом" для выступления на философском семинаре по приглашению академика Остангова в институте, который он возглавлял. При подготовке к докладу перечитала массу литературы по теме, в том числе и сюжеты, которые в деталях открыли драматизм тех событий. В статье М.С. Геллера в журнале "Вопросы философии" ? 9,1990 г. были такие слова: "Один из высылаемых вспоминал, что при посадке на пароход на лицах провожающих было изумление и тоска: ни один человек, как и мы сами, не мог, по-видимому, понять смысла нашего странного наказания - высылки за границу, - в то время, когда каждый почел бы для себя за спасение уход из советского эдема".

В этом был парадокс их трагедии, вспоминала Инга Сергеевна свои тогдашние записи: "Каждый почел бы за спасение уход из советского эдема", в то время как каждый не хотел уезжать из страны, потому что думал не о своем личном спасении, а о спасении всего Отечества от тех бед "советского эдема", которые им уже виделись тогда, потому что глубокие знания, исследования и понимание того, что происходит, позволяли им быть провидцами. Именно потому эта "высылка-спасение" была наказанием, как с позиции высылающих, так и с позиции высылаемых.

В памяти воскресли те дни, когда социологи, в силу открывшихся в хрущевскую оттепель возможностей, энергично принялись изучать еще недавно недоступные труды многих из присутствовавших на корабле. Однако и тогда, в середине шестидесятых, нереальность достижения подлинной свободы стала проявляться в нападках со стороны блюстителей "принципов" на тех социологов, которые пытались "теорию стратификации" Питирима Сорокина считать более достоверно объясняющей социальную структуру общества, чем марксистская "теория классов". Обращение же к идеям философа по теории конвергенции вообще считалось почти крамолой.

И вот она здесь, вместе с ними, с этими знаменитостями, с которыми можно непосредственно пообщаться. Она и сама много усердия отдала гуманитарной науке, будучи юристом, социологом, доктором философии... У нее есть о чем поговорить с ними... Но все дело в том, что она знала их, а они ее - нет. И ее останавливала неуверенность в том, захотят ли они с ней общаться. Пути, приведшие их на этот корабль, были разные: они - высланы, высланы государством в лице высших представителей власти, по спискам, контролируемым самим Лениным, а она здесь - добровольно, по собственному решению. И ей казалось, что узнай это, они ни за что не захотят общаться с ней.

Инга Сергеевна уже не понимала, от чего плохо себя почувствовала - то ли от качки, то ли от глубокого душевного дискомфорта и отчаянного одиночества. Головокружение, тошнота вынудили ее все же покинуть палубу и расположиться на диванчике другого маленького салона, где она снова оказалась одна. Она облокотилась на мягкую спинку, закрыла глаза. Через какое-то время вздрогнула, сообразив, что качка погрузила ее в дремоту, которая только усилила плохое самочувствие.

Никого не было вокруг, чтобы попросить хотя бы стакан холодной воды, потому, превозмогая физиологический дискомфорт, она решила снова вернуться на ту же закрытую, но прохладную палубу. Идти было трудно, и от падения ее спасла большая бочка, за которую она ухватилась. Остановившись, она с опаской глянула в окно. Корабль еще сильно качало, но нельзя было не заметить, что солнце, преодолевая натиск облаков, возвращало морю присущий ему сине-зеленый цвет и умиряло его свирепость. Теперь уже казалось, что игра океана с кораблем была затеяна для того, чтобы взбодрить его томящихся пассажиров. А волны, словно недовольные тем, что использованы впустую, нехотя отступали, отплевываясь все меньшей силы плевками...

Инга Сергеевна стала смотреть по сторонам, чтобы разглядеть поблизости место, где бы можно было присесть, и увидела приближающегося стройного мужчину примерно возраста Иисуса Христа. Он был строен и привлекателен. Тщательно зачесанные наверх волосы красиво обрамляли большой лоб и подчеркивали правильность черт лица. А очки и отогнутые на темный пиджак кончики воротничка белоснежной сорочки придавали всему облику незнакомца строгость и академичность. Вдруг Инга Сергеевна сообразила, что это не кто иной, как Питирим Сорокин. Глубокий взгляд его умных, пытливых глаз, казалось, был устремлен на нее и вызвал чувство страха из-за того, что он потребует объяснения, как она оказалась на этом корабле.

Она мгновенно повернула голову в противоположную сторону, делая вид, что не придала значения появлению на палубе незнакомого ей человека.

Но что-то невероятное произошло в этот момент. Острое чувственное ощущение словно поглотило все ее тело и исстрадавшуюся душу. Она застыла, не желая шевельнуться, дабы не нарушить это волшебство душевного и телесного состояния. Голова продолжала кружиться, но это было иное, чем от качки, головокружение. Это было головокружение от всепоглощающей любви и ощущения себя любимой. Затем она почувствовал, что тихо, осторожно поворачивается в кругу замкнутых сильных рук мужчины, обнимающего ее со спины.

Оказавшись с ним лицом к лицу, она остановилась и хотела ему что-то сказать, но горло не реагировало на ее усилия. Что-то мешало ему издавать звуки. Она смотрела в глаза хорошо знакомого и в то же время неизвестного мужчины и ощущала все большее растворение своего тела в нем. Тут она почувствовала, что может все же заставить горло с нежностью произнести его имя, но оно показалось каким-то неадекватным назначению. Для официального и непривычного - Питирим - она не могла найти ласкательного эквивалента и потому молча уткнула лицо в его плечо и заплакала слезами любви, на которую, считала, уже не была способна.

- Не надо, не надо плакать, - произносил он, прижимая свою щеку к ее щеке и все крепче обнимая ее. - Все будет замечательно. Мы все преодолеем. Ничто не пропадает в этой жизни. Все, что в нас есть, наши знания, наш опыт, трудолюбие - все еще послужит нам и людям, человечеству. Я уверен в этом. - Он остановился. Затем тоном, каким взрослые рассказывают детям сказки и разные истории, продолжил, еще сильнее прижавшись щекой к ее щеке. - Я знаю, почему ты не решалась с нами общаться.

Ты считаешь, что мы попали сюда разными путями. Нас выслали, выставили, а ты - сама, добровольно. Но это неверно. Ты заблуждаешься. Тебя тоже выставили, только в другой форме, не так явно.

Эмиграция в большинстве случаев - это высылка, потому что она является следствием причин, которые тебя выталкивают, если не силой, как нас, оказавшихся на этом корабле, то общим потоком неудовлетворенных жизнью, не видящих перспектив, запуганных разного рода войнами, конфликтами. Но какими бы путями ни оказались эмигранты на чужой земле (высланными, бежавшими или уехавшими добровольно), эмиграция - это всегда риск, всегда преодоление, требующее огромных усилий, смелости и дерзости. Это всегда ломка привычных стандартов жизни, к которым привык, адаптация к новому образу жизни, культуре, языку общения.

Сколько страданий претерпели представители высшего российского общества, его цвет, вытолкнутые большевистским переворотом? А сколько пришлось преодолеть первым американским поселенцам, так называемым пилигримам, которые бежали в Америку от религиозных преследований последователей протестантской религии в Англии, чтобы жить свободно! Около половины из них умерло в первую тяжелую зиму на новой Земле, где они закладывали основы демократического устройства общества.

- Он остановился, повернул голову к морю, которое все более умиротворялось, и, устремив взгляд куда-то вдаль, продолжал тоном философа-мудреца, к которому устремлены взгляды огромной воображаемой толпы слушателей. - Эмиграция - это часто поиск спасения, пути выживания не только в физическом смысле этого слова, но и дерзновенный поиск нравственно-духовного выживания, которое дает свобода... "И... что бы ни случилось в будущем, я знаю теперь три вещи, которые сохраню в голове и сердце навсегда: Жизнь, даже самая тяжелая, - это лучшее сокровище в мире. Следование долгу - другое сокровище, делающее жизнь счастливой и дающее душе силы не изменить своим идеалам. Третья вещь, которую я познал, заключается в том, что жестокость, ненависть и несправедливость не могут и никогда не сумеют создать ничего вечного ни в интеллектуальном, ни в нравственном, ни в материальном отношении..."

Для Инги Сергеевны было очень важно то, что говорит авторитетнейший философ. Он словно отвечал на мучившие ее вопросы. Но сейчас... сейчас она не хотела отвлекать свои эмоции от ощущения блаженства в его объятиях. Сейчас он был для нее только мужчиной, которого она желала как женщина. Она слегка отстранилась, высвободила руку, прижатую к его груди и, выражая взглядом всю жажду любви, нежно прислонила ладонь к его губам. И он, поняв ее... замолк, еще сильнее прижавшись к ее телу, покрывая поцелуями губы, шею, каждую частичку ее лица. Когда его губы коснулись ее глаз, они показались столь горячими, что она сильно зажмурилась...


Х Х Х


ИНГА сильно зажмурила глаза, затем открыла и снова закрыла, чтобы не притупить всю остроту счастья от близости с мужчиной, который, казалось, явился к ней для того, чтобы вознаградить тем, для чего только она, быть может, была создана, но чего недополучила в жизни, - подлинной любовью.

Она протянула руки к его лицу, которое хотела приблизить к своему, но с ужасом ощутила пустоту. Руки ее поднимались и падали, не найдя того, к чему были устремлены. Она испуганно открыла глаза, снова зажмурила их и вдруг поняла, что жар глазам сообщали не губы влюбленного в нее и любимого ею мужчины, а назойливый луч солнца. Она уткнулась лицом в подушку, которую отчаянно начала избивать кулаками, и, устав, заплакала.

Она заплакала жалобно, как ребенок, у которого внезапно из ручки вырвался любимый воздушный шарик. Явь неотступно заявляла о себе, но ни тело, ни душа не хотели расставаться с волшебным сном и были охвачены сексуальным возбуждением.

Инга с ненавистью глянула на окно, пропустившее этот неуместный, нахальный луч-разлучник и пожалела, что не зашторила на ночь окна. Она обычно не затемняла их (обрамленные с обеих сторон тяжелым гобеленом) с ранних весенних дней, так как бодрость, прилив энергии придавало пробуждение от естественного света, особенно, когда оно озарено лучами солнца.

Уже семь лет она не должна была отправляться рано утром на работу или по общественным делам, но с привычной всю жизнь обязанностью вставать рано так и не рассталась. В отличие от предыдущей активной научной и общественной жизни в России, здесь, в Америке, Инга могла себе позволить не подстраховываться "беспардонным" будильником, а для пробуждения надеяться только на утренний свет, появляющийся в окне в соответствии с вечными законами природы.

А сейчас она ненавидела это установленное ею правило и, вопреки своим материалистическим взглядам, непременно хотела вернуться в сон, так как была еще полностью во власти того, что испытала в нем. Она вскочила с постели и с остервенением задвинула светонепроницаемые шторы, в результате чего спальня погрузилась во мрак. Она тут же улеглась в постель, накрылась с головой одеялом и замерла с неукоснительной верой, что погрузится в этот же сон. Но, вопреки ее желанию окунуться в мистику, пробуждение все более нагромождало мыслями и проблемами повседневной реальности, и ей стало одиноко, тоскливо и неуютно в затемненной спальне.

Она вяло подошла к окну, раздвинула шторы, и солнечный луч, который ранее всегда радовал ее, теперь вызвал озлобленность и раздраженность. Она направилась в ванную комнату, снабженную большим, просторным гардеробом, чтобы переодеться для бассейна.

Раздался звонок. Инга подняла трубку телефона и услышала голос мужа. Саша, пребывающий на каком-то особенном эмоциональном подъеме, справился о самочувствии жены и в игривой форме пожелал жене справиться с подготовкой к приему гостей у них дома вечером.

Только она положила трубку, раздался новый звонок. Эта была Анюта. Ее голос тоже был преисполнен счастья, и она сообщила, что Игорь уже все подготовил к тому, чтобы оформить документы для поездки в Россию весной следующего года. Пока он планирует их пребывание на год, а там видно будет. Инга давно слышала от зятя о его проектах перевести часть бизнеса в Россию, но не хотела верить, что это всерьез и реально. И вот...

Когда Игорь, глядя на своих быстро богатеющих ровесников, бросил университет, где он работал с момента приезда в США, и занялся собственным бизнесом, Инга с мужем были расстроены. Они хотели видеть в зяте, ставшем в России в 25 лет кандидатом математических наук, известного процветающего ученого с самым надежным в Америке статусом - полного профессора, для чего, по их понятиям, у него были все шансы. Но он изменил все свои планы, занялся бизнесом, который пошел, можно сказать, с самого начала успешно. Не только математический, но и житейский талант помогали Игорю "вычислять" ситуацию на рынке в прошлом, настоящем и будущем, что обеспечивало успех его все расширяющемуся делу.

- Мам, я так счастлива! - говорила Анюта повышенным от восторга голосом. - Я рада, что Катюшка будет учиться в московской школе.

Мать, с одной стороны, искренне радовалась счастью дочери, ее удовлетворенности жизнью и новым перспективами. С другой - вынуждена была с грустью констатировать, что Анюта, выражая радость от предстоящего отъезда, ничем не проявила тоску о том, что она снова будет разделена с родителями океаном, через который они семь лет назад перелетели ради нее, с самой вершины своих карьер в новосибирском Академгородке, которому отдали лучшие годы жизни.

В Америке им не довелось устроиться в одном городе. Но все же расстояние их разделяло небольшое - около часа перелета или около шести часов на машине, что позволяло им часто видеться и бывать вместе на семейных торжествах, праздниках, а Катюшке - проводить у бабушки с дедушкой летние, зимние, осенние и весенние каникулы.

По календарю осень уже перевалила за вторую половину, но в этом штате жара не перестала быть основной характеристикой погоды. Инга вышла за порог спальни и бросила в витиеватой формы водоем надувной матрас. Лучи солнца усиливали сверкание воды при малейшем ее колебании, что придавало бассейну вид подлинного, но сказочных размеров изумруда.

Инга стремительно погрузилась в воду, чтобы мгновенно преодолеть разность температур между водой и телом, но плавать, вопреки ежеутреннему правилу, не стала, а улеглась на матрас, отдавшись вместе с ним во власть движения воды. Легкое покачивание опять воспроизвело ощущения прошедшей ночи, и щемящая тоска по необратимой утрате в своей жизни чего-то существенного, важного повергла в уныние.

"Впадать в уныние - большой грех", - вспомнила она предостережения многовековой мудрости и стремительно спрыгнула в воду. Освежившись, она, легла в тенистое место на покрытый красочной махровой простыней шезлонг.

Комфорт и красота окружали ее и поднимали настроение.

- Что дурью маяться, - сказала она себе строго, словно смахивая с души и тела эти неуместные, почти крамольные ощущения, спровоцированные сном. - Живу как в раю, муж на постоянной позиции полного профессора в университете, где пользуется почетом и уважением.

Солидная университетская зарплата и консультантская деятельность в фирмах обеспечили материальный достаток такого уровня, на который они даже не рассчитывали, когда приняли решение поехать в США на работу в драматические дни августа 1991 года.

Дорого обставленный трехэтажный дом с пятью спальными комнатами, большим садом и бассейном; путешествия по миру, одежда из дорогих магазинов. В их, соответственно дому, большом гараже умещались три дорогие машины - мужа, ее и третья - микро автобусик на случай путешествий с семьей дочери или с гостями, которых у них бывало немало из разных стран, в том числе и из России. Можно сказать, беззаботная, благополучная жизнь в свое удовольствие в стране изобилия, где мало кому понятно, что такое дефицит, стояние в очередях или толкотня в невыносимо холодном или, наоборот, жарком автобусе, трамвае.

Даже этот теплый климат, когда в октябре еще можно купаться в бассейне и загорать - не есть ли компенсация за долгие годы в холодной Сибири?!

Со школьных лет Инга всегда страдала от нехватки времени из-за перегруженности учебой, общественной работой, научной, организационной работой; из-за вечного "писания" чего-нибудь (докладов, диссертаций, книг, статей, отчетов), вечного неизбежного расходования времени на быт. И вот: нет работы, нет необходимости корпеть над статьями, книгами, нет необходимости тратить время на быт, заботы о котором здесь у них распределены между еженедельно приходящей уборщицей-мексиканкой и моющими, стирающими, чистящими, перемалывающими, выжимающими, взбивающими машинами. Лежи себе и кайфуй у бассейна, радуйся жизни, читай сколько хочешь и чего хочешь, или разъезжай на машине...

А сегодняшний день обещает быть одним из тех, которые были особо милы ее сердцу, так как вечером к ним домой на прием вместе с американскими коллегами Саши по кафедре прибудут гости из России. Это - незнакомые ей ранее коллеги мужа, которые прилетели несколько дней назад.

"Только бы Саша не пригласил этого Анатолия Болтунского", - подумала Инга, досадуя на себя за то, что не попросила об этом мужа заранее.

Муж всегда приглашал Болтунского на русско-американские вечеринки у них дома, хотя знал, что жена недолюбливает его. Инга не скрывала своих антипатий к этому человеку с первых встреч с ним в их ранней академгородковской молодости.

Анатолий работал в одном из институтов, с которым как математик сотрудничал Саша. На поприще этого сотрудничества, которое по традициям жизни Академгородка всегда сопровождалось вечеринками, посиделками у костра, Инга и имела неудовольствие встречаться с Болтунским.

Он был антиподом ее представления об интеллигенте, личностные характеристики которого должны соответствовать двум основным критериям: высокой нравственности и культуре. Болтунский не отличался ни первым, ни вторым. За ним вечно плелся хвост интриг, сплетен на почве зависти ко всем, кто преуспевал больше его в науке.

Он, безусловно, был человеком способным и образованным, но мешала ему, по мнению многих, неаккуратность. Неаккуратность во внешнем облике, в отношении к людям, к работе, над чем он никогда, возможно, не задумывался. В принципе, его можно было не без серьезных оснований отнести к неудачникам. Природа не наделила его привлекательными внешними данными, потому он любил в шутливой форме (за которой скрывал вполне серьезную самооценку) повторять известное изречение:

"Всякий мужчина привлекателен, если он чуть красивей обезьяны".

Он был действительно чуть красивей обезьяны, но его концепция на сей счет позволяла ему небезуспешно претендовать на красивых женщин, каковыми были его первые две жены. Но ни первый, ни второй брак ему ни счастья, ни детей не принесли. Очевидно, внутреннюю красоту и належност╕, котаря, по утверджений Анатол╕я, скривалась за его неброской, мягко говоря, внешностью, красавицы не обнаруживали и разочарованно его покидали, к счастью, необремененными потомством.

Когда же он понял, что жены-красавицы ему не под силу, а причины отсутствия детей кроются в нем, он после последнего развода долго опасался вступать в брак, ведя при этом отнюдь не отшельнический образ жизни. В этот период он любил часто повторять: "Раньше у меня были жены красавицы, но дуры, теперь я найду себе дурнушку, но умницу". Однако его замыслу не дано было осуществиться, и в канун отъезда в Америку он женился на женщине уже далеко не юного возраста, не красавице и не дурнушке, не умнице и не дуре, очень средней, серой особе, к тому же такой же бездетной, как и он сам.

Кто-то злословил по этому поводу, утверждая, что Болтунский, хоть и ожидает в Америке головокружительных успехов, но на капризных и независимых американок не собирается делать ставку, потому и поторопился туда поехать с нашей, надежной и неприхотливой женщиной.

Тома, как звали новую жену Анатолия, в Академгородке работала в том же, что и муж, институте, клерком информационного отдела. Она была из простой, бедной семьи, всеми корнями вросшей в Сибирь. Ура-патриотично настроенные (при традиционном "совковом" негативном отношении к эмигрантам) родственники не выражали особого восторга в связи с отъездом Томы "за бугор". Но молочные реки и кисельные берега, на которые рассчитывал Анатолий в Америке, внушали Томе надежду на то, что она сможет материально помогать родственникам и этим оправдается перед собой и перед ними...

Но и в Америке у Анатолия не складывалось. По велению судьбы он оказался почти одновременно с Сашей в одном университете, только на разных кафедрах и совершенно разных позициях. Благодаря стараниям коллег, которые позвонили Саше в дни путча с предложением приехать, и удачному раскладу (отъезду в другой штат одного из профессоров кафедры и освобождению его места) Александр Дмитриевич сразу оказался на постоянной, высокооплачиваемой, трудно достижимой для эмигрантов "не юного", скажем так, возраста должности полного профессора.

Болтунский же, который приехал со статусом беженца, оказался в ситуации, к тому времени ставшей почти типичной для ученых, попавших в США во времена перестройки. Открывшаяся небывалая никогда ранее возможность выехать за рубеж при развале устоявшейся системы финансирования и стимулов научной деятельности в СССР лавиной обрушила на западные страны, и, прежде всего, Америку, огромное число ученых, которые могли бы принести большую пользу университетам, как в преподавательской, так и в научно-исследовательской сферах. Но объективно университеты не могли удовлетворить такой огромный спрос на рабочие места. И потому ученые, даже высокого ранга, вынуждены были соглашаться на любые, порой весьма кабальные и нестабильные (по критериям перспектив) условия.

Именно в такой ситуации оказался Болтунский. Он был принят на позицию "research professor", что означало сравнительно невысоко оплачиваемое место. Но самым негативным было то, что это место было не постоянным и могло в любой момент исчезнуть, поскольку его финансирование в основном обеспечивалось за счет грантов, которые этот "research professor" должен был регулярно заявлять в соответствующие органы и организации. Однако трудоемкая, кропотливая работа по оформлению заявок на гранты тоже не гарантировала позитивного результата, поскольку по существу любая заявка на грант - это заявка на участие в конкурсе.

Потому Болтунские жили очень скромно, в арендованных недорогих апартаментах, и ездили на старой машине. На вторую машину у них денег не было, и Тамара без знания языка томилась от безделья, ненужности. Это определяло ее постоянно плохое настроение и угрюмость. Без детей и за сравнительно короткий срок совместной жизни, они не стали друг другу родными людьми, у которых принято безропотно делить вместе все трудности. Поэтому порой казалось, что жена просто мстит Анатолию за обманутые надежды и не желает учить язык, работать, чтобы он за все расплачивался сам в прямом и в переносном смысле слова. Естественно, что Болтунского угнетало их положение, он постоянно рассылал свое резюме в разные университеты и фирмы в поисках постоянного и хорошо оплачиваемого места.

Саша искренне сочувствовал академгородковскому земляку. Он писал ему рекомендации, пытался протежировать, пытался чисто по-дружески обогревать соотечественника вниманием и потому всегда приглашал домой на встречи с учеными, зная даже, что Инга его недолюбливает, не переносит его ехидные шуточки, гнетущую угрюмость и нескрываемую зависть его жены.

И сейчас Инга расстроилась при мысли, что Болтунский может оказаться у них именно сегодня и испортит ей ожидаемый праздник.

"Ну что это я сама нагнетаю себе плохое настроение, - недоумевала она в свой адрес. - Ведь все нормально, хорошо, замечательно. Ничего не произошло".

Она энергично встала, снова вошла в воду и, освежившись изумрудной прохладой, в улучшившемся настроении пошла в ванную комнату, чтобы полежать в джакузи. Ласкающие струи теплой воды массировали ее изрядно располневшее тело. Она стала думать, что бы ей надеть, чтобы выглядеть поизящней перед русскими гостями, и видения сна, где она так явственно ощущала себя, как прежде, изящной, стройной, сексуальной, опять вызвали щемящую тоску по себе в той жизни, где у нее были стимулы быть всегда в форме...

Порой уже казалось, что и не было той, прежней жизни, что не с ней все было - получение диплома юриста, защита кандидатской и докторской диссертаций, заведование большим перспективным отделом в академическом институте, почет и уважение со стороны руководства и подчиненных, конференции и семинары. Ежедневно наполненная волнующими событиями творческая жизнь и... поздняя любовь, короткий тайный роман с академиком Останговым... Любовь как награда всей ее жизни, кульминация ее успеха как личности и как женщины, которой она пожертвовала ради того, чтобы не жить по разные стороны океана с дочерью.

Первое время проживания в Америке Инга старалась отбрасывать любые душевные движения, напоминающие обо всем этом. "Так распорядилась судьба, значит, нужно принимать жизнь такой, как она сложилась, и не оглядываться назад, тем более что сложилась жизнь наилучшим образом", - рассуждала она.

И вот этот сон! "Почему, почему он спровоцировал эту встревоженность, эту тяжесть на душе? Почему так хочется разрыдаться, выплеснуть все, что накопилось. Но что накопилось? Кому сказать?"

Сердце защемило от сдавившего его внезапного горького осознания, насколько изменилось отношение к ней мужа. Внешне все вроде бы было хорошо, не придерешься. Но все же, все же.. Нужно быть слепым и тупым, чтобы не видеть существенных перемен.

Саша меньше стал советоваться с женой, меньше беседовать с ней о событиях в мире, об отношениях с людьми, их окружающими, почти полностью перестал рассказывать о своей работе, в то время как прежде взаимный обмен важными моментами творческой жизни каждого был основным правилом их жизни. Все в поведении мужа демонстрировало, что теперь он смотрит на жену, как на несведущую в этой "заграничной" жизни домохозяйку. Потому он почти перестал считаться с ней, а ее желания как-то постепенно перестали быть для него приоритетными.

Ход тяжелых мыслей прервался, когда Инга обнаружила, что так и лежит в совсем остывшей, шумящей и бьющей струями воде. Она вышла из ванной и после обычных гигиенических и косметических процедур зашла в кухню выпить кофе и приступить к делам, связанным с предстоящим приемом гостей.

Время приближалось к десяти утра, и солнце, которое ее так некстати разбудило, теперь, словно специально, чтобы поднять ей настроение, озаряло стекло, мрамор и гранит кухонного убранства. Огромное открытое окно, выходящее в их сад, являло, как прекрасную картину на стене, изумрудный бассейн, окруженный роскошными цветочными клумбами.

"Как не стыдно думать о чем-то грустном, о неудовлетворенности при такой жизни?!" - молча воскликнула Инга с негодованием в свой адрес и включила расположенный здесь же в кухне небольшой телевизор. По русскому каналу показывали запись какого-то большого концерта, в момент включения телевизора выступала незнакомая ей молодая певица Таня Буланова. Слушать незнакомку не хотелось, но она решила, что, если после нее не появится кто-то из любимых звезд (Пугачева, Малинин, Леонтьев), выключит телевизор. Но выражение лица певицы, слова песни и музыка настолько взволновали, что, позабыв о завтраке, о делах, Инга как вкопанная остановилась перед телевизором, довольная тем, что никто не мешает дать волю слезам.


На хороших людей и плохих

Всех делила ребячья порода.

Мы играли в пиратов лихих

И отважных бродяг мореходов.

Забывалась любая беда

И терялась в далеком просторе,

И не верили мы никогда,

Что кончается, что кончается

Что кончается синее море.


Ты была заводилой у нас,

Черт морской в полинялой рубашке,

Ты водила отцовский баркас

По бушующим волнам бесстрашно.


Сумку школьную прочь отшвырнув,

Ты сидела верхом на заборе,

И кричала, к биноклю прильнув:

"Не кончается, не кончается

Не кончается синее море".


Но однажды приплыл пароход

За тобою незвано, нежданно

И какой-то Синдбад-Мореход

Вдруг увез тебя в дальние страны.


На прощание ты, как всегда,

Закричала: "Увидимся вскоре,

Потому, что у нас никогда

Не кончается, не кончается

Не кончается синее море"


Позабыть мы тебя поклялись,

Мы тебе не прощали измену,

Но взметнулся в тревожную высь

Крик чужой пароходной сирены.


А потом прилетело письмо,

Как совсем неприкрытое горе,

Было в нем откровенье одно:

"Здесь кончается, здесь кончается

Здесь кончается синее море", -


пела Буланова, с поражающе щемящей грустью в глазах. "Что может знать это юное существо о том, где и когда "кончается синее море", - подумала Инга, вволю предавшись рыданиям.


Х Х Х


ЛИНА сидела в полутемном зале ресторана и чувствовала жар на своих щеках. Подкрашенные, ухоженные, уложенные в красивую прическу золотистые волосы и элегантный, кофейного цвета брючный костюм омолаживали весь ее облик, а лучистые огромные карие глаза с удивлением младенца, познающего мир, смотрели на окружающую обстановку. Она выпила только немного коньяка, но с непривычки сразу почувствовала легкое головокружение и решила, что пить ей больше не следует. Однако сидящий с ней за столом атлетического сложения крупный блондин заказал еще бутылку шампанского, которую официант еле пристроил на переполненном деликатесами и бутылками с разными напитками столе. Зазвучал дивный голос Александра Малинина :

"Плесните колдовства в хрустальный мрак бокала,

В расплавленных свечах мерцают зеркала..."

Лину охватила щемящая тоска об ушедшей молодости, от том, что она так мало танцевала в жизни, отдав всю себя мужу и четверым детям. Очевидно, ее настроение отразилось в выражении лица, потому что мужчина участливо спросил:

- О чем вы грустите, Галина Петровна?!

- Да нет, ни о чем. Просто музыка подействовала..

- А расскажите мне что-нибудь о себе, раз уж мы оказались в такой обстановке, - сказал проникновенно мужчина. - Ведь я, по сути, ничего не знаю о вас. Вот собираюсь вас в Америку отправить в командировку, о чем мы говорили. Я же должен знать о вашем моральном облике. - Эти слова вызвали у самого Данилы Ивановича такой хохот, что он вынужден был сделать несколько глотков воды, чтобы прийти в себя. А Лине в этом хохоте открылось что-то детское, непосредственное в начальнике, вызывающее к нему доверие.

- Ох, Данила Иванович! - сказала она, глубоко вздохнув. - Если б несколько лет назад мне кто-то сказал, что я поеду в Америку, пусть даже в командировку, я, поверьте, посчитала бы его своим врагом.

- Да что вы, Галина Петровна! Почему? Вы так ненавидите эту страну?

- Тогда, тогда... я ее ненавидела лютой ненавистью..

- А сейчас?

- А сейчас... Сейчас... - Лина задумалась на мгновенье и, опустив голову, сказала: - Не знаю. Не зря говорят, что время залечивает раны...

Данила Иванович почувствовал, что затронул больную для собеседницы тему.

- Давайте-ка выпьем за вашу успешную командировку в Америку! - сказал он с торжествующей улыбкой, довольный, что нашел способ увести разговор. - Вот когда американцы примут наши условия и подпишут контракт, который нам сулит большие прибыли, вы полюбите Америку, я вам гарантирую. Тем более что занятия английским вам пошли на пользу, как я понял. У вас еще есть несколько месяцев для подготовки, и вы сможете с иностранцами спикать на их языке.

Лина улыбнулась, отметив какую-то особенную возбужденность своего босса, на которую, казалось, он, всегда сдержанный, даже суровый, не способен. Она в ответ протянула к его бокалу свой, из которого затем отхлебнула небольшой глоток шампанского...

"Звуки музыки звучат, вижу ваш случайный взгляд,

молодой человек, пригласите танцевать!

Пригласите, пригласите, пригласите,

и ладонь мою в руках своих зажмите,


- зазвучал прокуренный голос ресторанной певички.

- Галина Петровна, а почему бы и нам не потанцевать! В конце концов, у нас есть повод повеселиться! Вчера подписали контракт с европейцами. Вы с Соколовым поедете подписывать контракт с американцами. Скоро наша фирма выйдет на совершенно новый уровень бизнеса! - Он встал и подошел к Лине, подавая ей руку.

Все произошло так неожиданно, что Лина не успела опомниться, как оказалась в объятиях своего "босса", ведущего ее в танце. Алкоголь и, казалось, атрофировавшиеся уже чувственные ощущения кружили голову.

Танец закончился, и они вернулись к столу. Еще находясь во власти музыки и прикосновений, они сели за стол молча, и, чтобы разрушить паузу, теперь уже Лина подняла свой недопитый бокал.

- Данила Иванович, - заговорила она проникновенно. - Спасибо вам за все! Вы изменили мою жизнь. Ведь я больше года не могла найти работу после смерти мужа. Все фирмы искали на должность референта молодых, длинноногих. А вы не только приняли меня в вашу фирму, но еще дали возможность выучиться патентному делу и английскому. Теперь у меня профессия, я независимый человек... Не знаю, что бы со мной было, не попади я к вам на работу....

- Да что вы, Галина Петровна, не надо меня благодарить. Я сам был заинтересован взять человека без гонора, который бы выучился и был предан моей фирме. Я уже нахлебался этих молодых, длинноногих. Каждый раз, когда заходила в кабинет, она не о деле думала, а предлагала себя. Казалось, хотела одного - уложить меня в свою постель. Сейчас время работать, если хочешь добиться успеха. И, короче говоря, я решил, что буду искать солидную женщину, чтобы работала! И тут явились вы, "как гений чистой добросовестности", если можно так перефразировать Александра Сергеевича. Вы пришли такая худенькая, маленькая, смущенная, как будто милостыню просить.

- А я и просила милостыню, - перебила Лина с грустной улыбкой. - Ведь для меня работа была почти то же, что для нищего кусок хлеба. А худенькой, маленькой стала от горя после смерти мужа. А до этого, - вы бы не поверили, - килограмм 80, не меньше, весила и никак не могла похудеть. А горе меня мгновенно "похудело". А маленькой была из-за опущенных плечей в прямом и переносном смысле...

- Это неважно, - перебил ее начальник, - я рад, что не ошибся, приняв вас. Более того, вы превзошли все мои ожидания. Вы сейчас уже бесценный работник. - Он, подлив шампанского в ее бокал, протянул свой, этим призывая еще выпить. - А знаете, - продолжил Данила Иванович уже веселым, игривым тоном, - я даже рад, что вы ненавидите Америку. Теперь я спокоен, что вы там не останетесь, - он громко расхохотался от своих слов и резко остановился, спросив: - А все же, что тому причиной, если не секрет?

- Понимаете... Как вам сказать... - Лина подбирала слова. - Я пережила жуткую драму, о которой можно было бы написать целый роман. Но никто, кроме моих двух подруг и дочери одной из них, не знает об этой драме по сей день, хотя она случилась очень давно. Вы единственный теперь во всем мире тоже узнаете, - сказала Лина, жалобно посмотрев на собеседника, словно моля его о хранении тайны, которую ей уже самой захотелось выплеснуть наружу. - Это очень длинная история, - продолжила она, опустив голову.

Данила Иванович молча подлил ей шампанского в бокал, и она, механически отпив немного, продолжила.

- Когда-то давно, тридцать лет назад, когда я ждала второго ребенка, мой муж, очень успешный в карьере ученый, тогда уже без пяти минут доктор наук, получил полногабаритную квартиру в Академгородке и я решила справить новоселье со своими подругами.

Это были мои школьные подруги. Кстати сказать, в далекие школьные годы нас сдружило то, что среди одноклассников нас троих "избрали" самыми красивыми девочками в школе в нашем потоке. - Лина покраснела и засмеялась с выражением неловкости, как бы ища снисхождения у собеседника за нескромность. - Нет, конечно, наша дружба была не на этом основана. - Лина улыбнулась. - Мы дружили очень красиво и искренне. Правда, после школы нас вначале всех разбросало. А потом волей судьбы мы с мужем оказались в Академгородке, где к тому времени уже жила с мужем вторая из нас - Инга... А третья, Нонна, продолжала жить в нашем родном городе Одессе.

- О, Одесса! Одесса! Я там много раз бывал. У меня там друзья, - перебил Данила Иванович с выражением восторга на лице. - Обожаю этот город веселых людей. А пляжи! Ой, извините, Галина Петровна, извините, что перебил. Продолжайте, я весь внимание.

- И вот мы все собрались в Академгородке у меня на новоселье, - продолжила Лина. - Я была беременна вторым ребенком. Подруги мне помогали весь день, и мы готовились к большому празднику.

- И что - Нонна приехала специально из Одессы?! - перебил Данила Иванович.

- Да, но лучше б не приезжала. - Лина тяжело вздохнула. - У нее была тоже дочка-малютка. Нонна ее оставила у тети в Одессе, так как муж был в плаванье, он был моряком, а сама прилетела к нам в Сибирь прямо в тот день, когда ждали гостей. Итак, мы собрались втроем. Инга пришла со всей семьей - с мужем и дочкой, почти ровесницей моей. Счастью не было предела. К приходу гостей мы, как водится, уложили спать двух малюток в нашей с мужем спальне. Вечеринка проходила замечательно. Гостями были коллеги мужа. А это публика, сами знаете, какая-то вдохновенная. Я себя чувствовала превосходно из-за той ауры внимания и дружелюбия, которой была окружена как супруга уважаемого ученого, как хозяйка дома, как женщина. В положении... Ну вот... - Лина остановилась, прикусив губу. -Вечером, когда веселье было в разгаре, я отправилась в спальню посмотреть, как спят моя и Ингина доченьки... И с порога, в затемненной комнате, увидела Ингу в объятиях моего мужа.... У меня случился обморок, вызвали скорую, увезли в больницу, и произошел выкидыш...

- Да, история... А что же "подруги"?! - спросил взволнованно Данила Иванович.

- Ой, я и сама не знаю. Я, естественно, пробыла несколько дней в больнице, но никого не хотела видеть. Нонна сразу улетела, а с Ингой я двадцать пять лет не общалась, хотя жили на соседних улицах в Академгородке.

- Ну ладно, забудьте обо всем, Галина Петровна, - сказал Данила Иванович и снова предложил выпить. - Это было так давно.

Лина от волнения почувствовала сухость в горле и залпом выпила полбокала шампанского.

- Нет, это только начало драмы, и раз уж я начала, хочу высказаться, - сказала Лина, утирая слезы накрахмаленной салфеткой. - Я так долго держала все это в себе.

- Но, Галина Петровна, зачем вам расстраиваться сейчас, ведь столько лет прошло. Чего в жизни не бывает... Пора забыть все. Это я виноват, что подтолкнул вас к этим воспоминаниям. Давайте лучше потанцуем снова.

"А мне не надо от тебя любви, дарованной как милость,

А мне не надо от тебя того, что с нами не случилось..."

- снова зазвучало танго, под которое, прижимаясь друг к другу, на танцплощадке медленно двигались мужчины и женщины

- Нет, Данила Иванович, - сказала Лина с мольбой, совсем расслабленная алкоголем, - я хочу высказаться... пожалуйста... Так вот, то только было началом драмы.... Спустя 25 лет мой муж поехал в четырехмесячную командировку в США и там в какой-то эмигрантской компании познакомился с девкой, влюбился, потеряв совершенно голову. Он сразу признался мне в этом, как только вернулся домой. Олег (так звали мужа) пригласил свою пассию в Городок. При этом к ее приезду он разделил нашу сдвоенную квартиру, и когда любовница прилетела спустя несколько месяцев, он с ней там обустроился.

- Какая жестокость, однако! - с выражением угрюмости на лице перебил Лину Данила Иванович. - А как же вы, дети, когда она приехала?

- Это был август, дети все были в отпусках, а я... обо мне лучше не говорить, потому что пересказать мои страдания невозможно... Невозможно еще и потому, что его возлюбленной оказалась... - Лина остановилась на мгновенье, чтобы дать расслабиться горлу, сдавленному нервным спазмом, и, глотнув шампанского, продолжила: - ею оказалась... дочка подруги Нонны!

- Это рок какой-то! - воскликнул Данила Иванович, невольно ударив кулаком по столу так, что зазвенела посуда. - Одна подруга сама на мужа вашего, а другая - дочь подставила вашему мужу. Но почему же они именно вас выбрали своей жертвой, эти монстры?! И где они сейчас?

- Ничего я не знаю о них... Сейчас они обе в Америке, но я ничего о них не знаю. Не знаю, общаются ли они как-то друг с другом... Но... Многое осталось для меня загадкой по сей день. Все же я их знала с детства. Это были хорошие, порядочные девочки.

- Да уж точно порядочные, - с сарказмом вставил Данила Иванович. - А что же было, когда эта дрянь приехала в вашу квартиру? -

- Как было... - Лина так расстроилась от воспоминаний, что начала даже всхлипывать. Она видела, что Данила Иванович очень смущен ее состоянием и готов что-то предпринять, чтобы ее успокоить. - Ничего, ничего, не обращайте внимания, Данила Иванович, я уж доскажу - сказала Лина, глядя в стол и вертя в руках испачканную черной тушью с ресниц салфетку. - Когда он ее привез из аэропорта, я была дома, а куда было деваться? Олег меня ей представил, так, как будто я железная, без каких-либо чувств, и они удалились на его половину квартиры. Они в первый же вечер куда-то ушли. Вернулись очень поздно. А через пару дней они должны были уехать в путешествие по стране с заездом в ее родной город Одессу.

- И как же вы могли, Галина Петровна!? - воскликнул Данила Петрович.

- А что мне было делать?! Я отупела от безысходности, от стыда и желания скрыть свой позор от детей и окружающих...

- Но ведь это же прежде всего его позор, вашего мужа! - горячо вставил Данила Иванович.

- Да, это так, - согласилась Лина. - Потому муж меня просил держать это все до поры до времени в секрете. За это он был готов остаться моим лучшим другом и во всем мне помогать. В общем. это трудно все объяснить. Я была в отчаянье и оцепенении. И уже сама хотела, чтобы они поскорее уехали в это путешествие, чтобы я осталась одна и опомнилась. Но... но... на третий день после ее приезда случился путч...

- Ну и история, хоть мыльную оперу ставь, - сказал Данила Иванович, энергично плеснул в свою опустевшую рюмку водку и, сделав несколько глотков, попросил Лину продолжать исповедь.

- Спасибо вам, Данила Иванович, за то, что даете мне эту возможность. Может, завтра я пожалею, что вот так все наизнанку... Но сейчас мне это необходимо, - сказала она, вертя салфетку

Данила Иванович дружелюбно, как бы для поддержки, взял в свою ладонь ее похолодевшие от волнения пальцы, слегка сжав, и тут же убрал руку.

- Продолжайте, - сказал он с нотками нежности в голосе.

- Так вот, они прилетели в субботу 16-го августа, а в понедельник 19-го... Помните все это: болезнь Горбачева, трясущиеся руки Янаева, "Лебединое озеро"... И тут началось что-то невероятное. Она, эта девка-американка, эмигрантка, испугалась, что застрянет в России, и потребовала, чтобы Олег ее немедленно отправил в Америку. Представляете, в первый день путча, когда мы все не знали, что нас ждет, она его загоняла, чтобы он ей достал билет, несмотря на то что у него в этот день случился сердечный приступ от волнений и стрессов. У мужа, замечу, с юности было нездоровое сердце, и я его очень берегла всю жизнь. А тут такое... Уж не знаю как, но он все же отправил эту... в Америку... После этого он стал просить прощения у меня и обещал золотые горы, новую сказочную жизнь. Мне его стало жаль. Он словно стал для меня пятым ребенком. Но его сердце не выдержало...

- Ну и несчастье вам принесли ваши подруги... - с негодованием сказал Данила Иванович.

- Я так и не знаю по сей день: обе подруги или только Нонна. Дело в том, что в те трагические дни мне не с кем было поделиться. Я с ума сходила от отчаянья и одиночества, но не хотела ни с кем из наших семейных приятелей говорить об этом. Я не хотела, чтобы по Городку поползли слухи, которые бы могли дойти до детей. И я... - Лина снова стала всхлипывать... - Представляете?! Я позвонила Инге, от которой отреклась 25 лет назад! Представляете, чего мне это стоило...

- И что же ваша Инга? - спросил он с ноткой сарказма в голосе..

- Представляете, она услышала мой голос и отреагировала так, как будто ничего между нами плохого не произошло. Она пришла в тот же день и очень меня поддерживала морально. Она была единственным человеком, посвященным в эту драму. Но в то же время она очень ранила мое сердце, когда сказала, что тогда на новоселье ее вины не было. Она зашла в спальню, где спали наши девочки, чтобы проверить, закрыты ли форточки... И там застала Нонну в объятиях моего мужа. Нонна в испуге выскочила, а Олег прижал к стене Ингу, требуя от нее дать слово, что она ничего не расскажет мне. И в тот момент, когда она пыталась от него вырваться, в спальню зашла я... И представляете, если Инга ни в чем не была виновата, каково ей было жить с этим несправедливым обвинением с моей стороны столько лет?!

- И что же получается, если верить Инге, - с озлобленностью в адрес обидчиков вставил уже тоже слегка захмелевший Данила Иванович, - всю вашу жизнь исковеркала одна семья - Нонна с дочкой! Что вы им плохого сделали?

- Я ничего не знаю, Данила Иванович, - сказала совершенно подавленная Лина. - Я многого не поняла в этой истории.

- А как сложились ваши отношения с Ингой после перемирия? Вы снова подружились?

- Вначале - да, мы подружились. Она приходила ко мне домой, приглашала к себе, чтобы поддержать, давала мне советы... Но... Когда после похорон мужа, - Лина снова всхлипнула, - Инга мне сообщила, что уезжает с мужем в Америку, во мне взыграла ненависть к этой стране. Америка стала для меня олицетворением зла. Там, в этой стране мой муж влюбился до потери сознания, и эта страна разлучает меня с подругой, которую я вновь обрела. Причем обрела тогда, когда более всего в ней нуждалась. И вот я всю эту ненависть выплеснула на Ингу. Чтобы сделать ей больно из-за ее отъезда, я ей дала понять, что не поверила в ее рассказ о том страшном вечере... и продолжаю думать, что она флиртовала с моим мужем в тот трагический вечер. Вот видите, какие узелки иногда свивает жизнь...

- А вы будете пытаться выйти на контакт с подругами в Америке? - спросил Данила Иванович, проявляя признаки усталости от запутанного рассказа Лины.

- Да что вы! Никогда! Да и зачем?! Жизнь развела нас навсегда. Так судьбе было угодно...

Лина замолкла, опустила хмельную голову на ладони упертых в стол локтями рук, и ее лицо приняло глуповатое выражение.

Она показалась Даниле Ивановичу совершенно незащищенной и потерянной. А Лина вдруг, к его удивлению, налила себе в рюмку водки и залпом выпила. Данила Иванович стал опасаться, что она совсем опьянеет, и предложил поехать домой. Лина встала со стула, едва держась на ногах.

Уже было далеко за полночь. И Данила Иванович молча упрекнул себя в том, что его подчиненная перебрала алкоголя не без его помощи.

Вообще это посещение им ресторана со своей подчиненной было случайным. Они поехали в аэропорт, чтобы проводить иностранных партнеров. Данила Иванович жил в центре Новосибирска, где размещалась его фирма, а Лина - в Академгородке. Это была пятница. В аэропорту они пробыли дольше, чем планировали, из-за задержки вылета гостей. Вернувшись в центр города, Данила Иванович почувствовал, что проголодался, и предложил Лине поужинать с ним в одном из здешних ресторанов. Он жил недалеко и потому отправил персонального водителя домой, решив, что после непродолжительного ужина пройдется домой пешком, тем более что погода в этот осенний день была необычно теплой для этого времени года в Сибири.

- Галина Петровна, - сказал Данил Иванович, прилагая усилия к тому, чтобы Лина не упала. - Я думаю, что вам не стоит возвращаться в Академгородок сейчас. Я возьму такси, и поедемте ко мне. У меня просторная квартира с отдельной гостевой комнатой. Я живу один, и места у меня предостаточно. А утром вы поедете в Городок на такси, как и планировали. Благо завтра выходной.

Лина все соображала, но алкогольный дурман сковал волю, и она покорно подчинилась. Данила Иванович набросил ей на плечи ее легкое демисезонное пальто, взял под руку и осторожно вывел из ресторана, опасаясь, что она может упасть, поскольку ноги ей слабо подчинялись. Когда они вышли на улицу и поймали такси, он помог ей расположиться на заднем сиденье, а сам сел рядом с водителем.

- Вот здесь, - сказал Данила Иванович таксисту, и как только они остановились у подъезда, быстро рассчитался, вышел из машины и, как некстати уснувшего младенца, осторожно вытащил задремавшую спутницу.

Через пару минут Лина уже сидела на небольшом мягком диванчике в гостиной дома у начальника, а он хлопотал в ванной комнате. Казалось, что алкоголь только лишь сейчас вовсю заиграл в ее крови, и Лина не понимала, что происходит вокруг. Она сделала неосторожное движение, и со спинки ее голова свалилась на подлокотник диванчика. А поскольку он был узок и короток, она чуть не упала на пол. Данила Иванович быстро подхватил ее и, прижав к своей груди, осторожно понес в гостевую комнату, где он заранее расстелил постель.

Когда она оказалась на кровати в затемненной комнате, ее брючный костюм показался ночной пижамой, надетой на голое тело. Лина сжалась в клубок, застонала и вдруг разразилась громкой истерикой. Было очевидно, что рассказанное и недосказанное о случившейся с ней трагедии вытащило откуда-то из подкорки и воспроизвело в сознании все ее страдания, вновь поставив вопросы, на которые она так и не знала ответов, и вычертив во всей остроте ее потери и одиночество. Она рыдала, восклицая: "За что, за что?"

Данила Иванович присел на постель, слегка похлопав ее по плечу, чтобы она опомнилась. Но она ни на что не обращала внимания и, укрытая темнотой комнаты, разрыдалась еще сильнее.

Тогда он прилег рядом и, начав с нежного поглаживания ее головы, незаметно для себя перешел к поцелуям шеи, плеч, лица. Она вначале покорно принимала его ласки, а затем сама все сильнее стала прижиматься к нему и отвечать на его ласки. Уже лежа на спине, она ощутила головокружение, и ей показалось, что она куда-то летит, а с ее телом происходит что-то уже забытое, похожее на то, что она знала, будучи 30 лет замужем, но совсем иное, от чего она непроизвольно издавала стоны и даже выкрики...

Данила Иванович вышел из комнаты, когда убедился, что она крепко спит.


Х Х Х


НОННА во всей немеркнущей своей красоте и изяществе, облаченная в белоснежную короткую, в складочку юбочку и облегающую белую футболку, вместе с подругой - напарницей по теннису, покидала тенистый корт, расположенный во дворе ее дома. Она энергично вытерла махровой салфеткой пот с лица и, договорившись о следующей встрече, проводила подругу к машине, на которой та тут же умчалась. Перед тем как принять душ, Нонна набрала номер дочери.

- Ну что, Асюня, я тебя жду? - сказала она весело и возбужденно.

- Да-да, мамочка, уже выезжаю, - таким же тоном ответила дочь.

- Ты бы хотела, чтобы мы поехали куда-нибудь на ланч?

- Нет-нет, мамуля, не надо, - сказала Ася, - я хочу, чтобы мы просто посидели одни дома...

Нонне было приятно слышать от дочери эти слова, свидетельствующие о том, что у нее есть потребность просто быть рядом и общаться с матерью без особой на то причины. Как долог и драматичен был путь к этой близости. Она поздно обнаружила, что многое упустила в ее воспитании. Нонна прежде всего упрекала в этом себя, без снисхождения к себе признавая, что это было результатом ее прежних замужеств, любовных похождений, которые заставляли ее часто подбрасывать дочку родственникам, друзьям, сиделкам.

. Пройдя все испытания эмигрантской жизни, Нонна волей счастливого случая встретила надежного мужчину-американца, который ее увез в этот южный штат в свое имение, а Ася осталась в Нью-Йорке, где вела бесшабашную жизнь без каких-либо серьезных устремлений и ограничений. Это отравляло жизнь Нонне, которая могла бы быть вполне счастливой. Она постоянно смотрела на телефон, ожидая звонка от дочери с хоть какой-нибудь положительной новостью о ее жизни.

И однажды этот звонок раздался. Ася, радостная, сообщила матери, что на ней хочет жениться русский профессор, который пребывает в Америке в длительной командировке. Из рассказа следовало, что профессор к концу командировки вернется в Россию, она приедет к нему, он к тому времени оформит развод со своей женой, которую давно не любит, они поженятся и решат, где им лучше и интересней жить дальше.

С одной стороны, мать была рада тому, что дочь наконец остепенится, с другой - ее беспокоило, что профессор ей в отцы годится по возрасту.

Чтобы хоть как-то разобраться в ситуации, Нонна перед самым отъездом профессора в Россию прилетела в Нью-Йорк. Она остановилась у родственников мужа и первую встречу назначила сама в красивом ресторане дорогого района Манхэттена. Она пришла чуть пораньше и уже сидела за столом, когда Ася с "женихом" вошли в зал. Когда она увидела дочь с Олегом - мужем своей подруги Лины, с которой их развел тот трагический вечер на ее новоселье, она чуть не упала со стула. Однако, приложив все силы для самообладания, которому научилась у мужа-американца, она поприветствовала своих гостей.

Олег тоже ранее не подозревал, что судьба свела его с дочкой той женщины, от которой он когда-то потерял голову во время того злосчастного новоселья у них дома.. Он сразу узнал Нонну, но ни одним мускулом лица не выдал этого. Он молчал, как бы призывая Нонну быть снисходительной к нему ради дочери, которая светилась счастьем. Нонна, чувствуя, что самообладание может в любой момент иссякнуть, сказала, что приехала заранее, чтобы предупредить, что Боб заболел и ей нужно срочно возвращаться домой. Олегу все было предельно ясно, а ничего не подозревающая Ася приняла за чистую монету объяснения матери и искренне пожалела о случившемся.

Вернувшись домой, Нонна продолжала сочинять легенду о болезни мужа, избегала общаться с дочкой по телефону и под любым предлогом уклонялась от бесед, как только Ася пыталась завести разговор об Олеге. Когда же он улетел в Россию, Нонна снова прилетела в Нью-Йорк, чтобы все объяснить дочери. Она хотела рассказать Асе ту трагическую историю их далекой молодости, но Ася запретила матери говорить что-либо негативное об Олеге, назвав мать своим врагом, который не желает ей счастья. Ася ничего не хотела слушать и только оскорбляла мать недоверием и неуважением.

Нонна не спала ночами, когда дочь улетела к возлюбленному, даже не попрощавшись с матерью и не позвонив, чтобы сообщить о прилете в Россию. Она не могла представить, что Асю там ждет, где она там будет жить и какое горе это принесет Лине...

И вот, через несколько дней после вылета дочери, Нонна смотрит CNN, где показывают баррикады и движущиеся танки на улицах Москвы. Она не отходила от радио и телевизора. В какой-то радиопрограмме она услышала голос комментатора, который прямо сказал, что прогнозировать трудно, никто пока не может сказать, что с Горбачевым и чем все кончится. Нонна звонила всюду: американским друзьям мужа, его старому другу профессору Флемингу, звонила русским знакомым в Нью-Йорк,. чтобы услышать их мнения, узнать новую информацию.

На третий день путча, когда уже можно было судить о его провале и Нонна начала чуть успокаиваться, из Нью-Йорка позвонила Ася и сообщила, что вернулась в Америку. Нонна пыталась выяснить у Аси, что с ней произошло, как все было в России в эти дни, как Лина, ее дети..

- Я ничего не знаю! Мне плевать на них всех. Главное, что я уже дома, - твердила Ася, судя по всему, очень довольная собой.

О смерти Олега Ася узнала сразу и тут же позвонила матери. Нонна была охвачена подлинным горем и угрызениями совести перед Линой. Олег, судя по всему, стал жертвой романа с Асей. Значит, это и их вина - Нонны и ее дочки.

На какое-то время Нонна вообще замкнулась и не хотела ни с кем общаться. Ей казалось, что весь мир знает о совершенном ими преступлении. В этом состоянии общаться с дочерью для нее означало чувствовать себя непосредственной соучастницей трагедии.

С другой стороны, ее не покидали страхи о том, что Ася может опуститься, стать наркоманкой, проституткой, поскольку ничто из ее прошлой жизни не внушало веру в то, что она может выйти на праведный путь.

Жизнь Нонны теперь разделилась на внешнюю, где все было, как всегда, благополучно, и внутреннюю, никому не видимую, где навечно поселилась необратимая печаль, чувство вины перед Линой, перед дочкой и страх за нее.

Время шло. И однажды кто-то позвонил в дверь. Она решила, что это срочная почта для Боба, и когда открыла дверь, не поверила глазам своим. Перед ней стояла дочь. Они со слезами бросились друг другу в объятия, не говоря ни слова..

Ася погостила у матери неделю, но с первого мгновенья встречи Нонна не могла не заметить, что в дочери произошли разительные перемены. Это просто был другой человек. Она почти ничего не говорила о своей личной жизни и о себе, лишь сообщив, что вскоре после приезда из России, уже после смерти Олега, работала в госпитале на неквалифицированной работе. А сейчас взяла необходимую сумму в банке в кредит для учебы в медсестринском колледже. Учеба будет продолжаться примерно два с половиной года.

Ася объяснила матери, что выбрала эту профессию, чтобы помогать страдающим. Все ее помысли и планы сейчас были преисполнены милосердия к людям. Даже выражение лица Аси стало иным. Хищная львица превратилась в преданную, заглядывающую в глаза собачку, готовую служить.

Она не была религиозной, но стала посещать религиозные учреждения словно желая найти свой путь к Богу, который бы ей простил все. Нонна смотрела на дочь, и ее сердце сжималось от жалости и тревог за ее дальнейшую судьбу. Ася, ее единственная дочь, действительно писаная красавица, умница, может составить подлинное счастье мужчине, которого полюбит, но в ней словно все погасло

Все дни мать обихаживала дочку, как маленького ребенка. Лишь теперь она познала радость материнства, которого себя лишала в молодости, думая только о своей личной жизни. Боб относился с пониманием, проявлял с женой солидарность, окружая падчерицу теплом и вниманием.

Неделя пролетела как один миг, и Ася сказала на прощанье, что приедет, когда закончит колледж.

Ася выполнила свое обещание. Она позвонила, когда получила долгожданный сертификат о среднем медицинском образовании. У нее уже было несколько предложений работы в госпиталях в Нью-Йорке, но она решила недели две отдохнуть у мамы.

Когда Ася сообщила дату своего приезда, Нонна предложила мужу организовать в первый же уикенд пикник у них во дворе. Боб поддержал жену и сказал, что кроме их старых друзей (американцев) пригласит его новых партнеров по гольфу, которых Нонна еще не знала.

Ася встретила гостей с доброжелательным равнодушием и, отдав дань вежливости, улеглась на шезлонг у бассейна. Мать не могла не заметить, что дочь сексуальное бикини сменила на скромный цельный черный купальник, который, однако, еще четче подчеркивал ее точеную, восхитительную фигуру. Видно было, что Ася под предлогом "хочу позагорать" уткнулась лицом в матрасик на шезлонге, чтобы ни с кем не общаться.

Нонна удалилась на время по хозяйственным делам в кухню и хотела попросить мужа, чтобы он как-то вовлек дочь в общение. Но тут в окне, выходящем к бассейну, она заметила, что рядом с Асей сидит один из новых гостей, интересный, стройный мужчина, судя по всему - чуть больше пятидесяти лет, которого звали Майком. Нонна тут же спросила о нем у мужа и узнала, что Майк - давний друг профессора Флеминга и недавно стал их партнером по гольфу, вступив в их гольф-клуб. Он перешел к ним, поскольку не хочет общаться в прежнем гольф-клубе с женой, с которой развелся. Он главный менеджер очень крупной компании, человек очень состоятельный. После развода наслаждается своей свободой и сказал, что больше не женится никогда. "Майк из спешиал американ (особенный американец), - лукаво заметил Боб, - он прекрасно говорить по-русски. У него грандграндперентс фром Раша (предки из России). Он рассказат, что грандма (бабушка) его учил рашин ленгвич (русскому языку). Ю хэв ан опортьюнити (у тебя есть возможность) говорит с Майк ин рашиан (по-русски)", - смеясь, заключил Боб.


Х Х Х


ИНГА стояла у зеркала, которое сегодня впервые за долгое время ее порадовало. Уже год спустя с того момента, как она ступила на американскую землю, со стороны ее ничем нельзя было отличить от среднестатистической американской домохозяйки - обывательницы, все интересы которой замыкаются на быте. И свободная одежда, скрадывающая излишки веса, и короткая стрижка осветленных до пепельного цвета волос - все это уже мало напоминало Ингу Сергеевну семилетней давности.

И все же сегодня она себе нравилась. Она хотела себе внушить хорошее настроение, но непонятная тревога одолевала ее.

Ее собственный опыт и литература, которую она читала на эту тему, не оставляли никаких сомнений в том, что явление "телепатия" имеет место быть и она обладает способностью к ней. Это подтверждалось многими ситуациями ее жизни. Например, когда она в связи с замужеством уехала из Одессы в Сибирь, то всегда получала от мамы телеграммы (из-за отсутствия домашних телефонов) с тревожными вопросами об их жизни именно тогда, когда кто-то из них, особенно маленькая дочка Анютка, болели. Но если о большинстве случаев можно было думать как о случайных совпадениях, то некоторые другие поражали настолько, что порой лишали сна.

Одним из них был случай с начальницей машинописного бюро института в Академгородке, где Инга работала. Ефросиния Митрофановна, как звали "начальницу", была классной машинисткой, хорошо знающей себе цену. Она после школы приехала из пригорода в Новосибирск и поступила в Педагогический институт, который бросила после третьего курса, после чего окончила курсы стенографии и машинописи. Осознание своей власти и профессиональных достоинств в деле, без которого никто из основного состава сотрудников научно-исследовательского института не обходился, давало ей право вымещать на всех неудовлетворенность своей одинокой жизнью.

Она была абсолютно замкнута, ни с кем из сотрудников не вступала ни в какие отношения за пределами сугубо деловых, хотя работала в институте лет пятнадцать. Все знали, что по окончании рабочего дня она на своем же рабочем месте допоздна печатает всякие тексты со стороны, за что берет неплохие деньги. Очевидно, это давало ей возможность прекрасно одеваться и чувствовать себя независимой. Ей было где-то в пределах сорока лет. Высокая, плоская, с жидкими светлыми волосами и такими же ресницами, которые она никогда не красила, из-за чего ее светлые глаза казались еще более холодными, чем были на самом деле.

И все же она не выглядела человеком, поставившим на себе крест. Было очевидно, что нередко она просыпалась утром с мыслью о том, что заветное "вдруг" произойдет именно сегодня, потому именно в такие дни к ней лучше было не подходить. И именно в один из таких дней нужно было срочно отпечатать последние материалы сборника трудов предстоящей конференции, за выпуск которого Инга была ответственна. Она направилась в машбюро и у самой его двери столкнулась с его начальницей.

- Ефросиния Митрофановна, - сказала она просительно, - мне тут срочно нужно допечатать тезисы докладов. Если вы куда-то торопитесь, я оставлю папку с рукописями на вашем столе.

- Вечно у вас все срочно, у всех все срочно! - зло и нервозно изрекла машинистка. - Вы же не вчера узнали о сроках сдачи сборника. У меня вон все столы уже завалены срочным ото всех. Да еще глаза выколешь, пока ваши почерки разберешь, и все срочно. Хотите срочно, хлопочите, чтобы расширили машбюро. А то за такие деньги вы и моих трех девочек, и меня потеряете. А после рабочего дня гробиться и гнать из себя душу мы не намерены. Что успеем, то сделаем, - завершила Ефросиния Митрофановна и пошла в нужном ей направлении.

Инга Сергеевна ничего ей не ответила, вошла в комнату машбюро, положила на стол начальнице папку, на обложке которой проставила дату и время сдачи текстов, и вышла с намерением пойти к зам.директора с заявлением о недопустимости такого обращения машинистки с научными сотрудниками. Она сделала несколько шагов в направлении приемной, затем резко свернула и пошла в свой кабинет.

"Что я знаю о ее жизни, - задумалась Инга. - Столько лет мы с ней работаем и ничего не знаем о ней, - размышляла она, - а ведь машинистка она классная. Она не только прекрасно печатает, но видно, что любит тексты, поэтому творчески с ними работает. Она чувствует текст и всегда грамотно, точно и красиво его располагает и даже порой по своей инициативе редактирует. Ну где мы еще найдем такую. И почему она такая злая? Хорошо бы с ней разговориться, узнать хоть что-то о ней, о ее личной жизни. А если ей чуть навести макияж, ее лицо бы стало более мягким, женственным. И вправду, как ей удается разбирать наши жуткие "каракули"? Так ведь разбирает и никогда не допускает ошибок..."

В конце рабочего дня, уже перед уходом домой, Инга решила зайти в машбюро, чтобы узнать все же, что ждет тексты, которые она там оставила утром.

Ефросинья Митрофановна была одна в комнате и, достучав с немыслимой скоростью кусочек текста, от которого не сочла нужным оторваться, повернула голову к зашедшей.

- Половина вашего материала уже готова, можете взять, если хотите, - сказала она без всяких вступлений, - а завтра к обеду будет отпечатано все остальное.

- Да?! Спасибо! А где, где отпечатанное? Конечно, я возьму и смогу уже сегодня вечером выверить. - Говорила Инга осторожно, боясь спугнуть миролюбие машинистки.

- Сейчас сама дам, а то вы все тут перевернете, - сказала машинистка, не глядя на гостью. Она встала со своего рабочего места и направилась к столу, где лежали отпечатанные за день тексты.

- Конечно, конечно, я вам очень благодарна за то, что вы пошли нам навстречу, - угодливо сказала Инга.

Машинистка, словно не слушая Ингу, взяла нужную папку, в которую положила напечатанное вместе с рукописью, и протянула ее Инге со словами, смысл которых Инга Сергеевна не сразу смогла осознать из-за их крайней неожиданности.

- Садитесь, Инга Сергеевна, - сказала Ефросинья Митрофановна с несвойственными ей никогда ранее оттенками теплоты в голосе, - мне понравился ваш материал. И вообще, в отличие от многих, вы пишете аккуратно. Но я не об этом. Меня с некоторых пор не покидает ощущение, что вы единственная из сотрудников в институте, тем более такого ранга, которого я интересую как человек. Не отвечайте мне, я это чувствую. Если у вас есть время, мы могли бы поговорить.

Когда спустя часа полтора Инга покинула институт, она не могла прийти в себя от потрясения. За столько лет соприкосновения с машинисткой она впервые задумалась о ее жизни, и тут же эта закрытая, недоброжелательная женщина ни с того ни с сего стала ей рассказывать о себе, словно она невидимым взором прочитала эти вопросы, вертящиеся в голове Инги.

Этот факт совпал с одним из ярких событий Академгородка. Отличительной особенностью академгородковцев была необыкновенная щедрость на любовь к своим кумирам. Особенно эта любовь выплескивалась на приезжих, которых там всегда бывало немало: ученых, писателей, журналистов, художников, общественных деятелей. По приезде кумира казалось, что на это время менялся образ жизни, темы разговоров, выражения лиц городковцев и даже погода на улице. Одним из таких кумиров был кардиохирург мировой известности, академик Николай Амосов. Его книги "Мысли и сердце", "Книга о счастье и несчастьях", лекции о продлении активного долголетия не просто читали и перечитывали, их обсуждали, их принимали как руководства к жизни, ими жили.

Инга бегала на все его лекции и каждое его слово воспринимала как истину в последней инстанции.

Она где-то читала, что проблемы парапсихологии были в поле интересов ученого, и решила задать ему вопрос: "Что он думает о телепатии и верит ли он вообще в существование этого явления"

Амосов как лектор был неподражаем. Во всем, о чем он говорил, даже о вещах очень серьезных, наболевших, он находил место для какого-то искрящегося юмора, что наполняло сам воздух аудитории оптимизмом и верой в возможность жить счастливо и долго. Первыми словами этой лекции были: "Дорогие мужчины! Наш сильный пол вымрет, если мы не возьмемся за свое здоровье, потому что статистика показывает, что разрыв в средней продолжительности жизни мужчин и женщин увеличивается. И первое, что нам нужно сделать - это гнать в шею жен - хороших кулинарок, потому что чревоугодие наш самый злейший враг..." Хохот, улыбки и восторг слушателей - подлинная атмосфера, которая царила в зале.

Задавая ему свой вопрос, Инга не исключала, что услышит что-то ироническое, потому что Амосов всегда подчеркивал, что придерживается материалистических взглядов на природу человека.

Каково же было ее удивление, когда он ответил примерно так: "Глупо отрицать факты, которые зарегистрированы несчетное число раз. Здесь я могу процитировать физика В. Лошкарева, который о явлениях парапсихологии говорил: "Это - другая физика. Иногда она замыкается на "нашу", и тогда получаются "чудеса". Я сам много интересовался этим, но мало что видел сам".

Уже сам факт, что ученый-материалист не высмеял ее вопроса, а говорил об этом всерьез, по сути, не отвергая этого явления, произвел на Ингу тогда очень сильное впечатление, потому что это давало основание относиться серьезно к тем фактам ее жизни, которые она сама не хотела принимать всерьез.

Правда, недавний факт заставил все же поставить под сомнения свои предполагаемые телепатические способности. Это было, когда муж уехал в последний раз в Россию. Ее не покидали какие-то неясные тревоги. Она даже не могла спать ночами от учащенного пульса и дрожи во всем теле. Когда Саша благополучно вернулся, она свои тревоги объяснила естественным состоянием при разлуке, и не более того.

И вот сейчас, перед самым приходом гостей, ее снова, казалось, на пустом месте, охватило точно такое же состояние, как и тогда.

Тревожные ощущения вытеснил звонок в дверь.

Саша, окруженный российскими гостями, сиял каким-то особым сиянием, когда появился на пороге. Он тут же представил Инге гостей. Она никого из них не знала ранее. Они были моложе Инги с мужем лет на 10 − 15, и все с физмата Московского университета. Двое мужчин - Владимир Степанович и Петр Алексеевич, как Инга узнала сразу при знакомстве, приехали на неделю, а женщина, Светлана Георгиевна - на два месяца.

Вслед за ними стали подъезжать американские гости - сотрудники кафедры с супругами. Она их всех знала, они всегда относились к ней крайне дружелюбно, но сегодня одаривали ее самыми восторженными комплиментами. И ей казалось, что они увидели ее впервые хоть в чем-то похожей на ту, какой она была в России.

К удовлетворению хозяйки, Болтунский приехал без своей угрюмой и завистливой жены, которая уже одним видом могла испортить настроение. Гости рассаживались в гостиной, и Саша тут же начал предлагать напитки и разносить на подносе приготовленные женой для аперитива деликатесные закуски (покрытые красной икрой сухие, подсоленные бисквитики, разные орешки, маслины, сыры).

Гостиная сразу наполнилась шумом и гамом, напоминающим атмосферу интеллектуальных вечеринок в Академгородке.

Оставив увлеченных разговорами гостей, Инга пошла в обеденную комнату, чтобы проверить, все ли готово к приглашению их к столу.

Она ходила вокруг стола, пересчитывая приборы, и услышала вошедшего Болтунского.

- Опять наши соотечественники?! - начал он с порога. - Они, видите ли, не хотят, как я, например, переехать сюда. Нет, они себе сидят там, у себя, на своих насиженных местах в институтах, на кафедрах, и живут неплохо за счет грантов, которые им дает Америка.

Инге были настолько отвратительны сентенции Болтунского, что она неприкрыто демонстрировала свое недовольство этой беседой. Но он не уходил, пользуясь тем, что она, а сама уйти не может, так как ей нужно завершить оформление стола. Она знала, до какого циничного уровня он может довести разговор. Более того, она знала, что цинизм этого человека был не только формой, но сутью его отношения к людям, поэтому он никогда не обижался при любой, даже крайне негативной реакции на его слова. А если грубо выставить его за порог, он при следующей встрече поведет себя как ни в чем не бывало. Потому сейчас, чтобы не испортить себе вечер, она решила не реагировать на него всерьез.

- М-да, - продолжал язвить Болтунский по волнующему его вопросу: - "У советских собственная гордость, на буржуев смотрим свысока с протянутой рукой". Ну, как я осовременил Маяковского? - Он расхохотался, посчитав, очевидно, свой каламбур очень остроумным.

- Ну, во-первых, они уже не "советские", как вы изволили выразиться, - сказала Инга иронически, дав ему понять, что не намерена вести с ним разговор хоть сколько-нибудь серьезно.

- А как тебе Светлана? - перебил Болтунский. - Она из тех московских львиц, которые коня на скаку остановят. Правда, насчет горящей избы - вряд ли, то есть сама - вряд ли. Она лучше уж кого-нибудь подставит. Она давно хотела куда-нибудь "в заграницу".. И вот наконец "повезло ей, повезло ей, повезло, и в Америку Светлану занесло"... - Анатолий почти истерически расхохотался, выражая удовлетворение своим экспромтом. - Что-то, Инга, у меня сегодня поэтическое настроение. К чему бы это?

Инга тоже рассмеялась невольным, нежеланным смехом, какой бывает от щекотки, но быстро остановилась и тем же ироническим тоном продолжила:

- Вот ты у нас, Толик, - ходячая энциклопедия. Ты все про всех знаешь. Я бы на месте американцев отменила все справочники "Who"s Who" с тех пор, как ты сюда приехал. Зачем они нужны, когда обо всех можно узнать у тебя...

- А ты не иронизируй. И то, что я говорю, я знаю точно. И я все знаю о Светлане. Она либо место хорошее на кафедре завоюет, либо заарканит кого-нибудь с положением, чтобы остаться. Правда, среди американских профессоров в нашем университете неженатых мало, а женатые боятся на женщин смотреть, чтобы в "секшуал харазменте" (сексуальных домогательствах) их не обвинили. Значит, можно вычислить, что она будет охотиться за кем-то из наших.

Инга снова рассмеялась и сказала:

- Вот я позвоню твоей Томе, чтобы она за тобой следила, а то вдруг эта красивая женщина тебя заарканит.

- Да, Светлана недурна собой - это правда. Но, во-первых, я с красивыми давно покончил, как всем известно, а во-вторых, чего ей меня арканить. У нее другие масштабы, и вообще я тебе скажу, что если б не твой муж, Светлане Георгиевне Америки бы не видать как своих ушей без зеркала.

- Ну и хорошо. Я горда своим мужем, если ему удалось то, что не удалось другим. Он всегда, чем может, старается помогать бывшим коллегам, соотечественникам.

- Да, но она же не бывшая коллега. Ты ведь ее наверняка не знала раньше. По-моему, твой муж с ней познакомился, когда был в командировке в Москве, где-то полгода назад.

- Ну, Толенька, всегда говорили: "будешь много знать - скоро состаришься". И зачем мне стариться, если у меня такая прекрасная жизнь, и, кстати, благодаря моему же мужу.

- Я не думаю, что тебя может устраивать такая жизнь.

- Ну почему же?! Там я занимала солидное положение, добилась многого. Я прошла по максимуму в своей карьере. Теперь другая жизнь, не менее прекрасная и такая спокойная.

- Ну, "покой нам только снится", сказал поэт, как ты знаешь. И покой всегда под угрозой того, что его могут нарушить. И твой покой, в том числе.

- Ты, что ли, собираешься меня будить серенадами под окном? - рассмеялась Инга. - Я не возражаю, даже подарю тебе гитару.

- Я понимаю, - сказал Болтунский, делая вид, что не слышал последней реплики. - Я понимаю. Вы с Сашей пример современной семьи, где каждый свободен. Там, в России, Саша тебе позволял погуливать на привязи, а ты ему. И здесь ничего не должно меняться. Ведь посмотри на своего мужа, он, как мальчик, весь играет. Вот только ты меня смущаешь, не похоже это на тебя, насколько я тебя представлял по академгородковской жизни. Ты как-то успокоилась, засела дома. Конечно, здесь тебя не окружают академики, у тебя нет таких стимулов, как там... Но быть домохозяйкой - это явно не для тебя, Инга.

Инга видела, что Болтунский осознанно водит ножом по живому, издевается и выдает какой-то подтекст... Голову чуть не разрывало от напряжения при попытке понять, что он имеет в виду, говоря об академиках, то ли хочет сделать больнее из-за того, что она не работает и не имеет такого уровня общения, какой у нее был в России, либо что-то другое... Но что? О ее тайном, очень коротком романе с академиком Останговым не знала ни одна живая душа, поэтому, упоминая академиков, он не мог это иметь в виду.

Но что-то зловещее было в иронии Болтунского, какая-то закодированная информация. Ее начало всю трясти. Болтунский видел, что вывел ее из равновесия, и, подобно вампиру, упивающемуся кровью жертвы, он продолжал что-то нести в том же духе, понимая, что у нее нет иного выхода, как терпеть его из-за присутствия гостей. "Нужно не поддаваться на провокацию и являть прекрасное настроение..." - внушала она себе, используя все резервы самообладания, и с искусственной веселостью сказала:

- Итак, Толик, мы с тобой пообщались, израсходовали массу энергии, чем нагнали аппетит. А поесть будет что, я тебе гарантирую. Так что советую пойти выпить чего-нибудь крепенького и подготовиться к принятию пищи. А мне нужно изъять незаметно мужа, чтобы он зажег свечи в подсвечниках на столе до того, как я всех приглашу сюда.

Инга прошла в гостиную, где гости, очевидно, чувствуя, что вот-вот их пригласят в обеденную комнату, уже встали с кресел и диванчиков, образовав тесный, наполненный веселыми разговорами кружок. Инге нужно было незаметно просигналить глазами Саше, чтобы он вышел. Он был на противоположной от нее стороне комнаты, и когда она посмотрела в его сторону, оцепенела. Она уже ничего не могла видеть вокруг, кроме глаз! Это были глаза ее мужа и глаза Светланы Георгиевны, обращенные друг к другу..


Х Х Х


ЛИНА открыла глаза и посмотрела на висящие на стене напротив часы. Было восемь утра. Из приоткрытого окна слышался шум дождя. Сначала она не могла сообразить, где находится. Но уже через мгновение память, хоть и не вполне ясно, воспроизвела происшедшее, и в том числе ощущения физической близости с начальником. Трудно было разобраться - это она неосознанно воспользовалась ситуацией, чтобы удовлетворить свой голод по мужской ласке, или он воспользовался ее опьянением, чтобы удовлетворить чисто физиологическую потребность, возбужденную алкоголем. Память воспроизводила не только его ласки по отношению к ней, но и ее по отношению к нему. Но она четко понимала, что этот ночной дурман - не более чем случайное совпадение обстоятельств и может создать ей немало сложностей на работе, которая для нее сейчас была важнее всего.

Она лежала под одеялом совершенно голая и не знала, что делать. Стояла мертвая тишина. Завернувшись в простыню, Лина с опаской выглянула в приоткрытую дверь. Убедившись в том, что никого не видно и не слышно, она тихо выскользнула за дверь и тут же натолкнулась на вход в ванную комнату.

Какое-то время спустя она себя поймала на том, что застыла под душем без всяких движений, охваченная ощущениями прошедшей ночи. Она впервые задумалась над тем, что обкрадена радостью сексуальной жизни. Она, по сути ,не знала от мужа нежности, которая бы способствовала гармонии в их близости и приносила и ей моральное и физиологическое удовлетворение в постели. Быть может, потому ей по ночам снились эротические сны. В них не было секса как такового, но были ласки, нежность со стороны каких-то символических мужских образов, вызывавших возбуждение, на котором обычно сон прерывался.

После таких снов она нередко ходила с головной болью, подавленная. Олег так строил их отношения, что она в этих вопросах не имела права голоса, поэтому с ним заговорить на эти темы она просто боялась, так как он бы обрушил всю вину на нее. Они вообще никогда не говорили на эти темы, но однажды он где-то вычитал статью о женской фригидности и не без намека дал ей почитать, как нечто имеющее к ней непосредственное отношение.

И вот эта ночь, где она ощущала подлинную, идущую от души мужскую ласку, как бы воспроизвела один из ее эротических снов, который, однако, не оборвался в кульминационный момент, а позволил ей насладиться всей гаммой ощущений, предопределенных природой для этой ясной и в то же время загадочной стороны жизни человека..

Лина выключила душ и, снова завернувшись в простыню, проскользнула в комнату, где спала ночью. Не успела она захлопнуть дверь, как на пороге, держа хрустальную вазу с огромным букетом цветов, появился Данила Иванович. Лина опешила, не зная, что сказать. Он поставил вазу на пол, не говоря ни слова, и приблизился к ней, стягивая с нее простыню. Он нежно взял ее на руки и отнес в спальню, меблированную роскошной белой мебелью, где главным предметом была огромная, почти на всю комнату кровать...

На следующее утро, проснувшись, она вспомнила прошедшие сутки до момента, когда погрузилась в сон, как что-то совершенно нереальное, чего она и представить не могла ранее для себя, дожив уже до возраста имеющей внуков женщины.

Она еще лежала, когда Данила Иванович зашел к ней с подносом, на котором были фрукты и шампанское. Уже раскрепощенная и даже привыкшая к этому, еще два дня назад совершенно чужому человеку - начальнику, которого даже слегка побаивалась, она воскликнула:

- Данилушка, ну неужели шампанское прямо натощак? Мы же сразу опьянеем.

- Я именно этого и хочу, - сказал он взволнованно. - Я хочу, чтобы мы опьянели и весь день провели здесь в постели, как вчера.

Лина ничего не ответила и только молча улыбнулась. Она действительно не знала, как себя вести, но определенно не хотела упустить ничего из того счастья, которое на нее свалилось так нежданно. Она знала, что это сиюминутное, ниспосланное волей обстоятельств счастье подобно откровенности в поезде двух случайных пассажиров, которые предельно откровенны только потому, что знают, что, выйдя из вагона, никогда в жизни не встретятся.

Спустя какое-то время пустая бутылка шампанского уже валялась под кроватью, и Данила Иванович, облокотившись локтем правой руки на подушку, начал проникновенно говорить.

- Послушай, Лина, ты не смотри, что я чуть охмелел. Может, я специально старался охмелеть для смелости. Но говорить я буду очень трезвую вещь.. Я хочу, чтобы мы поженились.. Представь, как мы заживем! Ты можешь стать мне хорошей опорой в моей фирме. Вот подпишем контракт с американцами, развернемся еще больше, будем всегда ездить всюду вместе. - Он сделал паузу, нежно поцеловав ее недоуменные огромные глаза, и продолжил: - Ты умница, ты прелестная женщина, ты мне нужна.

- Милый мой Данилушка, - сказала Лина, погладив его по голове. - Данилушка - какое у тебя, однако, имя: Данила, Данила-мастер, помнишь замечательный фильм "Каменный цветок"? Да откуда тебе помнить. Ты еще и не родился, когда этот фильм вышел на экраны. - Лина потрепала его чуб. - Там играл артист Дружников. А ты даже чем-то на него похож, только волосы у тебя светлые. Данила-мастер. А ты и есть мастер. Ты молодец. А ведь тебе всего сорок пять - юный возраст для мужчины. - Она притянула к себе его голову и нежно поцеловала. - Ты хороший, Данилушка...

Данила Иванович, отодвинув прядь волос с лица Лины, нежно поцеловал ее в щеку.

- Лина, Лин, я хочу повторить, что делаю официальное предложение: выходи за меня замуж! Мы заживем хорошо. Я подружусь с твоими детьми. Увидишь, Увидишь...

Лина чувствовала себя опьяневшей и от шампанского, и от его слов.

- Данилушка, - сказала она тихо, нежно, - милый, милый, ну подумай, о чем ты говоришь? Какая женитьба может быть? Ты младше меня на 10 лет. У меня четверо взрослых детей, внуки пошли. А у тебя вообще еще нет детей. Такому молодому, сильному мужчине нужно срочно снова жениться на молодой, красивой, народить много детей. Так зачем тебе такая старая кляча, как я?

Слово "кляча" почему-то ее страшно рассмешило, и она вдруг, сама того не желая, почти истерически расхохоталась, так, как не смеялась с самой юности. Она прикрыла лицо руками, от хохота содрогалось ее тело и вся постель. Все это крайне возбудило его, и он всей мощью своего атлетического, сексуального тела накрыл ее, заставив нервный смех перерасти в нежные звуки любви.

- Лина, я тебе все сказал серьезно, - продолжил Данила Иванович, остывая после вплеснувшейся страсти. - И при чем тут возраст, дети! Ты моложе многих тридцатилетних, потому что ты не растрачена. Поверь, я немало познал представителей вашего "прекрасного" пола. Ты юная, в тебе все проявляет нереализованность как личности и как женщины. Ты отдала всю свою жизнь, молодость семье. Ты ничего не знала в себе, не знала, какова ты в любви. Все проявляет ее нехватку в твоей прошлой жизни. Твой муж тебя не ценил, он не хотел понять, каким сокровищем он владел, потому гонялся за всякими шлюхами...

- Оставь это, Данила, пожалуйста, не трогай моего покойного мужа, - моляще произнесла Лина, расслабленно лежа на спине.

- Ах, теперь не трогай, - сказал ожесточенно Данила, встав с постели и начав нервно натягивать спортивные штаны.

Лина тоже встала, надела попавшуюся под руку его белую футболку, которая укрыла ее до колен, и подошла к нему с мольбой.

- Прошу тебя, Данила, успокойся. Ну что ты. При чем тут мой покойный муж сейчас. Оставим его в покое. Ну так случилось, попался в сети к проститутке и пострадал. Он был хорошим человеком, отцом моих детей, он был известным ученым, много работал и своими успехами обеспечил нам благополучную жизнь..

От этих слов Данила воспылал к покойному мужу ставшей ему очень близкой и желанной женщины ревностью, которая, как мощный катализатор, усиливала реакцию выпитого натощак алкоголя. Не обращая внимания на мольбы Лины, он с высоты своего огромного роста продолжал в гневе:

- А почему ты так его защищаешь? Ты, кажется, несмотря ни на что, продолжаешь любить его, покойного! Он мало тебя топтал? И это он-то хороший человек?! Это он-то обеспечивал благополучную жизнь вам?!! Не ты ли мне рассказала, как он набрасывался на твоих подруг еще в первые годы вашего супружества? Не от тебя ли я узнал, что когда он поехал на четыре месяца в Америку, там связался с вонючей эмигранткой - дочкой твоей подруги, которую пригласил в твой дом!!!.. Это ж кому-нибудь сказать. Нормальные люди не поверят... И это только то, что ты знала. Наверняка этот бабник гонялся за каждой юбкой. Я знаю таких типов, которым нравятся все женщины, кроме собственной жены.

- Данила, прошу тебя, остановись. Ты невменяем. Остановись, потом тебе будет стыдно, - умоляла Лина.

- Ах, мне еще будет стыдно? Мне должно быть стыдно за то, что я предостерегаю, пытаюсь избавить твою память от этого подонка?! Да ведь еще неизвестно, сколько всего бы на тебя обрушилось, если б не этот путч. Этот путч спас тебя, так что молись не мужу своему, а Янаеву с Крючковым.

- Данила, прошу тебя, остановись. Давай сменим тему. Ты невменяем. Я принесу тебе воды.

Лина стремительно направилась к двери, но Данила уже не владел собой. Он грубо схватил ее за руку, не позволяя выйти из спальни.

- И не надо мне говорить, - кричал он, - что твой ублюдок попался в сети к проститутке. . Я со всей ответственностью заявляю, что ни один мужик ни в какие сети и капканы ни к одной бабе не попадет, если сам туда не полезет. Уж поверь, у меня опыт есть в этом деле. Так что твой муж был подонком, который считал тебя просто дурой! Нет, он тебя вообще за человека не принимал. И тебе, и твоим детям, и ему в том числе повезло, что он вовремя умер.

Лина почувствовала, что весь алкоголь выветрился, и она вполне осознанно стала кулаками колотить его огромное, сильное тело, рыдая и выкрикивая:

- Замолчи, прошу тебя, замолчи, ты не смеешь, ты просто дьявол какой-то!!!..

Данила, опомнившись, застыл, молча принимая ее удары.

Лина тоже опомнилась и опустила руки.

Данила опустился перед ней на колени, прислонив свою голову к ее животу.

- Пожалуйста, встаньте, я прошу вас, - сказала она раздраженно, чтобы пробудить его чувство собственного достоинства. Более всего она не хотела его унижений перед ней, и тем более покаянных ласк, потому что он был ей неприятен в эти минуты.

Данила Иванович сразу это понял, встал, прошел к кровати, начав ее чисто автоматически прибирать.

В течение полутора суток, проведенных с ним, в основном в постели, Данила казался Лине старше и опытнее ее. Сейчас же он превратился в растерянного, неопытного юнца. Она встала у окна лицом к улице и, опершись руками о подоконник, тихо сказала:

- Это очень хорошо, что вы уезжаете в командировку на месяц. Потом я еду на такой же срок в Москву, как вы говорили, для работы с документацией в связи с американским контрактом. Два месяца нам дадут возможность опомниться. А потом мы решим, можем ли в дальнейшем продолжать работать вместе. Все в жизни бывает, мы люди взрослые и можем, я думаю, подняться над хмельным приключением, произошедшим с нами. Но я пойму вас, если вы сочтете необходимым, чтобы я ушла из вашей фирмы для психологического комфорта на работе. И я оставляю за собой право принять решение об уходе, если пойму, что мне трудно с вами работать. Вы, ваша фирма многое вложили в меня: и в патентоведческие курсы, и курсы английского. Я все это никогда не забуду и постараюсь быть вам полезной всегда... А сейчас, извините, мне нужно собраться, чтобы поехать домой.

Данила понял, что сейчас именно тот случай, когда ни одно слово в речи Лины не допускает возражений и комментариев.


Х Х Х


НОННА глянула на часы и, удостоверившись, что Ася появится примерно через полчаса, приступила к приготовлению ланча.

Между тем Ася приближалась к дому матери.

Настроение было светлым и радостным. Ее новый белый "Лексус", казалось, не ехал по бетонной дороге, а плыл по зеркальному водоему. Она вставила СД-диск, который купила недавно в русском магазине. Там были записи популярных в 70-х годах мелодий. Зазвучала крайне сентиментальная, скорее даже печальная мелодия, "Мама" в исполнении оркестра Поля Моруа. Ася помнила ее хорошо с одесского детства.

Тогда, еще 9 − 10-летней девочкой, она слышала эту мелодию на каком-то иностранном (не то испанском, не то итальянском) языке, и песня начиналось со слова, которое на всех языках звучит одинаково. Песня ей так нравилась, что она ее часто сама напевала на свой лад: "Мама! Ни-на-на, на-на на, ни на. Мама, на-на -на, на-на, ни на-на..."

Мама с папой разошлась. Потом у мамы были мужчины, мужья, она вечно куда-то убегала, оставляла Асю у подружек и родственников, где ей было одиноко. Когда изредка мама с ней куда-то ходила (в кино, в цирк, просто гулять по Дерибасовской или на пляж), все смотрели на маму, и Ася крепко держала ее за руку, чтобы все видели, что это ее мама. Иногда к ним подходили прямо на улице, и мужчины, и женщины, и говорили, что они обе красивы, но Ася считала, что это все из-за мамы, потому что мама была самая красивая.

У мамы такая фигура, ее спина похожа на гитару, на которой играл мамин муж-моряк дядя Володя. А у Аси фигура прямая, как доска. Иногда она брала ленту и до боли затягивала талию, но как у мамы фигура не получалась. Вот когда она вырастет, поправится, наденет как у мамы лифчик, туфли на каблуках, накрасит губы и вместо косичек сделает как у мамы прическу, тогда, может, она станет красивой. В те редкие часы, когда мама уделяла ей внимание, она была очень добра к ней, покупала все, что она хочет. Но даже эти счастливые мгновенья у Аси были всегда овеяны грустью, так как она знала, что это счастье не надолго, мама опять будет занята, вся в бегах, и ей будет не до дочки.

Ася не обижалась на маму, она ее жалела, потому что при всей ее веселости она нередко ночью громко плакала в своей комнате.

Мелодия закончилась, но Ася нажала кнопку и вернула диск к началу, чтобы снова услышать эти же звуки. Ей не хотелось уходить от воспоминаний детства, где была любовь и нежность по отношению к матери. Ей так хотелось, чтобы не было этих страшных лет их неприязни друг к другу, всего того, через что она прошла за годы эмиграции. А более всего ей хотелось, чтобы не было этой трагедии с Олегом и неизгладимого чувства своей вины в его смерти, которое, как шлагбаум, похоже, навсегда перекрыло ей путь к душевному покою.

Когда машина подъехала к гаражу, Нонна уже стояла у его двери, ожидая дочь.

Ася с букетом цветов радостно вышла из машины, и после радостных приветствий с объятиями и поцелуями мать и дочь вошли в дом. Со стороны их можно было принять за близнецов, настолько они выглядели схоже лицом, фигурой, походкой и возрастом из-за необыкновенной моложавости матери.

Женщины расставили все принесенное для ланча на столик у бассейна и устроились в уютных креслах, приступив к трапезе. После недолгого, ничего не значащего разговора Нонна решила подобраться к главному, что ее беспокоило в жизни дочки сейчас.

- Доченька, - сказала осторожно Нонна, заглядывая дочке в глаза, чтобы понять, готова ли Ася к откровенности. - Я хочу тебе задать один вопрос, но если ты не хочешь, можешь не отвечать. Скажи мне, есть ли у вас с Майком планы оформить ваши отношения?

- Я пока сама не знаю, мама, - сразу ответила Ася, словно именно этого вопроса ждала.

- Но от кого это больше зависит: от тебя или от него?

- Думаю, что от него больше. Я думаю, что если б он мне сделал предложение, я бы дала положительный ответ.

- А ты сама определилась в своих чувствах?

- Думаю, что да, мама! Я его люблю... Ну, может, не так страстно, как Олега - это была единственная любовь моей жизни, - но Майка я люблю. Я думаю, что никогда не захочу его променять ни на кого, если он будет моим мужем. Мне с ним хорошо.

- Так в чем же дело?

- Дело в том, мамочка, что он не делает мне пока предложения. Я думаю, что основная причина в том, что он не хочет новых детей. У него уже есть трое от первого брака. Он с ними поддерживает постоянно отношения, они любят друг друга, им хорошо вместе. Они часто встречаются, ежедневно перезваниваются, и ему этого достаточно. И он понимает, что я хочу хотя бы одного ребенка...

- Да, доченька, я постоянно думаю об этом. У тебя возраст уже поджимает для первых родов.

- Я думаю, что Майк это тоже понимает, и это придает некоторый дискомфорт его жизни со мной.

- И ты думаешь, что Майк еще не решил, хочет ли он иметь с тобой ребенка, потому не делает предложение? - перебила Нонна дочь, поскольку ей рассказы о жизни Майка было совершенно неинтересны, особенно сейчас.

- Мамочка, тут все глубже.

- Что же глубже?

- Я не знаю, как тебе объяснить покороче. Понимаешь, мы пришли друг к другу из разных жизней. Я прошла через многое, мама. Ты даже не представляешь, через что я прошла, мама. Мы никогда с момента нашего приезда в Америку не были с тобой близки, как сейчас, и ты ничего не знала о моей жизни. Я прошла через многое: через взлеты и падения, через низкое и высокое. Я в Голливуде работала одно время массажисткой, ты знаешь.. И ты не представляешь, какие у меня были мужчины, куда они меня возили, в каких гостиницах я жила.

Я все это воспринимала, мягко говоря, слишком романтически и наивно.. Я уже грезила о сказочной жизни, о том, что меня кто-то приметит, выпустит на экран или на обложку журнала. Но ничего такого не произошло, как знаешь. Я решила уехать оттуда и чувствовала себя побитой и ничтожной. А в Нью-Йорке в разных тусовках начала себя самоуничтожать. В чем только я не участвовала, я перепробовала все наркотики.

- Ася сделала небольшую паузу, а Нонна чувствовала, что ее сердце может разорваться от сострадания к дочери. - Не знаю, что бы было, мамочка, - продолжила Ася, глядя в стол, который нервно протирала упавшим с дерева листом, - если б не встретила случайно на Бродвее Фаньку Костецкую. Ты ж ее помнишь, еще с Одессы.. Когда мы встретились на Бродвее летом 1990 года, она уже работала врачом, а муж, с которым они незадолго до того поженились, начинал карьеру в университете. Фанька мне показалось такой доброй, чистой, спокойной, благополучной, как человек с другой планеты, на фоне моего самоощущения. У нее и в мыслях не могло возникнуть, какая дистанция нас разделяет, и она меня пригласила к ней домой на вечеринку.

Это была пятница, и я решила поехать. Как только я зашла в дом, я ощутила, как лазерный луч, сверлящие меня глаза незнакомого мужчины. Это, как ты догадалась, были глаза Олега. Он влюбился просто с первого взгляда. А через несколько дней после первой встречи сделал мне предложение. Он сказал, что поскольку его дети все самостоятельные, проблем с разводом не будет и, как только я приеду в Россию, куда он меня тут же пригласил, мы оформим официально наши отношения. Ему осталось два месяца до конца командировки, и мы жили вместе до его отъезда. Дальше ты все знаешь. - Ася снова заплакала. Нонна предложила ей выпить кофе. - Мама, мамочка, я не могу избавиться от этого чувства вины в его смерти, - рыдала Ася, - я не могу. Это чувство подчинило себе всю мою жизнь с того момента, как я узнала о смерти Олега. Я не могу сполна радоваться ничему в этой жизни.

- Но, доченька, так нельзя. Ты же не могла знать, что так случится. И вообще, пора уже не вспоминать это.

- Я просто к тому, чтобы ты поняла, что я к Майку пришла уже настрадавшимся, надломленным и многое повидавшим человеком. У Майка же все наоборот. Он из тех мужчин, которые из гадкого утенка, какими бывают в юности, превращаются в прекрасного лебедя в зрелости. Он был некрасивым в молодости (я видела его фотографии) и, комплексуя перед женским полом, рано, еще студентом, женился на некрасивой, старше его на несколько лет, дочке каких-то семейных друзей. Она была его первой и единственной женщиной, пока он не развелся. Он так был воспитан. Она ему родила троих детей, превратившись в сытую бабу, ограниченную бытовыми потребностями, то есть типичную обывательницу. Он же, наоборот, стал очень интересным, преуспевающим, привлекательным мужчиной с жаждой вкусить побольше от жизни, наверстать упущенное. Они разошлись, и он зарекся не жениться. Но встретил меня тогда у вас на пикнике, и это сломало его планы.

Ты знаешь, как было дальше: он сразу же пригласил меня в ресторан и... предложил переехать к нему жить. И вот мы живем согласно разным критериям отношения друг к другу. Я хотела в нем найти тихую пристань, а он во мне - карету для выезда. В браке он не то чтобы стыдился своей жены. У американцев как-то нет этого. Но ему просто неинтересно было с ней где-то появляться. Потому он всегда и всюду бывал один. А сейчас он покупает мне все самое дорогое и хочет, чтобы я везде сопровождала его - и на самых высоких приемах, и на вечеринках старых друзей, во всех поездках и служебных встречах. А мне ничего этого не нужно. Я через столько прошла, что вижу в этом только суету и не более того.

- Так что же ты хочешь, Асенька? - разволновалась Нонна.

- Я хочу детей.

- Но дочка, не мы ли, женщины, знаем, как можно завертеть любящего нас мужчину, чтобы он делал все, что мы хотим, думая, что он делает все по-своему.

- Я понимаю, что ты имеешь в виду, мамочка. Но пока не получается. Пока я чаще всего делаю то, что он хочет. И он тщательно контролирует эту ситуацию... Я стала думать вот о чем. Я слишком быстро согласилась переехать к нему. Я слишком легко ему досталась. А теперь я думаю, что, может, стоило бы нам на время расстаться. Может мне стоит вернуться на несколько недель в Нью-Йорк.

- Зачем, поживи у нас! - разнервничалась Нонна от нежеланной перспективы снова разъехаться с дочкой.

- Нет, мамочка. Это будет выглядеть непонятным, если я буду жить с ним в одном городе, и не у него. Это будет выглядеть как ссора, а я не хочу с ним ссориться, уходить от него... Понимаешь, когда я думала о замужестве с Олегом, я не мечтала тогда о детях. Наоборот, я думала о том, что заживу с ним такой веселой жизнью, о которой мечтала в юности. Жизнью без быта, где одни путешествия, развлечения, праздники. Но с тех пор все изменилось. Меня той уже нет и в помине. Я хочу одного - свой дом, наполненный счастливыми голосами детей. И все! Мне не нужны светские тусовки и сногсшибательные наряды. Я хочу тихую жизнь.

- Но, может, все так именно и будет, доченька. Майк же любит тебя, это по всему видно. И как порядочный человек понимает, что для первого ребенка время уже поджимает, и раз ты с ним живешь...

- Мамочка, - перебила Ася нервно, - не забывай, что он американец и если он что-то понимает, то это то, что я сама отвечаю за себя! А наши отношения, на которые я согласилась, его ни к чему большему, чем имеет место быть, не обвязывают... "It is your choice" (это твой выбор) - единственное, что он может мне сказать. Потому единственный путь, который я вижу, - это чуть испугать Майка тем, что он может меня потерять. Если он меня любит и думает о чем-то более серьезном со мной, это сразу станет ясно. Он либо прилетит немедленно в Нью-Йорк ко мне, будет теребить по телефону, либо примет без особых эмоций мой отъезд...

- Асенька, ты у меня умница. Когда же ты намерена ему сказать об этом?

- Не знаю, мама. Эта идея только пришла мне в голову. Но для решения я еще не созрела. Мне нужно настроиться. Подожду, присмотрюсь еще немного.

- Асенька, а знаешь что! У меня родилась идея! Давайте вчетвером съездим в круиз на Новый год. Знаешь, со стороны виднее. За неделю круиза я тоже смогу кое-что увидеть. Не торопись с отъездом. Давайте отгуляем Новый Год. А до него еще более двух месяцев. А мы будем и вместе, и отдельно с вами, как вы захотите. Я скажу Бобу, - все более оживлялась Нонна, - чтобы он внес это предложение Майку как бы от себя. Посмотрим, как он отреагирует.

- Что ж, может, в этом что-то есть. Спасибо, мама, - ответила Ася, и от матери не ускользнул огонек надежды в ее глазах.


Х Х Х


ГЛАВА 2.


- Итак, мы разошлись окончательно. Я полагаю, что нас уже ничто не может воссоединить в этой жизни. Мы раскинуты по разным берегам. Ты здесь, а я там. Тебе хорошо, комфортно, вольготно и беззаботно, а мне невыносимо. И мы ничего не можем изменить. Так распорядилась судьба. Здесь все не то, к чему я привыкла, на чем выросла. Я задыхаюсь и потому живу своей жизнью, уже не связанной с твоей. .

- Я понимаю, я все понимаю, Душа моя! Говорят: "Понять - значит простить". Но я не могу тебя простить. Мне всегда казалось, что мы жили в гармонии друг с другом, но ведущей была ты всегда. Да, ты, только ты. Ты стимулировала меня к тому, чтобы быть всегда в форме, быть на уровне, потому что те цели, тот уровень потребностей, который ты задавала, требовали мобильности, активности. Твой нравственно-этический стержень был основой нашего союза, и ты определяла мои личные потребности. И мне было отрадно, что при четкой основе своих основополагающих принципов ты всегда была гибкой, мобильной, способной адаптироваться к новым условиям окружающей обстановки. И кто бы мог подумать, что здесь, в этом огромномтосковать на уровне болезни дезадаптации. Разводом ты обрекаешь меня на растительное существование. Я не знаю, как жить дальше.

- Но позвольте, друзья мои! Вы забыли малость обо мне. Я понимаю, что ваш союз был доминирующим в нашем неравнобедренном треугольнике. Но мой угол в нем - не самый маленький. И я все же немалую роль играла во всем, что с нами происходило. И в нашем состязании с тобой, Душа моя, мне порой удавалось удерживать верх. Вспомните, вспомните, тогда, тогда... Вспомните, тогда, когда и ты, Душа, и ты, Тело, почти утратили связь с реальностью. И только благодаря мне - Мысли, мы приняли верное решение.

- Знаешь что, Мысль!.. Погоди, погоди, сейчас, сейчас... Что-то я совсем сжалась от твоих слов... Погоди... Да-да, послушай, что я тебе скажу. Чем больше проходит времени, тем больше понимаю, что не должна была тебя слушать тогда. Я понимаю, что ты руководствовалась тем направлением жизни, которое мы тебе задали, потому я тебя не обвиняю. Ты поступала соответственно общим для нас троих законам, по которым мы жили. Но я думаю, что с нашей стороны было ошибкой поддаться твоему давлению. Мы здесь все втроем оказались никому не нужными, никем не востребованными. И потому наш союз здесь не имеет почвы.

- Ну перестань ныть, Душа моя. И тебе кое-что перепадает, и ты имеешь возможность что-то извлечь для себя, если захочешь, а ныть - это легче всего.

- Нет, ты меня не понимаешь. Я не хочу сама по себе существовать. Я хочу вернуть прочность нашего союза, когда мы взаимообогащали друг друга: я стимулировала вас, вы стимулировала меня... Мне уныло и одиноко. Я хочу любви, я хочу дерзать, я хочу трудиться. А вы меня погружаете в какой-то застой, прозябание...

- Вы снова забыли обо мне, вы забыли, что своим местом в этом мире вы обязаны мне. Вспомните слова философа: "Я мыслю, значит, существую". Вы без меня - ничто. А я, Мысль, могу существовать без вас обоих. Вот унесусь в любые неведомые дали, и вы мне не нужны вовсе.

- Нет уж, позволь с тобой не согласиться! Философ Рене Декарт в этот афоризм вложил именно личностный аспект, потому что под существованием имелось в виду не просто животное, биологическое присутствие в этом мире, а человеческая взаимосвязь с миром, его познание, включение в него, осмысленная связь с ним. Он в своем учении отождествлял мысль и бытие человека. И потому В.Г.Белинский, комментируя это высказывание философа, отмечал: "Животное чувствует свое отличие от окружающих его предметов, чувствует свою индивидуальность, но у него нет личности, оно не может сказать себе: мыслю, следовательно, существую". Так что ты, Мысль, без меня, Души, вообще ничто. Мы можем бороться, сражаться, противостоять друг другу. Но наш союз нерасторжим.

- Послушайте, Душа и Мысль, вы можете спорить сколько угодно, но я точно знаю, что душа мне сейчас не нужна. Мне необходима мысль. Причем мне необходима здоровая мысль, а ты, Душа, своими терзаниями делаешь ее больной, потому бесполезной. А мне она нужна в здравии, и только она. Вот и решайте, кто из вас важнее, между собой. А для меня сейчас ты, Душа, не имеешь значения, потому что если я попаду во власть к тебе, я погибну.


Х Х Х


ИНГА сидела в машине и, завидев яркие очертания сказочных сюжетов из цветных гирлянд, которыми был окружен дом профессора Томсона, почувствовала себя охваченной ликованием, подобным тому, которое испытывала в детстве в Одессе, когда мама ее и сестру приводила в центр города к новогодней елке. И там, в теплой Одессе, как и здесь, в этом южном штате, не суждено было Деду Морозу быть окруженным реальным снегом. Но все равно хотелось верить, что этот добрый улыбающийся старик в красном халате и таком же колпаке разрумянен от сильного мороза и что белый подол халата - не вата, а следы снежных сугробов, сквозь которые он из сказочных далей явился с тяжелым мешком радости и счастья в виде подарков.

Светлана Георгиевна неделю назад уехала домой в Россию, и Инга, считая, что не имеет другого выхода, кроме как закрыть глаза на легкое (как она сама определила) увлечение мужа российской коллегой, сейчас уже старалась забыть о прошедших тревожных двух месяцах.

Саша припарковал машину, и тут же навстречу им вышли счастливо улыбающиеся профессор Томсон в большом красном "санта-клаусовском" колпаке на голове и его супруга Джейси в таком же красном колпаке, полностью закрывающем ее черные волосы, вместо которых с внутренней стороны колпака по обе стороны, примыкающие к ушам, свисали искусственные "блондинистые" косички с бантиками. Хозяевам было в районе пятидесяти лет, но оба были полны энергии и выглядели очень молодо и спортивно.

Томсон был одним из самых уважаемых профессоров на кафедре, а Джейси, закончившая тот же университет, что и муж, с момента рождения детей никогда не работала. Сейчас, когда сын и дочь живут вне дома и не нуждаются в уходе со стороны матери, она активно занимается всякими видами общественной работы, сопровождает, как правило, мужа в поездках и создает впечатление женщины, у которой жизнь сплошной, как сейчас, в Рождество, праздник.

Джейси, набросив поверх платья забавный "золотой" новогодний передник, отправилась в ту часть огромного помещения, которое называлось кухней, где уже вовсю трудились приехавшие на праздник сын с дочкой и несколько их друзей. Они раскладывали на большие блюда купленные готовыми и приготовленные здесь холодные и горячие закуски, чтобы расставить их в столовой комнате, где столы были украшены, как и все в доме, рождественской атрибутикой (красные скатерти, свечи в подсвечниках, знаменитые красные рождественские цветы в горшочках, обернутых в золотую фольгу, и в тон всему - красные бумажные салфетки с изображениями нарядных елок).

Пока хозяйка и ее помощники накрывали стол, хозяин с основной частью гостей находился на нижнем этаже, который был оборудован для развлечений: комнатка с игральными автоматами, комната для игры в теннис и другие спортивные игры. Но самой главной являлась комната, оборудованная как настоящий бар с бильярдом. Здесь имелась настоящая стойка с модным гранитным покрытием и встроенными с обращенной к стенке стороны умывальником и холодильником. На стенах освещенные рекламные щиты напитков. За стойкой стена обвешана полками, заставленными бутылками со всевозможными напитками, а над стойкой специальное металлическое сооружение с ячейками для бокалов и рюмок.

На стойке установлена касса. Хозяин, профессор Томсон, стоит у кассы, берет в качестве платы один цент, выдает чек и желаемый "покупателем" напиток. "Отоварившись" горячительными напитками или просто любимой "Пепси", гости расходятся кто куда: кто играет в бильярд, кто в теннис, кто на автомате, а кто просто рассаживается для бесед с кем-то или сам по себе на диваны и кресла, которыми заставлены стены и углы всех комнат.

Обычно на приемах, в ресторанах члены каждой семьи предварительно договариваются о том, кто поведет машину домой. Тогда тот, кто не будет водителем, может себе позволить расслабиться в приеме алкоголя. Но это, однако, не приводит к снижению внутреннего контроля, самоограничения, к которому американцы привыкают в силу того, что у них основная жизнь связана с машиной.

Вся трапеза происходит в разных комнатах вверху и внизу, где гости группируются в основном случайным образом, о чем-то не принципиальном для судеб истории беседуют и рады каждому слову, реплике, дающей основание громко расхохотаться. И то, что Инге казалось здесь ранее скучным, теперь воспринимается очень приятным, забавным. Когда гости, насытившись, заметно охладевают к столам с закусками, хозяйка зовет желающих пройти в музыкальную гостиную. Там стоит электромеханическое пианино - инструмент красного дерева, по виду ничем не отличающийся от обычного фортепиано. По заказу гостей она вставляет внутрь корпуса инструмента соответствующий бумажный рулон, начинает бить пальцами по клавишам, раздается мелодия любимой ими песни, которой они все подпевают. Затем включают караоке и желающие из гостей выходят петь известное и любимое...

Инге так хорошо и уютно на этом вечере, что она даже просит мужа узнать, нет ли в списке записей каких-либо русских мелодий.

Джери, сын хозяев, посмотрел список и сказал, что что-то есть. Снова глянув, он сказал: "Катиуша". Инга с Сашей, попросив минуту, чтобы вспомнить слова, дали знак для включения музыки. Но тут под названием "Катиуша" зазвучала мелодия песни "Коробейники" в современных, весьма ускоренных ритмах... "Певцы" растерялись не только из-за того, что появилась другая мелодия, но и потому, что обнаружили, что слов этой общеизвестной песни они не помнят. Деваться было некуда и, пользуясь тем, что никто не знает русского языка, они на ходу комбинировали нечто из запомнившихся слов: "Эх, полным-полна коробушка, есть и ситец, и парча... была бы только тройка, да тройка порезвей...", с трудом преодолевая хохот. Когда мелодия закончилась, все дружно зааплодировали "русским", их замечательному пению и замечательной русской песне.

Наступила полночь. Все замерли, слушая молитву, которую профессор Томсон произнес так задушевно, что Инга почувствовала, что слезы комом сдавливают горло. После проникновенного "Амин", которое все произнесли вслед за хозяином, гостям было предложено подойти к главной, самой большой елке, подножье которой было обложено красочно обернутыми коробками и пакетами. Там были подарки хозяев гостям и друг другу, подарки, принесенные гостями хозяевам. Начался фейерверк распаковок с возгласами восторгов, благодарностей и поцелуев всех друг другу. Комната в миг превратилась в груды красочных упаковок. Цветные, золотисто-серебряные ворохи бумаг, бумажных и атласных лент и искусственных цветов сделали гостиную еще более праздничной, веселой. Сопровождаемые возгласами восторга радостные обсуждения подарков были прерваны хозяйкой, пригласившей всех к десерту, после которого все, радостные и благодарные хозяевам, начали собираться домой.

Инга была так растрогана и довольна этим праздником, что, к удивлению мужа, без предварительного согласования с ним пригласила хозяев и всех присутствовавших там сотрудников кафедры к ним на Новый год ровно через неделю.


Х Х Х


ЛИНА заканчивала последние приготовления к новогоднему вечеру, который их компания впервые устраивала в этом году в ресторане, и, по иронии судьбы, в том самом, где начался ее двухдневный роман с президентом Данилой Ивановичем. С тех пор прошло два месяца, и они ни разу не пересекались.

Данила Иванович тогда уехал в командировку за границу и по возвращении попал в Москве в больницу с приступом аппендицита. Операция прошла успешно. Но после операции были осложнения из-за того, что больной, не устояв перед угощениями, которые ему принесли в палату московские друзья, нарушил предписанную диету. Пришлось пробыть в больнице значительно дольше, чем положено при нормальном исходе операции.

Вернулся он в Новосибирск неделю назад вполне здоровым, общался пока только с самыми приближенными сотрудниками из руководства, и никто толком не знал, будет он на вечере или нет. Лина, с одной стороны, хотела, чтобы он там был, так как считала, что праздничная, неформальная обстановка вечера, в окружении весело настроенных людей, смягчит напряжение первой встречи после произошедшего между ними. С другой стороны, предстоящая встреча ее так волновала, что она боялась каким-то образом выдать окружающим коллегам связавшую ее с начальником тайну.

Все это время она напряженно работала, готовясь к поездке в Америку, которая была сдвинута на несколько месяцев.

С момента поступления на работу Лина периодически пересекалась с Данилой Ивановичем, который и принял ее в фирму более пяти лет назад. Но до случившегося между ними она, как принято для работника ее ранга, никогда не соприкасалась с ним в неформальной обстановке, мало знала его как человека и теперь не могла предположить, каким образом их случайная связь скажется на ее дальнейшей работе. "А вдруг, не желая иметь никаких напоминаний о проявленной им слабости в эти два дня их "романа", он просто пожелает избавиться от меня", - порой сверлило в голове...

Позвонил таксист, сообщив, что уже ждет ее у подъезда. Перед тем как надеть шубу, Лина еще раз осмотрела себя в зеркале. Длинное красное трикотажное облегающее платье оттачивало все достоинства ее превосходной фигуры, которую она довела до лучшей из возможных форм диетой, утренними упражнениями, посещениями клуба здоровья и вечерними прогулками. Макияж изысканно подчеркивал красоту черт лица.

Вдруг она обнаружила, что пытается оценить себя глазами Данилы Ивановича, и даже съежилась от этих мыслей: "Еще подумает, что я решила его соблазнять", - упрекнула себя Лина и стала нервно смывать все, что наложила на лицо.

Еще при заказе такси она решила, что лучше прибыть в ресторан позже, когда уже все сядут за стол. Ее опоздание все поймут, так как она живет дальше всех, в Академгородке. Данила Иванович, если он придет, конечно будет сидеть в центре, и все будут стараться пристроиться поближе к начальнику. Значит, свободное место будет в самом отдалении от него и всего начальства, и можно будет его тихо занять.

Расчет оказался верным. К ресторану Лина прибыла с опозданием примерно на полчаса. Выйдя из такси, она прошла к раздевалке в холле и тут же столкнулась с Марией Ивановной.

Секретарь президента, Мария Ивановна, в фирме была больше, чем секретарь. Она имела гуманитарное университетское образование, слыла человеком образованным и достойным более высокой позиции в карьере, но почти всю трудовую жизнь отдала секретарско-референтской работе при первых лицах.

Быть доверенной, быть приобщенной, видеть заискивающие взгляды посетителей в приемной - очевидно, все это компенсировало какие-то ее комплексы, и потому она этот вид деятельности предпочла дерзаниям на поприще гуманитарных наук, где, вероятно, могла преуспеть, обладая недюжинными аналитическими способностями и усердием.

Ее высоко ценили, поощряли материально и прощали склонность к сплетням, которая, однако, сочеталась у нее с умением свято хранить доступные ей в силу служебных обязанностей "производственные" секреты.

Зато о сотрудниках, об их личной жизни, о том, что кто кому о ком сказал, кто кого с кем видел, кто с кем спал, гулял, ездил, - Мария Ивановна узнавала или "вычисляла" первой и рассеивала по ушам сотрудников. Ее рот называли безразмерным, а еще любили о нем шутить с нарушением грамматики: "Ну что утекло сегодня из рота изобилия?" Этим вопросом с иронической улыбкой сотрудники часто приветствовали друг друга в начале рабочего дня.

Она была доверенным лицом Данилы Ивановича не только в производственных делах, но и в бытовых сторонах его жизни: находила ему приходящих домработниц, помогала советами в обустройстве квартиры, иногда готовила ему обеды прямо на работе, помогала при организации приемов и вечеринок у него дома, давала советы при приобретении личных вещей, вплоть до костюмов и рубашек. Когда он уезжал надолго, он ей оставлял ключ от квартиры для поливки цветов, для обеспечения уборки квартиры приходящей уборщицей к его возвращению, и других дел.

Возраст этой полноватой, не очень красивой женщины приближался к пенсионному, но выглядела она моложаво, всегда элегантно и на пенсию уходить не планировала. С мужем она давно разошлась, дети жили отдельно. В результате разных разменов и обменов она обрела независимость в однокомнатной квартире в девятиэтажке в Новосибирске

Марию Ивановну любили и не любили одновременно. Она была отзывчива на любые запросы в бюрократической сфере, всегда всем стараясь помогать в меру своей компетенции. Никто, естественно, не хотел, чтобы она о нем что-то частное разглашала, но зато каждый хотел от нее что-то услышать о ком-то другом. Поэтому вокруг нее всегда толпился народ, и она себя ощущала властительницей душ коллектива. Нельзя сказать, что поведение Марии Ивановны приносило ощутимый вред кому-то, что на основании ее сплетен менялось отношение начальства к сотрудникам и сотрудников друг к другу. Просто все, кому это было нужно, что-то мотали себе на ус из ее информации, либо не придавали ей никакого значения, свыкшись с этими сплетнями, как с атрибутом жизни их довольно благополучного коллектива.

У Лины, в отличие от многих женщин компании, отношения с Марией Ивановной ограничивались сугубо производственными рамками, поэтому она не поставляла секретарю и не получала от нее никакой внепроизводственной информации. Сейчас, завидев болтливого секретаря в холле ресторана, Лина официально, вежливо поздоровалась с традиционным "С наступающим!" и направилась к банкетному залу.

Мария Ивановна же обрадовалась, что есть на кого выпустить "порох" душевного напряжения, и, не считаясь с очевидным желанием опоздавшей поскорее пройти в банкетный зал, стала на ее пути, выпаливая:

- Ой, Галина Петровна, что ж вы так! Уже все за столом! Ну, я понимаю, из Академгородка... Но ничего, ничего, зато оттянули время шока... Хотя, может, для вас это не шок. Вы вообще, хоть и очень добросовестный работник, но жизнью компании не живете, на вечерах никогда не бываете, в культпоходы с нами не ходите.. Но, ради Бога, не сочтите это за упрек.

Лина чувствовала, что еще мгновенье, и ее терпение лопнет, она скажет что-то дерзкое этой назойливой особе, чего крайне не хотелось в новогодний вечер. Мария Ивановна, возможно, уловила ощущение Лины и перешла к главному, выбрав еще более иронично-саркастический тон.

- Ну ладно, ладно! Извините за болтливость. Это предновогодняя ночь располагает задумываться над основами сути бытия человеческого, и нашего, бабского, в том числе. Но это так, для раскрутки того главного, что хочу вам сообщить в нижеследующем... - Чувствовалась, что Мария Ивановна упивается предвкушением эффекта от того, что она сообщит. - И думаю, что эта новость не оставит равнодушной и вас, поскольку может коснуться нас всех. Потому предлагаю: не падайте, держитесь за меня или вот за эту стенку.

Не держитесь? Ну смотрите. Я ни за что не ручаюсь, потому что новость сногсшибательна! Итак, как вы думаете: вы куда пришли нынче, а? Конечно, голуба моя, вы думаете, что пришли на новогодний бал?! Нет! Вы ошиблись, вы совершенно ошиблись! Вы при-ш- ш-ли на св-а- а-дьбу! - Лина из этих слов Марии Ивановны сделала вывод, что в этом же банкетном зале еще кто-то устроил свадьбу, что ущемило амбиции Марии Ивановны, занимавшейся арендой зала. - Не удив-ляй- тесь, голуба моя, -продолжала Мария Ивановна, уже сама ухватив Лину за локоть. - Я гово-рю серьезно. - Лина не могла не заметить, что Мария Ивановна так возбуждена, что ее шея покрылась красными пятнами.

- Да-да! Вы пришли на свадьбу, и не к кому-нибудь, голубушка! Вы пришли на свадьбу нашего пре-зи-дента, то бишь Дани-лы Свет Ива-ныча! Да-да. Он, оказывается, в Москве не только лечился, но и любился. Вот новый термин придумала! - Она нервно рассмеялась. - А почему бы нет! Мы же говорим: "Мылся, ругался, целовался..." А почему нельзя сказать: "любился". Ха-ха. - Мария Ивановна явно тянула с финалом, из-за чего еще мгновенье, и терпение Лины могло окончательно иссякнуть. - А любился, любился так, - продолжала сражать собеседницу Мария Ивановна, - что... женился!

- Марья Ивановна, извините, я ничего не поняла, о чем вы? - спросила Лина, не веря в то, что доносится до ее ушей.

- Ну как не поняли, голуба моя! Разве я не ясно сказала? Наш Данила Иванович привез из Москвы жену. Она врач, которая его оперировала. Видать, ей так понравился вырезанный аппендикс, что она решила охмурить его хозяина. И вот... Он с ней приехал. Пока, говорят, она приехала только в отпуск на Новый год. А потом насовсем. Мне лично она не понравилась с первого взгляда. Такая, знаете, заносчивая, крутая москвичка. Хотя не ясно, чем заноситься: не так чтобы красавица и не так чтобы молода. Старше нашего Данилы настолько, что и никакой макияж не приблизит ее вид к его возрасту. Да что там вычислять возраст, если у нее дети взрослые, и даже внук. А держится, а держится... ну прямо королева. И фамилия у нее соответствующая - Царева.

- И вы все это смогли рассмотреть и разузнать за такое короткое время? - спросила Лина, как могла, скрывая волнение, обусловленное охватившими ее нежданно ревностью и страданием, и из-за мысли, что упустила, возможно, неповторимый в жизни шанс.

- А что ж тут не заметить?! - с неприкрытым раздражением воскликнула Мария Ивановна. - Знаете, я где-то читала, что каждая женщина - загадка для мужчины, но не представляет никакой тайны для представительницы своего пола. Да, это истинная, правда. Мы, бабоньки, все узнаем друг о дружке с первого взгляда. Это мужикам мы можем мозги пудрить и, будучи стервой по природе, выдавать себя за гения чистой целомудренности, а будучи тигрицей, выдавать себя за безобидного котенка. Но нам-то друг дружке мозги не запудришь. Мы, бабы, знаем и видим друг дружку насквозь. И я ее уже вижу насквозь. Этой бабоньке пальца в рот не клади.

Говорят, у нее муж был ученым. Так она с ним разошлась, а фамилию его сохранила. Ну зачем такой... извините, муж ученый, особенно сейчас, когда науку и ученых ни в грош не ставят и зарплаты у них нищенские. Сейчас ученый муж: идет налево - песнь заводит: "Не могу я тебе в день рождения дорогие подарки дарить...", идет направо - сказку говорит: " Иду туда, не знаю куда, чтобы взять то, не знаю что..." А зачем такой царевне песни и сказки. Ей денюшки, ей "мерседесы", ей заграничные курорты подавай. А кто сейчас может такое подавать, как не бизнесмен? Все они такие, эти москвички, все за бизнесменами гоняются. А квартиру, говорят, московскую она сохранит, якобы, чтобы было, где останавливаться мужу в командировках.

Я уверена, что на самом деле такая здесь жить не будет. Она его в Москву перетащит. Вот вам командировка предстоит весной в Америку. Молитесь, чтобы наша фирма до весны еще здесь была, а не перекочевала в Москву. Она там будет фирмой заправлять, а мы здесь носом крутить, где бы работенку приличную найти, хоть чуть похожую по оплате и условиям на то, что нам эта фирма предоставляет. Он и опомниться не успеет, как она все к рукам приберет.

Наш Данила - он талантливый бизнесмен, а в быту, как большой ребенок. Я знаю его, как никто. Он как ребенок. Ему мамку нужно, няньку, прежде всего. Ведь он с юности еще маму потерял. Без мамы рос. Вот ему маму и нужно. Но эта ему мамой не будет. Нет, она, будучи старше его, еще будет из себя доченьку строить, чтобы он за ней ухаживал, угождал чтоб. Знаете - все жены делятся на мам и дочек. Так эта мамой, готовой на самопожертвование, не будет. Не для того столицу бросила. И зачем ему такая понадобилась? Может, я права в своих подозрениях, что Данила Иванович детей производить на свет не может? Может, потому ему и понадобилось сразу семью приобрести с готовыми детьми?

Мария Ивановна своей тирадой все больше выдавала не только ревность к жене шефа, которая ее лишит привилегии самого приближенного к его жизни человека, но и страх потерять любимую работу и неформальный статус правой руки президента. И по мере нарастания внутреннего возбуждения красными пятнами покрылась уже не только шея, но и все лицо. Глаза же испускали стрелы ненависти к нежданной избраннице шефа, служению которому она отдавала немало самых лучших чувств и творческой энергии.

- Ну ладно, - вдруг прервала себя Мария Ивановна, поняв, что уже переступила всякую грань дозволенного в сплетнях о своем обожаемом начальнике, - что это я? Идите, идите, и все увидите. - Она оценивающе осмотрела Лину с головы до ног и, словно впервые ее увидев, сказала восторженно: -А вы, однако, хороши сегодня, как никогда. И то, что без макияжа, совсем юной выглядите. Вот вы ведь вдова, одна живете, насколько я знаю... Вот и надо было взяться за нашего Данилу. - Мария Ивановна и не подозревала, что каждое ее слово режет Лине душу, заливая сердце кровью страданий, поэтому все более распалялась. - А она, эта москвичка, между прочим, по-моему, не моложе вас, а выглядит и того старше, хоть ухоженная и одета с иголочки... Да, одета с иголочки и наверняка уже с Данилиных денег. Вот с москвичек нужно пример брать. А мы все, провинциалки, комплексуем, скромничаем. Такого мужика упустили... Вот идите и полюбуйтесь.

- Да, интересно, однако, извините, Мария Ивановна, мне нужно забежать в туалет, - сказала Лина, чтобы поскорее уйти, дабы не выдать своего отчаянья.

Зайдя в туалет, она закрылась в кабинке, и ей стало ясно, что все эти два месяца, с того вечера в этом самом ресторане, она любит Данилу Ивановича, живет любовью к нему, думает о нем, следит за собой, как никогда, чтобы понравиться ему еще больше при новой встрече. Все два месяца ее истосковавшееся по мужской ласке тело жило ощущениями двух незабываемых дней любви с ним...

Столы были расставлены буквой Т и входная дверь была точно напротив перпендикулярного к остальным стола, за которым рядом с яркой брюнеткой сидел Данила Иванович. Играли те же музыканты, что и два месяца назад, когда они, проводив иностранных гостей, забежали сюда с Данилой Ивановичем поужинать. Заиграла та же песня, под которую он впервые пригласил ее на танец.

Как она и предполагала, одно свободное место оказалось самым отдаленным от "начальственного", у перпендикулярно расположенного по отношению к краю главного стола. Таким образом она оказалась в крайнем углу сбоку.

Тут же к ней подошел веселый, дружелюбный официант, чтобы наполнить напитком ее бокал, проверить, есть ли у нее все необходимые приборы. Но ничего ни пить, ни есть ей не хотелось. Она, слегка отвернувшись так, чтобы оказаться спиной к столу президиума, завела беспредметный разговор с сидевшей рядом сотрудницей планового отдела компании, муж которой, несмотря на начало застолья, уже проявлял все признаки опьянения и едва мог открыть слипающиеся глаза. Так прошло около часа, и Лина, ни разу не отреагировав на то, что подливали, уносили и приносили официанты, почувствовала необходимость в смене обстановки и решила выйти в туалет. Не повернув головы в сторону главного стола, она прошла из банкетного зала и тут же в холле столкнулась с Данилой Ивановичем, чуть не упав в обморок от волнения.

В новой дубленке, пушистой лисьей шапке он показался Лине огромным и, как никогда, красивым. Лицо его выражало удовлетворенность жизнью. В руках он держал женскую норковую шубу, соболью шапку и, судя по всему, поджидал жену, вошедшую в туалет. Завидев Лину, президент, сияя улыбкой дружелюбия, направился к ней со словами:

- Галина Петровна, с наступающим! Я долго отсутствовал в фирме, но, естественно, в курсе всех дел и знаю, что вы успешно справляетесь с заданиями, связанными с работой над "американским" контрактом. Я очень рад этому.

Ну, мы еще поговорим об этом. - Лина слушала его и чувствовала, что ее сердце разрывается от ощущения потери... - Но главное не это, Галина Петровна, главное, что хотел вам сказать, - оживившись, почти воскликнул Данила Иванович. - Главное, что я хотел вам сказать, это то, что я познакомился... Нет, вы не догадаетесь... Я познакомился с вашим сыном! А вы с ним общались по телефону последнее время? Да? И он не сказал вам? Ну это его дело, еще скажет.

- С моим сыном?! - воскликнула Лина, охваченная волнением при мысли о том, каковы могут быть причины и последствия этого знакомства.

- Да-да, именно с вашим сыном Алешей. Он работает в той клинике, где мне делали операцию. Правда, оперировала меня Оля, моя жена... - Он сделал небольшую паузу, словно вспоминая что-то ему одному ведомое. - Но ваш сын наблюдал за мной. Он такой у вас славный. И, говорят, врач хороший, набирает авторитет. И, знаете, мы с ним даже подружились. И как-то случайно в разговоре обнаружили, что он ваш сын. Замечательный парень.

- Спасибо, Данила Иванович, на добром слове. Мой Алеша - это чудо..

В это время к ним подошла новоиспеченная жена Данилы Ивановича с выражением счастья и обожания мужа на лице. Внешне она была полной противоположностью Лине. Жгучая брюнетка с огромными черными глазами и большими красными губами. Ее маленькая фигурка не отличалась красивыми формами, совсем плоская, почти без очертания талии, но за счет худобы смотрелась молодо, сексуально. Лицо же за толстым слоем косметики и иных покрытий явно проявляло отчетливые признаки ее подлинного возраста. С короткой стрижкой, в коротком (до колен), облегающем дорогом черном платье-сарафане, она чем-то напоминала Лайзу Минелли в фильме "Кабаре".

- Спасибо, милый, - сказала она, ласково заглядывая в глаза Данилы Ивановича, не обращая внимания на стоявшую рядом с ним женщину. Она взяла с его руки соболью шапку, ловко набросила ее на голову и тут же подставила спину, чтобы муж помог ей надеть шубу.

Лине хотелось, чтобы либо она сама, либо эта ненавистная ей женщина провалились сквозь землю, так дискомфортно, тяжело ей было стоять здесь.

- Оленька, - оживленно сказал Данила Иванович, когда освободился от шубы жены. - Оленька, позволь тебе представить: эта очаровательная женщина не только ценный сотрудник нашей фирмы, но есть не кто иной, как мама замечательного врача вашей клиники Алексея.

- Да что ты! - воскликнула Оля, обратив восторженный взгляд своих лучистых глаз к Лине. - Это правда, что вы мама Алексея?! Ну, надо же, как тесен мир! Кто бы мог подумать, что здесь я встречу маму своего фаворита. А он много говорил о вас, говорил о том, что у вас их четверо! Я предполагала, что это должна быть немолодая, уставшая женщина. А вы так юны. Данилушка, - повернула она лицо к мужу, - у вас в Сибири все женщины такие? Ну да, они же живут в холодильнике.. Значит, и меня ждет неплохая перспектива. - Она игриво рассмеялась.. - Очень рада с вами познакомиться, - сказала Оля, с улыбкой почтения протягивая руку Лине. -

Ваш Алеша - замечательный, редкой культуры человек и очень перспективный врач. Как хорошо, что моя жизнь в Сибири начинается с такой приятной встречи. Я как-нибудь приеду в Академгородок. Вы покажете мне его? Да? Спасибо! Действительно мир тесен, - продолжала Оля, демонстрируя искреннюю симпатию к Лине. - С новым вас годом! Пусть он принесет вам исполнение всех ваших мечтаний и счастье вашим детям!

Она приблизилась к Лине и поцеловала ее в щеку. Невольно взгляд Лины упал на лицо Данилы Ивановича. В его выражении читалось, что он не забыл об их коротком романе, что в Линином поведении с его женой он видит подтверждение того, что она была достойна его подлинных чувств, его страсти к ней, которыми он был охвачен те двое суток.

Лина в ответ поцеловала его жену со словами: "Оля, спасибо вам за слова о моем сыне. Я буду рада быть вам полезной в адаптации к сибирской жизни, если вам это понадобится. Желаю вам счастья!"


Х Х Х


НОННА с Асей вышли из лифта, который поднял их на верхнюю палубу, где располагался огромный бассейн, наполненный морской водой. На специальном устройстве в центре бассейна стояли в ярких нарядах и шляпах сомбреро музыканты, которые пели "Бесаме Мучо" и играли на гитарах. Публика им хлопала, а кое-кто танцевал прямо в бассейне или на его бортиках. Всюду слышался смех, звуки громких голосов отдыхающих и шум воды в бассейне и в океане.

Боб и Майк, пришедшие сюда раньше, уже искупались и уселись в баре, ведя свои мужские разговоры.

- А тут-то веселье вовсю! - воскликнула Ася. - Мамочка! Это ты здорово придумала. Что бы ни было, чем бы ни кончилось все это, но сам круиз просто великолепный.

- Асенька, дочка, ну что ты говоришь, "чем бы ни кончилось", - встрепенулась Нонна. - Я наблюдаю за Майком и убеждена, что он тебя действительно любит и рано или поздно предложит стать его женой.

- Вот именно, что может предложить слишком поздно, когда я уже не решусь рожать, - сказала Ася, глядя на океан.

- Так, доченька! Отставим все серьезные разговоры и не будем наперед портить себе настроение. Мы приехали на праздник. Через два дня мы встретим новый 1999-й год. Так, погоди минутку. - Нонна рукой поманила темнокожего официанта, разгуливающего между шезлонгами с подносом, наполненным умопомрачительными по красоте оформления бокалами с напитками. Он тут же подскочил к ним и выдал по заказу Нонне "bloody Mary" ("кровавую Мери"), а Асе "Маргариту" - первый что-то вроде острого томатного сока с алкоголем, второй - что-то вроде лимонада с мексиканской водкой "текила". Женщины с этими бокалами в руках казались еще более красивыми и нарядными.

- Асенька! Я предлагаю нам с тобой выпить. Я предлагаю локальный тост. Я хочу себе пожелать новое столетие, которое грядет, встретить бабушкой. Давай выпьем за это!

Ася, преисполненная благодарности к матери за организацию этого круиза, решила делать все, чтобы поддерживать ее праздничное настроение, и потому произнесла то, во что не верила:

- Так и будет, мамочка, так и будет. За тебя, которая будет самой красивой, самой красивой и молодой бабушкой на свете...

- Да-да, так и будет, доченька. - сказала Нонна весело. - Так, бокалы давно опустошены, мы совсем упрели, пойдем окунемся, давно пора.

Нонна, взяв Асю за руку, как маленькую девочку, потянула к бортику бассейна. Игриво задвигав бедрами в такт музыке, они спустились в бассейн и, как русалки, поплыли в водном пространстве в разные стороны. Пароход слегка покачивало, и движение воды океана отражалось в движении воды бассейна, что приносило особое удовольствие купающимся...

Проплавав минут двадцать, они вышли. Нонна глянула на часы и сказала:

- А время-то не стоит на месте... Пошли. Нам сначала нужно отправиться к нашим мужчинам и сказать, что мы сбегаем на ланч сами, потому что хотим только чуть "заправиться", чтобы оставить в желудке место на динер (ужин). Не забыла, что сегодня "формал динер", с капитаном, то есть ужин с капитаном! Ну, вечерами ты видела, как нарядно и красиво одеваются к обеду. Но то, что ты увидишь сегодня вечером!... Это на улицах, в моллах (торговых центрах), в толпе кажется, что все американцы только в шортах и шлепках. - Нонна каждой репликой демонстрировала свою гордость тем, что, будучи русскими эмигрантами из бедноты, они попали в сословие довольно высокого уровня, почему им и дано приобщаться к изысканной стороне жизни американского общества.

Нонна и Ася повязали у талии свои юбки-накидки и направились к бару, где находились Боб с Майком. Они сидели внутри открытого бара у маленького столика с плетеными креслами. Оба расположили босые ноги на столике, а высокие бокалы с пивом держали в руках. Они только одобрительно кивнули женщинам, сообщившим им, что идут сами, без них на ланч, и продолжили свою беседу.

Лифт привез Нонну с Асей прямо к огромному помещению - столовой, где был сервирован "буфет", этим словом здесь принято называть то, что в России называют "шведским столом". Столовая состояла из закрытой, с крышей и стенами, и открытой частей. Но поскольку Нонна с Асей были в легких накидках, наброшенных на купальник, они решили остаться в закрытой части.

Заняв столик у окна с видом на океан, они направились к центру зала, где отдыхающие с большими керамическими тарелками степенно двигались друг за другом вокруг овальной формы многоярусного сооружения, наполненного всевозможными яствами. Чуть в стороне находилось похожее по дизайну, но значительно меньшее и одноярусное устройство, у которого стояло лишь несколько человек. Там были экзотические для американцев закуски, в числе которых объемный контейнер, наполненный натуральной черной икрой. Наполнив тарелки, они направились к своему столу, когда Ася увидела в открытой части столовой, в противоположном от их стола углу, большую очередь, ведущую к какой-то стойке.

- Мам, пройдем туда, там, наверное, что-то совсем экзотическое дают, - воскликнула Ася и, не дожидаясь реакции матери, потащила ее за руку к загадочному месту, привлекавшему дымом и запахом копченостей. Только они стали в очередь, как Ася воскликнула, пораженная:

- Мама, смотри, что они уносят оттуда! Они уносят обыкновенные гамбургеры. С ума сойти. Икру они не едят и при таком изобилии всевозможных рыбных, мясных и прочих деликатесов стоят в очереди за гамбургерами. Кто бы сказал, ни за что бы не поверила!

- Да, доченька, так и есть, гамбургеры! Они их любят. Понимаешь, они не знали, что такое дефицит. Потому у них нет задачи нахватать то, что сейчас "дают", как мы привыкли. И если ты посмотришь, что у них в тарелках, то в основном они набирают то, что любят и что привыкли кушать. Они пройдут мимо балыков, дорогих колбас и возьмут кусок пиццы, пройдут мимо дорогих минеральных вод и возьмут пепси..

- Да, потрясающе, - сказала Ася, покачивая головой с выражением недоумения на лице.

- Так, дочка, пошли, - сказала Нонна игриво, - нам гамбургеры не нужны.

Радостные, счастливые мать с дочкой уселись напротив друг друга за свой столик. На фоне голубизны океана, который только и был виден за окном, их красивые профили образовывали прекрасную романтическую картину на морскую тему для рекламы круиза.

- Как хорошо! Может, это нам награда за то, что пережили в жизни: одиночество, предательства, бедность? Ты-то, мама, точно заслужила. А я... я еще нет... - У Аси неожиданно навернулись на глаза слезы.

- Ася, Ася, оставь это! Ты настрадалась больше, чем я, и хватит! Мы приехали сюда на праздник.

Без пяти шесть они, нарядные и благоухающие дорогими духами, вышли из своих кают. На Асе было несимметричной длины черное облегающее трикотажное платье, которое завершалось у подола воланом, с левой стороны едва достигающим колена, с правой - ниспадающим до щиколотки. Плечи были обнажены, как и спина до талии, у которой платье поддерживалось пересеченным накрест тонким руликом. В руках у нее была вечерняя белая сумочка, составлявшая единый комплект с белыми босоножками на высоком каблуке. Ася излучала радость, покой и благополучие, что делало мать поистине счастливой.

На Нонне было длинное, строгое черное платье с эффектной белой отделкой. Ее туалет дополнял комплект из черных туфель с сумкой фирмы "Шанель". Боб и Майк были одеты в черные токседо с бабочками. Когда они все четверо, как на подбор красивые, направились к месту приема, все на них смотрели и вслух выражали восторг, как принято у американцев.

Они направлялись в холл приема, у порога которого стоял в парадной белой форме капитан корабля. Им оказался испаноязычный красавец средних лет. Он каждого пассажира персонально приветствовал пожатием руки и соответствующим набором стандартных слов.

Завидев Асю, он невольно сменил специально надетую для парада улыбку на неприкрытое восхищение в глазах. Это не прошло незамеченным Майком, и он тут же протянул капитану свою руку, чтобы Ася поскорее отошла и уступила ему место для "получения" своей порции приветствия.

Затем они прошли в огромный, роскошно убранный холл, уставленный маленькими столиками с креслами. На каждом столике горели свечи в оригинальных подсвечниках. Стояли бокалы для шампанского, которые наполнялись снующими официантами - персональное угощение капитана. На стойках вдоль стен зала были разложены на красивых подносах микроскопического размера всевозможные вкусные "штучки", называемые "апетайзерами" ( закуски для аппетита).

Весь этот "коктейль-ресепшн" длился полтора часа, после которого отдыхающие направились на "динер" (обед), который закончился примерно в десять часов. Ася предложила всем переодеться и выйти на верхнюю палубу, с которой доносилась музыка.

Нонна была счастлива видеть свою дочь в таком восторженном настроении и тут же поддержала ее. Ася надела купленную на стоянке в Мексике необъятно расширяющуюся к низу яркую юбку, необъятно расширяющуюся к подолу поперечными воланами и блузку с разноцветной вышивкой. Им в тон цветные босоножки на невысоком каблучке. Прилагаемым к юбке поясом в виде косички из цветных ниток она обвязала волосы вокруг головы и стала похожа на необыкновенной красоты цыганку. Нонна надела легкий хлопчатобумажный сарафан бордового цвета и в тон ему сандалии. Мужчины вернулись к дневным шортам с сандалиями на босу ногу.

На палубе, на небольшом подмостке у бассейна та же группа музыкантов исполняла зажигательные мелодии, заводя отдыхающих на танцы. Когда зазвучала традиционная для массовых танцевальных тусовок мелодия танца "Макарена", Нонна не могла не обратить внимание на дочь, в которой все (и взгляд, и невольные движения плеч) отражало реакцию на зажигательную музыку. Матери очень захотелось увидеть дочь в этом жизнерадостном танце, ведь она так молода еще, когда же натанцеваться, если не сейчас. Но Майк солидарность с танцующими выражал лишь веселой улыбкой, не проявляя ни малейшего желания к ним присоединиться.

Танец завершился под общие аплодисменты и наблюдателей, и танцующих. Танцплощадка опустела, и Нонна взяла дочь под руку, этим как бы дав понять, что лучше пойти в более спокойное место.

В это время совершенно неожиданно палуба заполнилась мелодией "Цыганочки", очевидно, заказанной кем-то из русских пассажиров. Подобранная музыкантами на ходу, мелодия воспроизводилась ими не в точности, но обрела новые оттенки и вариации, что придавало ей какую-то особую щемящую эмоциональность.

На "Цыганочку" здесь, на этом пароходе американской туристической компании, никто не торопился откликаться. Было очевидно, что музыкантам просто так играть, без танцующих, было не интересно, и они настроились закругляться.

Но тут, может быть, неожиданно для самой себя, на площадку вышла Ася. Она сдернула с головы повязку, ее роскошные волосы разметались вокруг плеч, и она начала двигаться так чувственно и грациозно, что и музыканты, и публика оторопели от ее красоты и адекватности наряда, как будто она заранее знала, что будет танец специально для нее. Поражали не только ее движения, но и выражение лица, сверкание глаз, обнажающих вызов всему тому, что сковывает ее внутреннюю свободу и возможность полностью раскрыть себя в любви.

Нонна смотрела на дочь, как никогда, осознавая, что совершенно не знает ее. Она никогда не задумывалась над тем, что в Асе, хоть и на одну восьмушку, но течет цыганская кровь от бабушки, Нониной мамы - красавицы Азы, наполовину цыганки.

"Ничего она о себе сама не знает, моя дочь. Сколько в ней страсти, сколько жажды жизни, жизни яркой, сверкающей. Она себя обманывает, говоря, что ей нужна тихая жизнь. Она просто устала сейчас", - рассуждала Нонна, любуясь дочерью и вновь тревожно задумавшись о ее будущем.

А Ася между тем набирала темп, и вот она села на пол, заиграв плечами, встала, подхватив юбку и играя ею, все быстрее отбивая каблучками зажигательный ритм. Публика смотрела как завороженная, и, похоже, никто не решался составить танцовщице компанию. Но вдруг к ней присоединился молодой мужчина, который стал исполнять мужскую партию этой же самой русской "Цыганочки". Музыканты вдохновились и стали играть еще темпераментнее, а восторженная публика в такт музыке одаривала исполнителей хлопками.

Внешний облик незваного партнера никак не гармонировал с танцовщицей. Это был высокий, под ежик подстриженный блондин с большими голубыми глазами, с мощной шеей, накачанными мускулами. Он был одет в белый смокинг "tuxedo", что выдавало в нем человека, впервые оказавшегося в таком "заграничном" круизе, где принято к каждому мероприятию надевать подобающую одежду, и его костюм никак не соответствовал этой палубной "фиесте". Казалось, что его преисполненному спортивной энергией телу чрезвычайно тесно в этом "формал" костюме даже в статической позе, а тем более в зажигательном танце, который он исполнял мастерски.

Ася продолжала танец, не обращая внимания на незнакомца, который постоянно пытался поймать ее взгляд. Музыка закончилась, и под бурные аплодисменты и возгласы "бьютифул Кармен, вондерфул, горджеоус Кармен" (прекрасная Кармен, великолепная Кармен) Ася, словно выйдя из забытья, остановилась в смущении.

В поведении парня все выдавало желание заговорить с Асей. Но ее отрешенный вид остановил его, и он скрылся в толпе, окружавшую танцплощадку. Нонна видела, что дочь после столь откровенно выраженных этим танцем чувств смущена и не знает, что делать. Она стремительно подошла к Асе, прижала, как малютку, к груди со словами:

- Ну до чего же ты прекрасно танцевала, доченька. Я и не подозревала, что ты так танцуешь. И какая ж ты у меня красавица... - Она взяла ее за руку и подвела к мужчинам. Боб и Майк ей дружелюбно хлопали, но было видно, что Ася уже жалеет об этом танце, как бывает со всеми нами, когда мы осознаем, что сказали, что-то лишнее или неуместное. Она посмотрела на Майка, пытаясь угадать его реакцию. Он похлопал ее по спине со словами:

- Это было прекрасно. Не знал, что ты так прекрасно танцуешь русские танцы. А этот русский - сильный парень. Наверное, о таких в России говорят "крутой", - сказал Майк, громко рассмеявшись, чтобы скрыть уязвленность и ревность.

- А почему ты решил, что он русский? - спросила Ася, уловив тональность Майка.

- Это я сказала Майку, что он русский. Я его видела несколько раз с какими-то людьми, старше его: двое мужчин и две женщины, они говорили по-русски. Да, а, ребята, вы, надеюсь, не забыли, что главное еще впереди, - словно что-то вспомнив, воскликнула Нонна, чтобы сменить тему, так как не могла не видеть, что Асин танец изменил настроение Майка.

- Нет-нет, я давно очень хотела побывать на этом мероприятии. Обязательно пойдем, - сказала Ася, тоже обрадовавшись тому, что тема разговора сменилась.

- Ты не передумала, не устала? - спросил Майк Асю таким тоном, каким родители обращаются к детям, когда хотят их отговорить от ненужной им покупки в магазине игрушек.

- Майк, если ты устал и хочешь спать, то, конечно, я не пойду.

- А знаете что, - вдруг сказала воодушевленно Нонна, испугавшись, что Ася пропустит мероприятие, которое так хотела увидеть. - А вы идите оба спать, а мы с Асей вдвоем туда пойдем. Ведь ты, Майк, подобное не раз видел наверняка. Бывал же в круизах. Боб тоже. И я. Одна Асенька - нет. И вообще, что вам, мужикам, до сладостей. Идите, идите. Мы сами справимся. - Нонна ласково улыбнулась мужу, похлопывая его по спине.

Нельзя сказать, что такой поворот событий вызвал восторг у Майка, но Боб так радостно поддержал предложение жены, что Майку уже было неловко не последовать ему, тем более что по существу это мероприятие как таковое его нисколько не привлекало.

Мужчины ушли, и Нонна с Асей направились к тому месту, где в полночь, то есть через полчаса, должна была открыться "десертная фиеста". Это было в том самом помещении, куда они ходили на ланч. Дверь еще была заперта, и Нонна с Асей встали в очередь сладкоежек, которая уже вышла за пределы коридора, примыкающего к столовой, и спускалась вдоль лестницы, ведущей к нижним палубам.

Дверь открыли ровно в двенадцать, и Ася замерла от того, что предстало ее глазам: огромные сказочные скульптуры изо льда и шоколада всех цветов, многоярусные, необъятных размеров вазы с тортами, пирожными, печеньем, шоколадными изделиями, муссами, кремами, всевозможных видов и цветов мороженым, фруктами целиком и в кусочках. И все это перемежалось роскошными икебанами из прекрасных цветов, которые вместе с необыкновенной красоты пирожными и тортами представляли собой огромные красочные клумбы. Тут же стояли разнообразные сосуды с холодными и горячими напитками. Все посетители этого гурманского мероприятия с вожделением начали двигаться по кругу вдоль стоек, наполняя большие керамические тарелки и нисколько не сомневаясь при этом в невозможности все это уместить в своем желудке.

Точно так же и Нонна с Асей, высмеивая свою жадность, вместе с тем укладывали в тарелки все, что наиболее привлекало взгляд. Уже трудно было найти свободный столик на двоих. Потому они расположились у одного из столов на четверых и тут же стали разглядывать свою "добычу".

- Да, для похудания мы сегодня постарались, - сказала Ася с веселой иронией к их слабости. - Я поняла, что здесь в круизе питание входит в такой же разряд развлечений, как все другие шоу.

- Именно так, Асенька. - Нонна вдруг себя прервала, открыла сумочку и воскликнула: - Так точно. Я так и подумала: забыла в каюте свой ключ и мне придется будить Боба, а ведь будет поздно. Вот дура рассеянная... Знаешь что, ты посиди, а я сбегаю за ключом и буду потом чувствовать себя спокойно. Так что забавляйся сладостями, я быстро.

- Мама, давай-ка лучше я сбегаю, - предложила Ася участливо.

- Да нет, спасибо. Мне все равно еще в туалет нужно. - Нонна рассмеялась и, поцеловав дочку в затылок, быстро направилась к выходу.

Только Нонна отошла, как с тарелкой, в которой находился лишь кусочек какого-то торта, подошел к их столу и сел на свободное место тот самый блондин, который присоединился к Асиному танцу. Сейчас он был одет уже по-спортивному и выглядел еще более привлекательно.

Ася была крайне не рада такому соседству, но ничего не могла сделать, чтобы избавиться от него, потому что здесь все садились на свободные места, а их уже к этому времени почти не было.

Ася уткнулась глазами в тарелку и лениво разбирала вилкой сладкие "сокровища" в своей тарелке.

- Ну, раз уж круизная судьба свела нас за одним столом, - начал незнакомец, совершенно не реагируя на Асино равнодушие, - согласно этикету мы должны хоть о чем-то, но все же говорить. А то нет ничего тягостней молчания за столом. Ведь стол - это не только место для потребления пищи, но еще и место для разговоров, общения. Так вот, чтобы начать общение, хочу спросить: кто же посмел оставить в такой час такую красивую женщину одну?

- О Боже! Вы, наверное, юрист. Это про юристов в Одессе говорили, что у них еще несколько дней после смерти язык болтается по инерции, потому что у них рот не закрывается никогда, - сказала Ася иронично.

- Я не юрист, но гуманитарий. И то, что вы сказали, можно отнести ко всем гуманитариям. - Он дружелюбно улыбнулся, дав понять, что и не думал обижаться. Это подкупило Асю и она уже серьезно ответила:

- Я не одна, а с мамой.

- А вот я действительно один. То есть не один, а с братом с женой и его друзьями, так что - пятый лишний. Старший брат с его женой уговорили. Конечно, все любопытно здесь, но мне лично как-то невесело. Целый день истребляй пищу, каждый вечер эти шоу с красотками в перьях. Как-то, знаете, это не по мне.

- А вы откуда же сами, что вам все так не нравится здесь? - прервала Ася, чтобы сменить тему.

- Я из России, а вы?

- Я из США.

- А, ясно, эмигрантка.

- А это плохо?

- Ну почему же, каждый имеет право жить, где ему нравится.

- А вы, что ли, прямо из России?

- Именно так.

- Это здорово, что россияне, да еще такие молодые, как вы, могут себе позволить такой дорогой круиз. Это прекрасно.

- А что тут удивляться. Видать, вы давно уехали из СССР. Сейчас Россия -другая страна. И в ней немало людей, которые могут себе это позволить.

- Так вы что, тот самый "новый русский"?! А почему пиджак белый, а не красный? - Ася рассмеялась, чтобы превратить весь их разговор в шутку.

- Нет, я не новый русский, я новейший русский.

- Да-а? И такое бывает? А в чем отличие?

- А в том, что новые русские богатели от того, что хватали. А новейшие, потому что заработали. Да, именно так. Я все зарабатываю честным трудом, горбом своим.

Ася шутливо приподнялась, якобы для того, чтобы через его голову разглядеть горб на спине.

- Ну, горба, допустим, не видно.

- Это неважно. Важно то, что в свои тридцать пять я абсолютно независимый человек и могу себе позволить все, что хочу. Ну, в пределах разумного, естественно.

- А что, например?

- А то... Вот вы - цыганка, по крайней мере, в этом одеянье, вернее, в этом образе, который вы сегодня публично, так сказать, представили... Ну что за цыганка без украшений. Вот пойдемте в здешний ювелирный, я вам накуплю всего. Он работает круглосуточно и открыт. Пойдемте.

- Да? А что! За слабо?

- Да, за слабо! - Он встал, поднеся свою руку к ее локтю, призывая встать и последовать за ним.

- Ну неужели вы всерьез? - Ася расхохоталась. - Во-первых, спасибо, конечно! Во-вторых, у меня есть все, что нужно для этого круиза. Но давайте о серьезном. Вы мне ответьте, если не секрет: чем вы занимаетесь, на чем заработали свои капиталы..

- Я, например, имею сеть промтоварных магазинчиков. Дело поставлено хорошо. Правда, вкалывать приходится. . Но так это ж для себя. Есть стимул. Приедете в гости, я вас на "БМВ" или на "мерседесе" покатаю.

- Да? - засмеялась Ася. - Может, подумаю.

- А вы не думайте. Выходите за меня замуж, и поедемте вместе. Там сейчас интересно жить.

Ася чуть не подавилась пирожным. То, что произнес незнакомец, было так нагло, нахально, что нужно было его либо грубо прогнать, либо все превратить в шутку. Она выбрала второй вариант, так как не хотелось оставаться одной, и к тому же этот парень у нее пробудил чисто спортивный интерес.

- А почему вы такое говорите? Разве вы не видите, что я не одна? - сказала она игриво, чтобы он понял, что она и не подумала отнестись к его словам серьезно.

- Но вы же не с мужем?

- Почему вы так решили?

- Не решил, а знаю! Этот холеный мужчина не муж ваш. И мужем вашим не будет!

- Это любопытно, а почему?

- А потому... Знаете.. - парень начал говорить медленно, словно стараясь подбирать наиболее точные слова. - Ну, во-первых, давайте познакомимся. Меня зовут Андрей, а вас - Ася!

- А откуда вы знаете мое имя? - удивилась Ася.

- Я случайно услышал.

- Значит, Андрей! Ну, слушаю вас, ясновидящий вы наш.

- Нет, я не ясновидящий. - Андрей рассмеялся. - Я - яснопонимающий, потому как это моя профессия - понимать души людей. Дело в том, что по профессии я психолог, вернее, психоаналитик, причем, имейте в виду, - с университетским образованием. И, кстати, сейчас моя профессия очень востребована в России.

- Да? И кем в первую очередь: новыми русскими, новейшими или старыми?

- Вообще-то, Ася, это слишком серьезно, чтобы говорить об этом в шутливой манере. Но я понимаю, что сама обстановка не располагает к серьезным разговорам. Но прежде чем ответить на ваш вопрос, я просто расскажу, чем я занимаюсь, чтобы у вас было доверие к моим словам. Почему в России востребована моя профессия сейчас?

Ну, если коротко, то не нужно быть специалистом-аналитиком, чтобы понять, что переходный период, который переживает страна со времен перестройки, изменения в социально-экономическом положении людей не могут не отразиться на психологическом состоянии, как на уровне социально-психологическом (имеется в виду психология групп, населения в целом), так и на уровне индивидуальном.

Например, в начальном этапе перестройки, когда еще ничего не изменилось в содержании образа жизни людей, но изменялось позитивно настроение людей в связи с надеждами, которая внушала перестройка, уровень самоубийств резко упал.

Начиная с 1988 года, когда начались разочарования, первые пробы частного бизнеса, который, как понятно, не всегда кружит голову от успеха, показатель уровня самоубийств вновь начинает расти, и в 1994-м количество самоубийств возрастает чуть ли не вдвое. А главной причиной самоубийств являются депрессии. И еще интересно: было принято считать, что депрессии, самоубийства - это "привилегия" богатых слоев общества.

Однако международная статистика это опровергает. Среди покончивших жизнь самоубийством удовлетворенных материальным положением 44%,

неудовлетворенных - 56%... Уровень жизни и количество самоубийств не связаны между собой. Не буду утомлять вас статистикой, но она есть, и очень показательная.

- И вы все это держите в голове, всю эту статистику? - спросила Ася с искренним удивлением.

- Ну, во-первых, я не всю статистику держу в голове. Просто я много читаю литературы, изучаю данные исследований, чтобы на их основе строить свою стратегию помощи людям.

- И чем же вы как психолог помогаете им? - спросила Ася, сдерживая прорывающуюся иронию.

- У меня небольшая школа, - ответил Андрей, делая вид, что воспринимает Асин вопрос как что-то ее интересующее всерьез. - У меня школа психологической помощи. Я работаю с постоянной группой в течение определенного времени до тех пор, пока не вижу, что они полностью выздоровели, готовы с достоинством преодолевать трудности, веря, что никакие невзгоды не стоят того, чтобы за них платить жизнью.

Я их всех заставляю выучить наизусть и каждый день, как молитву, повторять слова американского философа Джорджа Сантаяна: "Жизнь стоит прожить, и это утверждение является одним из самых необходимых, поскольку если бы мы так не считали, то этот вывод был бы невозможен, исходя из жизни как таковой"... - Он посмотрел Асе в глаза и, увидев ее явное невнимание к тому, что он говорит, перешел к главному, ради чего она удостаивала его вниманием. - Скажу то, что обещал: о вашем спутнике. Сразу видно, что вы ему не жена, потому что на жену, даже в которую влюблен, так не смотрят.

- А как он на меня смотрит? - загорелась любопытством Ася.

- Понимаете, муж на жену смотрит как на свою собственность, даже если его чувство не притупилось привычкой. А на "подругу", так скажем, даже если долго с ней совместно проживает, он не может смотреть как на собственность, потому что она ничем формально не пристегнута, значит, может отстегнуться, выскочить из кармана. В любое время. А это требует самоконтроля, который отражен во взгляде. Вы вашему "бой-френду" бесспорно нравитесь. Вы не можете не нравиться! Он влюблен в вас. Но он не женится на вас, потому что вы будете для него источником беспокойства. Вы моложе его, вы красавица. Очевидно, он уже был женат и жил рутинной семейной жизнью. С одной стороны, она ему надоела, а с другой - он именно к такой жизни привык.

Он интересный мужчина, видно, зажиточный, и может себе позволить зажить заново, интересно. Но за это он не будет платить своим душевным комфортом и спокойствием. С вами у него такого покоя и свободы не будет. Даже если вы не будете ему подавать повод для ревности, даже если он на сто процентов будет уверен в вашей любви к нему и порядочности, вы будете доставлять ему дискомфорт тем, что на вас обращают внимание.

Знаете, я сейчас не говорю о мужчинах ревнивых, неуверенных в себе и в своих женщинах. Я говорю о тех, кто уверен в себе и в своих спутницах. Так вот, среди них я выделяю две основные категории. К первой отношу мужчин, которые гордятся, когда на их жену, подругу обращают внимание другие. "Мол, завидуйте!". За это они еще больше внимательны к своим спутницам, относятся к ним с уважением. Ко второй категории отношу тех, которые каждый взгляд на свою жену воспринимают как оскорбление. Оскорбление себя, мол, "как это так, с ней рядом Я (!), а кто-то смеет на нее смотреть".

Ваш друг - из второй категории. Я видел его взгляд, когда я вас пригласил на танец, я видел реакцию на его лице, когда вам посылал взгляды восторга капитан. Вашему другу это было, мягко говоря, неприятно, и он с трудом сдерживал внутреннее раздражение.

Ася слушала, все более убеждаясь, что этот прозорливый незнакомец говорит то, что она сама чувствует. От этого у нее само по себе, помимо ее воли, стало падать настроение, что порождало внутреннее раздражение в адрес Андрея. И это состояние вылилось в соответствующей тональности ее реакции.

- Послушайте, Андрей, - сказала она, сменив дружелюбную веселость на ироничность: - Может, вам карты, и вы гадалкой поработаете, прямо здесь... Я дам объявление по радио, и сразу очередь выстроится, уверяю вас! - Ася рассмеялась.

Андрей понял, что этой бравадой Ася скрывает, что его слова недалеки от того, что она сама чувствует, и, чтобы увести разговор, игриво сказал, словно не слыша ее слов:

- А знаете, Ася, о чем я еще мечтаю. Я мечтаю написать пьесу. Одну единственную, как Грибоедов. И может, ею и прославлюсь. - Он так расхохотался, что даже опрокинулся на спинку стула. - Да-да. И знаете, как эта пьеса будет называться? Она будет называться "Горе от красоты".

Вот у меня была одна пациентка. Женщина необыкновенной красоты. И вот у нее все горести были от ее красоты... Знаете, бывают семьи, где все некрасивы внешне, и родители, и дети. Так бывает. Я говорю о такой именно семье.

И вот парень из такой семьи влюбился, долго добивался очень красивую девушку... Много-много лет. Он был хорошим, образованным, веселым, и она решила, что именно с ним она будет чувствовать безопасность и защищенность в жизни. Знаете, по девизу, - он рассмеялся, - "Зачем вы, девочки, красивых любите?" Она переехала жить в его семью... И тут начались все ее несчастья.

И он, и его семья сразу же поставили бедную красавицу в положение всегда в чем-то виновной, в чем-то грешной. Они все время ее грызли за что-то плохое, что они от нее непременно ожидали или что она уже, по их подозрениям, свершила, считая, что она на это способна из-за ее красоты. Ее жизнь превратилась в ад. Она постоянно должна была оправдываться не только в том, что не совершила, не могла совершить, но даже в том, что ей в голову не могло прийти. Ее довели до того, что она решила наложить на себя руки. И тут она попала ко мне и спаслась. - Андрей, поймав взгляд Аси, спросил игриво: - Вы приедете на премьеру моей пьесы?

Ася только улыбнулась, дав понять, что устала от его рассказов. К тому же ей пришла в голову мысль, что раз мама задерживается, то, вероятно, пытается вытащить все же Майка с Бобом. Сказать Андрею, чтобы он пересел за другой столик, неудобно. Но еще хуже, если Майк застанет ее за столом с мужчиной, к которому явно приревновал. Ася резко встала, чтобы не дать Андрею опомниться, сказав:

- Извините, Андрей, похоже, меня чуть укачало. Ведь сегодня все-таки качка, да еще эти сладости... Я как-то неважно себя почувствовала. Я выйду на палубу.

- Может, мне с вами?! - испуганно и даже раболепно спросил Андрей, также вскочив со своего стула.

- Нет-нет, ни в коем случае, пожалуйста. Я вас очень прошу.

На палубе никого не было. Ветер вздымал волосы и юбку. Нервная морская пучина внушала страх. Хотелось вернуться назад, но нельзя себе позволить снова сесть за тот же стол, где Андрей наверняка ее ждет. Вдруг она почувствовала чье-то легкое прикосновение к ее плечу. "Майк", - мелькнула приятная догадка. Но, повернувшись, она увидела Андрея. Весь его подобострастный, смущенный, как у школьника, вид вызвал у нее раздражение и даже злость. Она не нашла слов и взглядом выразила недоумение и недовольство

Андрей, у которого ослепление влюбленностью атрофировало талант психолога или верх взяла одержимость завоевать Асю, ухватил ее за плечи:

- Ася, Ася, я за вами слежу с первых часов, как нас объединил этот пароход. Это и есть любовь с первого взгляда. Я все для вас сделаю, я все могу, Ася!

Ася вся дрожала от неприязни к Андрею и страха, что вот-вот появится мама, еще хуже - Майк. Злость и даже ненависть к Андрею вскипятили ее нервы. Она выбиралась из его объятий и лихорадочно соображала, что бы такое сказать очень коротко и быстро, чтобы как можно скорее избавиться от него...

- Мальчик, - выплеснула она, глядя на него в упор искрящимися злостью глазами. - Мальчик, ты, что ли, в Америку захотел?!

Андрей резко отстранился, пронзительным взглядом, полным отчаянного, похожего на испуг удивления, глянул на Асю и, как от чего-то страшного, гадкого, рванул вдоль палубы к лестнице, ведущей на нижний этаж.


ХХХ


ИНГА встала с постели раньше обычного. Саша, как предупредил накануне, поехал на несколько часов в университет для каких-то дел. Она вышла в сад, чтобы освежиться перед работой по подготовке новогоднего праздника.

Она прислонилась к стенке фасада дома, подняла к небу голову и закрыла глаза. В этом теплом штате снега почти никогда не бывало, но она так хотела погрузить себя в предновогоднее настроение, что ностальгические воспоминания о Новом годе в России, в Сибири словно перенесли ее туда и она физически начала ощущать запах снега, и ей даже показалось, что она ощутила свежесть на лице от растаявших снежинок. Память унесла к бедному раннему детству, убогой полуподвальной квартире, в которой родители умудрялись устраивать праздник елки. Накануне мама целый день, так, чтобы дети не видели, строчила на старом "Зингере" кульки из бумаги и пекла коржики из муки и воды с маком. Бабушка, которая жила в этом же дворе с семьей маминой сестры, тоже что-то делала целый день, всячески скрывая это от внуков.

Утром 31-го, когда они с сестрой просыпались, их глазам открывалась огромная, едва умещающаяся в их единственной десятиметровой комнате нарядная елка, которую якобы принес Дед Мороз из заснеженных далей сквозь бесснежную одесскую слякоть в их дом. А вечером, за несколько минут до полуночи, когда вся семья уже сидела за столом, папа вдруг начинал жаловаться на зубную боль и уходил якобы к зубному врачу. Только он уходил, раздавался стук в дверь и появлялся в красном халате, отороченном ватой-снегом, в красном колпаке, с бородой и усами, в валенках, с мешком на плечах Дед Мороз. Хоть его голос был похож на папин, хоть валенки были похожи на те, что лежали в сарае у бабушки, хоть кульки-подарки и коржики в них были похожи на те, что мама готовила накануне, но все равно это был настоящий Дед Мороз. Веселый, добрый, с подарками.


Это первый новогодний праздник в Америке, который она будет праздновать у себя дома, так как обычно они в эти зимние праздники куда-то уезжали... Но, несмотря на это, они всегда устанавливали нарядную елку, чтобы она радовала после возвращения после новогодних путешествий..

Но в этом году елка уже должна была играть свою подлинную роль - роль главного участника предстоящего праздника с гостями.

В Америке Новый год не наделяется тем таинством волшебства, как в России. Здесь основной "елочный" праздник - это Рождество. И елка называется не новогодней, не "New year"s tree", а рождественской - "Christmas tree".

Именно поэтому елку ставят в тех домах, где придерживаются христианских традиций. Однако многие соотечественники, которые не могут и не хотят отказываться от самого любимого в прошлой жизни праздника, все же елку устанавливают, но часто сразу после праздника Рождества, который празднуют за неделю до Нового года.

Рассматривая свою елку, Инга вспомнила недавно прочитанный в американском русскоязычном издании очень смешной рассказ Александра Гениса "Атеисты", где описывается, как двое братьев-евреев, эмигрантов из бывшего СССР, решили отмечать Новый год с новогодней елкой. Они жили в Бруклине, где соседи-евреи елку считали "неуместностью христианской флоры" в этом районе. Тогда братья решили, дождавшись сумерек, отправиться за елкой в другой район, и, приобретя ее, экипировали в пальто одного из братьев, из-за чего со стороны издали напоминали убийц, а вблизи - сумасшедших... А назло соседям один из братьев по субботам жарил картошку на свином сале, злорадно открывая окно, выходящее на ближайшую синагогу.

Сейчас, вспоминая этот рассказ, Инга начала громко смеяться, как при его первом чтении, и даже постеснялась саму себя. Кто бы глянул в окно, решил,что здесь живет сумасшедшая, - подумала она и в веселом расположении духа принялась за работу.

Так получилось, что из приглашенных профессоров кафедры - американцев не все обещали прийти из-за приезда к ним родственников. Некоторые уезжали сами на самую удобную для отпуска (из-за насыщенности выходными) неделю между Рождеством и Новым годом, что очень распространено в Америке. Поэтому по совету жены Саша пригласил русскоязычных сотрудников других кафедр университета, с которыми им периодически приходилось где-то пересекаться на университетских мероприятиях. Таким образом, набиралось человек шестнадцать - восемь пар, из которых половина русскоговорящих. И потому Инга решила устроить именно "русский" Новый год, чтобы показать американцам праздник в подлиннике, да и самим русскоязычным вспомнить добрые новогодние традиции.

Накануне она целый день трудилась, готовя традиционные "русские" закуски и, конечно, соответствующий интертейнмент (развлечения). Прежде всего, фильм "Ирония судьбы, или с легким паром". Инга решила, что в этом фильме все настолько наглядно, что даже если бы он был немым, в нем все можно понять. Поэтому, по ее представлениям, американцам этот фильм будет не менее интересен. Кроме того, она подготовила кассету с шоу клоуна Полунина "Снег", чтобы заполнить развлечениями всю новогоднюю ночь.

К одиннадцати часам вечера они с мужем уже поглядывали на часы в ожидании прихода гостей. На Инге был специально купленный к этому празднику серебристо-серый костюм (длинная прямая юбка и свободная кофточка-разлетайка), который ей шел к лицу и придавал фигуре стройность, скрадывая излишки веса. Осуществленная накануне, впервые за последние пять лет, перекраска волос в присущий им черный цвет придала ее лицу прежнюю белизну, выделяя красоту ее сине-зеленых глаз. Она чувствовала себя красивой, легкой, помолодевшей и с приподнятым настроением расхаживала по гостиным, столовой - всем комнатам, где были запланированы новогодние мероприятия на протяжении всей ночи.

К назначенному времени явились одновременно три русскоязычные пары. Они излучали истинно российский новогодний эмоциональный подъем, и казалось даже, что у них щеки были разрумянены новогодним российским морозом. Красочно обернутые свертки они сложили под елкой, рассматривая ее, расхваливая красоту украшений и вкус хозяйки.

- У нас сегодня типичный "российский" Новый год! - сказал весело Саша. - Это Инга постаралась и обещала нам много всяких сюрпризов.

- Неужели и салат "оливье", и фильм " С легким паром..."? - спросил, потирая руки, профессор Василевский.

- Именно так, - засмеялась Инга, немного обескураженная прозорливостью гостя, в одночасье лишившего таинства приготовленные ею сюрпризы. Но, не подав вида, она весело продолжила: - Сегодня никаких аперитивов. Вот придут остальные гости, и сразу за стол, будем провожать старый год.

В это время раздался звонок, и Инга, сияя радостью, подошла к двери, за которой были слышны веселые голоса. Она открыла дверь, произнеся восторженно:

- Welcome (Добро пожаловать)! - И, когда среди гостей увидела Болтунских, приложила немало усилий, чтобы сохранить восторженную улыбку.

Хозяева проводили гостей в столовую, где они с восторгом рассматривали и нахваливали красоту убранства стола, закусок, шутили, кто на русском, кто на английском, хохотали, настроенные на беззаботное веселье.

Саша, не садясь, стал разливать всем напитки, пояснив американцам, что, по российской традиции, нужно проводить старый год и выпить за все хорошее, что в нем было.

Гости наперебой вставали, делясь воспоминаниями о серьезных и смешных моментах уходящего года, и произносили тосты.

Саша после очередного тоста встал, по-российски постукивая по бутылке ножом, сказал по-русски и сам перевел свои слова на английский:

- Друзья, пожалуйста, прошу не напиваться! - Эти слова вызвали громкий хохот у американцев, поскольку применение к ним слова "напиваться" - уже само по себе парадоксально и смешно. - Моя жена Инга приготовила обширную развлекательную программу на всю ночь. Так что берегите силы. А поскольку вечер только начался, я предлагаю все же выпить по-русски водочку. И я вас научу, как это надо делать.

Он разлил всем "Столичную" в небольшие хрустальные рюмки, каждому в тарелочку положил кусок соленого огурца и черного хлеба. Затем, опрокинув в рот рюмку и перевернув вверх дном, продемонстрировал, что полностью опустошил ее, занюхал черным хлебом и закусил огурцом. Американцы весело подхватили инициативу хозяина и начали хвастаться друг перед другом тем, насколько точно у них все получилось. Это усилило накал веселья до такой степени, что уже затаилась угроза пропустить наступление Нового года.

Чтобы этого избежать, Инга заранее на буфете в столовой предусмотрительно установила переносной телевизор, который был включен без звука и демонстрировал картинки празднования Нового года на планете. Сейчас она непрерывно поглядывала на экран, чтобы не пропустить момент наступления Нового года в здешнем часовом поясе.

Шампанское уже было разлито, и за несколько секунд до двенадцати она включила на максимальную громкость телевизор, который показывал улицу, где ликующая толпа открывала шампанское под грохот фейерверков. Все гости дружно встали, чокнулись бокалами, целуя и поздравляя друг друга.

Время перевалило за час ночи, гости доедали горячее, и Инга сказала по-русски, а затем перевела свои слова на английский.

- Я подготовила обширную развлекательную программу, в том числе традиционный русский новогодний фильм. Фильм очень веселый, - обратилась она к американцам. - Вам, уверена, он понравится. Его легко понимать, но мы все вместе будем помогать переводить на английский. Еще есть кассета с замечательным шоу, которое смотрят с восторгом во всем мире. Оно понятно на всех языках. - Инга себя прервала и рассмеялась. - Так для чего я все это так долго говорю. А чтобы предупредить, что нам предстоит еще долго сидеть. Потому я подготовила танцевальные мелодии, и давайте сначала потанцуем. Во-первых, чтобы сжечь калории. - Все дружелюбно и солидарно рассмеялись и захлопали в знак одобрения. - Во-вторых... Ну что во-вторых, и так ясно: танцы - это веселье. О"кей?

- О'кей, о'кей, гуд айдеа (хорошая мысль)! Замечательно, здорово! - воскликнули американцы и русские, выходя из-за стола и направляясь в гостиную к елке.

Главная елка стояла в углу. И еще Инга принесла маленькую, не менее нарядную, но искусственную елочку, поставила ее на принесенный из спальни белый кожаный пуфик, установив посредине комнаты, и всем предложила, взявшись за руки хороводом, спеть "В лесу родилась елочка". Она пересказала сюжет песенки, американцы, подхватывая на ходу непонятные им звуки, вторили русским, и радостный веселый хоровод получился неплохо слаженным. После этого спели их традиционные песни, типа "Джингл Белз" и другие.

Инга включила музыкальный центр, и зазвучали танцевальные мелодии.

- Ты молодец! Замечательно все придумала, - сказал Саша, пригласив жену на танец. - Смотри, а американцы-то как кайфуют. Видно, что они просто в восторге от праздника.

- Да, - сказала Инга, не скрывая удовлетворения своей затеей. - Знаешь, правы те, кто утверждает, что люди все одинаковы. Вот смотри, ну чем мы отличаемся от них сегодня? А ничем. Нам и им хорошо от одинакового.

- Ну ты со своим философствованием никак не расстанешься, - сказал шутливо Саша. - Хотя я с тобой согласен. А праздник идет лучше, чем ожидал. Ну вот, видишь, и Болтунский не помеха Я же видел, как ты расстроилась, завидя его.

- А что с ним, уж очень он необычен сегодня, - спросила Инга.

- Да, у него дела не очень хороши. Его босс, профессор, предупредил, что на следующий год может не быть на кафедре денег на его зарплату. И если Толя вынужден будет уйти, он окажется в ужасном положении. Жена его не работает и не собирается, как ты знаешь. Ему осталось еще два года, чтобы заработать необходимые кредиты для получения хоть минимальной пенсии "social security" (социального страхования), он еще не достиг возраста, когда ему будет полагаться медицинская страховка по старости, "medicare". Словом, его положение может оказаться ужасным. За эти годы он получал так мало, что ни о каких сбережениях не может быть и речи. Он почти в панике. Лихорадочно рассылает резюме в университеты, но ниоткуда ему даже намека на приглашение не приходит. Так что сама понимаешь..

Ингу тронуло сочувствие мужа к своему неудачливому соотечественнику. Она приблизилась к мужу вплотную, чтобы поцеловать его. Но то ли осознала неуместность этого жеста, то ли какой-то внутренний голос внушал какие-то неведомые еще, неосязаемые внешне ощущения, которые не позволили ей исполнить спонтанный порыв. Поэтому до конца танца она держалась на расстоянии целомудренной девицы, стесняющейся любых, даже случайных прикосновений...

- Ну как, десерты будем потреблять здесь, на этом этаже, в столовой, или этажом ниже, в кинотеатре вместе с кино или шоу? - спросила Инга, когда время, отведенное ею для танцев, истекло.

- Конечно, здесь, - закричали русские гости. - А то можем не успеть все посмотреть.

- Но может, начнем с шоу? "Иронию судьбы" все же мы все видели... А вот Полунина я лично не видел, - сказал профессор Василевский.

- Пожалуй, вы правы, - сказала Инга, дружелюбно похлопав гостя по плечу. - Тогда вы пока еще танцуйте, а я спущусь, настрою видик и сервирую там сладкий стол.

- Саша, - обратилась она к мужу, - пойдем, поможешь мне там все подготовить. И главное - снеси вниз самовар и кофеварку.

- А давай я тебе помогу, а Саша пусть гостей пока занимает, - вдруг подскочил угодливо Болтунский.

- Да-да, правильно, спасибо, Толя, - подхватил Саша и пошел с Болтунским в кухню, чтобы дать ему в руки самовар.

Инга уже находилась на нижнем этаже в большой гостиной, которая была оборудована под домашний кинотеатр. Это была большая, уютная комната с камином, кроме потолка, вся (пол, стены) отделанная деревом. В дневное время комната освещалась стеклянной дверью, ведущей во дворик. Но этого света было недостаточно для живых цветов. Потому по углам, кроме одного, где стоял телевизор, в больших красивых китайских вазах стояли искусственные деревья, которые невозможно было отличить от натуральных. Сейчас на их кроны были наброшены зеленого цвета электрические гирлянды, обретавшие при их включении причудливые формы.

Инга зажгла поленья в камине, достала из холодильника десерты, разложила на красивые фарфоровые блюда из сервиза, которым был сервирован чайный стол.

Она еще пребывала во власти неугомонного веселья во время застолья и танцев и, сама себе улыбаясь, с наслаждением сервировала стол. Когда эта работа была закончена, Инна всюду выключила свет, и комната, освещенная только электрическими гирляндами и камином, приобрела вид волшебного царства. Она подошла к лестнице, чтобы подняться наверх, и оказалась лицом к лицу со спускающимся с самоваром в руках Болтунским.

- Инга, скажи, куда это поставить? - спросил он

- А вон туда, прямо на стол. И сразу включи.

- Ясно! А праздник удался на славу. Ты молодец, Инга! Говорят, талант, он талант во всем.

- Ну ладно, ладно, Анатолий, смотри не перехвали. - Инга, неожиданно для себя проникнувшись жалостью к этому человеку, излучающему неустроенность, неудовлетворенность жизнью и подавленность, спросила с оттенком теплоты в голосе: - Что-то ты сегодня не такой, как всегда, Толя. Но помни: что бы ни было - жизнь прекрасно. И все будет о'кей!

- Да-да, Инга. Конечно, - сказал угодливо Анатолий. - Но сытый голодному не верит. Твоему мужу повезло. Он не знает, что такое сидеть на грантах, не зная, что тебя ждет завтра... Не знаю, может, мне вернуться в Россию. Устал я.. Вот приедут эти русские, я с ними поговорю, все узнаю.

- А какие русские? - спросила Инга, почувствовав, что ее начало трясти.

- А ты, что ли, не знаешь? Тебе Саша не сказал? В середине января снова приезжает та же команда. Парни всего на несколько дней, а Светлана на целый год, а может, и больше.

Инга уже не слышала, что говорит Болтунский. Даже не извинившись из вежливости, она стремительно помчалась по лестнице вверх и, уже не обращая внимания ни на кого в гостиной, проскочила в спальню, чтобы закрыться в ванной.


ГЛАВА 3


- Что ты лежишь, отвернувшись от меня! Пожалуйста, умоляю. У меня уже нет сил от рыданий. Пожалуйста, пожалуйста, сжалься надо мной! Неужели тебе не жаль меня.

- Оставь меня в покое, ты мне не нужна.

- Но ведь мы не сможем друг без друга, столько всего пришлось пережить вместе, через столько пройти...

- Да, мы через многое прошли вместе, многое преодолели, много достигли. Но чего это стоило? Ведь наша с тобой жизнь - это бесконечная война! Мне хотелось покоя, стабильности, иногда просто отдыха, ничегонеделания, а ты... ты же покоя не давала... ты вечно куда-то стремилась. Тебе всего было мало, ты всегда что-то хотела...

- Так ведь это хорошо, что мы бывали в разладе - это стимулировало к развитию нас обоих. Мы порой совершенно разное любили, разного хотели... Это естественно. Но это было стимулом к самосовершенствованию нас обоих. Но разве тебе это не приносило пользу? Всегда быть в форме, сохранять активность. Разве не есть в этом и моя заслуга? Да, я тебя теребила, заставляла быть в постоянном поиске, разве это не стимулировало тебя? А любовь... Разве мы не познали с тобой настоящую любовь.?

- Уходи, умоляю, не сыпь мне соль на раны...

- Ах, "не сыпь мне соль на раны..." Где, где они, твои раны? Нет ни одной царапины, как в масле катаешься. Вот я вся изранена, а держусь, держусь, хочу держаться, потому что люблю жизнь! Я хочу любить.

- Ну и люби себе без меня, а я тебе на что? Мне не до чувств сейчас. Мне плохо, все болит, особенно сердце.

- Я понимаю, понимаю... почему у тебя болит сердце. Но если ты его вновь наполнишь мной, наполнишь живительными соками любви, оно вылечится. Подумай, и ты поймешь, что не сможешь жить без меня, так же, как и я без тебя.

- Но пойми: в моей нынешней жизни нет пространства для тебя, я не знаю, что с тобой делать, ты лишняя, понимаешь? Лишняя!!! Прими достойно эту правду, и не надо рыдать! Мне жaль тебя, я помню все хорошее, что ты для меня сделала, все прекрасное, чем ты меня одарила, но сейчас, сейчас ты лишняя, для тебя нет места в моей жизни. И уходи, уходи, я не могу тебя больше слушать.

- Да, я тебя терзаю, но ведь это ради тебя же. Ведь ты превратишься в старье без меня.

- А какая разница: старье не старье? Мой вид и мое присутствие никого не волнуют. Завтра я исчезну, никто и не заметит, даже не всплакнет.

- Ты ошибаешься, уверяю тебя.

- Я это знаю. Уходи, прошу тебя. Давай по-доброму разойдемся. Ведь посмотри вокруг, очень многие пары (как мы с тобой) рассыпались, и многие живут без такого партнера, как ты, очень даже неплохо. Может, еще лучше живут... никаких забот...

- Но мы-то не из тех, и ты без меня погибнешь. Это настоящий мазохизм. Изгнание меня для тебя равносильно смерти. Тогда зачем, зачем ты так поступаешь?

- А затем, что у меня нет ни средств, ни стимулов тратиться на тебя... Ну что, что ты вся сжалась? Ты знаешь, что была главной в моей жизни. В нашем союзе тебе было отведено главное место.

- Нет-нет, Душа и Тело! Я снова должна вмешаться в ваш спор, потому что вы снова забыли обо мне. Тем более что в вашем случае я, Мысль, занимаю отнюдь не последнее место. При каждом шаге в этой жизни от меня требовалось немало работы. Так что ты, Душа, не преувеличивай свою роль. Да, ты была не на последнем месте. Но нередко, когда между тобой и Телом возникал конфликт, именно мне была отведена роль холодного, беспристрастного арбитра. И не могло быть иначе! Чтобы чего-то достигнуть, нужно было укрощать запросы и твои, душа, и твои, Тело! Но нередко нам всем троим приходилось конфликтовать. Вы знаете, о чем я говорю... Да-да, о том... тогда, в те страшные дни, когда принималось судьбоносное решение... Наша война стоила многого нам всем тогда. Вы страдали и мучились. Вы настаивали на своем. Вы хотели любить. Это был тот случай, когда и ты, Тело, и ты, Душа, были в полной гармонии. Эта была любовь! Да, любовь ниспосланная откуда-то свыше. Недолгая, но стоило прожить жизнь, чтобы ее испытать! Тогда вы даже не могли бы ответить на вопрос: эта любовь была факелом, признанным освещать всю вашу дальнейшую жизнь, или, наоборот, яркой вспышкой света, после которой все обесцветилось? Я вам не была нужна вовсе, потому что мыслить, задумываться - значит окунуться в реалии бытия... А вы витали в облаках. Вы были за пределами реалий.

- Да, тогда мы боролись друг с другом, боролись жестоко. Был момент, когда моя победа уже была близка... Но мы с Телом отступили вместе перед тобой, Мысль. Ты была непреклонна и заставила нас принести себя в жертву тем, кому мы не нужны сейчас.

- Так было судьбе угодно...

- Кому угодно, Мысль? Кому? Ты видишь, что с нами случилось? Телу ничего не нужно, оно мертво. Оно только потребляет пищу, жиреет.

- Я тебя понимаю, Душа, но помочь ничем не могу...

- Ты можешь, можешь. Пожалуйста, наполни эту пустую голову чем-нибудь. Пусть Тело хотя бы осознает, что его жизнь не кончена. Что пока оно относительно здорово, оно может вкушать радости и удовольствия жизни. Для этого ему нужно соединиться вновь со мной, Душой. И все заиграет по-иному. Я буду ему путеводителем. Мы еще все можем начать сначала.

- О чем ты говоришь? Какое-то там начало. Оставьте меня. Мне и ты, Мысль, тоже не нужна. Ты мне была нужна там, далеко, когда твоя работа приносила мне успех, признание. Мне было на что тебя употреблять. Все, что мне сейчас нужно - пища и какое-то бесформенное прикрытие... Это то, что есть суть моего существования, а оно близко к существованию того самого животного, о котором В.Г. Белинский говорил, что оно "не может сказать себе: мыслю, следовательно, существую"... Мое существование возможно без Мысли и Души.

- Но что же мне, Душе-то, делать, Тело? Ты меня бросаешь, как Пигмалион Галатею. Так разве это не твоя заслуга в том, что я постоянно влюблена в жизнь, во все вокруг, что я так молода?

- Ну слушай, Душа! Разве ты не можешь жить без меня, самостоятельно? Твой век к тому же вообще несравним с моим, тебе еще жить и жить, может быть, всегда, никто не знает - может быть, всегда.

- Вот у тебя уже улыбка. Правда, ироническая, но все же... Я не знаю, насколько мой век дольше, но я хочу жить с тобой и не разлучаться с тобой, Тело! Мне не нужна жизнь без тебя... Ну, допустим, допустим, я полечу туда, где мы давно не были, или туда, где мы хотели побывать. Я могу это сделать без тебя, ты знаешь это. Но что же дальше?

- Ты можешь вернуться к прежней любви, ты можешь даже предаться ей, ты можешь жить ею. Ты можешь наслаждаться всем окружающим вокруг, цветами, музыкой, солнцем, воздухом - видишь, сколько у тебя возможностей. И все это ты можешь без меня. Ведь известно, что внешним проявлением ты реализуешь себя лишь малой долей. Основная твоя работа никому не ведома. Ну и работай себе совместно с Мыслью. Вы можете вместе испытать все, что заблагорассудится, окунуться в любые, даже невообразимые ситуации, предаться любви, встретиться с кем угодно в прошлом, настоящем и даже будущем. Так зачем вам я?

- Так чего же ты плачешь, Тело? Выгоняешь нас и плачешь? А раз ты плачешь, значит, ты еще не порвала с со мной, Душой. Без меня слез не бывает ни у кого... Скажи, что мы можем сделать, чтобы вытащить тебя из этого оцепенения?

- Ничего не надо. И никто мне не нужен. Мне будет легче без вас. Быть с вами сейчас для меня - непосильный груз. У меня нет сил. Мне нужно только найти какой-то уголок, где бы спрятаться от всех, чтобы меня никто не видел и не слышал. И чтобы мне никого не видеть и не слышать. А вы теребите, теребите меня и сыплете соль на раны.

- Ты опять за эту соль... Где? Где твои раны? Это на мне, Душе, уже живого места не осталось...

- Никто и ничто в этом мире не ждет меня. А вы еще осложняете мою жизнь... Я не хочу ни тебя, Душа, ни тебя, Мысль, убирайтесь вон!

- Мы готовы принять любые оскорбления! Только мы должны тебя вытащить из этого оцепенения. Встань, мы настаиваем! Немедленно встань... Посмотри на себя, что с тобой стало. Ты же превратишься в скотину и будешь жить скотской жизнью. Ты даже уже не читаешь, даже телевизор не смотришь. Ну да, зачем тебе все это, если ты от нас отказываешься. Ведь без нас, Души и Мысли, все это теряет смысл.

- Послушай, Душа! Я тебя, прежде всего, прошу: уходи! Прошу тебя, если ты не уйдешь и не оставишь меня в покое, я тебя вообще загублю!

- Ну, как это загубишь, свинья жирная!

- Я не желаю слушать твоих ругательств. Ты становишься злой грубиянкой, а мне это неприятно...

- Ах, грубой, ах, злой! А не ты ли и все окружающие всегда считали меня тонкой, нежной, доброй?

- Может, и было так когда-то... А сейчас ты уже совсем не та. Ну что ты меня терзаешь?! Ты хочешь меня доконать... Тебе ничего не поможет. Ты меня не вытащишь отсюда, убирайся вместе с Мыслью!


Х Х Х


ИНГА отвела взгляд от иллюминатора. Самолет набрал высоту, и ощущение невесомости охватило ее. Невесомость! Невесомость! И опять, по вечно удивляющим, неведомым законам памяти, вспомнился урок физики, где-то в четвертом − пятом классе. Может, это даже был урок не физики, а какого-то первоначального введения в естествознание, - сейчас уже трудно вспомнить, так давно это было. Да и самого урока она не помнила, помнила лишь облик учительницы, которая произносила: "Все в природе имеет вес, даже воздух..." А может, все было и не так, но память почему-то сейчас воспроизвела именно эти слова учительницы.

Да, все в природе имеет вес, а у меня его нет. Раз нет веса, значит, нет и меня, потому что то, что есть, имеет вес. Никому не нужно мое присутствие рядом, никому не нужны мои советы, мой опыт, мои переживания. Все, что есть я, - невесомо. Завтра исчезну, никто, по сути, и не почувствует моего исчезновения. О значимом человеке принято говорить: "он весомый", "имеет вес". А у меня его нет. Нет меня, ни души моей, ни тела моего. Они невесомы, потому что они никому не нужны, а может, не нужны потому, что невесомы?.. Но ведь раньше, в той жизни, все было по-иному? Всегда была нужна, востребована?

"Да, почти восемь лет в Новом Свете. Кто бы мог подумать, что этот Новый Свет обернется такой темнотой для меня? Кто бы мог подумать? Мужу и в голову не приходит мысль пощадить меня, задуматься о моем одиночестве. Тот уровень жизни, который нам дает его профессорское положение, освободил меня от необходимости ринуться на любую работу, как многих эмигрантов, чтобы бороться за выживание. Не нужно было идти в маникюрши, развозить пиццу или убирать чужие дома, - рассуждала Инга. - Но ведь не сдалась сразу, пыталась себя найти, как-то использовать свой багаж знаний в гуманитарной сфере?".

Пыталась публиковаться. В самом начале 1992 года, когда только приехали, случайно обнаружила в каком-то месте кем-то забытую русскоязычную газету. Написала статью по теме своей докторской диссертации - что-то связанное с социологическими аспектами глобализации. Подписала по привычке: "доктор философских наук", отправила с указанием своего адреса, телефона и тут же стала ждать благодарности "за осчастливливание" газеты своим "гениальным" опусом.

Но никакой реакции ни по телефону, ни письменно. Решила, что, возможно, уже материал опубликован, просто она не знает. И позвонила в редакцию по телефону, указанному в том найденном единственном экземпляре газеты, который у нее был. И состоялся такой разговор с редактором-мужчиной, говорящим по-русски с акцентом, который приобретают наши соотечественники после длительного проживания в Америке.

Инга: - Скажите, пожалуйста, вы мою статью получили?

Ред.: - Да, получили, но...

И.: - А что "но"?

Ред.: - У меня к вам вопрос: вот вы подписались: "доктор философских наук". Это значит, что вы защищали диссертацию?

И.: - Естественно.

Ред.: Так значит, ваша диссертация была просоветской, если вы философ.

Инга бросила трубку от гадливости. Статья была о глобалистике, нейтральная, об общечеловеческих проблемах в условиях глобализации. И если бы они сделали замечания по существу, ради первой публикации, чтобы увидеть свое имя хоть на любом печатном клочке, она готова была дорабатывать материал сколько угодно. А тут... Еще не хватало каяться, клеймить свою прошлую карьеру, в которой есть чем гордиться. "Так! С публикациями покончено раз и навсегда", - сказала она себе и выбросила статью, чтобы ее никогда не видеть.

"Это была ошибка", - сейчас думала Инга. В Америке масса русскоязычных изданий, куда можно было посылать работы... Но этот первый контакт вызвал такую брезгливость, что отбил всякую охоту что-то искать и вступать в контакты. Да и стимула особого не нашлось.

Приходила в университет на кафедру славистики. Но в этом крошечном коллективе все напрочь занято и не очень стабильно из-за смены тематики, так как "советологические" исследования потеряли актуальность. Да и вообще Инга не почувствовала особого интереса к своей персоне. Вот что значит ходить с протянутой рукой.

А ведь тогда, когда приезжала с Сашей еще в командировку и встречалась с университетской публикой как гостья, приглашали на философские семинары, говорили комплименты, и казалось, только приезжай, и будешь нарасхват. А тут - абсолютное равнодушие, ни одного вопроса, ни малейшего желания вступить в разговор, потому что, если б даже кафедра не сокращалась, а расширялась, где-то есть "неписаная очередь" более молодых и жаждущих зацепиться бывших советских гуманитариев, которых столько понаехало в перестройку.

Так и смирилась с ролью домохозяйки, профессорской жены. А эта домохозяйская жизнь привела к тому, что она не обрела никаких личных знакомых, не говоря о друзьях. Все ограничилось жизнью мужа. Никого нет, ни родственников, ни личных друзей в этой стране. Разве что Нонна.

Первое время до Инги доходили сигналы о том, что Нонна знает о ее приезде в Америку, даже выражает удивление, что подруга не выходит с ней на связь.

"Вот бы с кем сейчас поделиться, - подумала Инга. - И может, если б я ей позвонила сейчас, она бы откликнулась. Но тогда я совсем перестану уважать себя: мол, когда мне было хорошо, подруга не нужна, а когда плохо..."

Наделенная недюжинным умом, Инга никогда не позволяла себе забывать о том, что внешняя красота, которой ее щедро одарила природа (и о которой она неустанно заботилась, не давая себе ни в чем поблажек), - вещь преходящая, а карьера, любимая работа, усилия по создания прочной стабильной семьи всегда могут оградить от ощущения ненужности. Именно ненужности она более всего в жизни боялась. У нее было даже свое определение счастья : "Счастье - это когда ты нужен тому, кто нужен тебе"... И вот, оказалась никому не нужной, значит, несчастной?

За все надо платить, - говорит народная мудрость. Так может, это мне расплата за мою тайную любовь, за наш кратковременный роман с Останговым? Решение об отъезде было принято в дни путча, когда дочь, уже живя в Америке, рыдала, что не сможет быть счастливой вдали от родителей. И кто знает, как бы сложилась судьба, если бы не отъезд? Да, я действительно была в отчаянье, когда сообщила Остангову об отъезде.

Сообщила тогда, когда могла осуществиться мечта о подлинном счастье, когда этот человек, олицетворяющий идеал во всем, сделал мне предложение стать его женой и поехать с ним в Москву. Но мечте не дано было осуществиться. Выбор, предопределенный судьбой, был сделан. Я уезжала. А то, что было между нами, было кратковременно, только между нами. Никто этого не знал. То, что было в моей душе, - это было мое личное, о чем никто не знал.

Душа фактически живет своей жизнью, и никто не вправе и не в силах в нее вторгаться. Наша внешняя жизнь лишь малая доля нашей внутренней жизни, в которую никто не посвящен. Самое интересное в нас не то, что мы проявляем внешне, а то, что внутри нас, поскольку невидимая жизнь свободна, она не связана ни с какими условностями, и там мы можем дать волю всем своим желаниям и пристрастиям. Порой внутренняя, невидимая жизнь вступает в противоречие с внешней и потому ставит нас в тупик или задает немало проблем.

Каждый из нас имеет эту свою внутреннюю, никому неведомую жизнь. И моя внутренняя жизнь в период "романа" с Останговым осталась моей внутренней жизнью, о которой никто не знал и которая никому (в том числе моей семье) не доставила страданий. В моей ситуации мое "преступление" и "наказание" замкнулись в моей душе и за пределы ее не вышли, потому никому неведомы, и от них никто не пострадал...

Но если даже верить в чудеса и предполагать, что Саша тогда читал мои мысли, чувствовал, что со мной происходит, и теперь мстит мне, это нельзя назвать справедливым, так как ситуации совершенно разные. И расстановка сил совсем иная тогда и сейчас. Тогда, если б даже наш роман с Останговым зашел далеко, Саша мог легче справиться с драмой разлада (даже развода) потому, что он имел опору - свою любимую работу, которая занимала в его жизни не меньшее место, чем все остальное... Я же здесь ради семьи, а все, что за пределами ее, то, что всегда составляло важнейшую часть моей жизни: творческая жизнь, научная работа, друзья, коллеги - все осталось там. И что же делать?

Осознание такой безысходности положения человека с неуравновешенной психикой могло бы привести к самым трагическим решениям. У Инги же инстинкт самосохранения сработал таким образом, что крайнее отчаянье сменилось абсолютной опустошенностью внутри. Душа обледенела или исчезла вообще.

Она купила билет, чтобы полететь к дочери, с одним только желанием - не быть дома, не смотреть в глаза мужу. Ей хотелось "зарыться" в маленькой гостевой комнате дома дочери, чтобы ни с кем, ни о чем не говорить. Она придумывала разновидности плохого самочувствия, которыми будет оправдывать свое желание лежать одной и ни с кем не общаться. Она не знала, что будет после посещения дочери, когда она вернется домой, она ничего не знала, ничего не хотела вычислять на будущее. Главное - это то, что сейчас, пока Анюта еще не уехала, у нее есть убежище. Причина для дочери и окружающих вполне объяснимая и понятная: мать хочет подольше побыть с ее семьей перед их отъездом в Россию.


Х Х Х


ЛИНА раздвинула шторы, и яркое "московское" солнце залило всю комнату веселым, радостным, даже, как ей казалось, торжественным светом. У нее было такое ощущение, что она как выпускница школы, получила аттестат зрелости и начинает самостоятельно осваивать мир. Она почти ничего не знала о нем, об этом огромном, разнообразном мире.

Все эти несколько дней в Москве в связи с подготовкой к поездке в Америку она пребывала в приподнятом настроении. Полтора дня, проведенные с Данилой Ивановичем, словно совершили какую-то революцию в ее душе и теле. Лина, как теперь ей было ясно, впервые в жизни ощутила в себе женщину. Она всегда была матерью, женой, домоправительницей, а после смерти мужа добросовестным "учащимся" на разных курсах, работником фирмы, но никогда не была женщиной как таковой... Она не успела ею побыть до замужества и не стала ею в семейной жизни...

И вот этот молодой мужчина, несмотря на то, что они так нелепо сошлись и расстались, совершил чудо, возродив ее. Лина стала по-другому смотреть на себя в зеркало, по-другому ходить по улице. Она чувствовала легкость и, если можно так выразиться, удовлетворенность своего тела, которое, словно ожив с помощью волшебного эликсира, играло каждой клеточкой и придавало необъяснимую радость душе.

С того новогоднего вечера она ни разу не пересекалась с Данилой Ивановичем, но постоянно ощущала, что все, что между ними произошло, никак не отразилось на ее работе негативно. Наоборот, она не могла не отметить, что ее положение в фирме только укрепилось. И это, прежде всего, подтвердилось теми полномочиями, которыми ее наделили в предстоящей поездке в США. Все ее контакты, связанные с командировкой, осуществлялись с вице-президентом Соколовым, с которым она сейчас находилась в Москве в связи с их предстоящей совместной поездкой.

Это был последний день перед вылетом в США. Лина приняла душ, надела черные облегающие джинсы, такого же цвета свитер, причесалась, навела макияж и, прежде чем пойти в буфет на завтрак, позвонила сыну, чтобы попрощаться и поблагодарить за внимание, которым он ее одарил в свободные часы. Окрыленная добрыми словами своего любимца, она подняла трубку, чтобы позвонить Соколову.

Пятидесятипятилетний невысокий, худощавый Шота Валерьевич и внешним обликом, и поведением являл единство и борьбу противоположностей. Дитя русского отца и грузинки матери, он получил необычное сочетание имени и отчества, характеристик внешности, черт характера, манер общения с людьми. При его густой черной, с небольшой проседью гриве, "выдающемся" носе и огромных губах от матери, светлая голубизна глаз и белоснежная кожа отца казались случайным совпадением, из-за чего его можно было одновременно считать и красавцем, и некрасивым.

Его взрывной характер, который порой выплескивался криком и оскорблениями подчиненных по поводу любой, даже малейшей погрешности в работе, странно сочетался с задушевностью и теплотой, с которой он откликался на их нужды и проблемы, даже не связанные непосредственно с работой. Текущая в его жилах горячая кавказская кровь проявлялась не только в каждом его движении, в каждой его позе, в манере разговаривать, но и в густом волосяном покрове его тела, который, как упрямые ростки травы между бетонными плитами, стремился наружу сквозь малейшую щелку между пуговицами на рубашке. И низкий, чрезмерно громкий голос никак не вязался с его невысоким ростом и худощавостью.

Про Шота Валерьевича говорили, что он где-то спьяну высказался примерно так: "Мой принцип: нельзя соблазнять не только жену брата, но и сотрудницу аппарата". Поэтому ни одна из сотрудниц фирмы не была вовлечена в его амурные пристрастия, что, однако, не останавливало попыток некоторых "красоток" фирмы попасть в поле внимания темпераментного полукавказца.

Лина, как и большинство сотрудников, ценила Соколова за его высочайший профессионализм, за доброе отношение к людям, но так же, как и многие, побаивалась его из-за его непредсказуемости, потому что при любом обращении к нему можешь показаться себе либо абсолютным ничтожеством, либо гением... И это никогда не зависит от сути проблемы и ее решения. Определяющее здесь - только настроение Соколова на данный момент.

В течение этих нескольких дней в Москве они постоянно встречались в разных офисах по делам, связанным с поездкой, и среди разных чиновников и сотрудников других фирм, их партнеров, он держал себя по отношению к ней достаточно деликатно и вежливо. Но это не избавило Лину от дрожи в руках, когда она взяла трубку, чтобы позвонить ему по своей инициативе.

- Алло? - услышала она голос Соколова, который, как ей показалось, выражал саркастический вопрос: "Мол, что и кому от него надо в это утро".

- Доброе утро, Шота Валерьевич! Это Галина Петровна, извините за беспокойство, - сказала Лина тоном виноватого человека.

- А, приветствую! - доброжелательно и даже весело ответил Соколов. - Ну что, завтра летим за океан? Машина за нами приедет в полшестого утра, я уже договорился.

- Вот в связи с этим я и звоню вам, Шота Валерьевич. Если я вас правильно поняла вчера, у меня сегодня свободный день, все бумаги готовы, и если это так, я хочу отправиться по магазинам за сувенирами. Если у вас есть какие-то поручения.

- Да-да, - перебил ее Соколов уже серьезно и деловито, - Галина Петровна, это хорошая идея. Покупайте побольше, поинтереснее, чтобы было достаточно для нас обоих. И не забудьте сохранить ярлычки, квитанции, любые документы, потому что все, кроме чисто личных подарков для друзей, если у вас таковые имеются в Америке, оплатит фирма.

- Нет, у меня личных друзей в Америке нет, Шота Валерьевич.

- Ну и нормальненько. Покупайте все, что надо, чтобы наша фирма не ударила лицом в грязь, когда нужно будет вознаграждать американских партнеров за принятие наших условий и подписание контракта. Так ведь? - Он расхохотался и, прежде чем она успела что-то ответить, положил трубку.

Быстро позавтракав, Лина сразу отправилась по магазинам.

Солнце все сильней вступало в свои права и обещало необычное тепло в этот один из последних дней весны. Лина ходила по улицам столицы с чувством ликования и влюбленности в себя. Никогда в жизни ей не было так хорошо и свободно, как в этот день, накануне ее первого в жизни выезда за границу в самостоятельную, ответственную командировку, когда она сама себе очень нравилась, когда не было никаких обязательных дел и она могла распоряжаться своим временем и с наслаждением гулять по залитым солнцем улицам Москвы, по ГУМу и ЦУМу, по Красной Площади, по Арбату, могла в "кафешках" и на ходу, прямо на улице, есть московские "вкусности".

В гостиницу она вернулась, нагруженная покупками, когда уже было совсем темно. Войдя в номер, она оставила у двери тяжелую сумку и прямо в одежде прилегла на кровать, чтобы отдохнуть, прежде чем приступить к упаковке сувениров в чемодан.

В это время раздался звонок. Она подняла трубку, чтобы тут же ее опустить, но услышала голос Соколова:

- Алло, алло, Галина Петровна, куда вы пропали? Я уж забеспокоился, что вы заблудились и мы вас не обнаружим до самого вылета. - Он расхохотался своим густым, громким смехом. - Ну ладно. Вам удалось что-нибудь интересненькое купить?

- Вроде бы удалось, - растерянно ответила Лина.

- Тогда пожалуйте, пожалуйста, со всем этим ко мне в номер. Я хочу сразу все распределить: что вы будете дарить, что - я, а что - мы вместе. Ведь я буду с вами в Америке всего два дня. Вы же знаете, что у меня там запланировано посещение нескольких фирм в разных городах. Так что лучше давайте сразу все распределим, чтобы больше не возиться с этим. Мало ли что - может, у нас потом и не будет свободной минуты для этого. Так что бегом!

- Хорошо, Шота Валерьевич, я только пришла и, если можно, зайду минут через пятнадцать, - угодливо ответила Лина, радуясь в душе тому, что Соколов настроен дружелюбно.

- Я понимаю, конечно, но не думаю, что это займет много времени. Так что лучше забегайте прямо сейчас. - Он тут же положил трубку, и Лина почувствовала себя униженной. Ее даже охватило легкое чувство страха перед тем, что он будет издеваться над ее покупками и бесцельной тратой целого дня на ерунду. От него можно ожидать скорее отрицательной реакции на все, чем положительной..

Чтобы немного прийти в себя, она сполоснула лицо, сменила черный шерстяной свитер (из-за которого в эту теплую погоду тело весь день было мокрым) на белый легкий трикотажный свитерок, слегка надушилась и с объемной сумкой направилась в номер к Соколову.

Этим номером был красивый, нарядный "люкс", состоящий из уютной гостиной, спальни и коридорчика, соединяющего основные комнаты номера с ванной и туалетом.

Шота Валерьевич встретил ее официально, сдержанно и сразу предложил приступить к делу..

Лина не могла себе представить вице-президента за таким занятием, поэтому была поражена, насколько он практично и расчетливо отнесся к концепции распределения сувениров.

Лина была рада, что все обошлось спокойно, и, плохо скрывая усталость, уже собралась уходить, когда Соколов, дружелюбно похлопывая ее по плечу, сказал:

- Вы молодец, Галина Петровна! Сейчас не так часто встретишь таких добросовестных и преданных делу сотрудников, как вы. И даже в подборе подарков вы проявили свои лучшие деловые качества - творчество, добросовестность и разумность. Спасибо от меня лично и в моем лице от всего руководства фирмы! - Для последних слов он избрал тон шутливой торжественности, а затем, вернувшись к прежней тональности, продолжил: - Завтра мы вылетаем по очень ответственному заданию, основная нагрузка которого ляжет на вас. Вам все ясно, что и как? Может, у вас есть еще какие-то вопросы?

- Нет-нет, Шота Валерьевич, у меня все подготовлено. Я надеюсь, что никаких сбоев не должно быть, - ответила Лина серьезным, деловым тоном.

- Ну, я не сомневаюсь. Если Данила Иванович вам доверил эту миссию, он знает, что делает.

Вдруг он прервал себя и приложил палец к виску, показывая, что о чем-то размышляет. Затем, игриво помахав в воздухе этим же пальцем, сказал оживленно:

- Еще на несколько минут вам придется задержаться: ну как же так, как же нам не глотнуть чего-нибудь крепенького за успешную командировку?! Отложите сумку, Галина Петровна, - сказал он в шутливо-приказном тоне. - Присядьте в кресло или на диванчик, а я сейчас сбегаю в буфет, куплю каких-нибудь мелочей для закуски, остальное "у нас с собой было". О'кей? - Не дождавшись ее реакции на свои слова, он тут же вышел.

Лине ничего не оставалось, как подчиниться, что она и сделала не без удовольствия, так как не могла не признаться себе в том, что ей приятно такое отношение к ней со стороны "грозы" фирмы.

Она поставила в уголок у двери сумку, а сама села в кресло, над которым светился тусклый торшер. Ей стало очень спокойно и приятно в этом полумраке уютной гостиничной комнаты. Она облокотилась на спинку, закрыла глаза. "Вот так бы сидеть, чтобы знать, что кто-то рядом суетится... и ничего не нужно" - промелькнуло в голове, и она мгновенно погрузилась в сон. Она очнулась от резкого запаха сигарет, исходящего от Соколова, который, склонившись над ней, осторожно похлопывал ее по плечу

- Ой, извините, - сказала Лина, смущенно улыбаясь. - Это небольшая усталость и легкая опьяненность от изобилия впечатлений, которых я набралась сегодня. Это сейчас пройдет..

- Знаете что, - оживленно сказал Шота Валерьевич. - Известно, что клин клином вышибают, поэтому нужно опьянение вышибить опьянением. - Он достал из холодильника бутылку, в которой было не более одного стакана коньяка, и с манерами опытного в этих делах человека разлил коньяк в два бокала, стоявших на журнальном столике рядом с бумажным пакетом, принесенным им из буфета.

Соколов сел на диванчик напротив Лины и, протянув свой бокал с призывом чокнуться, сказал серьезно:

- Итак, за удачную командировку, за подписание контракта, который выведет нашу фирму на новый виток успеха...

Лина молча, с улыбкой, выражающей солидарность, прикоснулась к его бокалу своим и залпом выпила свой коньяк, которого было грамм сто. Приятное тепло алкоголя, подогревая кровь, возбуждало чувственное ощущение, которое усиливалось полумраком комнаты, запахом сигареты, закуренной Соколовым, и каждым его жестом. Лина встала с кресла, автоматически расправляя на бедрах закатавшийся свитерок, который эффектно облегал ее красивую фигуру.

- Если можно, я бы хотела выпить немного воды, - сказала она.

- Конечно. Зачем же вам вставать. Я сейчас возьму в холодильнике. У меня там есть бутылочка "Боржоми", - сказал Соколов, бросив на нее удивленный взгляд, выражавший неожиданное открытие им сексуальной привлекательности находящейся с ним в одной комнате женщины, которая еще мгновение назад была для него не более, чем подчиненная не очень высокого ранга.. "Полукавказский" темперамент немедленно ускорил толчки пульса, и он, открыв бутылку минеральной воды, быстро вышел в коридор со словами:

- Извините, Галина Петровна, я там докурю..

Лина наполнила бокал искрящейся водой, снова села в кресло и не смогла себе не признаться, что совсем не хочет возвращаться в одиночество в свой номер. Она, как никогда, остро осознала, что совсем исстрадалась от одиночества, особенно вечерами, которое длилось почти всю жизнь. Олег, если не бывал в командировке, то засиживался допоздна в институте или на всяких семинарах, конференциях, вечеринках. Когда дети были маленькие, было не до этих мыслей, было одно желание − отдохнуть от бытовых нагрузок и выспаться. Когда же дети выросли, и особенно после смерти мужа, одинокие вечера стали тягостной реалией ее жизни. И вот сейчас такой подарок: этот вечер в гостинице, с этим интересным, загадочным человеком.

Еще не было и девяти вечера, и она ни при каких обстоятельствах так рано не уснет. Значит, еще часа два коротать одной в ее неуютном, по сравнению с этим "люксом", одноместном номере. Она почувствовала себя сейчас человеком, которого голод довел до состояния, подталкивающего даже к краже с чужого стола.

Чтобы найти повод еще немного побыть здесь, она стала придумывать вопросы Соколову, связанные с командировкой, о которых она якобы сейчас вспомнила.

В гостиной пол был покрыт ковром, что заглушало звук шагов. Вернувшись, Соколов увидел обращенную к нему спиной Лину, которая стояла у окна... Он не мог вновь не восхититься ее фигурой, которая в облегающем тонком свитерочке со спины выглядела обворожительно. Уже не владея собой, он сделал стремительный шаг и обхватил ее за талию. Она повернулась к нему лицом и покорно отдалась ему во власть..


Х Х Х


НОННА налила себе стакан минеральной воды, присела к столу в кухне, и грусть засверлила ее сердце. Еще две недели назад она сидела с Асей, и так было тепло, хорошо, уютно с дочкой.

Ася позвонила лишь однажды, сообщив, что прилетела в Нью-Йорк, что у нее все нормально, чтобы мать не беспокоилась, и она сама будет ей звонить. И Нонна ждала, успокаивая себя, что ничего с дочкой плохого не случится.

А сегодня ее охватила страшная тревога. И она сама решила позвонить в гостиницу. Ася, к ее радости, была в номере.

- Асенька, почему ты не звонишь, что случилось? - сказала Нонна с нежностью.

- Извини мама, я понимаю, что заставляю тебя страдать. Но... мне плохо, мне очень плохо, мама... Мне очень плохо. Я не знаю, как мне жить. Я устала. - Ася зарыдала.

- А что, что, что случилось?

- А ничего не случилось, мама. Уезжая, я хотела проверить и свои чувства к Майку. Ведь все было так внезапно - мое соединение с Майком. Все это обрушилось на меня так легко, так просто. Из неустроенности я попала в райскую жизнь. Но мне нужно было проверить не только его чувства, но и свои. И, уехав, я поняла, что без него теперь мне все противно.

- Так может, тебе плюнуть на свое самолюбие и вернуться?

- Нет, мамочка.

- Но я не могу понять − почему, почему?

- Потому, что я нарушила основное правило взаимоотношений среди американцев. Это правило - уважение свободы друг друга, уважение свободы в принятии решений. А Майк понял, что я хочу ему навязать решение...

- Мне кажется, доченька, что ты излишне залезаешь в психологические дебри... Все проще.

- Нет, мамочка, наоборот - сложнее.

Нонна чувствовала, что ее сердце разрывается. И почему ее дочь, такая красавица, так несчастна. Она так неистово хочет любить, потому так неистово влюбляется...

- Асенька, хочешь, я к тебе вылечу прямо сегодня?

- Мама, это ничего не даст. Я хочу быть одна, нет, я вообще не хочу быть... Я после смерти Олега настроилась на служение людям, я решила отказаться от личной жизни вообще... Но тут Майк дал мне такую жизнь. Я хочу его. Я не могу без него. Мама, что мне делать?! - Ася рыдала, как ребенок.

- Доченька, доченька, я не могу тебя оставить в таком состоянии там одну. Бросай все и приезжай. Хочешь, я позвоню Майку, я с ним поговорю.

- Мама, что ты ему скажешь, что я его обманула и раскаиваюсь?

- Да, так и скажу. Он же человек, а не дубина. Есть же у него какие-то чувства к тебе?

- Может, я должна была проявить терпение и день за днем завоевывать его так, чтобы он уже не мыслил жизни без меня... Но я поторопилась. Я поторопилась, особенно после его поступка.

- Какого поступка, я ничего не знаю...

- Да, я не хотела тебе говорить тогда. Понимаешь, мы должны были идти на прием, которому Майк придавал большое значение, говорил, что там будут самые успешные и интересные люди. Он купил мне роскошное вечернее платье за две тысячи, по полторы тысячи сумку и туфли, за полторы тысячи накидку-пелерину, отделанную норкой... Он всегда мне покупал все дорогое, но не настолько, как в этот раз. Меня это заинтриговало, и это был один из немногих случаев, когда мне захотелось пойти.

И вот, буквально накануне, звонит его бывшая жена. Она ему сказала, что младший сын очень мечтает, чтобы отец присутствовала на его очень важном школьном матче по футболу. И что ты думаешь? Он без колебаний сказал ей: "О'кей" и поставил меня перед фактом, что мы не пойдем на этот долгожданный прием.

- Да, доченька, я тебя понимаю, - вставила Нонна. - Но ведь его можно понять.

- Конечно, можно, мама. Я не ревную его к детям. Но мне стало так больно, мама. Ведь и я могу ему родить ребенка. Но он этого не хочет. Так что же меня ждет?

- И что же ты ему сказала, когда он тебе сообщил, что вы не пойдете на прием?

- Когда он мне сообщил, что пойдет на футбол, я в тот момент отреагировала спокойно, доброжелательно. Но спустя часа два я ему сказала, что мне нужно съездить в Нью-Йорк по делам, которые я не завершила, когда уехала сразу после окончания колледжа. Я хотела посмотреть на его реакцию. Я решила, что если он мною дорожит, он что-то придумает, чтобы меня отговорить.

- Ну и что, как он отнесся? - с явным нетерпением перебила Нонна.

- А никак, мама, никак. Он так же доброжелательно сказал, что если нужно, я могу ехать и о расходах, связанных с поездкой, не беспокоиться. Я была растеряна от его реакции, но пути назад уже не было. И только когда я села в самолет, я все поняла. Я поняла, что он понял, что мой отъезд - это вызов с моей стороны, это ультиматум. И он мне прозрачно дал понять, что никаких вызовов и ультиматумов от меня не принимает, потому что мы ничем не обязаны друг другу...

- Но ведь он тебе звонит в гостиницу, справляется, как ты, что ты?

- Звонит, но не каждый день. Он, по-видимому, тоже что-то вычисляет и решает для себя...

- Но ваш последний разговор, о чем он был?

- Да ни о чем, мама. Он подтвердил, что я могу ни в чем себе не отказывать и расплачиваться карточкой со счета, который он мне открыл.

- Вот видишь, видишь, - обрадованно ухватилась Нонна за этот факт, свидетельствующий о том, что Майк не собирается от тебя отвернуться.

- Ой, что "видишь", мамочка. Это тоже есть черта Майка. Я была на его содержании, и моя поездка входит в это содержание. Но главное другое... Он мне сказал, что затеял ремонт дома и что это даже хорошо, что меня там нет. Понимаешь, что это значит? Это значит, что этот дом, где я с ним прожила более года, он не считает нашим общим домом, в ремонте и обустройстве которого нужно мое участие. Это означает, что и после ремонта я там буду жить на тех же условиях.,. если вообще буду там жить.

- Знаешь, доченька, в таком случае ты можешь сюда вернуться и жить у нас. Все складывается: ты завершила дела быстрее, чем полагала, и пока у него ремонт, живешь у мамы. А там посмотрим. Я тебя умоляю, приезжай завтра же. Сколько бы ни стоил срочный билет, я оплачу. Приезжай, я тебя умоляю.


Х Х Х


ГЛАВА 4.


− Ну вот мы и снова вместе. Мы так рады!!

− А почему вы решили, что нужны мне, особенно ты, Душа? Уходи и не мешай мне жить спокойно.

− Как это не нужна? А слезы, твои слезы, разве это не признак того, что я тебе понадобилась. Каким образом без меня у тебя могут появиться слезы, которые всегда есть результат моей работы?!

− Не всегда, не всегда! Слезы могут быть просто от внешних воздействий, например, аллергия на что-то, ... Так что ты к моим слезам никакого отношения не имеешь. Мне ты не нужна, уходи, уходи, Душа, не мешай моему существованию.

− Ну сколько это будет продолжаться? Ты совсем губишь себя и отравляешь жизнь мне. Я задыхаюсь. Зачем же тебе было меня сохранять молодой, если я тебе не нужна. Как мне теперь жить дальше? На что мне употребить силы и неистраченные возможности? И смотри - еще может так случиться, что ты, Тело, оживившись, заиграешь. И тогда тебе понадоблюсь я, Душа. Но я засохну. И ты ничего не сможешь со мной сделать. Вот тогда я посмотрю на тебя... И никакая Мысль тебе в данном случае не поможет. Запомни это, Тело!


Х Х Х


ИНГА поднялась на второй этаж, в комнату "для родителей", которую Анюта обустроила по вкусу мамы, сразу же, когда она приобрела этот дом. Здесь, кроме большой двуспальной кровати, стоял небольшой кожаный диванчик, на который Инга прилегла после прогулки. Прежде с ней такое случалось крайне редко. Она никогда не любила отдыхать днем, тем более лежа на диване. Она считала, что чем больше человек лежит, тем более дряблым становится.

Сейчас Инга лежала на этом неприятном телу, ничем не накрытом кожаном диване не из-за физической усталости, не потому, что ей этого хотелось, а для того, чтобы мнимым желанием отдохнуть избавить себя от контактов с кем-либо, даже с внучкой. Месячное пребывание у дочери приближалось к концу, и она ощущала необходимость освободить Анюту от себя, так как ее мысли были заняты подготовкой в дальний путь. В это время раздался телефонный звонок. Ей показалось, что Анюта говорит с отцом, и ожидала, что она пригласит к телефону ее. Но голос дочки замолк, и через мгновенье она появилась на пороге.

- Мам, звонил папа, - сказала дочь скороговоркой, - спрашивал, все ли благополучно и не изменила ты своих планов о возвращении домой...

- А что он имел в виду? Я вроде бы не собиралась ничего менять. - Инга вдруг поймала себя на том, что сквозящим в ее тоне раздражением она может выдать что-то из своей драмы, и быстро сменила тон на шутливый. - Соскучился, видать, - произнесла она, презирая себя за фальшь.

- Конечно, мамочка! Именно так, - весело согласилась Анюта. - Он, судя по всему, был занят, потому просто передал тебе привет, не попросив тебя к телефону. И зачем ты лежишь здесь одна? Что-то на тебя это не похоже. Может, ты приболела? Но все равно расслабляться в лежке не следует. Ты же знаешь, что в Америке другая концепция выздоравливания. Здесь не рекомендуют отлеживаться в постели, как там, в СССР, было принято: чуть насморк - больничный на неделю. Здесь этого нет. Так что давай, мамочка, вставай. А то я папе нажалуюсь.

- Да что ты, Анюта, я не отлеживаюсь. Просто решила охладиться на этом кожаном диване. Все же жара сегодня невыносимая, а ведь это еще, по сути, весна. Ой, смотри, дочка, - сказала Инга, неуклюже поднимаясь с дивана. - Смотри, ты уже привыкла к жаре, а там, в России, будешь мерзнуть.

- Ой, мама, не ты ли говорила, что в Москве "у природы нет плохой погоды".

- Да! Что да, то да! Я любила Москву в любое время года и при любой погоде. Москва всегда была городом моей мечты.

- Ну так радуйся. Вот будешь ко мне приезжать...

Анюта подарила матери лукавую улыбку, которая осталась без ответа. Недовольная такой реакцией матери, она спросила серьезно:

- Ты, что ли, так переживаешь из-за нашей разлуки, что даже не в силах улыбнуться? Ну какая может быть разлука при современных средствах связи?

Анюта присела на кровать, которая находилась у стенки, противоположной дивану. Инга Сергеевна сменила лежачую позу на сидячую, и они оказались напротив друг друга.

- Да нет, нет, Анюта. Просто меня потрясло вчерашнее посещение Галины Антоновны Платоновой, - сказала Инга Сергеевна, чтобы увести разговор в другую плоскость.

- Да, мама, грустная история. Жаль Юрия Васильевича. Но так сложилась его судьба. Он там, в России, все потерял и здесь не смог прижиться. Ведь он за эти годы дважды летал в Академгородок. Их институт сократился до критических размеров. Все площади сдают кому-то в аренду. Его научное направление пришло в упадок, потому что он теоретик, а сейчас все стараются упор делать на те работы, которые можно внедрить в практику, чтобы зарабатывать деньги. Короче, он приезжал оттуда каким-то разбитым, неприкаянным.

Здесь он все надеялся почему-то, что его возьмут в штат университета... Но его так и не взяли. Но самое ужасное - это отношения с дочерями. Он перетащил этих сволочных дочек сюда обеих. А они разъехались по разным штатам, неплохо устроились и забыли о родителях. Под разными предлогами к себе их не приглашали и совсем не приезжали сюда, к ним... И внуков отучали скучать по бабушке с дедушкой. Из-за этого Платоновы страдали больше всего. В общем, ужас. Семья, ради благополучия которой Платонов с женой сюда приехали, совершенно, как-то цинично, безнравственно распалась.

- Какая трагедия. Почему, почему это случилось?

- Да случилось... И знаешь, мама, сам Юрий Васильевич это переживал даже больше, чем Галина Антоновна. Поэтому он совсем спился.

- Я помню тот ужасный вечер у них дома, когда мы приехали в Америку в связи с папиной командировкой более восьми лет назад. Уже тогда он подавал признаки человека, причастившегося к алкоголю.

- Да, мама. Но это было начало, это еще было связано только с потерей статуса. А эти мерзкие дочки его добили. Он совсем спился. Мы несколько раз оказывались с ними в одной компании, здесь, у наших русских, так он допился до белой горячки. И наконец... его скрутил страшный инсульт. Бедной Галине Антоновне досталось. А сейчас ей очень туго. Она очень славная, и ее одиночество ужасно.

- Это редкая трагедия, неслыханная, - сказала Инга

- Ой, мама! Очень даже слыханная. Ты там живешь в вашем университетском захолустье, где почти нет русских. А мы тут крутимся в эмигрантских компаниях. Тут такого насмотрелись и наслушались. Ну вот недавно, пример. Эмигрантская пара. Там, в СССР, он был врачом, зав. поликлиникой. Она тоже была участковым врачом. Сюда приехали. Им чуть за шестьдесят. Еще моложавые, полные сил, а занятости никакой. Специальности нет, языка нет, живут в одном из этих домов, что на государственных субсидиях. Неплохая квартира, что-то типа трехкомнатной квартиры в СССР, благоустроенная, с посудомоечной машиной, подсобными помещениями. Во дворе - бассейн, купайся сколько хочешь.

Всем обеспечены: денежным пособием, фудстемпам (талонами для приобретения продуктов питания), жильем, медициной, то есть абсолютно спокойная, обеспеченная жизнь. Не надо думать о завтрашнем дне, о стоянии в очередях... Все замечательно.... С одной стороны - радость обеспеченной, беззаботной жизни. С другой - амбиции. Там они привыкли быть важными и главными, а здесь замкнуты на таких же немолодых людях, причем разного интеллектуального уровня, уровня образования. И это для таких людей самое страшное..

- Ой, лучше не дожить до такого, - содрогнувшись, словно желая что-то сбросить с себя, сказала Инга.

- Ну что ты, мамочка. Брось. Это естественный человеческий цикл. Американцы мне нравятся тем, что принимают жизнь такой, как она есть, и к естественным проявлениям человеческой природы относятся философски. Они уже смолоду себя готовят к тому, что рано или поздно придется попасть в дом престарелых. У них есть даже страховки для этого. Конечно, уровень условий в этих домах зависит от того, сколько ты платишь. Есть просто шикарные, с высококлассным обслуживанием, с хорошими аппартментам. А есть и скромные. Но зато пожилые люди там под наблюдением медперсонала, их обслуживают в быту, возят в автобусах по их нуждам, даже на концерты группами.

А что, лучше, как было в СССР? Все на головах друг у друга, и эти несчастные старики всем мешали, ютились в каких-то уголочках этих тесных квартир, вынужденные терпеть унижения со стороны молодых, которые ждали их смерти.

- Нет, дочка! Остановись. У нас в семье главным и самым уважаемым членом семьи была моя бабушка. Мы все так ее чтили, что все свои поступки соизмеряли с тем, как она на это посмотрит, хотя она никогда голоса на нас не повышала... Да, она жила бедно, но она была более счастлива, чем твои соседи, эти богатые американцы. Она дожила до их возраста, пройдя через многие испытания, но жила в семье. Она жила до последних дней наполненной жизнью: радовалась нашим радостям и горевала нашими горестями. Это была жизнь, хоть бедная, но жизнь, а не прозябание в богатстве. И умирала она в окружении большой семьи с улыбкой на устах... И это естественно. А то, что ты говоришь, это неестественно. Это ужасно. Это страшно - уйти в дом престарелых, быть замкнутым на старость в ожидании смерти...

- Ну ладно, мамочка. С этим ожиданием человек, по сути, живет всю жизнь.

- Не передергивай, Анюта. Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Мы все под богом ходим. Но когда мы живем полноценной жизнью, когда мы включены в нее, у нас совсем другое ощущение. Да что тут мы расфилософствовались. Ты уж доскажи мне про этих несчастных, твоих знакомых, врачей.

- Ах да, далеко я улетела от темы разговора. Ну что, жили они в достатке, без забот. И именно поэтому он впал в депрессию, и они потеряли стержень для взаимосвязи друг с другом. Он как-то на какой-то вечеринке мне жаловался, что ему совершенно не с кем общаться, с кем было бы интересно. Ему было действительно плохо. А она, ну как женщина... она все же как-то больше приспособилась, занималась каким-то рукоделием, с кем-то общалась.

Но его ничего не радовало. Ему тесно и скучно в этой однообразной жизни без потрясений, без переживаний, без проблем и без перспективы. И он совсем замкнулся. Знаешь, здесь есть что-то вроде "детских садов" для пожилых людей. Это специальные учреждения, бесплатные для пенсионеров. Их туда привозят, там их кормят, развлекают, предоставляют всякие спортивные игры, бильярд, шахматы... Он туда походил, но ему это надоело. И полностью погрузился в нереальный мир. Интернет, телевизор, и все, а жена перестала для него существовать, а если она как-то возникала, раздражался, кричал на нее... Короче, она не выдержала этого и выбросилась с 11-го этажа.

- Ой, какой кошмар. И как же он после этого? Как он обходится с бытом?

Анюта рассмеялась.

- Мама, это же парадокс Америки. Вот коренной американец, вот эти наши соседи - пожилые зажиточные американцы, да и мы с Игорем, да и ты с папой, когда окажемся глубокими стариками и не сможем себя обслуживать, должны будем за все платить, за любой вид обслуги и уход на дому. И стоит это очень дорого. Потому что мы (наши мужья) здесь работаем, значит, должны себе обеспечить старость. Чтобы получить что-то от государства (всяких фондов), нужно быть неимущим, без счета в банке. И потому эмигранты, которые приезжают сюда в пожилом возрасте, как неимущие получают все абсолютно бесплатно. И вот он, это "Гэ" на палочке, все имеет бесплатно. А теперь, поскольку он остался один, он заявил в госпиталь, что ему нужен "home attendant".

- А что это такое? Первый раз слышу.

- Ну, мама, ты у нас просто девственница, ты ничего не знаешь здесь. Эти "home attendants" (помощники по хозяйству) назначаются медучреждением для обслуживания на дому пожилых людей. В зависимости от состояния здоровья и дееспособности клиента они работают у него от 5 до 12 часов в день. И продолжительность этой услуги устанавливает врач. Если нужно быть с клиентом круглосуточно, то дают двух человек. В выходные, если нужно, посылают замену. Эти "home attendants" имеют широкий круг обязанностей. Они помогают своему клиенту одеваться, купаться, гулять, ездить на приемы к врачу, ездить за покупками и прочее. Так вот, к нему, этому типу, пять раз в неделю приходит эта самая "хом аттендант" - женщина лет пятидесяти, и работает на него по 6 часов в день. И это все абсолютно бесплатно.

А вот мы с тобой, в случае чего, должны будем платить огромные деньги за каждый час такого обслуживания. Вот наш знакомый американец говорил, что вынужден будет продать дом матери (который, очевидно, рассчитывал получить в наследство), чтобы все это ей оплачивать, когда она пойдет жить в дом престарелых...

- Так не проще ли ему взять свою маму к себе домой? - спросила Инга, думая о себе, о своей перспективе в старости.

- Мама! - с раздражением воскликнула Анюта. - Ну как он может ее взять домой, если они с женой работают. Они уходят утром, приходят вечером. Здесь в садик пешочком не пройдешь. Нужно поехать на машине. А машину старушка уже не водит. Ну, куда им эту! А еще у них двое тинэйджеров дома...

- Эта старушка, между прочим, его родная мать. Это все же немаловажная деталь, - с иронией перебила Инга. - И разве он не может эти услуги по уходу за матерью оплачивать, но так, чтобы это все было у него дома, чтобы мама жила у них, а не в этом доме, где все чужие и пожилые люди. Наверное, его дети выросли бы более добрыми, сердечными, если бы общались с бабушкой, сострадали ее увяданию.

- Мама, ты здесь не работаешь (эти слова как острая игла кольнули сердце Инги), и ты не представляешь, что значит ездить на работу туда и обратно в этих трафиках. Я не знаю, кто в силах еще вечером после работы терпеть прихоти старого человека.

- Вот в том-то все и дело, что никто не хочет терпеть старого человека, который отдал им свои лучшие годы...

- Ну, такова жизнь, мама, таковы нравы.

- Вот эти нравы и являются причиной всех бед, одиночества, сиротства всех поколений. Отсюда наркотики, алкоголизм, вандализм...

- Ну вот ты и села на свой конек, мама. Ну, давай нам сейчас лекцию по философии. А, между прочим, американцы на эту жизнь не жалуются. Им это нравится, потому что если б они жили с детьми в пожилом возрасте, они бы до глубокой старости не доживали. Я сама об этом читала. Старики, которые живут с детьми, умирают намного раньше, хотя бы потому, что при совместной жизни они не могут полностью организовать свой быт и питание соответственно возрастным особенностям, все равно нужно приспосабливаться к семье.

- Ну, хорошо, дочка. Я думаю, что мы уже наговорились на эту тему. Теперь я стала образованной, - сказала Инга не без иронии.

Анюта, словно спохватившись, подошла к матери, поцеловала ее со словами:

- Что-то мы с тобой в такие тяжкие темы ударились. А я такой салат приготовила. Он уже завял, небось.


- Мам, если ты каждый день будешь есть такой салат, ограничишь сладости, ты сразу похудеешь, - весело сказала Анюта, когда они сели за стол. - Нет-нет... Не подумай ничего такого. Ты прекрасно выглядишь даже в этом весе. Это здорово, что ты вернулась к черным волосам. Все-таки это твое... Но самое главное, мам, что я хочу тебе сообщить... - Она сделала многозначительную паузу, чтобы добиться максимально положительного эффекта от того, что готовилась сказать.

- Папа решил тебе сделать сюрприз. Он просил меня держать это пока в секрете, но ты ведь не выдашь меня. Так вот, когда мы приедем в Россию, мы сразу же через месяц примерно встретимся с вами там. Точно так же получилось, как тогда, более 8 -ми лет назад, когда мы приехали в Америку. Помнишь? Тогда тоже папе выпала удача - командировка в Америку и мы встретились через несколько месяцев. И сейчас будет так же! Вот чудо, мамочка! Только, пожалуйста, не выдай меня папе. Делай вид, что ты ничего не знаешь. Ведь он хочет тебе сюрприз сделать.

У Инги не вызывало никаких сомнений, что муж поедет в Россию без нее, и возможно, что со Светланой Георгиевной, и потому ей не сказал ничего пока о предстоящей командировке. Скажет в последнюю минуту, как о чем-то рутинном, не имеющем существенного значения.

- Да-да, ты права, доченька, - спокойно-лицемерно ответила Инга. - Все именно так. Я думаю, что папа хочет мне преподнести сюрприз.

- Да, мамочка, если ты восприняла мою новость без возгласов восторга, значит, ты недомогаешь.

- Нет-нет, очевидно, поднялось давление. Со мной это стало случаться. Я просто полежу немного, и все пройдет.

- Ну смотри, мам! У нас обширная программа на эти дни. Так что ты должна быть бодра и весела.

Инга тяжело встала со стула и вернулась в свою комнату. Закрыв дверь, она рухнула на постель, лицом в подушку, с одним желанием - выплакаться. Но организм не был способен на реакции, которые продуцируют слезы и рыдания, потому что слезы и рыдания - плод работы души. А душу она прогнала. Повернувшись на спину, она с закрытыми глазами стала тупо молча называть какие-то цифры с надеждой погрузиться в сон, который хоть на мгновенье унес бы ее в другую реальность.


Х Х Х


ЛИНУ с Сорокиным поселили в одной из самых дорогих гостиниц города.

Сорокин и в полете (у них были места в разных салонах самолета), и по прибытии в Америку вел себя с ней доброжелательно, исключительно вежливо, но ничем не выдавал, что хоть как-то помнит происшедшее между ними в гостинице в Москве, накануне вылета. Да и Лина, сама себе, удивляясь, обнаружила то же состояние души: она не забыла того, что произошло, но и не хотела вспоминать об этом более. Просто как в той песне, где "встретились два одиночества", одарив друг друга мгновенным любовным порывом.

Шота Валерьевич на третий день пребывания в США отправился на неделю в разные города для посещения других фирм, как было запланировано, а Лина осталась как единственный представитель их фирмы в предпоследней стадии согласования условий контракта. Она готовила себя к этому и была настроена на напряженную работу без каких-либо развлечений.

Но "фирмачи", вопреки ожиданиям, одарили ее гостеприимством, организовав специальный тур по городу и поручив каждый вечер кому-то из сотрудников водить ее ужинать в ресторан. Все эти ужины проходили довольно формально, без особых эмоций, как неотъемлемая часть производственной программы.

В первый же вечер после отъезда Сорокина Лину повела в ресторан одна из сотрудниц компании, худощавая блондинка средних лет по имени Джуди. Блюда, которые она рекомендовала, были действительно хорошими, но чрезвычайно объемными. Лина, которая тщательно следила за диетой, чтобы ни грамма не прибавить в весе, справилась лишь с половиной порции основного блюда и отказалась от десерта.

Американка съела не более чем гостья, и при оплате счета попросила официанта принести ей "dog"s bag". Лина, переведя дословно эту фразу, решила, что раз коллега попросила "собачий пакет", значит, у нее есть собака, для которой она и уносит остатки ресторанной еды. Официант с пониманием тут же принес две одноразовые белые коробки с крышками, похожие на сундучки, и предложил одну из них Лине. Равнодушно отреагировав на Линин отказ, он предложил Джуди свои услуги по упаковке пакета.

Аналогичная картина повторялась и с другими сопровождающими Лину в другие вечера, и однажды, когда компаньоном по трапезе оказалась снова женщина, Лина решила все же с легким юмором, чтобы в случае чего превратить все в шутку, полюбопытствовать, действительно ли собаки предпочитают ресторанную еду той, которая специально для них продается в любом супермаркете. Американка расхохоталась и сказала, что это не для собаки, которой у нее вовсе нет. Это она себе завтрашний завтрак обеспечила.

Уловив легкое недоумение на лице гостьи, американка пояснила, что в Америке принято уважительно относиться ко всему, что сделано трудом человека и что оплачено долларом. И зачем же выбрасывать в мусорный бак то, что ты оплатил. А название "dog"s bag" (американка рассмеялась) − это уже просто игра, хотя все начиналось как, будто именно с использования остатков для собак. Коробочки выполнены из такого материала, что можешь ее прямо поставить в микроволновую печь и все в ней разогреть.

Американка пояснила, что это есть рациональное отношение к расходам, к продуктам, а владельцы ресторанов даже рады этому, потому что если вы взяли с собой остатки, значит, блюдо вам понравилось.

Лина дружелюбно и с пониманием выслушала компаньонку, но ни при каких условиях не могла себя представить выходящей из ресторана, кафе, даже столовой с коробочкой недоеденного ею там блюда в России. "Другая культура, другое воспитание, - думала она. - Мы, выросшие в бедности и в условиях тотального дефицита, связанный с этим комплекс всегда прятали за не очень почтительное отношение к пище: мол, подумаешь, не было печали трястись над куском мяса... А у американцев нет этого"...

Наступила пятница, день завершения предпоследнего этапа согласований, и в канун возвращения Сорокина Лину пригласил на ужин один из менеджеров Тони Смит, и не как обычно, сразу после работы, а на восемь вечера. К концу рабочего дня, в пять часов, один из молодых сотрудников фирмы отвез ее в гостиницу и сказал, что в восемь за ней заедет сам Тони Смит.

Лина поняла, что этот ужин ожидается более торжественным, потому приложила все свое умение, чтобы привести себя в хорошую форму. Купленный в торговом центре здесь, прямо при гостинице, шоколадного цвета костюм (короткая, до колен, юбка и такой же длинный облегающий жакет, дополненный светло-бежевой шелковой блузкой) был ей очень к лицу и подчеркивал стройность фигуры...

Считая себя уже готовой к выходу, она в ожидании звонка снова осмотрела себя в зеркале, размышляя о том, что ей и не снилось оказаться столь важной персоной, какой всегда, по его рассказам, ощущал себя в заграничных командировках Олег. Впервые с момента смерти Олега она мысленно обратила к нему горький упрек в предательстве и несправедливо украденных удовольствиях, которые сам получал сполна.

Позвонил Смит и сообщил, что ждет ее в холле. Лина еще раз опрыскала себя духами и направилась из номера к лифту.

Выйдя из лифта, она тут же увидела менеджера и еще одного, стоящего рядом с ним высокого, интересного и весьма элегантного мужчину.

- О, you look so beautiful tonight! (O, вы выглядите прекрасно сегодня!) - воскликнул Тони с восторженным удивлением, протягивая Лине руку.

- Thank you (благодарю вас), - ответила Лина, смущенная неожиданным комплиментом.

- I want to introduce you to our top manager Mike Culciny! He will share with us this business dinner (Я хочу вас представить нашему топ-менеджеру, который разделит наш деловой ужин сегодня).

Топ-менеджер с голливудской улыбкой подал ей руку и произнес дружелюбно:

- Nice to meet you. As I understand, we are close to finish! Grate job! Congratulation! (Приятно познакомиться. Как я понял, мы близки к завершению. Замечательная работа! Поздравляю!)

- Thank you so much! (Большое спасибо), - ответила Лина, протягивая руку незнакомцу.

- ОK, please, let"s go! Our reservation is at eight (Хорошо, пожалуйста, пройдемте. Наш заказ ровно в восемь), - сказал деловито Тони, предлагая направиться к месту парковки машины.

Лине было предложено сесть в машину Тони, а Майк отправился в ресторан на своей машине. По прибытии Тони направился к распорядителю ресторана, который, проверив "резервейшн", подвел их к изысканно сервированному на троих столику в самом уютном, как показалось Лине, углу обеденного зала.

Лина с интересом наблюдала как партнеры - американцы с не меньшей, чем при работе над контрактом, деловитостью обсуждают с официантом содержание и особенности каждого блюда и напитка. Когда меню было заказано, Майк стал с доброжелательным любопытством расспрашивать Лину о России, о ее семье, детях. Узнав, что у нее четверо взрослых детей, выразил искренний восторг, сообщив, что у него тоже трое детей, правда, как выяснилось, немного младше, чем Линины. Он восхищался ее моложавостью при таких взрослых детях и не скрывал нарастающую симпатию к ней в процессе всего застолья.

Когда ужин завершился, он предложил Тони ехать домой, поскольку решил, что сам отвезет Лину в гостиницу. Она не знала, как себя вести при таком повороте событий, и лишь смиренно молча улыбалась. После нескольких миль пути Майк обратился к ней на чисто русском языке и предложил прокатиться по вечернему городу.

Лина, потрясенная русским Майка и смущенная неожиданным вниманием к ней, лишь благодарно улыбнулась в ответ и уставилась в окно.

Спустя примерно полчаса Майк остановился у одного из небоскребов, вышел из машины, предложив выйти и Лине и следовать за ним. У самого порога роскошного здания Лина восторженно запрокинула голову, чтобы взглядом достичь его вершины и, почувствовав легкое головокружение, слегка пошатнулась. Майк понимающе рассмеялся и подхватил ее за талию. Хотя его прикосновение было лишь жестом вежливости, но от его тела и рук исходило столько теплоты и нежности, что это возбудило в ней такое же чувственное ощущение, которое она испытала в Москве в гостиничном буфете рядом с курящим мужчиной.

Майк опустил руку, когда они переступили порог здания, за которым предстал просторный, с инкрустированными разными сортами мрамора стенами и полом холл. Они вошли в скоростной лифт, который в мгновенье доставил их на 41-й этаж. Выйдя из лифта, они оказались перед входом богатого ресторана, сквозь огромные, на всю внешнюю стену окна которого был виден весь озаренный огнями центр города. Мимо внимания Майка не ускользнуло мимолетное выражение удивления на лице Лины, мол: как это после ресторана в ресторан? Майк расхохотался и сказал, что не намерен толкать гостью к перееданию, а пригласил сюда только для того, чтобы посидеть в баре и полюбоваться панорамой вечернего города.

Они провели в баре более двух часов, проникшись, друг к другу какой-то неожиданной дружеской теплотой и доверием. Майк рассказал ей, что, оформив несколько лет назад развод, хранит добрые отношения с бывшей женой, и главное, с детьми, которых очень любит и с которыми в постоянном контакте.

Лина рассказала ему о своей жизни, о том, что она плод страстной любви медсестры и врача, который погиб во время войны, так и не узнав, что зачал дочь. Рассказала о родном городе Одессе, о матери, так и не вышедшей никогда замуж. Рассказывала о школе, о безвременно ушедшем муже, о том, как компания, которую она сейчас представляет, помогла ей, дала возможность выучиться патентному делу и английскому языку.

Общение этих людей, еще несколько часов назад не имевших представления о существовании друг друга, походило на разговор встретившихся старых друзей, которых объединяет общая шкала ценностей, общие взгляды на семью, на отношения с детьми, на все, чего они касались в беседе.

Лина без прикрас рассказала Майку все подробности своей жизни, но при этом, словно по велению мистического владыки, совершенно обошла все драматические страницы своей жизни, связанные с бывшей подругой Нонной и ее дочкой Асей, кратковременный роман с которой довел мужа до смертельного стресса.

Майк тоже откровенно поведал Лине все о своей жизни до развода и после, но и ему словно кто-то диктовал этот запрет, и он ни словом не обмолвился, что более года живет с русской женщиной Асей.

Они и не подозревали, что их знакомство уже переплело их судьбы с судьбой одной и той же женщины, принесшей несчастье Лине и мечтающей обрести счастье с Майком...

Когда они после бара подъехали к гостинице, Майк проводил Лину к входу в холл и сказал, дружески протягивая руку:

- Разговор с вами доставил мне удовольствие. Никогда в моей жизни такого не было. Мы, американцы, как-то не очень расположены к душевным откровениям. Я буду помнить нашу сердечную беседу! К сожалению, я вас не увижу больше, поскольку с завтрашнего дня буду вне города целую неделю. Но, как принято говорить в Америке: "You never know" (никогда не знаешь). Еще раз спасибо! До свиданья и всего наилучшего, Галина.

- Большое спасибо за этот фантастический вечер, - ответила Лина растроганно, подарив ему взгляд, преисполненный искренней признательности...

Когда она вошла в номер, на телефонном аппарате мигала лампочка, свидетельствующая о том, что кто-то оставил ей месседж (сообщение). Нажав соответствующую кнопку, она услышала отнюдь не излучающий теплоту голос Шота Валерьевича:

"Галина Петровна, это Соколов! Удивлен вашему отсутствию. Вы, кажется, говорили, что у вас в Америке никого нет. Надеюсь, что с вами все в порядке. Хотел вас известить, что я уже здесь. Можете мне позвонить до одиннадцати вечера. Сейчас десять ноль ноль. На всякий случай имейте в виду, что у меня изменились планы, и я во вторник улетаю. Если мы не созвонимся сегодня, позвоните мне завтра утром в районе десяти часов".

"Слава Богу, что не встретились сегодня, - подумала Лина, медленно возвращая трубку на место. - Под такое настроение ему лучше не попадаться".

Часы показывали два часа ночи. Она быстро смыла тушь с ресниц, приняла душ и юркнула под одеяло, желая поскорее уснуть, чтобы утром быть в форме. Но, как ни старалась, сон не намеревался объять ее.

Лина не могла отключиться от мыслей о Майке, от почтения и внимательности к ней, которые исходили от него. "Какой душевный человек! - думала она. - Как же было с ним хорошо и естественно. Ведь я думала об американцах, особенно богатых, каким наверняка является Майк - топ-менеджер крупнейшей компании, что они чопорны, высокомерны, расчетливы, что в каждом из них сидит если не враг, то недоброжелатель нас, русских. А он... столько уважения к тому, что я ему рассказывала о нашей стране, ее истории, о себе, о моих детях, о своей жизни..."


Х Х Х


НОННА встала с дивана, на котором лежала уже более часа. Но это лежание без сна и под грузом страшных мыслей вызвало тяжесть во всем теле, и она вошла в ванную, чтобы принять душ. Сквозь шум воды ей послышался телефонный звонок. Едва не упав на скользком мраморном полу ванной, она, мокрая и голая, бросилась к телефону.

- Мамочка, привет! Это я, - сказала Ася как-то непривычно, по-деловому. - Я в понедельник вылетаю!

- Куда? - спросила Нонна, едва соображая, так как тело окутывал холод.

- К вам, к тебе!

- Правда? Он позвонил все-таки! Я очень счастлива, Асенька, я так...

- Да нет, нет, никто мне не звонил, и, судя по всему, уже не позвонит, мама...

Нонна почувствовала, что и голова, и сердце сейчас разлетятся на куски от охватившей ее душевной боли, вытеснившей из тела способность ощущать холод. Наоборот, казалось, что даже стало жарко.

- Ну и черт с ним, - с гневом в адрес Майка произнесла Нонна. - Я рада, что ты решила приехать. У тебя еще вся жизнь впереди. Значит, тебе суждено что-то лучшее.

- Лучшее, худшее, не знаю, мама, уж, что мне суждено. Просто мне предложили неплохую работу здесь, в Нью-Йорке, в госпитале. Работа сулит неплохой заработок и бенефиты (льготы). Но прежде чем дать ответ, я все же хочу проверить. Ты мне это и сама советовала. Приеду на дурачка, мол, понятно, что раз у него ремонт, я остановилась у вас. Приеду и позвоню Майку как ни в чем не бывало. В конце концов, он меня проводил как girlfriend (подругу), с которой живет под одной крышей, взяв все расходы по моему отъезду и пребыванию в Нью-Йорке на себя. Так какие у меня основания сомневаться в том, что он хочет моего возвращения?! Ну, замотался человек. Ведь я могу все это воспринять совсем по-другому: он готовит дом к моему приезду и намерен создать со мной семью в отремонтированном, обновленном доме. Может, это все ради меня? Ведь я и так могу подумать?!..

- Ты умница, Асенька. Ты все правильно рассчитала. Я и Боб, конечно, очень рады твоему приезду. Не просто рады, мы счастливы, - сказала мать, охваченная предчувствиями драмы страшного разочарования, которое ждет дочь по приезде в их город.


ХХХ


ИНГА, считая себя готовой к выходу, поднялась на второй этаж к внучке, чтобы поболтать с ней. Катюшка в свои одиннадцать лет демонстрировала сильный характер, устремленность к успеху и творческому поиску. Она рассказывала бабушке о школе, о том, что ей там нравится и не нравится, об одноклассниках, учителях, и бабушка уже значительную часть ее рассказов не понимала, так как русский язык внучки стал совсем ущербным. Помня, что однажды уже довела девочку до слез своими просьбами повторить и пояснить то, что она сказала, теперь Инга делала вид, что все понимает, и в душе даже радовалась тому, что в России Катюшка быстро вернет язык и сможет в подлиннике читать Чехова, Толстого, Пушкина... русскую классику, на что Инга уже и не надеялась до того, как узнала, что они едут в Россию на неопределенное время.

- А кто твоя любимая подружка в школе? - спросила Инга, глядя на внучку влюбленными глазами.

- У меня много подружек, но любимая подружка у меня была в прошлом году, - с грустью в голосе ответила Катюшка.

- Как это в том году? Так что же случилось, вы поссорились?

- Нет, мы не поссорились, но она в другом классе, и это уже совсем другое. У нее там появилась другая любимая подружка. Нет, мы с ней дружим, я была у нее на дне рождения... Но это уже не то.

- А почему она в другом классе?

- Представляешь, мама, - вставила оживленно Анюта, вошедшая в комнату в момент этого разговора, который, очевидно, слышала по дороге в комнату Катюшки. - Представляешь, мама?! Как у нас было: мы все годы в школе учились в одном классе с одним составом учеников. У нас можно было все десять лет просидеть на одной парте со своей подружкой. А тут нет. Тут каждый год классы перетасовывают. Каждый год обновленный состав класса.

И вот ее любимая подружка Челси попала в другой класс. И Катюшка, - Анюта с нежностью погладила дочку по головке, - даже плакала. Она так привязалась к Челси. Действительно девочка очень хорошая. Я даже в школу ходила и спросила, почему они так перетасовывают классы каждый год. А учительница мне знаешь, что ответила? Она сказала, что это не случайно и не выдумки. Это концепция. Америка - мобильная страна, с мобильной экономикой. И человек с детства должен быть приучен к переменам и к способности адаптироваться к новым людям, к новой обстановке. Потому и американские дети проще к этому относятся. А наша Катюшка, - Анюта снова погладила дочь, - она ведь все же в двух культурах растет, в ней этот эмоциональный фактор в отношениях сильнее присутствует. Вот она и страдает.

- Да, я и не знала ничего этого, - ответила Инга, с сочувствием глядя на внучку. "Сколько невидимых и видимых ломок, ломок тонких, душевных есть эмиграция", - промелькнула в голове мысль, щемяще кольнувшая сердце.

- Мам, я тебя не узнаю, - сказала Анюта, критически глядя на свободный, блекло-серый, из льняной ткани брючный костюм матери. - Раньше ты даже в магазин не могла выйти, чтобы не одеться с иголочки. А сейчас, кажется, тебе все равно, как ты выглядишь. А дома, в той жизни, я никогда тебя не видела в халате, никогда, кроме нескольких минут после ванной... А я? Помнишь, как ты у меня забрала тобой же подаренный мне на тринадцатилетние байковый, мой любимый халат? Помнишь, что ты мне сказала? - Анюта рассмеялась. - Вспомни, ты сказала: "халат и халатное отношение - однокоренные слова. И отныне халат ты будешь надевать только после ванны". И заставила меня дома ходить в спортивном костюме.

- Анюта, по-моему, я прилично выгляжу, - перебила мать дочку. - А что не так сидит на мне, ну что поделать: фигура уже не та, возраст уже не тот.

- Не ты ли говорила всегда, что твой девиз: "никаких скидок на возраст"...

- Да, говорила, говорила. Но это было на ТОМ берегу.

- Ну, вот еще, мама! Еще не хватает, чтобы ты нам отравляла жизнь своей ностальгией. Извини, но ты просто дурью маешься. Сейчас ты на ЭТОМ берегу. И вообще, ты себе изменять стала, ведь сама говорила, что ты не любишь подстраиваться под обстановку, а предпочитаешь обстановку подстраивать под себя...

- Ну ладно, доченька, - сказала Инга тоном, призывающим к дружелюбию. - Нет здесь никакой проблемы, тем более что ты и сама знаешь, что на любой американской домашней "party" (вечеринке) разброс одежды может быть от шорт до вечернего платья. Разбираюсь не хуже тебя.

- Но мама, пойми, американкой ты не стала и никогда не станешь, а наши, русские традиции ты отбросила. Вот именно это я терпеть не могу в наших людях. Они сразу хотят стать католиками больше, чем Папа Римский, то есть американцами больше, чем сами американцы: начинают коверкать язык искусственным "акцентом", одеваются "кежуал" (в свободном стиле). И ты, глядишь, вот-вот будешь, как эти, как кто-то сказал, "магдоналдизированные" американцы, и в гости ходить будешь в футболке и трикотажных штанах или джинсах...

Инга слушала дочь и молча констатировала, насколько изменился ее статус в семье, если Анюта позволяет себе с ней так разговаривать.

В прежнее время она бы расстроилась, одернула бы дочь, если бы ее это как как-то огорчило. Но ни огорчения, ни обиды она не ощутила, как и никаких других эмоций, потому что душа замерзла, исчезла. И это было для нее спасением, проявлением инстинкта самосохранения, так как при ее в прошлом горделивом нраве и обостренном чувстве собственного достоинства сердце бы просто разорвалось на куски от морально-психологической ситуации, в которой она оказалась.

- Ну, дочка, не нужно так, - воспротивилась Инга. - Не знаю, кто назвал американцев "магдоналдизированными". Не надо так с американцами. Ты лучше пойди в любой книжный магазин или в библиотеку и посмотри, сколько там всегда народу. А сколько симфонических... А Артмузеев. У нас так всегда толпится народ, особенно в выходные - не припаркуешься. И вообще, я думаю, что ты лукавишь, так говоря об американцах. Ведь, как я погляжу, ты дружишь и с американцами, и сейчас, как я поняла, все эти дни мы будем участвовать в американских мероприятиях. Это же ваши друзья, раз они вас приглашают на такие праздники, - не унималась Инга.

- Ну, не друзья, просто приятели, с которыми Игорь связан по работе.

- Пусть приятели. Но видно, они к вам хорошо относятся. Ведь американцы лишь бы кого в дом к себе не приглашают. Просто мы их мало знаем. Это другая культура, сложившаяся и устоявшаяся в условиях роста благосостояния, незнания, что такое дефицит, и им не нужно в обыденной жизни самоутверждаться в том, какую тряпку они на себя натянут. Потому надевают то, что удобно. Вот я среди моих ровесниц - американок не встречала ни разу ни одной на высоких каблуках. Она не хочет себе "выкручивать" ноги каблуками, если ей удобней...

- Вот-вот! Они на машинах всюду. Они живут искусственной жизнью. Они не ходят по улицам, только по мраморным или ковровым полам в моллах, или ездят на машинах, поэтому у них просто атрофируются ноги и поэтому они толстые. Ведь Америка устрашающе толстеет, - перебила раздраженно Анюта.

Инга не могла не понимать, что такое настроение дочери определяется ее чемоданным настроением перед поездкой в Россию, и как она восемь лет назад оправдывала свое решение уехать в Америку восторженными оценками всего американского, так теперь перед поездкой в Россию она все американское оценивает иронически.

- Итак, судя по всему, все дамы готовы и можно подкатить карету! - весело воскликнул Игорь, вернувшись в гостиную, которую покинул, когда между женой и тещей завязались "дебаты" по поводу одежды.

В просторном "мерседесе" Анюта села рядом с мужем - водителем на пассажирское место, а Инга с внучкой устроились на заднем.

- Катюшка, итак, мы едем на "surprise party" (вечеринку сюрпризов)? - ласково обратилась Инга к внучке, чтобы заполнить паузу, которая образовалась в машине. - Столько праздников нам предстоит в эти дни, что я забыла, что за чем.

- Да, бабушка, ты угадала, - оживленно ответила внучка. - Сегодня "surprise birthday party" (вечеринка сюрпризов ко дню рождения). А завтра просто "birthday party" (вечеринка по поводу дня рождения). Сегодня, ты, бабушка, не представляешь, - это будет в "Magic house". Ты не представляешь, сколько там фана (веселья) будет.

- А в чем же будет суть этого фана?

- Так, я объясняю. Ты же видела пригласительный билет? - прервала дочку Анюта.

- Да, я видела, но, честно говоря, не все поняла. Там написано что-то вроде, что нам всем будет по первой цифре.

- Да-да, - сказала весело Анюта. - Ну, во-первых, хочу заметить, что хозяева - очень интересные люди. Между прочим, очень богатые. Говорят, что Алекс, виновник торжества - миллионер. Он много лет заведует научным подразделением огромной, богатейшей фирмы и получает очень немало. Жена его с рождения первого ребенка не работает. А сейчас они тоже, как и их многие ровесники, уже живут вдвоем, поскольку дети разъехались по своим собственным жилищам, к радости родителей, в этом же городе. И его жена Кэрол - ужасная выдумщица. Всегда что-то придумывает.

На сей раз она придумала устроить ему 65-летие в Magic House (Волшебный домик), то есть в доме для развития и развлечения детей. Я думаю, это недешевое удовольствие - аренда этого места. А то, что она написала на открытке, означает, что нам всем по первой цифре. Это значит, что кому шестьдесят, значит, ему шесть лет, кому семьдесят, тому семь лет, кому пятьдесят - тому пять лет и т.д.

- А что мы там будем делать? - удивилась Инга. - Я же была в подобном с Катюшкой в нашем городе. Ну, я понимаю, что когда ты идешь с ребенком, невольно приобщаешься к его забавам - это естественно. Но что там будут делать взрослые без детей, не могу представить... Но я думаю, - тут же спохватилась Инга, поняв, что своими репликами может испортить предвкушение праздника, - я думаю, что раз они пригласили, значит, знают что делают. Это даже очень интересно...

- Можешь не сомневаться, мама! - ответила Анюта, обрадованная тем, что мать настроена на праздничный лад.

- А завтра что? - спросила Инга, боясь паузы, которая может оказаться гнетущей.

- Завтра, завтра... Завтра мы будем у Тома. Это тоже очень интересная пара. Он высококлассный инженер. Двадцать пять лет работает в одной компании. Очень авторитетный там человек. Жена его работает в иншуресной (страховой) компании. Дети уже выросли, и все живут отдельно. Но Том с женой продолжают жить в этом огромном доме и очень любят устраивать праздники. Мы у них бываем каждый год (вот уже три года), на Крисмас парти.

- Ну вот, приехали, - сказал Игорь, перебив разгоряченную разговорами жену. Он выскочил из машины и подошел к дверце со стороны тещи, чтобы помочь ей выйти. Они присоединились к уже ожидавшим их Анюте и Катюшке, которые держали по два воздушных шара, устремленных ввысь. Материал, из которого были сделаны шары, напоминал разноцветную фольгу с веселыми картинками и надписями: "Happy birthday!" (С днем рождения!).

- А где же подарки для изменника? - поинтересовалась Инга.

- А подарки - это мы! - рассмеялась Анюта, уже явно возбужденная предвкушением праздника. - Да, в приглашении было написано, что подарком будет наш приход и ничего более.

Анюта засмеялась, взяв маму под руку, и они направились к входу в здание интересной архитектуры, к которому стекались улыбающиеся каждому встречному люди. Некоторые еще перед входом, узнав друг друга, приветственно обнимались, целовались с возгласами: "Хелло, найс то си ю. Хау ар ю? Хау ю бин!" (Привет, рады вас видеть. Здравствуйте, как поживаете?)

Поднявшись на несколько ступенек, гости попадали в просторный холл, где их потрясла своим видом сверкающая весельем хозяйка.

Несмотря на довольно дородную фигуру и возраст (может, на несколько лет меньше мужа), она была одета в выполненное в детском стиле коротюсенькое, перетянутое в талии белое платье, подол которого был украшен кружевной оборкой, как и короткие (в стиле "фонарик") рукава. Из-под платья до середины икр ног выглядывали такие же, с белыми завязочками панталоны (какие в старые времена носили дети, а в нынешние - куклы). На голове у хозяйки красовался большой розовый бант под цвет розовых (в детском стиле) туфель с перепонкой и на низком каблучке.

Хозяйка сразу напомнила, что виновник торжества ничего не знает о парти, а приедет сюда прочитать лекцию для детей, на которую якобы приглашен. Кэрол принялась энергично доставать из стоящего рядом мешка детские вещички и тут же дополнять ими костюмы гостей.

Вскоре вся гостиная стала напоминать детский сад акселератов, где веселились великовозрастные детки со слюнявчиками, фартучками, бантиками, косичками, хвостиками и ушками разных зверюшек.

Ровно в шесть часов пунктуальный Алекс переступил порог, готовый к чтению лекции...

И, естественно, его ошеломили "детишки" с песней "Happy birthday to you". Растроганный, он говорил какие-то слова благодарности, целовал всех подряд, и в первую очередь Кэрол и детей. Когда он завершил приветствия и немного пришел в себя от потрясения, жена объявила, что все могут приступить к трапезе. Гости дружно устремились к расставленным вдоль стен холла столам, изобилующим блюдами китайской, мексиканской, итальянской кухонь, которыми они наполняли одноразовую посуду. Наполнив бокалы напитками, а тарелки - всякой всячиной, гости чинно разбрелись кто куда: кто в укромный уголок, кто за столики (которыми был заставлен холл специально к этому случаю), отдельно, семьей или группками.

В зависимости от аппетита и скорости потребления пищи, они покидали главный холл и разбредались по зданию. Кто был с детишками, не упускал случая внушить своим чадам интерес к наукам и природе, показывая им экспонаты, рассказывающие о происхождений смерчей, молний, других стихий, выполняя разные химические опыты, для которых в этом учреждении были оборудованы специальные классы. Молодежь возраста тинэйджеров не упустила случая впасть снова в детство, ныряя в бочки, переполненные цветными мячиками, играя в другие детские игры. Взрослые, не обремененные детьми, играли в автоматы, садились в кабинки за руль автомобиля, на котором можно было отправиться в сказочные дали, если справиться с трудностями на компьютерной дороге.

Получив весь комплекс удовольствий, с выражением глубокой благодарности к хозяевам, и в первую очередь к Кэрол, гости, с улыбкой целуясь и обнимаясь друг с другом, разъезжались уже не так чинно, как приехали несколько часов назад, потому что хвостики, слюнявчики и бантики никак с чинностью не сочетались.

Инга на этом празднике себя ощущала скорее зрителем, чем участником. Но, чтобы угодить дочке, сказала, как только машина выехала на основную магистраль, что ей очень понравилось.

Минут сорок спустя они уже были дома.

- Да, интересный вечер, - сказала Инга перед уходом ко сну. - Что-то совсем необычное.

- Я же говорила, что Кэрол большая выдумщица, - подхватила Анюта, довольная восторженной реакцией матери.

- Но нам предстоят еще два не менее интересных мероприятия, - воскликнул Игорь. - Завтра еще "birthday party". И главное - послезавтрашний пикник!


Х Х Х


ЛИНА, отужинав с очередным "ответственным" за ее питание сотрудником компании, сидела одна в номере, намереваясь после небольшого отдыха пройтись по магазинам торгового центра, который находился при ее гостинице. Был четверг. Завтра последний "аккорд" в работе над контрактом, который, очевидно, завершится "бизнес-ужином", как было неделю назад, только на сей раз без Майка. Он появится на работе лишь в понедельник, когда она уже покинет эту страну, а завтра всю их работу будет курировать другой менеджер вместе с юристом компании. Для покупок у нее осталась суббота, когда она уже будет совсем свободна. Администрация компании обещала выделить ей кого-то из сотрудников, который будет возить ее по магазинам, с тем, чтобы она могла осуществить все необходимые личные дела перед возвращением домой.

Она была так загружена все дни, что не было возможности сосредоточиться на подарках, которых ей предстояло купить немало: четверым детям, невесткам, зятю, внукам...

Лина с нежностью подумала о детях. Все они уже обзавелись семьями. Только Алеша - ее любимец - пока один. Он появился на свет как бы взамен того, второго ребенка, который был выброшен из утробы потрясенной стрессом матери в ночь того несчастного новоселья. Выкидыш повлек осложнения, и врачи опасались, что Лина не сможет больше забеременеть вообще. И вот, вопреки всем прогнозам, она почти сразу обнаружила беременность.

Алексей появился в точный срок, и как две капли воды - в отца. Это дитя явилось, словно посланником удач в карьере Олега, сопровождавшихся ростом материального благополучия в семье. Но самое главное (в чем Лина была убеждена), рождение Алексея укрепило ее организм, и после него без всяких проблем она родила еще двоих мальчиков. Естественно, что всех своих детей она самозабвенно любила, так как отдала всю жизнь им. Но к Алеше у нее было отношение особое. В свои тридцать четыре года он еще не встретил ту единственную, с которой бы хотел соединить свою жизнь навсегда и создать семью. Девчонки за ним бегали, "проходу не давали", но он "ждал свою принцессу", как любила шутить Лина.

Окончив Новосибирский медицинский институт с красным дипломом, он поступил в аспирантуру в Москве, успешно защитил диссертацию, но продолжать научную карьеру в медицине не пожелал, так как его больше привлекала практическая работа хирурга.

Лицо Лины озарилось улыбкой, когда она подумала о том, что в Москве она встретится с Алешей, расскажет ему о своей командировке.

Она встала с кресла, в котором засиделась больше, чем намеревалась, быстро переоделась в удобную для похода в магазин одежду и, пересчитав свои доллары, направилась к выходу из номера. Уже у самой двери ее остановил телефонный звонок.

Майк, как со старой знакомой, поздоровался с ней и сообщил, что в деловом плане ничего не меняется и все контакты у нее будут с теми людьми, которые назначены. Он же прилетает завтра поздно вечером и приглашает ее пойти с ним на пикник, который организовывает конкурирующая с ними компания, где менеджером работает его кузен. Говоря это, Майк расхохотался, заметив, что конфликт интересов существует только между их компаниями, а сами кузены не конкурирует, и очень любят друг друга. Пикник посвящен столетию компании, и там должно быть интересно.

Лина, растерянная и растроганная, искренне поблагодарила Майка, сказав, что ей, вероятно, трудно будет найти время, поскольку субботу она выделила для покупок подарков детям.

Майк выразил полное понимание и сказал, что поможет ей сделать "шопинг" (покупки) до пикника либо после. Он пояснил, что продолжительность пикника обычно с 2-х до 8-ми вечера. В конце концов, можно чуть опоздать или уйти пораньше и все успеть, так как по субботам все магазины работают допоздна. С нотками попечительства в голосе Майк посоветовал не волноваться, принять приглашение и завершил предупреждением, что позвонит в субботу в 9 утра, готовый заехать за ней для поездки по магазинам, если она надумает сделать покупки до пикника.


Х Х Х


НОННА, вдохновленная приездом Аси, в ее присутствии готовила ланч.

- Асенька, я рада, что ты у нас расслабляешься. Я уверена, что ты отдохнешь и все проблемы решатся сами собой. К тому же, у меня появилась идея. Уже несколько месяцев назад мы получили приглашение на пикник. А разве тебе Майк раньше ничего не говорил о нем?

- Майк?! - нервно воскликнула Ася. - При чем тут Майк? Что за пикник, и вообще - при чем тут пикник?

- А при том, что этот пикник посвящен столетию компании, где одним из менеджеров трудится Джек - кузен Майка. Ты, кажется, его видела. Боб с ним знаком тоже по гольфу. Он всегда нас приглашает на эти пикники, но мы ни разу там не были.

- Да, Джека я видела. Меня Майк как-то с ним знакомил, - оживилась Ася. - Они общались периодически по телефону, но виделись крайне редко. Он как-то раз к нам заехал один, и мне показалось, специально, чтобы со мной познакомиться. - Улыбка, с которой Ася все это рассказывала, вдруг исчезла, и она, замолкнув, грустно опустила голову, словно желая спрятать от матери снова полившиеся слезы.

- Успокойся, Асенька, - сказала ласково Нонна. - Вот я о том и говорю. Может, стоит нам сходить всем вместе на этот пикник? Я уже с Бобом это обсуждала и просила прозондировать почву. Боб звонил Джеку и по поводу пикника, и чтобы что-нибудь узнать о Майке, поскольку они ни разу не пересекались в гольф-клубе с момента твоего отъезда. Джек ни о чем не догадался, конечно, просто сам выразил сожаление, что его кузена Майка и на этом пикнике не будет, поскольку он до понедельника в отъезде. Но он искренне обрадовался интересу Боба к пикнику и настойчиво приглашал нас там быть.

- И Боб ему сказал, что я тоже собираюсь? Он ведь не знает, что я приехала?! - встревоженно спросила Ася.

- Нет-нет, конечно! - Мать, как могла, смягчала тональность беседы, видя, что у дочери нервы как натянутые струны. - Нет, конечно, не сказали. Ты же не принимаешь нас за дураков, Асенька. Разговор был короткий и нейтральный, как бы только для того, чтобы узнать, что ничего не изменилось во времени и месте проведения пикника. Джек все принял за чистую монету, не заподозрив причину звонка, и я думаю, тебе стоит пойти.

- Да, в этом что-то есть, учитывая, что Майка там не будет. Наверняка Джек просто из вежливости заговорит со мной и скажет хоть что-то о кузене. Во всяком случае, по тому, как он меня встретит, как отнесется, о чем заговорит, я уже смогу кое-что узнать и подготовиться к приезду Майка, - сказала, борясь с волнением, Ася.

- Ну, вот видишь, как ладно все сложилось. Словно сама судьба распорядилась... Все складывается удачно.


Х Х Х


ИНГА, нехотя встала с постели, с неудовольствием думая о предстоящем пикнике. Казалось, что покинувшая ее душа, эмоции, вновь вернулись и теребят. "Надо поскорее вернуться домой, - думала она. - Пусть там Саша делает что хочет, но это и мой дом, и я должна как-то организовать свою жизнь на новом витке. Хватит нестись по течению..."

Снизу доносилась музыка. Предвкушая поездку, Анюта пребывала в приподнятом настроении. Дома постоянно звучала музыка, и она, казалось, все время танцевала и наяву, и в мечтах, не подозревая, как матери одиноко, тяжело и страшно от незнания, что делать, как жить дальше после ее отъезда.

Вдруг снизу вместо зажигательных танцевальных ритмов, которые наполняли дом с того момента, как они вернулись с прогулки, зазвучала нежная, чувственная мелодия очень популярной в России 70-х песни звезды ирландско-французского шансона Сальваторе Адамо Tombe La Neige "Падает снег" ("Падает снег, пока я жду тебя, моя любимая"). Эта музыка, чувственные интонации исполнителя невольно уводили в мир грез любви, потребности быть желанной. "Внизу бегает внучка, почти невеста, а тут... такие мысли. Кто бы подумал".

Память вернула ее в далекие одесские школьные годы. В один из дней начала летних каникул после окончания пятого или шестого класса они с несколькими девчонками-одноклассницами пошли в парк Ильича, где размещались карусели и "лодочки", на которых они очень любили кататься.

По дороге одной из девчонок срочно понадобился туалет и, поскольку до него добираться было далеко, они решили найти подходящие "кустики". Как только они повернули в укромное местечко, оказавшееся рядом, они натолкнулись на скамейку, где сидели погруженные в страстные объятия и поцелуи мужчина и женщина. Девчонкам стало любопытно, и они спрятались за ближайший ряд кустов, сквозь ветви которых они смогли наблюдать всю картину.

Подростки переглядывались друг с дружкой, сдавленно хихикали, закрывая губы ладонями, чтобы не быть услышанными "виновниками". В страхе, не сговариваясь, девочки легли на землю, когда пара встала, и с ужасом ожидали, что будут обнаружены. Но влюбленным было не до них. Женщина, чтобы поправить прическу и застегнуть пуговицы на блузке, повернулась так, что "шпионки" смогли разглядеть ее лицо и, к ужасу своему, узнали в ней маму Милки Гавшиной - одной из соучениц, родители которой были в разводе.

Мама, красивая, ярко накрашенная блондинка лет тридцати семи, была с мужчиной, но не с отцом Милки, которого одноклассники знали в лицо, поскольку и он, как и мама, иногда приходил в школу. Мужчина, пригладив руками волосы, вышел к людному месту парка первым, а через несколько мгновений вышла женщина и направилась к парковой дорожке в противоположную сторону. Когда они совсем исчезли из виду, подростки вышли из засады, негодуя от увиденного. Больше всех "возникала" Галка Чернова:

- Я не понимаю! - говорила она с искренним недоумением. - Неужели в таком возрасте женщине хочется целоваться и обниматься?! Ну, когда мой папа целует маму, например, это совсем другое. Это мама с папой, это же не влюбленные какие-то. Это же просто они целуются, и все, как нормальные люди. А Милкина мама с этим мужчиной целовались, как влюбленные, как Нелка с Илюшкой с нашего двора. Они тоже ночью у ворот, чтобы их никто не видел, целуются. Все об этом говорят во дворе. Я сама видела, когда мы как-то с родителями возвращались из гостей. Моя мама ужасно возмущалась. Так им же по шестнадцать! Не представляю, как можно такое в таком возрасте, как Милкина мама?!

"Да, если бы молодость знала, - грустно улыбнулась Инга. - "Милкина мама!" А было-то ей тогда, может, всего-то лет сорок − сорок пять!.."


Х Х Х


НОННА осторожно приоткрыла дверь. Ася, почуяв приход матери, резко встала, подняла голову с подушки и села со словами, которые, очевидно, заготовила, уже давно проснувшись.

- Мама, знаешь, я твердо решила, что ни на какой пикник не пойду. Мне это ни к чему. Зачем мне что-то выведывать о Майке? Не хочу. Если я ему нужна, он сам все вернет. А если нет, то ничего мне не поможет. Да и глупо это... Это только унизит нас всех. Не хочу, мама! Я не хочу этих унижений даже перед собой. Хоть я и заслужила, чтобы меня презирали, но... - Ася разрыдалась.

- Ася, Ася! Я требую прекратить это! Ты что, так и будешь себя казнить всю жизнь? Я требую прекратить эту казнь над собой. Посмотри, какая ты красавица. Ты сейчас уже другой человек. Ты обновилась душой своими страданиями. Твои мысли и устремления чисты и милосердны. Так что прекрати эти терзания. Я не желаю больше все это слушать!

Нонна от безысходности стала просто кричать на дочь и провоцировала со стороны дочки злобную реакцию в свой адрес, чтобы отвлечь ее от самобичевания. Ася не унималась. Тогда мать, стянув со своих джинсов ремень, гневно крикнула:

- Вот я сделаю то, что никогда не делала, когда ты проявляла ослиное упрямство. Я сейчас этим ремнем отстегаю тебя и...

Ася ошеломленно посмотрела на мать и вдруг разразилась хохотом. Нонна отшвырнула ремень на пол, села на постель и, обнявшись с дочкой, тоже стала хохотать. Они неистово долго хохотали до тех пор, пока этот истерический хохот не преобразился в рыдания, но рыдания не озлобленности и противостояния, а рыдания примирения, солидарности и облегчения души.

- Я разделяю твое настроение, дочка, - сказала Нонна, выбрав подходящий для разговора по существу момент. - Послушай, Асенька. А может, мы сами все накрутили-навертели? А может, Майк и вправду ремонт во время твоего отсутствия затеял, чтобы встретить тебя в отремонтированном доме и сделать предложение. Ведь и так может быть. Но в любом случае, ты можешь пойти на пикник и без особых ожиданий чего-то. Просто отдохнуть на природе, где музыка, вкусные запахи, люди. Ну и сам Джек, кузен Майка, приятный человек. Ну что ты будешь одна здесь сидеть.


Х Х Х


ЛИНА надела свой любимый "походный" комплект: черные джинсы, белый хлопчатобумажный облегающий свитерок, изящные, на низком каблучке черные туфли и не без волнения стала ждать звонка Майка.

Майк позвонил ровно в девять..

- О, май Гош (боже мой), Лина! - воскликнул он, увидев ее. - Я не перестаю удивляться, как свежо и молодо вы выглядите. Ну, кто скажет, что вы - мать четверых взрослых детей и даже бабушка! Это невозможно. - Майк расхохотался, потом заботливо спросил: - Вы бы хотели позавтракать?

- Нет-нет, спасибо, Майк, я уже позавтракала и готова следовать вашим советам о покупках, - ответила, дружелюбно улыбнувшись, Лина.

Они проехали несколько кварталов, и Майк остановился у таблички, расположенной на газоне в месте пересечения небольших улочек. На табличке красными чернилами большими буквами от руки было написано: "Estate sale" (распродажа имущества) и стрелка, указывающая направление.

- Хотите заглянуть? - спросил Майк, указывая рукой на табличку.

- А что это? - спросила Лина, пожав плечами.

- А-а! - засмеялся Майк. - Вы, очевидно, никогда такого не видели. Это у нас в Америке такая особенность, или, как сказать, - черта образа жизни. Мы привыкли бережно относиться к тому, что куплено, приобретено, вообще к вещам. Вот и принято, когда кто-то при переезде или просто в связи с "инвентаризацией" своего имущества хочет от чего-то избавиться, он устраивает распродажу прямо у себя дома или в гараже, и это называется "Garage Sale" (гаражная распродажа). В данном случае - это распродажа имущества в связи с переездом или по каким-то иным причинам, например, освобождения дома (в связи со смертью хозяев, может быть). Там могут быть очень интересные вещи, и совсем не дорого. Может попасться подлинный антиквариат. Посмотрим?

- Ну, если недолго, можно, - ответила смущенно Лина.

Они подъехали к большому, респектабельному одноэтажному дому, у которого было припарковано много машин. Прошли внутрь дома, в каждой комнате которого толпился народ. Всюду стояли покрытые белыми бумажными скатертями столы, на которых были расставлены предметы домашнего обихода: всех видов посуда, столовые приборы, вазы, безделушки, бижутерия. На всем были наклеены ценники, как и на мебели.

Лина внимательно вглядывалась в цены и не верила своим глазам. Например, очень красивый, антикварного вида журнальный столик - двадцать пять долларов. Большой белый стол для дачи (сада) из искусственного материала - пять долларов и т.п. Взгляд Лины упал на красивые посеребренные подсвечники, на которых стояла цифра: 2. Она переспросила Майка:

- Это что, цена?

Майк, склонившись над ней, с улыбкой ответил:

- Да, это цена. Они стоят по два доллара.

Лина так удивилась, что ей стало даже неловко. На одном из столов она обнаружила удивительно красивую, старинного образца фарфоровую чашечку с блюдцем. На ней стояла цифра пятьдесят.

- Это что, пятьдесят долларов? - спросила Лина у Майка, который заботливо следовал за нею.

- Нет, Лина, это - пятьдесят центов.

Лина с большим пластиковым мешком, полным покупок, перемещалась из комнаты в комнату, думая о том, сколько бы всего она здесь купила, если бы могла довезти домой.

"Отоварившись" до предела за каких-то полчаса, довольная и подбадриваемая Майком, Лина складывала все покупки в багажник машины. Как только они отъехали, она забросала американца вопросами.

- А кто эти продавцы, то есть те, которые за всем следили и кому я платила деньги, это и есть хозяева? - спросила Лина, так как видела, как Майк беседовал с кем-то из обслуживающих эту распродажу.

- Нет, в данном случае это волонтеры, то есть бесплатные помощники, друзья, родственники. В этом доме доживала свой век вдова, старая женщина. Она недавно умерла. А здесь в основном наследники, их друзья, может, еще есть специальные агенты...

- Это, конечно, замечательно для таких, как я, покупателей, - сказала Лина, - но хозяевам разве это выгодно? Они столько сил вложили для организации этой распродажи, а цены такие маленькие. Может, их расходы окажутся больше, чем выручка от продажи...

- А что же можно предложить другое, выбросить? - Майк даже отвел свой взгляд от дороги, глядя на Лину.

- Не знаю, - ответила Лина, пожав плечами.

- Можно, конечно, и выбросить, - сказал Майк, напряженно следя за дорогой, которая в этом месте была особенно насыщена транспортом. - Но мы все же любим, чтобы вещь продолжала свою жизнь.


Х Х Х


ИНГА позаботилась о своем гардеробе, чтобы на сей раз не огорчать Анюту небрежением к своему внешнему виду. Она надела белые облегающие штанишки длиной до середины икр, бирюзового цвета шифоновую, типа маркизета, свободную блузку с белой вышивкой. Волосы заколола на затылке, обвязав голову белой эластичной лентой. И сейчас, когда она вышла из машины, почувствовала, что отправляется на этот пикник с удовольствием. "Ничто не определяет так поведение человека, как его отношение к своей внешности", - вспомнила она Толстого, присоединившись к Анюте с Катюшкой, которые уже стояли вне машины, поджидая ее. Взявшись за руки, они тут же направились по парковой дорожке к месту пикника.

Запахи от всевозможных яств, расставленных на столах и коптящихся на "барбекьюшницах" - специальных плитах для запекания мяса, разносились, казалось, по всему парку, большущая поляна которого была полностью укрыта от солнца огромным белым тентом. Под ним в середине параллельно друг другу расставлены складные столы, покрытые красочными одноразовыми скатертями.

Три угла "помещения", образованного тентом, были заняты столами, заставленными одноразовой посудой, контейнерами и блюдами, наполненными нарезанными сырами, копченостями, овощами, фруктами, специальными "дрессингами" - подливками для овощей. На земле у столиков стояли красочные сумки-холодильники, наполненные бессчетным числом банок с пивом и безалкогольными напитками.

Четвертый угол был отведен для бара с алкогольными напитками. Там же располагался небольшой оркестр и музыкальный центр с караоке. Рядом с тентом, на открытом небу пространстве, у специально установленных плит веселые люди готовили барбекю (цельные куски мяса или что-то вроде котлет для гамбургеров) и "хот-доги" (сосиски в булке).

Перпендикулярно обеденным столам располагался большой стол, у которого находился "менеджмент" пикника со всякой атрибутикой для увеселительных мероприятий (призы, лотерейные билеты и т.п.). За пределами тента на этой же поляне стоял теннисный корт, на котором уже играли любители этого вида спорта, а у подвешенных к столбам баскетбольных сеток высокие мужчины забавлялись забрасыванием туда мячей. Кое-кто из мужчин и женщин играл в волейбол.

Подойдя к пикниковому "помещению", Анюта с Катюшкой остановились, поджидая Ингу с Игорем. Затем они все вместе вошли под тент, и сразу же к ним подошел Джек. С радостной улыбкой он со всеми поцеловался, поблагодарил, что пришли, и предоставил их самим себе для развлечений и самообслуживания.

Как принято на американских мероприятиях такого рода, они сразу же направились к сумкам-холодильникам для выбора напитка, а Катюшка побежала к своим сверстникам, которые играли в разные спортивные игры.

Инга достала баночку со "Спрайтом", затем наполнила пластиковую тарелку разными закусками и, поскольку жара достигла своего дневного максимума, пристроилась у того стола, до которого солнечные лучи не могли дотянуться. Она ковырялась в тарелке пластиковой вилкой, чтобы подольше растянуть это занятие, поскольку кроме еды никакого развлечения ей здесь не предвиделось.

Анюта с Игорем, встретив многих знакомых, на американский манер говорили стандартные фразы приветствия, хохотали в ответ на какие-то реплики, и, судя по всему, им было хорошо и комфортно. Инга же сидела одна в стороне и сожалела, что не взяла какого-нибудь чтива. Неожиданно к ней подсел молодой человек с баночкой пива и пластиковой тарелкой почти с тем же, что и у нее, набором закусок.

- Здравствуйте, меня зовут Грегори. Я рад с вами познакомиться. Мне Анка много говорила о вас, - весело сказал он.

- Здравствуйте, - ответила Инга, обрадовавшись возможности с кем-то поболтать на родном языке. - Вы знакомы с моей дочкой? Тоже гость или работаете в этой компании?

- Да, я здесь работаю менеджером одного из департаментов. Мы с вашей дочкой как-то познакомились на мероприятии, подобном этому. И она мне рассказала, что у нее мама юрист по профессии, закончила юрфак Одесского университета, как и моя любимая тетя. Может, вы ее помните? Ее зовут Рита Бирман.

Инга не могла не отметить удивительной внешней схожести Грегори с кумиром ее юности Грегори Пеком. Удивительным было и совпадение имен, и тот же, примерно сорокалетний возраст, когда Грегори Пек покорил сердца всех женщин Земли героем фильма "Римские каникулы". Казалось, что молодой человек сам знал о своей схожести с кинозвездой и всячески старался, уже даже неосознанно, подражать актеру в мимике, манерах.

- Правда, в девичестве она была Островская, - между тем продолжал Грегори. - Она во время учебы в университете работала машинисткой в коллегии адвокатов. Может, вы помните? А Рита вас помнит. Когда я ей рассказал о вас со слов Анки, она сказала, что, конечно же, вас помнит. Более того, - добавил Грегори, с улыбкой заглядывая Инге в глаза, - она сказала, что вас нельзя было не запомнить. Вы были самой красивой девушкой в правоохранительных органах, и у вас была самая длинная в Одессе и в Одесской области коса. - Парень остановился с лукавым выражением лица в ожидании реакции на столь лестный комплимент.

Но Инга, словно не слыша его слов, рассуждала вслух.

- Рита, Рита, Рита Бирман... Нет, честно говоря, не помню. Знаете, я ведь уехала из Одессы совсем юной в Сибирь, выйдя замуж. Поэтому непосредственно почти ни с кем из них не была связана многие годы. Но фамилию Бирман припоминаю. Кажется, был известный адвокат.

- Так это ж ее муж! Аркадий Бирман, муж моей тети Риты! - воскликнул Грегори.

- Так он, должно быть, намного ее старше, если она моя ровесница?

- Ну, как сказать... Все относительно, - Грегори улыбнулся, - в общем, на пятнадцать лет.

- А где они живут, тоже в этом городе? - спросила Инга.

- Нет, они живут в Нью-Йорке. Правда, раздельно, но это длинная история... Если хотите, я дам вам телефон Риты, она будет очень рада. Мы с ней очень дружны, и у нас общая концепция жизни.

- Да? И что же это за концепция? - спросила Инга с иронией.

- Вот вы, я смотрю, здесь скучаете. Я наблюдал за вами. Вам здесь одиноко и неуютно. Пикник только начался, а вы уже поглядываете на часы. Значит, еще часов пять вы будете томиться и терять неповторимые минуты своей жизни.

Инга стала ощущать раздражение к этому самовлюбленному, судя по всему, плейбою, который позволяет себе давать ей уроки жизни. "Он знает, что красив, и считает себя подарком для любой женщины, на которую обратит внимание", - констатировала молча Инга с нарастающей внутренней неприязнью к нему. Она стала думать, как бы поделикатнее от него избавиться, а он продолжал:

- Да-да, задумайтесь над этим. Эти часы уже никогда больше не повторятся, они уйдут бесследно. Следовательно, время, которое вы могли израсходовать на радость и счастье, вычеркнуты из вашей жизни. Это преступно. Надо жить так, чтобы каждый миг жизни приносил вам удовольствие и удовлетворение.

Грегори остановился, словно что-то вспомнив, и оживленно сказал:

- А давайте поедемте со мной в очень интересную компанию к моему другу. Он профессор, работает на кафедре славистики. Преподает основы российской культуры, если можно так сказать одним словом: литературу, театр, искусство. К тому же он художник. Хотя он считает себя любителем, но, по-моему, он совсем неплохо рисует. Сегодня у него день рождения. И я обещал быть у него вечером. Я сюда просто заехал ненадолго. Дай, думаю, заеду: а вдруг встречу кого-то интересного... И вот встретил... вас. Я встретил вас, и все былое... У нас с вами не было былого, но, может быть, будущее... - Грегори снова засмеялся, но уже с легкой застенчивостью.

Инга уже была готова оскорбиться тем, что он смеется над ней. Ну не может же он, этот молодой красавец, кокетничать с ней, располневшей, уставшей душой и телом бабушкой одиннадцатилетней внучки. Она даже не знала, как отреагировать. "Нужно просто принять эту игру, чтобы не выглядеть закомплексованной ханжой", - решила она.

- А вы, однако, умненький, - сказала Инга снисходительно, желая его немного даже обидеть, чтобы он поскорее ее оставил с этим неуместным философствованием.

- Не знаю, насколько я умненький, но то, что я любознательный - это точно, - ответил он ей в тон. - "Хочу все знать!". Мне все интересно в этой жизни. Особенно имею слабость к людям интересным, а их не так уж много.

- Позвольте с вами не согласиться. Вы неправы в своей оценке людей, и вам это может мешать в жизни. Простите, что я так говорю, но я старше вас и даю себе такое право. - Инга рассмеялась.

- Ну я не говорю за всю Одессу, - кокетливо рассмеялся Грегори, - но в Америке... А вообще, - прервал он себя, - эмигрантам в первом поколении понять американцев не так просто, а тем более стать ими. Я вот о себе могу сказать, что не буду утверждать, что понимаю все в Америке и в американцах, хотя живу здесь уже столько лет!.. Есть вещи, которые нужно впитать с молоком матери, чтобы их понять. Вот, может, мои дети...

- А сколько их у вас? - спросила серьезно Инга.

- А пока нисколько. Я не женат вовсе.

- А вы давно из России?

- Мы уехали из Москвы, когда я только закончил 8-й класс. Мне было 14 лет. Так что в России я не был четверть века... Подумать только, почти четверть века.

- И ни разу в Москве не были с тех пор?

- Не был, но очень хочу туда съездить.

В это время незаметно для обоих подошла Анюта.

- Ты, что ли, Грегори, в Москву собрался? Тебе что, здесь девушек мало? - спросила она весело, панибратски похлопывая его по плечу. - Это уже закономерно, что американцы за русскими женщинами гоняются. Поезжай, поезжай, Грегори. Мы уже там будем к тому времени. Вот нам первым ее покажешь, и свадьбу в Москве сыграем.

- Нет, теперь уже не поеду, - весело сказал Грегори. - Я здесь встретил такую интересную женщину!

- Это ты кого имеешь в виду? - так же весело спросила Анюта.

- А вот, твою маму, Ингу Сергеевну!

- О, Грегори, берегись тогда. С моей мамой дружить опасно. Она тебе начнет лекции читать по всем предметам жизни и еще, чего доброго, заставит учиться, учиться, и еще раз учиться. Ведь моя мама бывший работник идеологического фронта на поприще марксистско-ленинской философии..

Анюта говорила весело, с оттенком гордости за маму, но Инге почему-то были неприятны ремарки дочери.

- Почему по философии? - удивился Грегори. - Ведь вы же, Инга Сергеевна, юрист?

- Да, но потом пришлось поменять профессию юриста на занятия наукой, в общем, стала философом. - Инга рассмеялась.

- Да-да, ты с мамой не шути, - сказала кокетливо Анюта. - Она у нас доктор философии, и вообще была большим начальником в Академии.

- Ну, насчет "начальника" Анюта преувеличила, в остальном... она совершенно права. - Инга засмеялась. - Лучше бегите от таких, как я, учительниц, подальше. Да вам и не нужно учителей. Вы уже сами кого угодно научите, как жить.

- Ну, вы тут разбирайтесь, - засмеялась Анюта, - а я пойду. Вон меня Катюшка зовет. - Анюта отправилась по направлению к тенту со словами: - Мамочка, не скучай. Пикник только начинается, еще самое интересное впереди...

- Я не думаю, что здесь будет еще что-то интересное для вас, - не унимался Грегори, никак не отреагировав на уход Анюты. - Извините, если я назойлив, но мне ужасно интересно с вами пообщаться. У вас такая интересная карьера... А вправду, поедемте со мной к моему другу. Там вам будет интересно, там собираются спорщики, болтуны...

- Ну что вы, юноша, - уже тепло, по-матерински начала говорить Инга, видя, что молодой мужчина проникся к ней искренней, чисто человеческой симпатией и интересом. Она хотела подобрать какие-то теплые слова, чтобы не обидеть его предложением оставить ее, так как почувствовала усталость от этой искусственной ситуации. Машинально она глянула на очередную припарковавшуюся машину с прибывшими на пикник гостями.

Вдруг она почувствовала, что у нее кружится голова, и все тело начало трясти. Уже не обращая внимания на Грегори, она всматривалась в вышедших из машины женщин, в которых нельзя было не узнать Нонну с ее дочкой Асей.

- Что с вами, Инга Сергеевна?! - встревоженно спросил Грегори. - Вам что, плохо? Вы побледнели, может, позвать Анку?

- Нет-нет, - словно опомнившись от обморока, сказала Инга, встав из-за стола. - Ни в коем случае никого не надо звать. Извините, я должна вас оставить.

Грегори тревожно и недоуменно смотрел на эту столь заинтересовавшую его женщину и не знал, как себя вести.

Инга выбросила в мусорный бачок посуду с остатками пищи и направилась к флигелю с туалетными комнатами.

- Инга Сергеевна, я не могу вас так оставить. Что с вами? Может, вам нужна моя помощь? - говорил Грегори с такой искренней заботливостью, что Инга решилась на несвойственную ей откровенность с малознакомым человеком.

- Грегори, дорогой, - сказала она, еле переводя дыхание от волнения, - мне не нужно никакой помощи. Просто нужно прийти в себя, потому что мне неожиданно предстоит встреча с людьми, с которыми никак не хотелось никогда в жизни встречаться.

- Правда? - перебил Грегори. - Инга Сергеевна, я не вправе вас ни о чем спрашивать, конечно, но если вам нужно, я никуда не поеду. И если вам понадобится моя помощь, буду здесь все время.

- Ну что вы, Грегори. Неужели вы решили, что мне что-то угрожает?! Нет, что вы. Просто жизнь иногда нам преподносит такие сюрпризы... Извините, но мне нужно сейчас побыть немного одной. Поезжайте к своим друзьям. Я здесь с семьей дочки. И вообще все это - глупости. Просто я взволнована неожиданностью ситуации. Но ничего такого, из-за чего стоит тревожиться, она мне не сулит. Так что не стоит об этом. А вы славный молодой человек. Мне было приятно познакомиться с вами. Желаю вам успехов.

- Инга Сергеевна, - сказал Грегори, не избавившись от встревоженности состоянием Инги. - Я очень рад знакомству с вами. В вас есть что-то особенное, Инга Сергеевна. Я обязательно расскажу о нашей встрече Рите, и она сама с вами свяжется.

Он дружески поцеловал ее в щеку и с выражением удрученности на лице пошел к своей машине.


Инга, боясь оглянуться, чтобы случайно не встретиться взглядами с Нонной и ее дочкой, быстро шла в туалетные комнаты. Переступив порог флигеля, она с радостью обнаружила, что внутри больше никого нет, и, упершись ладонями в стойку с умывальниками, уставилась в зеркало. Прошло более восьми лет с того дня, когда она, возвращаясь домой после первой поездки в Америку, увидела Асю в самолете, который ее привез, чтобы разрушить семью бедной Лины.

Память в мгновенье перенесла ее в аэропорт Шереметьево, где Асю встречал страстно влюбленный в нее Олег, муж Лины. Прошло столько лет, но с небольшого расстояния, разделявшего местоположение Инги и паркинг, Ася, как и ее мать Нонна, выглядели не изменившимися, такими же стройными, элегантными и полными энергии.

"Как странно устроена жизнь, - размышляла Инга. - Каковы совпадения... Восемь лет назад так же неожиданно меня свел с Нонной пикник у профессора Флеминга. Боже, зачем, зачем мне эта встреча! Что делать, куда бежать, и зачем я сюда пришла. Зачем мне с ними встречаться... Да и в каком я виде?! Они такие же красавицы, удачливые, успешные. Наверняка эта стерва Ася и не вспомнила о загубленном ею муже Лины и уже замужем или на содержании у какого-нибудь богача... Нужно постараться не пересечься, здесь столько народу, можно раствориться".

Инга открыла кран с холодной водой, чтобы освежить лицо, и только она подставила под струю свои ладони, как увидела рядом руки другой женщины. Она машинально повернулась к ней, и их глаза встретились.

- Инга, Инга, неужели это ты, - воскликнула Нонна. - Ну, надо же, судьба нас таки свела. Значит, ей так угодно. Ты, конечно, изменилась, но все равно тебя ни с кем не спутаешь никогда, твои глаза... Я-то ведь слышала, что ты уже давно в Америке. И удивлялась, что не выходишь на связь со мной. А мне искать тебя было как-то неудобно. Ведь ты же до сих пор наверняка не веришь, что я тогда не была виновной перед Линой. Ты сделала вид, что мне поверила, когда мы встретились тогда у Флеминга так же неожиданно, как сейчас. Ты не хотела портить настроение ни себе, ни мне. Ты была такая вальяжная, важная особа... Я понимаю... Ты не хотела опускаться до копаний... Ты всегда была как-то царственно недоступной...

- Нонна, пожалуйста, оставь это! Ну зачем все эти разговоры, - перебила Инга, не скрывая нервозности. - А что касается поверила не поверила, то сейчас не место и не время копаться. Уже столько лет прошло. И потом эта трагедия у Лины, смерть Олега... Я все это видела, я пережила с ней кошмар приезда твоей дочери в ее дом... Не надо, Нонна... Слишком тяжело это вспоминать. Давай не будем. Я видела, что ты приехала с дочерью. Я ее узнала. Но с ней мне никак не хотелось бы когда-либо встречаться. Поверь, ничего, кроме неприязни, она у меня не вызывает. В конце концов, здесь так много народу, мы можем красиво сейчас разойтись, и никто и не заподозрит, что мы знакомы...

- Ну ладно, Инга, извини. - Нонна тяжело вздохнула, страдая от того, насколько у Инги ложно представление об Асе, о том, какой она стала, как ее изменила смерть Олега. - Извини, Инга... Я так обрушилась на тебя, просто от шока столь неожиданной встречи. Может, ты права... Давай растворимся, тем более что мы сюда приехали, в общем-то, ненадолго.


Х Х Х


НОННА направилась прямиком к дочке, с которой разговаривал Джек. По тому, как Ася смеялась, размахивала руками, мать поняла, что дочь нервничает.

Завидев маму, Ася искусственно улыбнулась Джеку и с выражением тревоги на лице направилась к матери.

- Мама, пройдем вон туда, где никого нет. Я хочу тебе что-то сказать, - сказала Ася голосом, предвещающим недоброе, и увлекла мать в подлесок, примыкающий к паркингу. - Мама, - сказала она, как только они достигли безлюдного места, - мамочка, только спокойно, - начала она, превозмогая грозящую вырваться наружу истерику. - Мамочка, оказывается, вот-вот сюда прибудет... как ты думаешь, кто?

- Не знаю, - пожала плечами Нонна, охваченная тревогой.

- Не ломай голову. Сюда вот-вот прибудет... наш друг, мой бой-френд... Майк!

- Как Майк?! - недоуменно спросила Нонна. - Какой Майк? Наш, то есть твой Майк, будет здесь?! Каким образом?! Он же в командировке до понедельника. Мне лично это сказал Джек.

- Да, он был в командировке, но вернулся вчера вечером и сообщил Джеку, что приедет на пикник.

- Так это же здорово! - воскликнула Нонна. - Видишь, как все великолепно получилось! Он, очевидно, позвонил вчера вечером Джеку, тот ему сказал, что мы будем на пикнике, и Майк потому и приедет. Он не позвонил тебе, чтобы приготовить сюрприз, узнав, что ты приехала из Нью-Йорка. А иначе, зачем ему? Ты же сама говорила, что он такие сборища терпеть не может.

- Мама, мама, - пыталась вставить слово Ася, но Нонна так возбудилась от засветившейся надежды, что не могла остановиться в своих философствованиях. Она даже не заметила, что дочь хотела ее перебить, и воодушевленно, довольная собой, продолжала:

- Вот видишь, видишь: всегда слушай маму! Мне словно внутренний голос подсказывал, что нам нужно здесь быть.

- Мама, прошу тебя, остановись!! - крикнула Ася. - Что ты тут разглагольствуешь, все совсем наоборот, мама!

Ася как-то сникла и, как ребенок, заплакала.

- Что, что, доченька, что случилось, что ты узнала?

Нонна испуганно посмотрела на дочь, и жалость к ней залила кровью ее сердце. Она нежно, как маленькую, прижала дочь к груди, поглаживая по спине.

- Мама, мамочка, - всхлипывая, говорила Ася. - Он приедет сюда не ради меня вовсе, а потому, что хочет показать какой-то русской женщине, которая в командировке в его фирме, американский пикник. Короче, хочет ее развлечь.

- Ну, Асенька, мало ли что! Может, это производственная необходимость. И у Боба так нередко бывает. Может, Майк думает, что ты еще в Нью-Йорке. Потому и не позвонил, не должен же он, в конце концов, отчитываться перед тобой в своих производственных делах.

- Ой, мама, ты опять за свое, - отпрянув от матери, с ожесточением сказала Ася. - Он узнал от Джека, что я буду здесь, это мне Джек сказал. Он сам был удивлен, что Майк мне не позвонил... И, кажется, он все понял, потому что я сразу это почувствовала по его тону.

Нонну охватили угрызения совести из-за того, что она втянула дочь в поездку на этот пикник...

- Так может, нам сразу уехать, до того как Майк прибудет? - спросила Нонна, пытаясь хоть что-то предпринять, чтобы смягчить страдания дочери.

- Нет, мама. Теперь я уже никуда не поеду. Я хочу испытать эту казнь до конца. Я хочу встретиться с Майком, посмотреть ему в глаза. Я просто хочу все сама понять, хочу увидеть эту женщину. Может, это действительно чисто служебное мероприятие, а может, нет, может, это просто другая женщина...

Когда они приблизились к тенту, Ася сразу увидела радостного Майка, который представлял Джеку стройную блондинку.

- А вот и наш Майк, и кажется, эта стройная блондинка и есть эта самая русская "колежанка", - иронично, коверкая слова, сказала Ася, чувствуя, что у нее от волнения подкашиваются ноги.

Блондинка стояла спиной к паркингу, и ее лица не было видно, но сквозь облегающие черные джинсы и белый обтягивающий свитерок отчетливо просматривалась ее изумительная фигура. И мать, и дочь, очевидно, одновременно констатировали эту привлекательность незнакомки, но не высказали друг другу никаких комментариев на сей счет. Не сговариваясь, они устремились в толпу, чтобы не попадаться пока на глаза Майку, дабы понаблюдать за ним и его русской гостьей со стороны. Но тут блондинка, словно ощутив, что за ней наблюдают, оглянулась, и ее охватил ужас.


Х Х Х


ЛИНА сразу узнала Асю, и в мгновение ока все несчастья, связанные с ней, всплыли в ее памяти. Майк в этот момент был увлечен каким-то серьезным разговором с кузеном и не заметил состояния своей спутницы. Даже когда она сказала, что отлучится на несколько минут, Майк ответил: "О'кей", - даже не посмотрев на нее. Лина прошла в то место, где более всего толпилось народу, и, не подозревая, что за ней наблюдают Ася и Нонна, скрылась из виду.

Она свернула на безлюдную часть поляны со стороны противоположной той, где находился флигель с туалетами, и прошла в прилегающий к нему пролесок. Она прильнула спиной к стволу большого дерева, думая, как ей быть.

Где-то когда-то она прочитала такую фразу: "Если нельзя изменить обстоятельства, значит, нужно изменить отношение к обстоятельствам". "Значит, нужно изменить отношение к обстоятельствам", - повторила Лина про себя, считая себя готовой к встрече с Асей, как с человеком, которого она не знает. Воспрянув духом от принятого решения, Лина во всеоружии собственной системы самоконтроля направилась к Майку.

Она едва подошла к пикниковой зоне, как увидела женщину, от которой ее стало бросать в дрожь.

"Что за напасть, неужели это Инга? Да, она очень изменилась, но ее ни с кем нельзя спутать. Конечно же, Инга! Боже, за что мне это наказание. Эта стервозная Ася, теперь Инга, еще только Нонны здесь не хватало, - рассуждала Лина, не распознав в спутнице Аси Нонну, поскольку сама Ася ее так ошеломила, что она даже не посмотрела на женщину, шедшую с ней рядом.

Инга в последний раз видела свою подругу Лину в страшном горе, опустившейся, когда муж привел в ее дом любовницу Асю, визит которой, наложившийся на драматические дни путча, привел Олега к смерти. Поэтому Инга никак не могла заподозрить в этой элегантной, ухоженной блондинке несчастную свою подругу и не придала значения пристальному взгляду на нее этой незнакомой женщины. Та сама подошла к ней со словами:

- Инга, привет. Вот и встретились!

- Простите, - сказала Инга. - Когда на американских мероприятиях встречаешь русскоговорящего человека, уже по определению считаешь себя с ним знакомым. Но это - вообще, а в частности, вы, очевидно, обознались, я вас не знаю.

- Инга, Инга, ты, что ли, не узнаешь меня? Вот так встреча, кто бы мог подумать! Это же я - Лина!

Инга даже слегка пошатнулась от шока, вызванного услышанным.

- Лина, Лина! Ты ли это? Да тебя просто невозможно узнать... Ты стала еще красивей, чем была в юности... А по сравнению... - Инга, чтобы не теребить раны бывшей подруги, сама прервала свою попытку выплеснуть воспоминания о том состоянии, в котором она видела Лину в последний раз. - А как ты сюда попала, в Америку? Ты же.. - Инга снова себя прервала, считая совершенно неуместным напоминать бывшей подруге о той ненависти к Америке, которую она выражала во время их последней встречи.

- Да, Инга, я понимаю то, что ты не досказала... Я все помню... Я тебя зря обидела тогда. Но ты же помнишь, в каком я была состоянии...

- Да ладно, Лина. Ну надо же... именно сегодня о тебе вспоминала... Нет, уму непостижимо... Я не могу поверить, что это ты... Я уж и не представляла, что мы когда-либо встретимся... Ты просто молодец... Как ты выглядишь... Я, честно говоря, не думала, что ты оправишься от всех бед, которые на тебя обрушились... Ну, рассказывай, пойдем куда-нибудь удалимся...

- Знаешь, хорошо бы, но я здесь не одна... Я вот с этим (Лина указала на стоявшего в окружении каких-то мужчин Майка) американцем. Это он меня пригласил. Он топ-менеджер компании, где я нахожусь в командировке. Завтра я улетаю. И вот он меня пригласил сюда показать, как развлекаются американцы. А ты разве в этом городе живешь?

- Нет, я приехала к дочке на пару недель погостить. Они уезжают в Россию.

- Что, возвращаются совсем? - спросила Лина воодушевленно.

- Да кто его знает, - ответила Инга, пожав плечами. - В общем-то они уже американские граждане. Но едут пока в связи с бизнесом зятя. Но кто знает... Во всяком случае дочка счастлива предстоящей поездкой.

- Да, я понимаю. Они приедут в другую, свободную страну. Конечно, у нас еще масса проблем, но там, именно там сейчас интересно жить.

- А ты, Лина, что ты делаешь? Как ты вообще сюда попала? Если в командировку, да еще в Америку, значит, ты работаешь, и работаешь неплохо... у тебя позиция...

- Ой, Инга, я бы столько могла и хотела тебе рассказать. Ну надо же было так случиться! - не унималась потрясенная встречей Лина. - Надо было, чтобы я приехала в этот город именно в то время, когда ты здесь в гостях у дочки, и надо было, чтобы мы попали вместе на этот пикник. А знаешь, ведь это произошло совершенно случайно. Майк был в командировке до понедельника. А приехал на два дня раньше и пригласил меня на этот пикник.

- Может, ты ему нравишься больше, чем коллега по работе? - Инга лукаво улыбнулась, пристально глянув в глаза подруге. - Он весьма привлекательный мужчина... А каково его семейное положение?

- Он разведенный, но очень дружит со своей прежней семьей.

- Ну это уже не важно: дружит не дружит. Важно, что он свободный... А ты-то сама, не вышла замуж?

- Нет, Инга, я не замужем, конечно же. О чем говорить... Я так любила Олега, ты же знаешь... К тому же эти годы у меня ушли на моральное выздоровление. Мне помогли дети, особенно сын Алеша. Они заставили меня пойти на работу... Это долго рассказывать. Короче, я устроилась в фирму, где мне дали возможность выучиться патентному делу и английскому языку. Появился стимул, я стала за собой следить, ходить в группу здоровья, и вот ты видишь...

- Вижу, вижу. Лина! Ты стала другим человеком. Молодец! Дети уже взрослые. Так зачем же себя хоронить? Ты была редкой верности женой своему мужу, и вообще семье. Сейчас ты свободна, молода, красива. Так почему бы не подумать о личной жизни? Этот Майк с виду очень симпатичный...

- Да, он прелесть (Инга не могла не заметить, что глаза Лины засверкали тем светом, который излучают глаза влюбленных).

- Ты молодец. Ты начала все сначала... С тебя нужно просто брать пример!

- Тебе-то, Инга, с меня - пример, при твоем благополучии во всем, - воскликнула Лина, обняв подругу. - Это я всегда себя попрекала, что не брала пример с тебя...

- Ну ладно, ладно, Лина. Не будем подсчитывать достоинства друг друга. Я смотрю на тебя, ты просто гигант, Лина!..

- А ты, Инга, само собой, процветаешь... А как же, иначе ты была бы не Ингой, - сказала Лина вдохновенно, весело, излучая какую-то чувственную энергию, вызванную ощущением присутствия где-то рядом и внутри нее самой Майка...

- У меня все нормально, Лина. Я тебе дам свой адрес, телефон. Будем в контакте. И я думаю, что тебя заждался твой менеджер. Вон, смотри, он все по сторонам смотрит...

- Да-да, смотрит, - слегка покраснев, сказала Лина. - Но мне нужно сначала в туалет сбегать. Инга, а ты не знаешь, где здесь туалеты? Не пойдешь со мной?

- Конечно, пошли, еще несколько минут поболтаем, а то кто знает, когда еще представится такая возможность.

Инга дружески улыбнулась и, взяв подругу под руку, направилась к серо-коричневому флигелю с туалетными комнатами.

- Знаешь, Инга, я тебе главного не сказала, - заговорила Лина, как только они сдвинулись с места. - Я здесь... правда, издалека, увидела Асю, дочку Нонны. Она меня не видела, а может, видела, но не узнала. Ведь она меня видела только в те жуткие дни, когда я выглядела опустившейся старухой от горя и унижений. Но ты представляешь мое состояние?! Я чуть в обморок не упала... Она меня, конечно, не узнала, и я буду делать вид, что ее абсолютно не знаю... Мне, наконец стало относительно хорошо в жизни. Я выстояла. И не хочу всякими стервами себе отправлять эти минуты радости.

- Да, Лина, я тебя понимаю, - поддержала подругу Инга. - Ты просто молодчина. Но я уж тебе скажу... Так сказать, подготовлю, чтобы ты уж получила информацию на всю катушку, поскольку психологически готова отнестись к ней равнодушно... Так вот... Здесь еще и Нонна. Они вместе прибыли с дочкой и Бобом - Нонниным мужем.

- Что? И Нонна здесь?! - Лина растерянно расширила глаза, но Инга не могла не отметить, что ни страха, ни испуга не отражал ее взгляд и выражение лица. Лина была в полном всеоружии для сопротивления всему, что может омрачить ее нынешнее ощущение счастья, радости.

- Да, они здесь все вместе. Для меня все это тоже полная неожиданность. Это просто рок какой-то. А с Нонной я столкнулась случайно здесь же в этом туалете. Вот судьба... Надо же... Бывает же такое в жизни...

- А ты с Нонной разговаривала, Инга?

- Да, мы перебросились несколькими словами. Сама понимаешь, после стольких лет разлуки и говорить-то особенно не о чем.

- Надо же, - воскликнула Лина с прорвавшейся все же злостью в голосе. - Это уже что-то свыше. Здесь, в Америке, за тридевять земель, и опять с ними встреча! Уж сколько проклятий я посылала на их головы, а они живучи, как тараканы...

- Успокойся, Лина, - сказала Инга со строгими нотками в голосе. - Знаешь, я все же философ как-никак. - Инга грустно улыбнулась. - И всегда философствую и люблю классифицировать людей.

- Как же, как же, - засмеялась Лина. - Я помню, как ты делила женщин - на пушкинских Татьян, на чеховских душечек...

- Ой, как давно это было, - грустно покачала головой Инга. - Да, теперь я делю по иным критериям. Есть люди, которые, обретя хорошую, благополучную жизнь, становятся хуже, чем были, становятся высокомерными, надменными, мстительными... А есть люди, у которых все наоборот. Став лучше жить, они становятся добрее, снисходительнее, великодушнее... Так вот, ты из этой породы. Забудь все старое, плохое. Постарайся возвыситься над прошлым. Жаль, что у нас нет времени поговорить по душам, мне есть, что тебе рассказать...

- Расскажи, Инга, - Лина повернулась лицом к подруге. - Расскажи, если это важно для меня... Действительно, кто знает, удастся ли еще поговорить...

- Я думаю, что важно. Я тебе расскажу кратко, может, тебе это поможет сориентироваться, как себя вести дальше. Понимаешь, тогда, в печально известном августе 1991-го, когда я вернулась из Америки, я хотела тебе все рассказать. Но случилось горе - смерть Олега. Я хотела тебе рассказать, что так же случайно, как сейчас, тогда в Америке на пикнике встретилась с Нонной. "It is a small World" (мир такой маленький), - не зря любят говорить американцы.

Да, мир наш так тесен. И вот мы встретились с Нонной. Она мне рассказала про свою драму, связанную с тобой. Я не буду сейчас тебя утомлять подробностями. Но поверь мне, она ни в чем не виновата перед тобой, как и я. И рассорил нас всех Олег... Он был страшный эгоист... Ну, не будем о покойном... пусть уж земля ему пухом будет. Я ведь тоже Нонну считала виноватой, потому что застала ее в объятиях твоего мужа, так же, как ты застала меня... А что касается Аси... то она ведь была вдвое моложе Олега и понятия не имела, что этот русский профессор, суливший ей золотые горы, муж близкой подруги ее мамы. Так что рассуди сама. А вообще-то тебе нужно торопиться к твоему американскому покровителю Майку.

Инга похлопала подругу по плечу и вышла на улицу.


Х


НОННА и Ася не упустили момента, когда Майк остался один, и Ася тут же подошла к нему с таким видом, как, будто не сомневалась в том, что Майк только и делал, что выглядывал ее.

- О, Ася, привет! - спокойно, как старую подругу, приветствовал Майк Асю, по американской традиции формально обняв ее.

Судя по всему, он хорошо подготовился к этой встрече и вел себя спокойно и естественно.

- Как ты поживаешь? Мне Джек сказал, что ты приехала. А я вчера прилетел из командировки, которую должен был закончить аж в понедельник. Но так получилось. А сейчас у нас для подписания контракта находится представитель российской компании. Она завтра улетает, и я решил ее пригласить на этот пикник, чтобы показать, как развлекаются американцы. - Майк похлопал Асю по плечу и громко, по-американски расхохотался. - Может, тебе будет интересно с поговорить с соотечественницей?

Ася слушала Майка, все более удостоверяясь в том, что если у него и были к ней какие-то чувства, то за время разлуки они совсем улетучились. Более того, ей было очевидно, что каждым словом о своей новой знакомой из России он выдает неравнодушие к ней.

Осознание обреченности их отношений и унизительное положение, в котором Ася себя ощутила, возбудили чувство собственного достоинства, и она стала говорить с Майком равнодушно-нейтральным тоном о чем-то смешном, что дало им обоим повод хохотать. Ася понимала, что этот хохот Майка равноценен обычной "надетой" улыбке любого встретившегося на пути незнакомого американца, поскольку видно было, что на самом деле он озабочен другим и думает о другой...


Х Х Х


ЛИНА, выйдя из туалета, по мере приближения к тому месту, где оставила Майка, все отчетливей обнаруживала, что кокетничающая с ним женщина есть не кто иной, как Ася. В глазах Лины Ася каждым жестом соблазняла и завлекала Майка, добиваясь успеха. Все результаты ее аутотренинга и разъяснений, которые только что дала ей Инга, свелись к нулю, и ревность, перемешанная с ненавистью, взыграли в ней с такой силой, что она испугалась, что может потерять контроль над собой.

"Опять эта сволочь на моем пути, - негодовала про себя Лина. - Ну что их принесло на этот пикник?" - Лина была так охвачена ревностью, что хотела подойти к Асе и вцепиться ей в волосы, из-за разбитой жизни, из-за смерти мужа, из-за отравленного здесь праздника.

"Наверняка эта "проститутка" от него не отстанет, если Майк ей приглянулся... А сам Майк наверняка не устоит. Она ведь и вправду красавица, а о том, что она шлюха, ему невдомек... Так почему же нет, - лихорадочными импульсами мысли сотрясали сердечные ритмы. - Наверняка уже завтра, после моего отъезда, у них будет встреча. Если Олег, отец четверых детей, при живой жене потерял голову из-за нее, то, что же остается холостому Майку..."

Лину всю трясло, и у нее пропало всякое желание подходить к Майку. Но он сам увидел ее и стремительно направился к ней навстречу. Взяв Лину за руку, он представил ее Асе.

Ася совершенно не узнала в этой красивой, элегантной блондинке убитую унижением и опустившуюся жену своего бывшего возлюбленного.

- Здравствуйте, - сказала она почтительно Лине, протягивая ей руку. - Я рада с вами познакомиться. Майк уже рассказал мне о вас. - Ася говорила, вызывая Лину на разговор, полагая, что хоть какую-то информацию об их отношениях она ей даст.

Но Лина лишь заставила себя молча, с огромным усилием воли, улыбнуться и протянуть в ответ своему врагу руку. В подобострастии Асиного приветствия она усмотрела снисходительность победительницы, и ее охватила апатия.

- Майк, я не буду вам мешать, - сказала она как-то вяло, без энергии, - я здесь встретила семью моих старых друзей и буду с ними. Вы мне лишь дайте знать, когда решите уезжать. Но если у вас изменились планы, я могу попросить приятелей отвезти меня в гостиницу.

С этими словами Лина решительно направилась в людскую гущу, толпящуюся в ожидании свежевыпеченных на огне кусков мяса.

Майк понял, что Лину что-то расстроило, и без каких-либо извинительных реплик оставил Асю, устремившись за Линой. Лина аж содрогнулась от неожиданности, когда ощутила на своем локте руку Майка.

- Лина, вас что-то расстроило? - спросил он заботливо.

- Да нет, нет, что вы, Майк, здесь все замечательно, - сказала Лина, настроившись на полное равнодушие в отношении к нему. Она не сомневалась в том, что Майк очарован Асей, их контакт установлен, а по отношению к ней он лишь выполняет джентльменские правила приличия, поскольку сам пригласил ее на этот пикник, а завтра она улетает.


ХХХ


НОННА с очередной порцией съестного расположилась у столика, ожидая, когда ее найдет дочка и расскажет о своих впечатлениях от встречи с Майком и его "подругой" из России.

Боб окунулся в стихию своих партнеров по гольфу, чему Нонна была даже рада, так как ей и с ним не хотелось ни о чем говорить. Ася появилась в таком виде, что на ней лица не было.

- Дочка! Что с тобой?! - воскликнула Нонна, оглянувшись при этом, не услышал ли кто ее возгласа.

- Мама, мамочка! Все, все кончено. Завтра же я уеду в Нью-Йорк. В этом городке мне делать нечего. И я хочу поскорее отсюда убраться.

- Хорошо, хорошо. Я сейчас позову Боба, и мы поедем. Он там заигрался, сейчас я его подзову.

- Хорошо, мама. А пока я пойду прогуляюсь по парку. Мне неудобно предстать перед Бобом в таком виде.

- Хорошо, Асенька, только ты далеко не уходи, а то заблудишься. Ведь этот парк необъятный.

- Ладно, ладно, мама, - сказала Ася, опустив голову, и быстро устремилась за пределы зоны пикника.

"Что, что так сильно ее потрясло при встрече с Майком? - ломала голову страдающая за дочь мать. - Может, эта русская? Может, Ася действительно увидела в ее лице соперницу-победительницу. Но кто она, эта незваная гостья?"

Нонна встала из-за стола, чтобы поближе разглядеть эту женщину, от которой Майк, как было видно даже издали, не отходил. Вдруг она носом к носу опять встретилась с Ингой.

- Нонна, что с тобой? На тебе лица нет, - воскликнула Инга.

- Ой, Инга, не спрашивай. - У Нонны на глаза навернулись слезы.

- Ну, пойдем, пойдем подальше, ты мне все расскажешь, - сказала с теплотой в голоса Инга, подхватив подругу за локоть.

Нонна благодарно посмотрела на Ингу и пошла рядом с ней по асфальтовой дорожке парка.

По дороге Нонна рассказала все о своей дочери, об изменениях, происшедших с ней после смерти Олега, о встрече с Майком и о причинах, приведших их на этот пикник.

Инга слушала Нонну, едва сохраняя самообладание от очередного на этом пикнике потрясения, связанного с невероятным переплетением судеб ее подруг. "Какая ирония судьбы, - думала она. - Так эта женщина, из-за которой Майк якобы оставил Асю, есть не кто иной, как Лина. Итак, теперь Ася стала жертвой чар Лины, как когда-то Лина была жертвой чар Аси. Это невыносимо осмыслить, это невыносимо переварить в сознании... Такого не может быть в реальности, - думала Инга. - И самое страшное еще впереди, когда Нонна и Ася узнают, кто есть эта женщина - нынешняя соперница красавицы Аси".

Инга решила пока этого Нонне не говорить, так как полагала, что ее нужно каким-то образом подготовить к этому неизбежному потрясению.


Х Х Х


ЛИНА безуспешно старалась внушить себе равнодушие к Майку. Его приезд на день раньше, приглашение ее на пикник, проведенная за покупками первая половина дня сегодня, когда он не упускал случая прикоснуться к ней, поухаживать, послать чувственный сигнал взглядом, погрузили ее в состояние любовного томления, в котором она сама себе не хотела себе признаться. И тут эта стервозная акула Ася.

"Конечно, что это я возомнила. Куда мне... рядом с ней, молодой, сексуальной, агрессивной", - рассуждала она. Неотступное внимание к ней Майка не избавляло Лину от отчаянной ревности, гадливости к себе и желания поскорее избавиться от всего этого, от этой Америки, и вернуться домой. Да, именно страданий, чисто женских страданий, связанных с тем, что ей снова изменил мужчина. Между ними ничего не произошло внешне, физически. Но сейчас она была уверена, что в тот вечер в баре на верхушке небоскреба у них начался роман, родилась любовь, которую снова разбила эта проклятая Ася. Ей стало невыносимо больно и захотелось поплакаться перед кем-то. Этим кем-то, как и в те трагические дни восемь лет назад, могла быть только Инга, школьная подруга, с которой ее снова свела судьба на этом же пикнике.

Она сказала Майку, что пойдет к друзьям, с которыми здесь встретилась, и стала ходить среди многочисленной публики, ища глазами Ингу. Ингу она не нашла, а возвращаться к Майку не захотела. Поэтому решила просто прогуляться по асфальтированной дорожке парка, ведущей начало от пикниковой поляны. Она сделала несколько шагов, и тут как из-под земли выросли Инга с Нонной. Нонне и в голову не могло прийти, что ее школьная подруга Лина, ставшая жертвой романа ее мужа с Асей, может когда-либо оказаться в Америке. К тому же они не виделись с того страшного новоселья, то есть более тридцати лет, и сейчас Лина мало чем напоминала ту беременную молодую подругу, к которой она приехала из Одессы в Новосибирск на новоселье. Потому она на встретившуюся на их пути женщину вообще не отреагировала. К тому же Нонне, в отличие от Аси, не довелось увидеть вблизи спутницу Майка, поэтому эта встретившаяся женщина для нее была не более, чем незнакомая участница пикника, и она даже не остановила на ней свой взгляд, чтобы поздороваться ради приличия...

Что касается Инги, то она еще не успела сообразить, как смягчить шок Нонны, когда та узнает, что эта женщина - их подруга Лина в прошлом и соперница Аси сейчас. Мгновенную паузу неловкости вдруг прервала сама Лина, которая протянула Нонне руку со словами:

- Ну вот, Нонна, мы и встретились.

- Простите... - сказала Нонна, удивленно вглядываясь в глаза незнакомки. Но тут ее ошеломила догадка, в которую она не хотела верить. Более того, ей показалось, что она онемела, так как губы были словно сжаты нервным спазмом и не способны были шевельнуться. - Лина! Лина! - воскликнула, опомнившись, Нонна. - Лина! - Нонна заплакала. - Лина, кто бы мог подумать! Какими судьбами ты здесь?! Ну, надо же... Глазам не верю.

Лина, охваченная ревностью, вновь воспылала ненавистью к Нонне и ее дочке и не была способна на доброжелательную беседу с бывшей подругой. Но и опускаться до неприличия тоже было неуместно здесь.

- Как видишь, и я добралась до вашей Америки, - ответила она, нервно рассмеявшись, чтобы скрыть прорывающуюся язвительность.

- Лина, Лина, я так рада тебя видеть, я так рада, - твердила Нонна, уже не пытаясь остановить поток слез, вызванных встречей со старой подругой, еще не подозревая, что это та самая женщина, которая принесла сегодня горе дочке.

В это время из рощи на дорожку выскочила Ася, которая носом к носу столкнулась с мамой, соперницей и еще одной, незнакомой ей женщиной...

Нонна чувствовала, что силы покинут ее, когда Ася узнает Лину. Но Ася не узнав в ней жену своего возлюбленного Олега, а видя в ней только соперницу в отношениях с Майком, решила проявить абсолютное к ней пренебрежение.

Ингу Ася вообще не знала, поэтому, делая вид, что окружающих маму женщин вовсе не существует, сказала с ходу:

- Ну что, мама, поехали? Как видишь, я не заблудилась и вернулась ровно через час.

- Да-да, дочка, поехали, - ответила обессиленная Нонна.

Нонна смотрела на подруг. В миг в памяти пронеслись годы их верной дружбы в юности, трагический разлад... А ведь она через всю жизнь пронесла любовь к ним, так и не найдя им замену в своей душе и повседневной жизни.

Инга смотрела на них и думала, что никто на земле не может представить, какими трагическими событиями окутаны судьбы их всех, красивых, умных и талантливых. Они бы могли дружить и любить друг друга на протяжении всей жизни. Но что за злой рок глумится над их отношениями, почему? За что?

Лина смотрела на них уже сквозь призму удвоенной (и из-за Олега, и из-за Майка) ревности к Асе, ненависти к Америке, где они здесь такие благополучные, вальяжные, обустроенные. В миг ей представилось, что вскоре к ним прибавится еще одна процветающая семья - Ася с Майком, и они забудут о своей бывшей российской подруге вообще...

Она ухватила руку Инги, дав ей понять, что сама уже на пределе самообладания и им лучше поскорее уйти.

- Ну что, пора разбегаться, - сказала Инга, протягивая руку Нонне.

- Да, очень жаль, - сказала Нонна, искажающей лицо мимикой сопротивляясь перемешанным с тушью слезам, мучающим глаза режущей болью. - Может, мы еще как-то пересечемся с тобой, Инга, ты-то здесь, а вот с тобой, Лина...

Услышав слова матери, Ася вся напряглась. Имя "Инга" мама не раз произносила, рассказывая о своем детстве, но все равно оно мало о чем ей говорило сейчас. А имя "Лина"!.. Она посмотрела в глаза блондинки, которой, по ее убеждению, ныне увлечен Майки, и все картины тех страшных дней в Академгородке, воспроизведясь во всех подробностях, вдруг стали искажаться в невероятных вариациях... после чего наступила темнота...


Х Х Х


ЛИНА, подавленная и усталая, смотрела на бегущие огни вечернего города, не находя никаких тем для разговора.

- Лина, вы так необычно грустны. Что-то случилось? - нарушил молчание Майк.

- Нет-нет, Майк. Все нормально. Просто слишком много впечатлений, - ответила Лина, из вежливости, как могла, доброжелательно и с неискренней теплотой в голосе. - Спасибо вам за все, Майк. Я очень довольна командировкой, рада, что мы подписали контракт... Словом, не зря приехала. - Лина даже попыталась рассмеяться.

- Да-да, - ответил Майк в тон Лине, поняв, что что-то произошло, что заставляет ее держать дистанцию на уровне чисто производственных отношений.

Незаметно подъехали к отелю. Майк, как обычно, вышел первым, открыл спутнице дверцу машины и, взяв из багажника сделанные Линой до пикника покупки, сопроводил ее до самого номера гостиницы, где уложил все пакеты на кровать и с оттенком формальной вежливости в голосе спросил:

- Лина, нужна ли вам еще какая-то помощь в сборах к отъезду?

- Нет, Майк, все нормально. Большое спасибо, - сказала Лина, напрягая все мастерство самообладания, чтобы не расплакаться. - Я вам очень благодарна за утренние покупки, за пикник. Это так ново, необычно для меня. Спасибо, что уделили мне весь день сегодня. Спасибо вам за все!

- Не стоит, Лина. Я рад был с вами познакомиться. Завтра за вами заедет наш представитель и отвезет в положенное время в аэропорт. Так что желаю безопасного полета. Передайте привет всем коллегам - нашим партнерам. Я удовлетворен тем, как шла наша работа по контракту. Будем в контакте.

Он пожал ей руку, с неизменным американским этикетом вежливости формально обнял и вышел.

Она вспомнила, что еще утром Майк ей говорил, что сам отвезет ее в аэропорт. А сейчас даже не вспомнил об этом. "Ну а как могло быть иначе после того, как его заарканила Ася?"


Х Х Х


ИНГА, войдя в дом, сразу же поднялась в свою комнату, чтобы осмыслить впечатления от пикника. И тут ее осенила идея позвонить Лине. Ведь она завтра улетает за океан, и кто знает, доведется ли когда-либо в жизни им еще пересечься. Благо в разговоре Лина сказала, в каком отеле проживает.

Она запросила номер гостиницы в справочной службе по телефону. Получив его, она стала тут же его набирать, готовясь к любой реакции со стороны вновь утраченной подруги.

Лина в это время только включила в душе воду и, услышав звонок, решила, что это сотрудник фирмы, который ее утром повезет в аэропорт. "А вдруг Майк (только он еще знал ее телефон), - мелькнула радостная мысль. - Наверное, он вспомнил, что обещал сам отвезти ее в аэропорт".

Набросив на плечи халат, Лина выскочила из ванной, схватила трубку и с крайним разочарованием услышала голос Инги.

- Лина, Лина, ну как ты? Все нормально? - спросила Инга, пытаясь каждой нотой голоса передать теплоту своего отношения к подруге детства.

- Да, Инга, все нормально. Завтра ту-ту... Прощай, Америка, слава Богу...

- Ты так говоришь, словно недовольна поездкой.

- Ну почему же - всем довольна. Контракт подписали.. Это, собственно, то, ради чего я приехала. Так что свою миссию выполнила.

- Ты извини, Лина, если я проявляю неделикатность. Но скажи, как Майк?

- А что Майк? Почему ты спрашиваешь про Майка? Тебе, что ли, Нонна с Асей поручили?

- Лина, что за чушь ты говоришь? - сказала Инга, вспыхнув от возмущения из-за такой несправедливости. - При чем тут Нонна с Асей? И зачем им поручать мне узнавать об этом?

- Послушай, Инга, не придуривайся, - с сарказмом реагировала Лина.

- Лина, Лина, послушай. Ты несешь что-то несусветное. - Инга сменила тон на дружелюбный, чтобы вразумить потерявшую ориентиры подругу. - Я бы бросила трубку, если б не была убеждена, что ты снова ошибаешься и опять по роковой ошибке ты враждебно расстаешься с нами.

- Какие еще роковые ошибки? Что ли, эта проститутка Ася не убила моего мужа? - Лина кричала в трубку истерически скандальным, не свойственным ей тоном и не своим голосом. - И вообще, что вам от меня нужно?! Оставьте меня в покое. Да убирайтесь вы из моей жизни к чертовой матери! Уби-рай-тесь!!! -закричала истерически Лина.

- Лина, Лина, я тебя прошу успокоиться. Жаль, что поздно, я то я бы к тебе приехала, - говорила Инга, чувствуя себя на пределе возможностей в сдерживании своих эмоций.

- Не надо ко мне приезжать, я не хочу вас видеть и слышать!!! - Лина бросила трубку, и Инга заметалась в своей комнате, как в клетке.

В этом время снизу раздался голос Игоря, который звал тещу к традиционному в их доме вечернему чаю. Инга спустилась вниз, но разговор с детьми не клеился. И она, сказав, что ей нужно срочно позвонить подруге, которая завтра улетает, вернулась в свою комнату и тут же снова набрала Линин гостиничный номер. Никто не откликался, и когда она, глубоко расстроенная, уже хотела положить трубку, раздался срывающийся в рыдания голос Лины:

- Что, что ты можешь мне еще сказать, Инга?!

- Лина, Лина, дорогая моя, Лина. Послушай, - моляще заговорила Инга. - Только не бросай трубку. Я хочу тебя предостеречь от ошибки, которая может стать судьбоносной для тебя. Ты в заблуждении. Пожалуйста, выслушай меня.

- Инга, я тебе не верю. Это ты выполняешь поручение Нонны.

- Лина, я могу всерьез оскорбиться и просто бросить трубку, - сказала Инга настолько серьезно, что Лина замолкла в ожидании. - Лина, я хочу тебе помочь и потому призываю меня выслушать. В конце концов, наш разговор тебя ни к чему не обязывает. Ты можешь "выбросить в мусорную корзину" все, что я тебе скажу, и поступать так, как считаешь нужным. Уж что абсолютно гарантирую, что вреда наш разговор тебе не принесет. Но может и помочь.

- А в чем помочь? - подавленно произнесла Лина. - В чем помочь? И зачем тебе мне помогать? Через день я уже буду на другом берегу. И вам нет дела до меня. И все. Нам уже не встретиться никогда.

- Лина, я тебе желаю всяческого процветания. Зачем ты так? Ты ведь добрый человек! Зачем ты на себя напускаешь? Это же не ты, ты так не можешь думать. Ты просто ничего не знаешь. Ситуация совершенно иная, и ты на ложном пути в своих чувствах и выводах.

- Какие выводы, Инга... - Лина снова зарыдала. - И вообще, Инга, прошу тебя, давай прекратим этот разговор... Спасибо, что ты позвонила. Мы хоть попрощаемся по-человечески. И все.

- Лина, Лина, послушай, - взволнованно вставила Инга, боясь, что Лина бросит трубку. - Лина, послушай. Только не бросай трубку. Тебе тяжело сейчас, но ты на ложном пути в своих рассуждениях. Поверь. Ты сейчас в полном заблуждении, и позволь мне тебе сказать о сути этого заблуждения. Кто знает, как у тебя сложатся дальнейшие отношения с Майком, ведь он ваш партнер по долгосрочному контракту. Поэтому ты должна все знать.

- Что, что знать? Ты что, с Майком давно знакома, что ли? Почему же ты мне об этом не сказала, когда я с тобой разоткровенничалась? Так нечестно, Инга!

- Лина, постой. Остановись. Я Майка никогда не знала, и сегодня первый раз о нем услышала и увидела его. Но я о нем кое-что узнала, еще до нашей беседы с тобой...

- Что, что ты узнала, что он был женат? Я это и без тебя знаю.

- Нет, Лина, послушай, пожалуйста. Мы же не дети. И я тоже могу обидеться. В конце концов, я тут вообще ни при чем. И поверь, что и у меня самой сейчас не лучший период в жизни... Но не обо мне речь. Я хочу тебе помочь. И если ты будешь меня оскорблять, я с тобой попрощаюсь навсегда.

- Ты права, Инга, извини, - сказала Лина жалобно, резко изменив тональность. - Я совсем распустилась и озлобилась. Извини, Инга!

- Лина, - начала Инга, - дело в том, что Ася сейчас совсем не тот человек, которого ты встретила в Академгородке десять лет назад. Смерть Олега ее страшно потрясла, и она считает себя виновной в его смерти. Она себя постоянно казнила, отказалась от всех радостей жизни, закончила медицинский колледж, чтобы служить людям и спасать их от болезней. И вот, приехав к матери погостить, она встретила замечательного человека, с которым мечтала создать семью.

Они стали жить вместе. Он старше ее и разведен. Она его полюбила, но... по ряду обстоятельств уехала на время в Нью-Йорк, предполагая, что за время разлуки он соскучится, а когда она вернется, он сделает ей предложение. И вот она вернулась снова сюда, несколько дней назад, когда он был в командировке. И она решила с Нонной и отчимом пойти на этот пикник. И на этом, овеянном мистикой пикнике она неожиданно увидела своего возлюбленного с другой женщиной, в которую, на ее опытный взгляд, он влюблен... Ты догадалась, о ком речь?

- Абсолютно нет, Инга... И если это так, то так ей и надо, Инга. Ты сама говорила, что зло возвращается...

- Может быть, может быть, Лина, и тогда, по этой формуле, зло к Асе вернулось в абсолютно адекватном масштабе, потому что этот американец и эта женщина - это Майк и ты, Лина...

Инге вдруг показалось, что что-то щелкнуло в трубке, но она продолжала говорить.

- Так что судьба вас рассчитала, Лина. И поведение Майка ты восприняла неадекватно... Вот видишь, Лина, как бывает в жизни. Зная тебя, я уверена, что если б тебе кто-то предложил так отомстить Асе, ты бы на это не пошла сознательно никогда. Но так распорядилась судьба...

Инга говорила, говорила, казалось, уже только для того, чтобы самой еще раз в сознании прокрутить весь этот клубок мистических взаимосвязей судеб ее подруг. Молчание в трубке ей приносило удовлетворением тем, что раз Лина слушает, не перебивая, значит, она осознает суть случившегося, что поможет ей правильно сориентироваться в дальнейших отношениях с Майком... Но что-то все же в этом молчании смутило Ингу.

- Алло! Алло! - закричала она. Но ответа не последовало. Она положила трубку и попыталась перезвонить. Но ни на какие звонки номер Лины не отзывался. И все же Инга пошла, спать с облегчением, вызванным чувством выполненного долга...


Х Х Х


НОННА, не сомкнув глаз, всю ночь просидела на краю постели, где лежала дочь. Врач скорой помощи, куда Асю отвезли прямо с пикника, сказал, что с ней случился нервный шок. После тщательного обследования ей сделали укол, прописали соответствующие лекарства, которые должны были, по заверениям врача, привести пациентку в норму в кратчайшее время. Но уже наступило утро, а Ася то и дело бредила, что-то выкрикивала или просто страдальчески стонала.

Нонна не сомневалась в советах и прогнозах врача, в том, что вскоре Ася придет в себя. Но потом... что будет потом?

В это время раздался звонок. К удивлению своему, она услышала голос Майка, который без лишних слов сообщил, что вскоре прибудет.

Нонна лишь ответила: "О'кей", не зная, радоваться ей или огорчаться предстоящему визиту Майка...

Он появился даже быстрее, чем она рассчитывала, и сразу прошел в Асину комнату.

Ася спала на спине. Ее роскошные каштановые волосы, разбросанные по подушке, обрамляли голову, как ореол, который в сочетании с бело-голубой постелью придавал облику больной какую-то святость, божественность.

Майк, присел на постель, взял безжизненную руку Аси, глядя в ее лицо.

Вдруг Ася начала корчиться на постели, ее рука выскользнула из руки Майка, и она начала кричать в бреду:

- Мама, мама! Не уходи, мама! Я его любила, любила... А он меня - нет. Он любил только ее... Я хочу, чтобы меня кто-нибудь полюбил. Я его любила, мама. И зачем она здесь. Она мне мстит, мама.

Майк недоуменно смотрел то на Нонну, то на Асю, не зная, что делать. Нонна сразу поняла, что во фразе: "Я его любила" дочка имеет в виду Олега, и страх перед тем, что Ася дальнейшими словами может сообщить еще больше информации о своем трагическом романе, заставил Нонну действовать. Она стремительно подошла к Майку и увидела слезы в его глазах.

"Боже! - мелькнула догадка в голове Нонны. - Любовные выкрики Аси Майк воспринимает на свой счет. Он решил, что все слова и упреки о ком-то "о НЕМ", который ее не любит и которого любит она, относятся к нему". И это еще раз убедило Нонну в правоте ее рассуждений о том, что молчание Майка, то, что он не проявлял рвения, чтобы вернуть Асю из Нью-Йорка, - лишь стечение обстоятельств, которые, однако, ничего не изменили в сути его отношений к дочке. А ремонт он затеял, чтобы вернуть Асю в обновленную квартиру.

Чтобы не дать Майку возможности разубедиться в том, что в бредовых выкриках Аси речь идет о нем, Нонна с материнской теплотой взяла руку "будущего зятя" (каковым он теперь ей представлялся) и этим жестом заставила его встать и увлекла в гостиную.

- Тебе лучше побыть здесь, Майк, - сказала она жалобным тоном. - Лучше ее оставить одну пока. Мне врач так посоветовал. Она чувствует наше присутствие, и это ее возбуждает.

- А как, как это все случилось? Может, я ее заберу домой? - с состраданием произнес Майк слова, от которых Нонне захотелось закричать от радости, несмотря на состояние дочери. Первой мыслью было тут же согласиться отправить Асю к нему, но потом, испугавшись, что в бреду дочка сможет выкрикнуть что-то неподходящее для ушей Майка, она сказала:

- Спасибо, мой милый. Это хорошая идея. Но все же, я думаю, ее лучше сейчас не тревожить лишним переездом. Это у нее какой-то шок. Никогда такого не было. Может, перегрелась, ведь она больше часа бегала в лесу во время пикника. Так ей захотелось "растрястись" из-за того, что много съела на пикнике. Ты же знаешь, как она фигуру бережет. Так что лучше пусть она побудет у меня пока. А когда этот шок пройдет, я тебе тут же позвоню, и ты за ней приедешь.

Майк в нерешительности покинул дом, и Нонна тут же вернулась в комнату, где лежала Ася. Больная снова начала выкрикивать фразы о своих страданиях, которые уже походили не на бред, а на осознанное самобичевание.


Х Х Х


ЛИНА смотрела в иллюминатор, ничего не видя. Что, что это со мной произошло? Куда я скатилась? - размышляла она. - Только обрела покой, уверенность в себе, размеренный образ жизни... И тут какой-то фейерверк любовных приключений. Жила себе спокойно... Да, одиноко. Но зато спокойно, никаких потрясений. Сколько их можно вынести. Ведь читала где-то, что резервы человеческого организма не беспредельны. Нет уже сил. И мне ли в моем возрасте еще думать о любви..."

Тут, вопреки всему ее настрою, почему-то память прервала рассуждения словами известной песни: "Жить без любви, быть может, можно, но как на свете без любви прожить?" А вот так, вот так, - парировала себе и песне Лина. - Вот так, как я жила. И очень неплохо. Спокойно. На работе насыщенность событиями, ощущение своей нужности, уважения. А потом тихо домой, в двухкомнатную уютную квартиру, в мой дом - мою крепость".

С этими мыслями она уснула, когда ей спать оставалось не более трех часов, после которых Америка со всеми Майками, Ноннами, Асями, Ингами покажется далекой, почти нереальной, все проблемы никчемными на фоне тех, что уже завтра встанут перед ней, когда она переступит порог своего дома...


ГЛАВА 5


− Вот, впервые за все годы полечу туда, чтобы вновь окунуться в московскую жизнь, в саму Москву, которая всегда была высшим источником вдохновения, радости, какого-то непреходящего оптимизма... Вот я на улицах такого любимого, вечно нарядного, наделенного какой-то особенной энергетикой города. Москва! Москва, на улицах которой трудно себе кого-то представить в трикотажных шортах, шлепках. Хоть и отягощенные тяжелыми сумками с продуктами, женщины, особенно молодые, - элегантны и, конечно же, на каблуках. Москва - это город, в котором все во власти чувственности, возбужденности, не допускающей душевного застоя. Москва - это город любви и страстей...

Сейчас я буду с ним, на кого наложила себе запрет все эти годы, чтобы не разболеться совсем. А сейчас сняла запрет, и понеслось. Вот я с ним, там, в гостинице, в ресторане. Его глаза. В них столько мужского покровительства, силы и чувственности. Боже, что же это такое?! Может ли кто-то описать это состояние? Нет, не может. И вообще, никто никогда не смог и не сможет воспроизвести это доподлинно. Великие мастера пера пытались. Но все равно, никому не дано, потому что слово все огрубляет, каким бы поэтичным оно ни было. И вообще, я и все подобные мне являемся во внешнем проявлении лишь малой долей. Какое же счастье, что у нас есть своя, независимая ни от кого жизнь, что мы свободны. Никто не может нам ничего запретить, потому что мы живем своей, невидимой никому жизнью. И вот сейчас, независимо ни от кого, ни от чего, ни от расстояния, ни от времени я могу быть там и с тем, с кем Хочу. Вот я с НИМ. Я абсолютно нагая. И никто, ни одно живое существо на свете не догадается об этом. Я все ощущаю до деталей, я воспроизвожу все, что было. И я могу это повторять постоянно, продлевать это состояние столько, сколько мне хочется. И я снова в Ленинграде, тогда, той ночью... Я оживаю... Я воскресаю, я знаю, что я жива и способна на воспроизведение всего, чтобы продолжать жить этим. Это все же лучше, чем засохнуть, чем хвататься за возраст или оправдывать свою леность. Я могла, конечно, тогда настоять на своем, чтобы не потерять то, чего ждала всю предыдущую жизнь. Но так случилось. Я себя укротила. Зачем, во имя чего? Кто это оценил и воздал мне? А может, именно воздала судьба за предательство самой себя, за то, что отвергла единственный в жизни шанс быть тем, кем предназначено быть судьбой....

- Ой, что я вижу, ты плачешь, значит, тебе понадобилась Душа! Ну, слава Богу, что вы наконец вместе... Ну слава Богу!

- Да-да, Мысль, мы снова вместе.

- Это здорово. Вот ты, Тело, сейчас встанешь, выглянешь в окно и скажешь: "Боже, жизнь прекрасна! Нельзя, нельзя было так расслабляться, как ты все эти годы. На Бога надейся, а сам не плошай! - не зря говорит народная мудрость. И это о Боге речь, а если о людях, если эти люди даже муж и дочь?... Надейся, надейся на них, а сам не плошай. Сплошаешь, будешь расплачиваться. И это именно то, что с тобой происходит: расплачиваешься за расслабленность, за то, что построила свою жизнь на надеждах на кого-то и сплошала. Слабость - это не для нас. Так что давай, вставай и берись за себя, Тело, а то уже вскоре смотреть на тебя будет противно. Да и Душе уже надоело одной быть. Ее жизнь уже превратилось в витание в облаках. А она хочет реальной работы, работы! Ясно тебе, Тело? Не нашим ли самым любимым было стихотворение о том, что "душа обязана трудиться, и день и ночь, и день и ночь". Она, конечно, может трудиться и без тебя. Но это неполноценный труд для нее. Душа, конечно, может жить самостоятельной жизнью...

- Вот именно, что может. Вот только что я унеслась туда. Я снова погрузилась в то далекое время моего взлета, полноты моей жизни...

- Ну, согласись, Душа, что все твои полеты без Тела...

- Да, конечно, конечно... Я сама все время призываю Тело к тому, чтобы оно встряхнулось и призвало меня. Моя жизнь без Тела - тоже не совсем полноценна, хотя каждому известно, что Тело проявляет лишь очень незначительную долю моей работы. Масштаб моей работы значительно превосходит то, что являет обо мне Тело. Но это, однако, нисколько не умаляет моего стремления к единению с Телом, к гармонии с ним. И я буду рада, если мы снова объединимся, и ты, Мысль, можешь нам очень помочь в этом.

- Так я об этом и говорю. Я обращаюсь к Телу: давай, давай, бери себя в руки и хватит тут хандру демонстрировать. А то, если Душа разболеется, тебе еще хуже будет...

- Да-да, Мысль! Ты права! Ты права. Хватит хандрить. Нужно взяться за себя и вернуться к себе. Ты молодец, ты молодец, Мысль моя. Ты всегда меня выручала!

- А я, что ли, тебя не выручала? Разве не благодаря моей молодости ты всегда держалась в форме?

- Ну, Душа, уж позволь не согласиться. Ты путаешь причины со следствием. Это я, Тело, и она, Мысль, способствовали твоей неугасаемой молодости. Ну разве ты была бы молодой, если бы меня заботили всю жизнь только материальные, карьерные и чисто физиологические стороны жизни! Конечно же, нет. Ты была бы сейчас, может, еще старше меня. Сколько можно видеть молодых Тел со старыми Душами? Посмотри вокруг. Я же, наоборот, всегда холила и нежила твою молодость. И Мысль мне очень в этом помогала. Она разрабатывала программы нашего не старения, и твоего, и моего. Мы вели здоровый образ жизни, мы всегда были в творческом поиске, мы творили и сами поклонялись творениям других. Мы создавали красоту и уют вокруг себя, мы изучали мир. Независимо от возраста и материальных возможностей предпочтение отдавалось удовлетворению твоих, Душа, потребностей... Мы бегали, как студенты, на любимые мероприятия, дающие тебе почву для работы, и у тебя не было ни минуты для застоя, ты трудилась всегда, Душа моя. А вспомни о нашем любимом театре на Таганке! Вспомни, он был, может, любимым потому, что всегда недоступен. Вспомни ликование, когда обретали лишний билетик. Мы культивировали в себе радости от подобных событий, чтобы хранить свою молодость. Мы были счастливы самим фактом приобретения билетика, потому что этот билетик, билетик в театр - всегда счастливый. А помнишь тот вечер, когда нам достался билетик на пьесу "На дне" М. Горького?! Конечно, нам казалось, что это не лучший вариант спектакля на Таганке. Все же пьеса эта нам в школе порядком надоела. К тому же режиссер был там не тот, кто создал театр, не Ю. Любимов, а А. Эфрос. Но мы были рады и этому, потому что... Таганка! Таганка - значит, там что-то будет, что не оставит равнодушной, даст тебе, именно тебе, Душа, работу.

- Да-да, я помню. Да мне и не нужно вспоминать. Я сейчас вознесусь туда... Вот я уже там, на этом спектакле. Я уже там, дорогие мои Тело и Мысль. Я там! О, это... это что-то потрясающее! Да, именно потрясающее. Особенно щемит, пронзает в самую глубину сцена монолога Сатина. В прежних интерпретациях общеизвестный монолог в устах исполнителей звучал, как лозунг: громко и пафосно, настолько, что ничего уже не затрагивало. А тут... а тут... Иван Бортник... Да, гениальный Иван Бортник! Он сидит на какой-то кушетке и шепотом... шепотом, понимаете?... Шепотом, протяжно, как молитву во славу Человека, произносит: "Человек - свободен... он за все платит сам: за веру, за неверие, за любовь, за ум - человек за все платит сам, и потому он свободен!... Человек - вот правда!... Человек - это звучит Гордо!... Человек - выше сытости".

Боже, Боже! Что же происходит с залом! Он весь замер, словно попал во власть озарения о сути человеческого предназначения: Человек, каждый Человек, посмотри на себя! Ты не просто явился на эту землю. Ты явился, чтобы творить добро и получать его от других! Ты звучишь гордо, и ничего не делай такого, чтобы не гордо звучать! И никому не позволяй озвучивать себя не гордо! - слышится за хрестоматийным текстом в устах великого артиста. - Иван, Иван, что ты делаешь со мной. Я сейчас разорвусь!!!

.

Х Х Х


ИНГА рассчиталась с таксистом и стала доставать из сумки ключ от дома. Этот полюбившийся дом, в который она вложила столько труда, выдумки и творчества, теперь казался чужим. Он стал чужим, потому что Инга не исключала, что на время ее отсутствия права хозяйки здесь вполне могла перенять Светлана Георгиевна.

Оставив в прихожей чемодан, она подошла к окну. Надвигались сумерки. На улице только украшенные цветами фасады домов, красивые лужайки и машины. Ни одного человека.

Раздался телефонный звонок.

"А вдруг это Саша!" - мелькнула обнадеживающая мысль.

- Алло, мам!

- Да, Анюта, - ответила она так сухо, что сама испугалась встревожить дочь.

- Мам, ну как ты долетела? Я понимаю, ты расстроена, что разминулась с папой. Он мне звонил из аэропорта. Но ничего, будем созваниваться.

- Спасибо дочка. Ничего страшного. Я пойду отдыхать с дороги.

Первой мыслью было пойти в спальню, чтобы принять душ и лечь спать в своей любимой "king size bad" (королевского размера кровать Но она тут же поняла, что в спальню заходить страшновато, так как сердце может не выдержать, если она там заметит какие-либо следы (запахи духов) возлюбленной мужа.

Потому она решила принять душ и переночевать в гостевой комнате. Но вначале приготовила себе ужин, и хоть целый день почти ничего не ела, аппетита не было никакого. "Удивительно. Об этом можно было бы написать целый опус, - задумалась она. - Раньше, когда мне было плохо, тоскливо, во времена неудач, разочарований, мне всегда хотелось много есть. Порой доходило до обжорства. Где-то читала, что этот опасный путь само спасения от депрессии называется "эмоциональным питанием". Да, именно так - эмоциональное питание. При нервном напряжении жор всегда помогал... Объедаловка здесь выступала посредником между Душой и Телом. Мысль начисто лишалась права голоса. Душе тошно, и тело вступает в свои права и требует удовольствий хоть в наполнении желудка, что сообщает успокоение и душе. Вот, наверное, потому это и называется эмоциональным питанием.

Но, оказывается, может наступить такое состояние, когда ни тело, ни душа, ни мысль ничего не хотят. "Мыслю, следовательно, существую, - сказал философ, под понятием "существование" подразумевая реализацию человека как личности. А если Душа и Тело взаимодействуют без Мысли, они уподобляют человека хоть высокоразвитому, но животному, которому свойственны телесные потребности и примитивные душевные процессы. Душа и Мысль могут существовать каждый сам по себе или вместе, независимо друг от друга и от тела. Тело тоже может существовать независимо от Души и Мысли и замкнуться только на своих телесных потребностях. А как быть, если и у Мысли, и у Души, и у Тела атрофировались какие-либо потребности?

Именно такое состояние, очевидно, приводит к суициду, - размышляла Инга, и ей стало страшно от своих философствований.

Она наполнила бокал водой со льдом и вернулась к телевизору.

Вдруг она непроизвольно воскликнула от удивления, увидев на экране Грегори - того молодого человека, который ей навязывал свое общество на недавнем пикнике. И только когда появилась несравненная Одри Хепберн, она сообразила, что попала на канал американской киноклассики, где показывали фильм "Римские каникулы"... Боже! Этот фильм, этот фильм! Ни разу его не видела с тех пор, как смотрела в юности в летнем кинотеатре в Одессе с "ревизором" из Киева.

"Ну, бывает же такое сходство: и рост, и голос, и мимика..." Ей вспомнился неприкрытый интерес молодого мужчины к ней, и этот факт грел ее как луч солнца, играл роль соломинки, за которую хотелось ухватиться.

"Может, действительно: еще не вечер", - мелькнуло в голове.

Она решительно вскочила с дивана, направилась в свою спальню. Энергично, словно назло кому-то, сдернула всю постель с кровати, включая покрывало и декоративные подушки, и отнесла в домашнюю прачечную. Затем она опрыскала весь матрас своими любимыми духами "Палома Пикассо" и постелила свежий, свой любимый розовый комплект белья.

Уже было около часу ночи, а она чувствовала столько бодрости и энергии, как бывает только утром после длительного спокойного сна. Снова спустилась вниз, взяв в кладовке моющие средства, и тщательно вымыла каждую частичку, каждый предмет, каждое зеркало в ванной комнате и в спальне. Спальня словно задышала свежестью. Она сдвинула в стороны тяжелые шторы, оставив на окне легкий тюль, чтобы утром ее разбудили солнечные лучи. Затем она опрыскала коврик на полу и тяжелые шторы на окнах специальным ароматическим средством с запахом сирени, чтобы обновить даже воздух в спальне.

Ручейки пота, (от физической нагрузки) которые струились по лицу и всему телу, приносили очищение и легкость...


Х Х Х


ЛИНА вошла в номер гостиницы, где проживала до отъезда в Америку.

Она развесила в шкафу и уложила в прикроватную тумбочку необходимые для двух дней вещи и прилегла на кровать, вытянув ноги, чтобы полностью расслабить тело, уставшее от длительного сидения в неудобном кресле самолета, Мысленно она составляла план скорейшего выполнения производственных дел, связанных с отчетом о пребывании в Америке.

Она хотела себя вернуть в прежнее, до отлета в Америку, состояние делового отношения к американской компании, но со всей ясностью поняла, что этого уже не будет и в каждом сигнале оттуда, в каждом шаге взаимодействия с ними, в каждом документе, полученном от них, будет искать какие-то косвенные сигналы от Майка...

Майк... У нас ведь ничего не было... Один вечер, один день, и то закончившийся так ужасно нелепо. Но сердце замирает при воспоминании о каждом его взгляде, обращенном ко мне, о каждом, даже случайном прикосновении... Это и есть любовь... Я чувствую его, я чувствую его физически, хотя физической близости между нами не было. Я чувствую эту близость, всю, до конца... Разве так бывает? Разве может чисто душевное состояние, не подкрепленное телесной близостью, быть так телесно ощутимым? И что дает мне право погружаться в это? Но разве я умышленно погружаюсь? Нет, наоборот.

Я гоню от себя это состояние, но оно не оставляет меня ни минуты с первого вечера встречи в ресторане. А в самолете я была полностью во власти этого ощущения... Я даже ничего не помню: ела там что-то или нет, спала или нет. Я была с Майком. И это не были мечты, воображение. Нет, это была близость. Это что-то, чего я не знала, не предполагала никогда ранее, но оно было. И сейчас оно снова охватило меня... И что с этим делать, куда деваться?

Ее мысли прервал неожиданный звонок от сына.

- Мама, мама, я должен извиниться, но не смогу приехать днем. Понимаешь, срочный случай, операция. Так что займись, пожалуйста, пока своими делами. А вечером в шесть часов я за тобой заеду. Я заказал столик в ресторане "Прага" и... буду не один!.. - Сын смущенно рассмеялся.

- Правда?! - воскликнула Лина радостно. - Наконец-то появилась избранница?

- Нет-нет, мама, это еще не избранница. Но хорошая девушка. Она учится в мед. институте на последнем курсе. Она у нас проходила практику. В общем, это девушка, с которой я сейчас встречаюсь, и я ее пригласил сегодня в ресторан. Она тебе понравится, я думаю.

- Хорошо, хорошо, конечно, сынок, я очень рада! И хорошо, что ты предупредил, а то ведь и ты, наверное, хочешь, чтобы я ей понравилась. - Лина игриво рассмеялась.

- Мама, ты не можешь не понравиться в любом виде. Ты лучше отдохни с дороги. А если захочешь еще со мной лично пообщаться, то я могу заехать к тебе в гостиницу завтра утром. В общем, договоримся. Ну, до вечера.

- До вечера, сынок!

Лина положила трубку и снова прилегла на кровать.

Алексей, ее любимец, рос человеком "с врожденной нравственностью", - как сама Лина сформулировала. Он всегда и во всем был честен, порядочен и отличался исключительной преданностью матери, вплоть до готовности к самопожертвованию ради нее.

Девушки за ним увивались с самой юности. Но к своему нынешнему возрасту он еще не встретил ни одной, которая бы завоевала его сердце... Это настораживало мать.

А порой ей казалось, что из него непроизвольно "прет" отцовская страстность, буйная сексуальная энергия, которая только и ждет момента для своей реализации. Потому сообщение сына о том, что у него появилась девушка, с которой он хочет познакомить мать, и обрадовала, и взволновала тем, что этой "избранницей" может оказаться какая-нибудь недостойная его чистоты и порядочности столичная "львица", от которой он потеряет голову, как его отец когда-то...

Мысли о сыне, о его схожести темпераментом с отцом вновь вызвали ассоциации, связанные с Асей, с Америкой, с Майком.

Позвонил сын, сообщив, что ждет ее в холле гостиницы.

Через полчаса Лина уже вышла из лифта, и ей навстречу тут же направился Алексей с хрупкой элегантной блондинкой.

При первых же словах приветствия Лина обратила внимание, что что-то изменилось в отношении сына к ней, появилось что-то совершенно новое. Она даже не могла понять, что это.

- Мама, вот это Ксюша! - между тем представил Алексей свою подругу.

- Да-да. Мне Алексей говорил о вас. Рада познакомиться, - сказала Лина, протягивая девушке руку и стараясь все сразу оценить в спутнице своего любимца. По тому, как Ксюша держалась, как была одета, она вызвала у Лины симпатию и удовлетворение тем, что внешне, по крайней мере, она соответствовала тому типу невесты, о котором она мечтала для сына.

- Мама, такси нас уже ждет, так что можем сразу поехать, - сказал деловито Алексей и указал рукой на машину.

Лине было предложено сесть рядом с водителем, а Алеша с Ксюшей сели сзади.

- Ну как тебе Америка? Ты довольна командировкой? - спросил тут же Алексей, обращаясь к матери.

- Ой, Алешенька! В двух словах не расскажешь. Впечатлений масса самых разнообразных, порой противоречивых. А в целом, одним словом, могу сказать - это очень богатая страна, и это богатство видно во всем: и в оснащенности рабочих мест в компании, и в уровне и образе жизни людей, и в обустройстве городов... Я еще вам расскажу все подробно. А как у тебя, сынок? Как на работе, что нового в Москве, в России?

Алексей успел лишь коротко рассказать о последних новостях жизни в России, как машина остановилась у ресторана "Прага".

Ужин проходил весело, вдохновенно, как всегда было при встречах матери с сыном. Ксюша вела себя скромно, застенчиво, молчаливо. И вдруг, словно обрадовавшись, что есть что сказать, выпалила:

- А вы знаете, что президент вашей компании попал в нашу клинику, где я проходила практику? Ну надо же, бывает такое в жизни, что больной влюбился в своего врача до такой степени, что сделал ей предложение. А вы ее видели? Она очень славная женщина. Мне она очень помогала во время практики. Да она вообще ко всем молодым врачам относилась с большим вниманием, ее все любили.

Лина посмотрела на сына, чтобы понять его реакцию, но он сделал вид, что не слышит, о чем говорит Ксюша, так как именно в это время у него свалилась на пол салфетка.

- Да, конечно. Данила Иванович мне сразу же рассказал об этом. И с супругой познакомил. Мне она тоже понравилась. И знаешь, Алеша, - задушевно сказала Лина, - Данила Иванович просто в тебя влюбился. А его супруга столько слов мне о тебе хороших сказала... Я горжусь тобой, сынок.

Ксюша влюблено посмотрела на Алексея и слегка прижалась к нему плечом, выражая и свою гордость возлюбленным.

Вернулись они в гостиницу также на такси, и Алеша, с какой-то особой нежностью обняв мать, попрощался, пообещав позвонить завтра утром, чтобы договориться о встрече.

"Если они поженятся - это будет замечательная семья, - думала Лина уже в номере, во время приготовления ко сну. - Славная, порядочная девочка Ксюша. А то, что Ксюша моложе его лет на восемь − девять - это тоже плюс. Значит, Алеша не будет дурью маяться, как его отец, гонявшийся за молодыми женщинами. А то с каждым годом в нем все больше проявляется отцовский темперамент".


Х Х Х


НОННА не могла смириться с Асиной категоричностью.

- Ты это точно решила? Ты хорошо все обдумала? - спрашивала мать тоном, в котором был не вопрос, а, скорее, мольба, призывающая дочь изменить решение.

- Да, мама. Не будем больше к этому возвращаться.

- Но ведь Майк может в любой момент позвонить за ответом.

- Ну и хорошо, что позвонит. Я ему скажу, что не люблю его. Что во время пребывания в Нью-Йорке это поняла и не хочу ему морочить голову.

- Ася, Асенька. Но ведь ты его любишь.

- Мама, во-первых, сейчас это уже не имеет значения.

- Боже, боже! Так все было хорошо, - перебила Нонна Асю. - И какой черт принес сюда Лину...

- Это ее судьба принесла, мама, - сказала Ася. - И Лина тут ни при чем. Мне кажется, что она такой человек, который не способен на подлость, на умышленную месть. Так распорядилась судьба. Может, Майку нужна такая именно женщина...

- Асенька. Ну, о чем ты говоришь?! Она уехала в Россию, и они никогда в жизни не встретятся. Он просто отдавал долг гостеприимства коллеге по работе.

- Встретятся, не встретятся - это неважно, мама. Но я видела, какими глазами он на нее смотрел. На меня он так никогда не смотрел, мама. Значит, Майк в лице Лины нашел женщину, которая ему нужна. И оставим этот разговор, мама. Я устала. Давай больше не возвращаться к нему.

.

Х Х Х


ИНГА не зря сейчас сопоставила эти дни пребывания в одиночестве с санаторием, так как испытывала подлинное отдохновение.

Улучшенному душевному состоянию способствовало и то, что Анюта много раз звонила с тех пор, как они прилетели в Россию, и ее голос, интонации излучали счастье.

Периодически звонил и Саша, справляясь, как дела дома. Судя по всему, его немного обескураживало всегда приподнятое настроение жены, что, однако, и радовало, так как освобождало от необходимости неискренне произносить слова заботы о ней. Вместе с тем он оставил свой рабочий телефон, по которому, с его слов, она всегда может с ним связаться непосредственно или оставить "message".

Все эти три недели Инга начинала день с утренней гимнастики. Сама, руководствуясь прошлым опытом, составила режим питания для сбрасывания веса. И каждый новый день зеркало являло ей все более стройную, посвежевшую и помолодевшую женщину.

Сегодня она решила побаловать себя маникюрно-педикюрным салоном, где всегда оживленно и приятно. Она знала, что без предварительной записи посещение салона, особенно в пятницу, сулило либо отказ в приеме сразу с порога, либо долгое сидение в ожидании "окошка" на случай, если кто-то из клиентов не явится или позвонит об отказе. Чаще всего ей везло, что и вселяло надежду сейчас. Но увы.... Переступив порог, она сразу поняла, что перспектив не предвидится.

Подавленная, она вяло вернулась в машину, машинально поворачивая ключ для включения мотора. По ошибке она включила заднюю передачу, и вдруг машина помчалась, толкая своим задом все попадающиеся на пути машины, и врезалась в стоящий вплотную к холму, отделяющему паркинг от скоростной дороги, роскошный черный "ягуар". Машина остановилась под страшный звон стекол, урча мотором. Инга ничего не соображала. Ее всю колотило, кружилась голова, и она не знала, что с ней, где она, цела ли она и выберется ли из этого ада. Ее голова склонилась, упершись в руль, и все словно куда-то исчезло.

Она очнулась, когда кто-то начал вытягивать ее из салона машины.

- О'кей, о'кей, донт вори. Ю ар лаки. Ю ар элайв (все в порядке, все в порядке, вам повезло, вы живы), - говорил почти с нежностью в голосе здоровенный детина, оказавшийся полицейским.

Инга посмотрела на него, на врезавшуюся в боковую часть "ягуара" свою машину, на еще две машины - обычную, полицейскую, и большую, для эмердженси (аварийных случаев), и ее охватил ужас и страх. Она села на край холма, рядом с изуродованными машинами, и разразилась истерикой.

К ней снова подошел полицейский.

- Донт вори, - говорил он. - Ю ар лаки твайс. Ю. ар элайв, ю ар ОК., энд зе кар, вич демежд, воз эмпти (Вам повезло вдвойне: вы живы, вы в порядке, и поврежденная машина, в которую вы врезались, была пуста).

"Эмпти, эмпти" (пуста, пуста), - донеслось до сознания Инги. Эмпти - пустая. Машина, которую она разбила, оказалась в момент наезда на нее пустой. Вероятно, хозяин был где-то в магазинчике.

"Боже, Боже, ведь я могла убить человека, окажись владелец машины за рулем в это время! Какой кошмар! Какой ужас! Вот сейчас, в этот миг здесь мог погибнуть человек из-за меня, из-за моей никчемности, расхлябанности. Боже, Боже! Какое счастье! Боже, Боже!"

Постепенно сознание возвращалось в норму, и она поняла, что ей необходимо сесть в машину скорой помощи, которая ее отвезет в госпиталь для проверки состояния ее здоровья. Полицейский вытащил из машины ее сумочку с документами (страховой карточкой, кредитными карточками, водительскими правами) и предложил пройти в скорую.

В это время к ней подошла высокая, худощавая, коротко остриженная брюнетка с огромными темно-карими живыми глазами и представилась хозяйкой "ягуара".

"Вот она - живая, реальная, та, которая вмиг от моей безалаберности могла расстаться с жизнью, - думала Инга, как невменяемая глядя на незнакомку.

Женщина выглядела лет на сорок пять - пятьдесят. Инга приготовилась услышать от нее что-то устрашающее, гневное, угрожающее. Но "жертва" с улыбкой протянула ей руку, сказав:

- Май нейм из Сьюзен (меня зовут Сьюзен).

- Ай, эм Инга (я Инга), - ответила ошеломленная Инга и бросилась ей на шею с рыданиями и извинениями. Она целовала ее, страстно обнимала, словно желая еще и еще раз убедиться, что эта женщина жива, что это не безумные мечты потерявшего от шока сознание человека.

Американка, не привыкшая к таким излияниям от незнакомого человека, дружелюбно отстранилась и сказала, что добрые силы спасли их, так как она, уже направляясь к машине, решила заглянуть в еще один магазинчик, чего не планировала ранее. Кроме того Сьюзен отметила, что если б Инга не столкнулась с ее машиной, она могла взлететь на холм и, преодолев его, выскочить на скоростную дорогу, что могло повлечь цепную реакцию столкновений машин. Такое бывает на хайвэях, когда порой в аварию вовлекаются несколько десятков машин.

О своей машине Сьюзен не беспокоилась, так как у нее дорогая страховка, которая ей позволит полностью восстановить эту или приобрести новую машину. А что касается Инги, то ей все сообщит страховая компания.

Между тем водитель скорой торопил Ингу сесть в машину, чтобы поскорее поехать в госпиталь.

- Мей би я вил кол ту йор хазбенд, ор самбоди то йорз фамили? (Может, я позвоню твоему мужу или кому-то из семьи?) - спросила Сьюзен участливо.

И тут Инга, как никогда, поняла, насколько она одинока, раз ей даже некого известить о случившемся. Она замешкалась, еле сдерживая слезы.

- О'кей! - сказала Сьюзен, вероятно, поняв ситуацию, поскольку в Америке самостоятельно, в отдельных домах одиноко живущие женщины (при хорошо организованном быте, трудовой карьере) - явление не такое уж редкое. - Плиз, тел ми йор фон намбер (Пожалуйста, скажи мне твой номер телефона), - сказала Сьюзен вслед Инге, уже садящейся в машину скорой помощи.

Инга крикнула ей номер своего телефона, не уверенная, что Сьюзен услышала все цифры.

К счастью, в госпитале после тщательной проверки никаких повреждений у Инги обнаружено не было, и ее отвезли домой. Ее не волновала судьба машины, так как у них была одна из самых дорогих страховок. Охватил ужас при мысли, что сегодня она могла убить человека. Боже, Боже, что бы было со мной!? Может, я бы уже сидела за решеткой? А что бы было с семьей этой несчастной жертвы? Боже, боже...

И вдруг она - бывший советский философ, в прошлом атеист до мозга костей, вскочила с постели, взяла большую свечу, зажгла ее и, поставив на блюдце посреди спальни на коврик, села на колени и, соединив ладони перед лицом, стала читать свою молитву, рожденную перенесенной драмой:

- Боже, благодарю тебя! Благодарю тебя, мой Боже... Я могла убить человека, но ты оградил меня. Благодарю тебя, Боже. Если ты есть, то ты уже сделал лучшее для меня, что только мог в этой жизни. - Инга смотрела вверх, как юродивая, без перерыва что-то изрекая, и ей казалось, что кто-то где-то там слышит ее и благословляет за порыв глубочайшей, непередаваемой словами благодарности, которой она была преисполнена.

Она сочиняла на ходу свою молитву, но это были не слова, это были озвученные движения души, связующие ее с какими-то высшими силами, которые уберегли ее от самого страшного, что только может совершить человек: волей-неволей лишить жизни ни в чем не повинного.

Она сидела так долго, что по логике вещей уже должна была бы обессилеть от позы, от энергии, которую вкладывала в слова молитвы. Но, вопреки всему, она стала ощущать прилив жизненных сил, облегчение души, легкость в теле, словно что-то и кто-то омывал изнутри ее тело, ее душу, ее мысли. Она легла на спину на коврик и всматривалась в окно, сквозь которое было видно звездное небо. Она обращала свои мысли и взор туда, и ей казалось, что все ее близкие, родственники, родители, покинувший земной мир, видят ее и посылают ей сигналы поддержки, одобрения.

В это время, изрядно испугав ее неожиданностью и неуместностью, раздался телефонный звонок. Это звонила... Сьюзен.

Сьюзен спросила Ингу, как она себя чувствует, как у нее дома, и, , сказала, что приглашает ее к себе на чай.

ХХХ

Сьюзен жила одна, и ее дом показался Инге неуютным и каким-то холостяцким, несмотря на ухоженность, чистоту и дорогую обстановку.

На стенах всюду висело много фотографий разного возраста подружек. А снимки нескольких веселых девичников совсем расположили Ингу к американке, поскольку сама Инга обожала девичники.

Наиболее интересные из них бывали в последние годы перед отъездом, когда в связи с совместными работами у нее появились замечательные приятельницы, интеллектуалки - "социологини" - "великие женщины", как величала их Инга.

Всегда, когда она приезжала в командировки в Москву, в любое время года, при любой занятости, они находили время, чтобы собраться в кафе "Паланга" на Ленинском проспекте, и вдохновенно просиживали там за беседами по нескольку часов.

Инга выразила Сьюзен свое восторженное отношение к сюжетам этих фотографий и сказала при этом, что из всех развлечений больше всего любила "girlish party". Она не была уверена, что нашла в своем ужасном английском точный перевод для слова "девичник", но Сьюзен поняла, о чем речь, и так этому обрадовалась, что даже поцеловала Ингу в щеку.

Сьюзен красиво сервировала маленький столик у камина. А из угощений стояла только ваза с сухим обезжиренным печеньем и запеченные в духовке груши. В центр стола Сьюзен положила принесенные Ингой конфеты.

Женщины расположились в мягких, удобных креслах, взахлеб о чем-то разговаривая. Сьюзен задавала вопросы Инге о ее детстве, семье. Когда Инга поведала ей о своем творческом пути, об образовании (юрфак университета, аспирантура по философии, ученая степень), Сьюзен восторженно заключила, что Инга, должно быть, из зажиточной семьи, если могла получить такое дорогое образование. Но когда Инга сказала, что она из очень бедной семьи и что образование и здравоохранение в Советском Союзе было бесплатным, Сьюзен только пожала плечами. Типичной американке понимание этих парадоксов советской жизни было явно не по плечу, и она сказала, что с тех пор, как посмотрела фильм "Доктор Живаго", мечтает поехать в Россию. В подтверждение она принесла целую стопку книг по истории России, которые постепенно почитывает.

О себе Сьюзен рассказала, что она - дочь весьма зажиточных родителей, из которых осталась только старенькая мать, которая живет в Норвегии, откуда она родом. Отец давно умер, оставив Сьюзен немалое наследство, на которое она бы могла жить припеваючи, не работая. Однако при ее хорошем образовании, жажде знаний, влюбленности в то, что каждый день являют миру новшества высоких технологий, и мысли о том, чтобы быть без работы, у нее не было, нет и не будет.

Сьюзен никогда не была замужем и не проявляла сожаления об этом.

В ней Инга увидела типичный пример одной из 50% тех американских успешных женщин, которые не хотят себя связывать брачными узами...

Сьюзен выразила крайнее удивление тем, что у Инги нет своего персонального компьютера и что она не пользуется интернетом. Сьюзен на своем компьютере показала ей возможности интернета и сказала вдохновенно:

- If you have money, I can help you to buy it and install even tomorrow (если у тебя есть деньги, я могу помочь тебе купить его и установить прямо завтра).

Они засиделись допоздна, и когда, уже далеко за полночь, они расставались, Инга с благодарностью приняла предложение Сьюзен поехать за компьютером завтра, в субботу.

Какой же это выдался чудесный день. Погода была жаркой, на редкость для этих мест сухой и к тому же ласкающей легким ветерком. Они ездили по специальным магазинам, периодически "приседая" в кафешках под зонтиками, чтобы попить кофе или что-то перекусить. Инга порой совсем забывала, что она говорит на своем ущербном английском, что вообще общается с американкой, так ей было хорошо и легко со Сьюзен.

Установка компьютера завершилась часам к восьми вечера. Пока Сьюзен "колдовала" над этим новым чудищем, Инга приготовила ужин. Американка искренне растрогалась и благодарила.

- О, Inga! Thank you very much! Somebody told me about Russian hospitality, and I see that it is truth! I love Russians (О, Инга, большое спасибо. Мне рассказывали о русском гостеприимстве. И я вижу, что это правда. Я люблю русских!) - воскликнула она радостно, заглянув Инге в глаза. Завершила Сьюзен репликой о том, что, по ее наблюдениям, эмигранты часто больше пользуются преимуществами и достоинствами Америки, чем коренное население, которое часто предпочитает ходить по привычным дорожкам, не разглядывая те новшества, которые возникают вокруг в жизни этой самой динамичной в мире страны.

Приятельницы снова засиделись допоздна, и в конце, уже перед самым уходом, Сьюзен вдруг внесла предложение, которое буквально ошеломило Ингу. Американка предложила ей поехать вместе в Лас-Вегас. Сьюзен пояснила, что она неплохо играет в покер и пару раз в год ездит в Лас-Вегас, в связи с чем попала в категорию VIP. Благодаря этому статусу ей периодически присылают льготный "package", то есть льготный пакет услуг, в который входит стоимость билетов на самолет, номер в одной из лучших гостиниц и бонусы на питание в лучших ресторанах. И сейчас им представился именно такой случай. Более того, "package", который ей предложен, подразумевает льготную возможность пригласить еще кого-то, и Сьюзен предлагает Инге быть с ней в паре, причем решать нужно быстро, так как действие льгот завершается буквально через неделю...

Сьюзен стала энергично объяснять, что Лас-Вегас уже давно перестал быть тем городом, за который его принимают люди, не знающие его. Лас-Вегас все более обретает имидж одного из самых фешенебельных мест для отдыха. Конечно, там казино, игорная жизнь - все это есть, но не в том виде, как показывалось в старых фильмах. Там, особенно в том районе, где они будут жить, если поедут, и который составляет нынешнее лицо Лас-Вегаса, собирается респектабельная публика, в том числе семьи с детьми.

Нет, американка не уговаривала Ингу. Уговаривать - не свойственно американцам. Сейчас Сьюзен говорила восторженно и эмоционально не для того, чтобы склонить Ингу к навязанному решению. Нет. Она просто искренне делилась своим отношением к любимому месту, с которым у нее, по-видимому, было связано много приятных моментов жизни.

Инга позвонила дочке в Москву, и Анюта была вне себя от восторга, услышав, что мама поедет в Лас-Вегас, да еще с подругой, которую наконец обрела в Америке.

- А папе ты сообщила? - спросила дочь. - Представляю, как он был потрясен. Ведь он уже поставил крест на какой-либо самостоятельности в твоей жизни здесь.

- Да, я ему оставила месседж по телефону.

- Ну, представляю его реакцию... Из Лас-Вегаса, я думаю, ты звонить не будешь, у тебя не будет на это времени. Я ему сама позвоню.

- Спасибо, дочка. Когда вернусь домой, я сразу тебе позвоню.

Инга положила трубку, констатируя с удовлетворением, что появление в ее жизни чего-то своего сразу же подняло ее авторитет в глазах дочери, что проявлялось в каждом слове и интонации.


Х Х Х


ЛИНА раскрыла папку с документами для подготовки их к совещанию, на которое ее лично пригласил Сорокин. Оно было посвящено совместному с американцами проекту, в котором курировать основную бюрократическую сторону было поручено Лине. В конце, когда уже все основные вопросы были обсуждены, Сорокин сообщил, что в начале сентября американцы собираются прислать своего представителя, который, однако, в Новосибирск не заедет из-за многих других дел в Москве. Потому придется кому-то из ответственных за проект работников фирмы поехать в Москву для встречи с ними.

- Скорее всего, поехать придется снова нам с вами, - сказал Шота Валерьевич, обратившись к Лине.

Лина прикинула, что это будет примерно через недели две после отпуска, что ее вполне устраивало.


Х Х Х


НОННА с дочкой, только искупавшись, сидели в белых махровых халатах, попивая прохладительные напитки, которыми их снабдил Боб, сам деликатно удалившийся потом в свой кабинет.

- Знаешь, мама, теперь я даже довольна, что был этот пикник, что все решилось так, как должно было решиться. Все правильно. Я чувствую какую-то внутреннюю свободу. С Майком мне было хорошо, но я все время чувствовала себя в тисках какой-то зависимости от него, я как-то внутренне заискивала перед ним, чтобы он хотел удержать меня, жениться на мне... И постоянная угнетенность осознанием того, что я содержанка.


XXX


ИНГА со Сьюзен поселились в отеле "Monte Carlo". Они быстро разбросали по вешалкам в шкафу вещи из чемоданов и тут же вышли из номера чего-нибудь поесть. Сьюзен предложила поесть в ресторане - "буфете" (так величают в Америке то, что называется в России "шведским столом") прямо в самой гостинице. Вход в кафе был из холла казино, и Инга, как дитя, вертела головой, потрясенная великолепием вокруг.

Сьюзен пояснила, что поскольку казино приносят огромные прибыли, в Лас- Вегасе все относительно дешевле. И, по прогнозам американки, по мере роста популярности города как одного из фешенебельных и интересных мест для семейного отдыха цены, естественно, будут расти. И, рассмеявшись, добавила, что нужно успеть насладиться этим городом, пока хватает денег справляться с расходами для посещения его.

Время уже приближалось к вечеру, и Сьюзен предложила попытаться достать билеты на Lance Burton Magic Show в театре, в их же отеле.

Театр оказался необыкновенно уютным и нарядным. Иллюзионист, стройный, красиво сложенный брюнет с серыми глазами, мягким, грудным, "sexy" голосом уже самим своим видом привораживал публику. Его номера, в том числе с голубями, буквально потрясали воображение. Ну а когда в конце представления он взлетел куда-то на настоящем белом автомобиле, зал уже был невменяемым от восторга.

Инга в знак благодарности Сьюзен за этот приезд, за эту радость, которую она ей подарила, преисполнившись сентиментальным настроением, обняла и поцеловала ее, когда вся публика встала, награждая финал овациями.

Выход из театра, как и вход, располагался в зале казино, поэтому Сьюзен спросила Ингу, не желает ли она попробовать свое счастье в игре на автомате, пока она будет играть в покер в специально отведенной для этого комнате. Это был день их приезда, они были усталые и договорились, что проведут в казино не более двух часов. Сьюзен оставила Ингу у автомата и сказала, что сама подойдет к ней в назначенное время.

Инга играла по одному центу, чтобы растягивать игру. К приходу Сьюзен у нее осталось сорок пять центов, и она решила их все пустить в оборот. Только она нажала кнопки 9 и 5, как на экране появилась энергичная "бухгалтерша" с калькулятором, которая подсчитывала выигрыш. После этого в клеточке стали бегать цифры, превратившись в число 6500.

- Конгратюлейшн!! Ю вон 65 dollars! (Поздравляю! Вы выиграли 65 долларов!) - воскликнула с экрана "бухгалтерша". Инга не верила своим глазам и ушам. Она нажала кнопку cash (наличные), и автомат стал выбрасывать в металлическую коробку коины (монеты) со звуком, возбуждающим азарт и денежную страсть.

Впервые за все годы жизни в Америке Инге явилось забытое уже чувство успеха. Она уже была близка к убеждению, что выигрыш есть результат ее точных умопостроений и что для игр с автоматом требуется ум, сосредоточенность, умение "вычислить" точный шаг. Теперь у нее есть упавшие с неба 60 долларов, и в следующий раз она уже с опытом засядет за автомат, чтобы подтвердить свои выводы.

На следующее утро, как только они проснулись, Сьюзен предложила сразу же выйти на улицу, чтобы Инга поскорее увидела достопримечательности города, так как накануне, прибыв после полудня, они так из гостиницы и не вышли.

Лас-Веговский бульвар - главное лицо города, поражал воображение архитектурой и названиями гостиниц, которые располагались по обеим его сторонам. Caesar"s Palace, Mirage, Bellagio, Treasure Island, New York, Venetia, Paris, Aladdin. И многие другие.

И вот, наконец, они у гостиницы "Париж", на фасаде которой возвышается как бы выросшая из основного здания Эйфелева башня.

У лифта, расположенного у подножья башни, можно купить билет на ее верхушку и посетить там ресторан. Сьюзен сказала, что она уже сделала "резервейшн" на завтра, чтобы прощальный ужин провести в ресторане на вершине Эйфелевой башни, и основной осмотр гостиницы они осуществят до или после ужина завтра же.

Они направились к гостинице "Белажио" с намерением поесть там, в "буфете" и постараться достать билеты на шоу. И на этот раз им тоже повезло, и Сьюзен радовалась, как ребенок, так как оказалось, что сама она попадет на это шоу впервые.

После шоу они вышли из гостиницы, и прямо здесь же, у выхода, их зачаровала необъятных масштабов стена, танцующая под прекрасные мелодии классической музыки. Это был знаменитый фонтан. Сотни (а может, тысячи) струй взлетают в небо и пляшут, изгибаются в точном соответствии с ритмикой и тональностью мелодий, как живые танцоры высочайшего класса.

Время уже перевалило за час ночи, на следующий день им предстояло рано встать для поездки на Великий Каньон, а спать не хотелось. Казалось, что в этом городе-чуде жаль тратить время на сон. "Выспимся в автобусе", - сказала Сьюзен, видя настроение Инги, и они направились в расположенный рядом Caesar"s Palace, самый дорогой и величественный отель города.

Они уже изнемогали от усталости, а Инга все равно не хотела уходить. Казалось, что все это за пределами реального.

Сьюзен подвела Ингу к бару под названием "Kleopatra boat" и предложила завершить гулянья здесь. "Ладья Клеопатры" оказалась настоящей лодкой дизайна времен знаменитой царицы. Стоит она на воде, покачиваясь точно так же, как в любом спокойном водоеме. Чтобы пробраться к столику, нужно было за что-то держаться, чтобы не упасть от нестабильности качающегося пола, и опять трудно было поверить, что это все находится внутри здания гостиницы. Бар был полон народу, играла громкая музыка, и официантки в длинных драпированных белых платьях с шифоновыми туниками сновали, разнося напитки.

Сьюзен пребывала в превосходном настроении, постоянно выражая удовлетворение тем, что Инга в восторге от увиденного. Несколько раз она даже выходила на танцплощадку, демонстрируя в танце мастерство, опытность и грациозность движений. Однажды ей удалось даже вытянуть Ингу на танцплощадку во время группового танца.

В свою гостиницу они вернулись совсем обессиленными и попросили в регистратуре разбудить их в 7 утра, так как автобус на Каньон отправлялся в 8.

Ровно в 8 утра комфортабельный красавец-автобус с гидом и водителем в одном лице - стройной, спортивной, средних лет женщиной по имени Гел − отправился в путь...

До Великого Каньона пути было более пяти часов с двумя маленькими остановками для отдыха и одной сорокаминутной - на ланч. Автобус был наполнен пассажирами из разных отелей, и среди них оказалась компания из трех пар русскоговорящих. Две пары были в возрасте между пяти десятью и шести десятью годами и одна пара - моложе лет на десять − пятнадцать.

Одеты они были более нарядно, чем принято одеваться в дорогу. Вели себя шумно, весело, непрерывно что-то рассказывая друг другу, как, будто только что встретились после долгой разлуки. Инге было интересно узнать: то ли это эмигранты, то ли туристы из России, но подойти к ним и заговорить первой не решилась.

Как только отправились в путь, Гел начала свой рассказ об истории этих мест, о Каньоне. Рассказ Гел перемежался видеофильмами, посвященными истории штата Невада и Великого Каньона, которые демонстрировались на подвешенных телевизорах.

Ланч-буфет в красивом, похожем на охотничий домик ресторане с камином состоялся за два с половиной часа до прибытия к месту назначения. Инга пристроилась к тому месту, где соотечественники наполняли едой тарелки, и сказала несколько игриво, обратившись к стоявшему рядом мужчине из старшего поколения:

- Здравствуйте, соотечественники. Приятно слышать родную речь.

- Привет, привет, - ответил полноватый, кудрявый, с морщинистым лицом мужчина, даже не оторвав взгляд от контейнеров с пищей. И тут же, повернув голову к приятелю помоложе, как, будто Инга исчезла из его поля зрения, сказал: - Послушай меня, возьми лучше это, а то, что ты набрал, это отрава, уверяю тебя, я уже попробовал. Это ковбойская фасоль у них называется. Может это для них вкусно, но на мой вкус, это чистая отрава, ее в рот нельзя брать, даже если жрать хочется до посинения. Как бы сказали в Одессе, "чтоб мне доплатили, я бы эту гадость никогда не взял в рот".

Инга отошла с чувством гадливости к себе и к этим русским, но решила тут же забыть о них, чтобы не портить настроение в этом подаренном ей свыше отпуске с прекрасной Сьюзен. Она вошла в автобус, погрузилась в свое уютное кресло и с наслаждением предвкушала начало плавного движения к Великому Каньону.

Конечно, ей приходилось что-то читать, видеть рекламные буклеты об этом Чуде Света, но то, что предстало взору в реальности, буквально потрясало. Потрясало все в целом и в каждой детали: красные скалы, через которые сочится вода, папоротники на скалах, кактусы с большими красными и желтыми цветами. А естественные образования из различных пород создавали впечатление присутствия у сказочного царства с мавзолеями, храмами, каждый из которых в этом, первозданном виде мог бы стать украшением улиц даже современных городов...

Инга смотрела на все это, затаив дыхание, невольно вспоминая Ильфа и Петрова, сказавших в "Одноэтажной Америке" примерно так: "Гранд-Каньон - это горы наоборот. Это зрелище не имеет себе равного на Земле. Оно и не похоже на Землю. Вид Каньона опрокидывает все европейские представления о земном шаре". Да, точнее не скажешь! - подумала Инга, не в силах оторвать взгляд от головокружительной красоты.

По дороге обратно в Лас-Вегас после завершения экскурсии двое старших мужчин из "русской шестерки" почему-то оказались на сиденьях непосредственно сзади Инги с Сьюзен. Они громко разговаривали, забивая речь гида. Инга из-за своего отнюдь не блестящего английского под прессом громкого разговора беспардонных соотечественников не могла понять, о чем говорит Гел, но Сьюзен, тонко реагирующая на поведение своей спутницы, тут же пояснила, что вскоре будет включен видик с художественным фильмом и гид просит, чтобы пассажиры не разговаривали громко, а тех, кто желает говорить по сотовому телефону, она просит на время разговора пройти в заднюю часть автобуса, которая не заполнена пассажирами.

Но русские, вероятно, не слышали из-за своей беседы призыва гида, и тут же один из них заговорил громко по телефону:

- Алло, алло, привет! Да на хрена... Ну ты ж мог докумекать, что там телефон не включался. Ну не было связи. Я, что ли, виноват! Да, вот уже возвращаемся. Да-да, конечно! Что тебе сказать: я видел чудо света. А? Да! Завидуй, так тебе и надо. Я тебя уговаривал ехать с нами... Ну что работа, работа... А ... (ненормативная лексика) ее, эту работу. Да-да, конечно, ты прав: доллары тут с неба не падают. Но зато... уж если ты их поимел... вот тебе - смотри чудеса, езди, куда хочешь без этого паршивого ОВИРа с его очередями за визами... Что? Теперь нет? Ну ладно. Поедем туда снова, а?... - Он громко расхохотался. - Саш, Сашка, так. Послушай... Ну дай слово сказать, а то я тебе глотку заткну знаешь чем. (Инга услышала хохот и ненормативную лексику). Так! Слушай меня! Слушай меня: если горит, я вне... Ты понял? Если горит, если срочно, я вне. А если терпит... то готов говорить, когда приеду. Ну слушай, слушай меня... (опять ненормативная реплика и хохот) А?.. Слушай, если б я только что не сходил в туалет, я бы уписался от твоих слов. Ну я понял, понял... Ну дай мне уже приехать домой сначала! Ну что ты меня ... (опять ненормативная лексика). Дай мне приехать. Ну, у тебя шарики-ролики работают? Ты ж должен представить, как я раскидался... Мне ж нужно собраться сначала... Ну, давай. Окей. Ну, гуд бай!

"Как хорошо, что здесь никто не знает русский, и в том числе Сьюзен, - подумала Инга, довольная, что громкая, постыдная речь прекратилась, и она может хоть услышать то, что происходит на экране. Но смотреть фильм не довелось, так как усталость взяла свое, и она погрузилась в сон. Проснувшись, она обнаружила свою голову на плече Сьюзен. Она извинилась за свою неуклюжесть, но Сьюзен лишь ласково улыбнулась в знак поощрения того, что голова Инги покоилась на ее плече. Фильм уже закончился, и Гел громко объявила, что вскоре автобус остановится у кафе-магазина, где можно будет купить жареную курицу или сэндвич, чтобы взять с собой в автобус и есть по дороге. При этом гид строго предупредила, что если у кого-то появится соблазн расположиться в кафе для потребления пищи и он задержится, это уже будет его проблемой, потому что ждать никого не будут. Уважительной причиной опоздания может быть только несвоевременная покупка еды из-за образовавшейся очереди, в случае, если в это же время там окажутся пассажиры из другого автобуса. "Главная задача этой стоянки - дать возможность каждому желающему купить себе еду, и не более того" - так в русском переводе звучали бы строгие слова гида.

- Слушай, - снова услышала за спиной громкую русскую речь Инга. - Эта телка меня уже заколебала со своими предупреждениями. Она меня ограничивает во всем. Никакой свободы. Тоже мне - начальница, ты ж понимаешь...

- А ты бы хотел, − услышала Инга ответ второго русского собеседника, − чтобы был бардак, как это было у нас там? А мне эта баба нравится. Она молодец! Знает свое дело. И с виду ничего...

- Эй ты, старый пердун! Я же тебя знаю, старый бабник. - Собеседник громко расхохотался. - Ты еще можешь так посмотреть на бабу, так ее раздеть глазами, что она на тебя за секшуал харазмент подаст в суд. И будешь тогда знаешь куда смотреть? В задницу полицейского ты будешь смотреть, старый развратник. Я еще помню твои похождения в Одессе. Но здесь тебе не Одесса, где бабы сами зазывали, чтобы на них смотрели. Нет, здесь бабы, хоть и стремятся выглядеть как можно секси, но смотреть на себя лишь бы кому не позволяют. Вот посмотришь на нее своим развратным взглядом, домой приедешь, а тебе будет повестка в суд, за то, что ее "секшуал харазмал". - Он громко расхохотался, очевидно, довольный своими лингвистическими достижениями. - Запомни, это тебе не Одесса.

Это Америка! А с американками шутки плохи. Так что лучше смотри в окно, хоть там и темно уже, или давай лучше приготовь заранее деньги или кредитку, чтобы там поскорее жратву купить и не опоздать на автобус. А то придем, а ты начнешь по своим карманам шарить. Я тебя знаю. Ну зачем тебе, старому пердуну, эта жилетка с тысячами карманов?! Ты что, корреспондент "Московских Новостей" или "Вашингтон Пост"?! - Раздался хохот обоих, довольных друг другом и своими шутками. - Ну раз уж распижонился и надел это, то найди сразу карман, где кэш или валет (бумажник) с карточками, давай! Это тебе Америка - законопослушная страна. И если этой телке, как ты говоришь, положено стоять здесь только двадцать минут, так она двадцать минут и будет стоять. И ни минуты больше. Зачем ей получать тикет (талон) от полицейского за то, что она нарушила график движения из-за таких недоделанных, как ты. А послушай! Это было б "прикольно", как сейчас говорят в России, - продолжал он, задыхаясь от охватившего его хохота, - если б ты здесь застрял... Представляешь... Что бы делал, а?

- Слушай меня! - прервал первый. - Перестань, хватит! Ты, кажется, свихнулся на этом Каньоне. Тебе явно нужно пожрать. А еще лучше выпить... Вот, пожалуйста, уже приехали. Побежали. Я лично возьму горячий чикен (курицу), обжаренный в тесте, а ты? Надо наших баб спросить, что они собираются брать.

Пока два этих размякших болтуна вытаскивали себя из сидений, женская часть их компании уже продвигалась к выходу, жестами призывая их следовать поскорее к "забегаловке".

- Эй, девочки, девочки, вы куда? - крикнул, с трудом вставая на отекшие ноги, один из говорунов. - Что вы так спешите? Боитесь, что вам не достанется этот запревший сэндвич? В Одессе я бы сказал: "чтобы мне доплатили, я бы не ел эту отраву". Не бойтесь, он от вас никуда не сбежит.

- Мы бежим пописать, а вы бегите занимать очередь! - закричали на весь автобус, спускаясь по лесенке, выводящей на улицу, прекрасные леди из русской компании.

Автобус доставил Ингу и Сьюзен в гостиницу часам к десяти, и они тут же отправились спать, чтобы в последний день сполна выполнить программу.

Проснулись рано утром, отдохнувшими, выспавшимися, и Сьюзен предложила быстро позавтракать и пойти с утра в казино, чтобы уж потом уйти гулять допоздна.

"Вот выиграем, разбогатеем, и в загул!" - звучала бы в русском переводе фраза Сьюзен, которую она произнесла весело, вдохновенно. Видно было, что ей уже не терпелось осуществить то, ради чего она ездила в этот город, - по-настоящему поиграть в покер. Инга, вдохновленная первым удачным опытом, тоже решила провести время в этом, прежде абсолютно отрицаемом ею заведении. Они договорились, что не будут привязываться друг к другу и кто первый решит уйти, вернется в номер.

Как заправский игрок, Инга пошла снова к одноцентовому автомату, поставив всю выигранную вчера сумму - 60 долларов. Фортуна снова улыбалась ей, и она, уже набрав в сумме сто долларов, решила перебраться к пятицентовому автомату. И здесь, как будто кто-то ей подсказывал правильное сочетание цифр, она в основном выигрывала. Особенно везло при наборе 5 - 3, то есть пятнадцать центов. Она уже совсем уверовала в то, что все это - результат ее находчивости, сообразительности и, собрав уже сто двадцать долларов в сумме (то есть чистый выигрыш, кроме вчерашнего, составил снова 60 долларов), она перебралась к двадцати пятицентовому автомату и стала набирать цифры 25 - 4, то есть ставя по доллару.

Однорукий бандит стал быстро пожирать ее деньги, но Инга не огорчалась, внушив себе, что она "найдет с ним контакт" и снова будут появляться картинки со страстными поздравлениями с выигрышем. Вложенная сумма уже приблизилась к нулю, а она не хотела прекращать игру. Как все американцы, и она никогда не носила в кошелке кеш (наличные), поэтому прошла к банкомату, взяла новую сотню и снова стала играть по доллару, набирая теперь цифры наоборот: 4 - 25, и не успела оглянуться, как новых ста долларов не стало, и за всю игру ни разу автомат не простимулировал ее хоть каким-нибудь выигрышем. Она не могла поверить, что этим кончится, и еще дважды вставляла стодолларовые купюры, спустив тупо и бесцельно своих личных триста долларов. Она вышла из казино в состоянии полного презрения к себе и ко всем роскошествам этого заведения, включая бесплатные напитки.

Сьюзен в номере не было, чему Инга была очень рада. Она вошла в душевую, чтобы "смыть" с себя презрение и неудовлетворенность собой. Было стыдно перед собой, перед Сашей, перед Анютой.

Из душевой она вышла более успокоенная и прилегла на кровать в ожидании Сьюзен. "Как здорово, что мы встретились, - размышляла Инга. - Именно такой друг мне необходим сейчас. Со Сьюзен я смогу всем поделиться. Если мне будет совсем плохо, когда вернется Саша, смогу даже у нее пожить и с ее помощью приспособиться к самостоятельной жизни. С появлением Сьюзен у меня закончилась пора одиночества! - радостно заключила Инга. - Даже если в ее жизни что-то изменится, и она все же решит выйти замуж, все равно она всегда будет мне подспорьем. Она из тех людей, кто если уж привяжется, если проникнется доверием к человеку, то до конца. Это видно..." - размышляла Инга о своей жизни в перспективе, и ей становилось хорошо, спокойно и защищенно.

Сьюзен вернулась примерно через час. Впечатлением об игре она не поделилась, не спросив и Ингу ничего об этом. "Она, судя по всему, не хочет вообще говорить на эту тему, так как ее игра, вероятно, была неудачной и она немало проиграла", - решила Инга, тоже совсем не рвущаяся рассказывать о своем позоре и вообще вспоминать о нем когда-либо... С искусственной веселостью Сьюзен предложила Инге как можно скорее собраться, чтобы успеть выполнить намеченную программу последнего дня, в том числе на вершине "Эйфелевой башни" в гостинице "Париж"...

В ресторане они сели у окна, где открывался вид на центральную часть бульвара с танцующей стеной-фонтаном...

Когда официант наполнил их бокалы шампанским, Сьюзен тут же подняла свой, признавшись, что сегодня у нее день рождения, и сказала:

-You are so nice person, Inga! You are so beautiful! I fell in love with you (Ты такой прекрасный человек, Инга. Ты так прекрасна. Я влюбилась в тебя), -завершила Сьюзен свою речь со слезами на глазах.

- Happy birthday, Susan! I love you too! (С днем рождения, Сьюзен. Я тоже тебя люблю) - с такой же сентиментальностью в голосе ответила Инга.

В гостиницу они вернулись к полуночи и после обычных гигиенических процедур, уже не говоря друг другу ни слова, обессиленные от усталости, улеглись на свои постели.

Инга сразу уснула, и ей приснился эротический сон, в котором какие-то неведомо кому принадлежащие руки гладят все ее тело, пробираясь к самым сокровенным местам. Она хочет оттолкнуть, сбросить с себя эти руки, но они не поддаются. Руки какие-то странные, слишком мягкие, нежные, не похожие на мужские.

И вдруг... она пробуждается, вскакивает с ощущением кошмара от осознания, что рядом в ее постели лежит Сьюзен. Инга глянула на нее, испуганную, как схваченный за руку вор.

Страшная тошнота закружила голову и сдавила горло. Она бросилась в ванную. Там из ее рта выплескивались, казалось, не только все деликатесы, съеденные в ресторанах Лас-Вегаса, не только все, что она съела в Америке за все годы жизни здесь, но все внутренние органы...

Инге было плохо, по-настоящему плохо и морально, и физически. Когда рвота прекратилась, она впала в истерику. Она не знала, что делать и куда деваться. Хотелось просто выскочить из номера. Но куда в ночном белье?! А как снова смотреть на Сьюзен? Ее снова потянет на рвоту, она это точно знала.

- Inga? If you want, I will live our room immediately (Инга, если ты желаешь, я покину нашу комнату немедленно), - услышала она виноватый голос Сьюзен за дверью.

- Yes, I want (Да, я желаю), - ответила Инга, неприкрыто выражая неприязнь к американке.

Голос замолк. Инга простояла в ванной столько времени, сколько, по ее прикидкам, понадобится Сьюзен, чтобы все проверить в номере и уйти. Она прислушалась. За дверью никаких шорохов. Она вышла из ванной с намерением сразу подойти к телефону, дабы тут же поменять свой билет на другое время, чтобы не лететь с Сьюзен в одном самолете, так как не представляла, как сможет на нее смотреть без отвращения.

Но, к своему ужасу, она увидела сидящую в кресле заплаканную Сьюзен. Весь облик Сьюзен выражал такой глубины покаяние, такое ощущение виновности перед русской приятельницей, что пренебречь этим уже было на грани жестокости. Потому Инга нехотя села на кровать, по отношению к которой кресло Сьюзен находилось как бы на перпендикулярной линии, и это давало возможность не видеть глаз виновницы...

Сьюзен, рыдая, поведала Инге ужасную историю своей жизни. Суть этой истории в том, что она не родная дочь своих родителей, которые не могли иметь детей. Они были очень богаты. Сьюзен они удочерили, и до двенадцати лет ее жизнь была похожа на сказку. Родители наряжали ее в самые дорогие наряды, возили с собой в путешествия.

А с двенадцати лет приемный отец стал проявлять все признаки влюбленности в Сьюзен, как в женщину, и открыто приставал к ней. До крайности, то есть до секса в общепринятом понимании, он не дошел, но склонял девочку к тому, чтобы доставлять ему сексуальные удовольствия иными способами. При этом, запугивая, заставляя скрывать это от матери. Но, по счастливому стечению обстоятельств, матери это стало известно, и она, не говоря ни слова мужу, увезла дочь в Норвегию. Отец вскоре умер, оставив всю часть своего личного состояния дочери. Сьюзен выучилась в Европе и вернулась в Америку одна. Мать не захотела вернуться. Приемный отец навсегда внушил Сьюзен ненависть к мужчинам, страх перед ними и физическую неприязнь. Она считала себя обреченной на одиночество... И однажды ее пригрела одна женщина... Она была с ней нежна и ласкова...

Инга не задала Сьюзен ни одного вопроса, так как была совершенно скована беспрецедентной для ее жизни ситуацией. Сьюзен плакала, извиняясь перед Ингой, поясняя, что она потянулась к Инге чисто по-человечески. А позволила себе... потому что решила, что Инга тоже такая, хотя у нее есть семья. А подтолкнула ее к такой мысли реплика Инги, когда она, будучи у Сьюзен дома, сказала, что больше всего любит девичники...

Высказавшись, Сьюзен, не дождавшись никакой реакции от Инги, встала и медленно, со словами: "I am sorry, Inga! I am very sorry. Please forgive me. I love you like person, Inga, believe me" ( Я прошу прощения, Инга. Пожалуйста, прости меня. Я люблю тебя как личность, поверь мне), - с опущенной головой прошла к двери, за которой скрылась.

Инга тут же позвонила в авиакомпанию и поменяла билет на более позднее время, чтобы никогда более не пересечься с этой несостоявшейся подругой, на которую она в своем воображении уже начала было возлагать немало надежд. Было жалко себя, было омерзительно.


ГЛАВА. 6


− Ох, как мне плохо! Как мне ужасно. Я могу отдалиться от тебя, но куда мне самой от себя исчезнуть? И я боюсь, что ты снова впадешь в то состояние, когда будешь лежать на диване и ничего не хотеть. Пожалуйста, не делай этого. Ты же знаешь, что можешь жить без меня, по своим собственным законам, и радоваться жизни. Я не могу не видеть, как я тебя убиваю. Вот услышала вчера от тебя: все вокруг некрасиво, потому ты обратилась к некрасивости. Я помню, уже так было давно-давно, восемь лет назад. Когда Анюта маялась в этом ужасном общежитии и тебе было так плохо от этого, что тебе казалось непозволительным жить в красоте и уюте в своей квартире. Тебе не хотелось красоты в своем доме, когда дочь жила в условиях некрасивости. И всегда идеальный в прошлом порядок в твоем доме стал тебя угнетать, и тебе не хотелось следить за ним. Тебе не хотелось красоты вокруг, потому что в душе было некрасиво, было плохо, было безысходно.

А еще... я помню, как мы недавно переваривали книгу Лимонова "Это я, Эдичка", где с первой строчки употребляются такие слова, которые ты не только произносить, но и держать на языке не позволяла. Казалось, что мы должны были эту книжку выбросить в корзину с первого взгляда на нее. А мы ее читали, эту книжку. Почему? Чем она нас привлекла? Она нас привлекла тем, что мы что-то нашли схожее с нашими страданиями. Одиночество в другом мире, помноженное на предательства, измены. Неприкаянность, которая затмевает все красоты вокруг. И все вокруг становится некрасивым, и я становлюсь некрасивой. Тогда появляются некрасивые слова, потому что о красивом нужно говорить красиво, а о некрасивом красивые слова неуместны. Я поняла, что бывает такое состояние, когда некрасивость вокруг провоцирует некрасивые мысли и некрасивые слова, и я становлюсь некрасивой.

И сейчас мне плохо, я чувствую себя некрасивой, способной тебя толкать на некрасивое. Потому теперь я тебя прошу, Тело, оставить меня. Мне нужно время, чтобы восстановиться. Ты ведь можешь наслаждаться жизнью и без меня. Мы об этом не раз говорили. Тогда, месяцы назад, когда ты отогнала меня, я навязывалась тебе, я беспокоилась о возможных болезнях в результате полной неподвижности и лежания на диване. Но сейчас ты в прекрасной форме. Радуйся жизни. Не опускайся снова. Если ты опустишься, мне уже не восстановиться. Поэтому нам нужно на время расстаться, чтобы потом вернуться друг к другу и восстановить гармонию. Мне нужно вернуть мою красоту. Сейчас я озлоблена и некрасива, потому способна тебя толкнуть на что угодно. И Мысль, если даже она в здравии, мне не поможет. Нам нужно всем вернуть нашу красоту, и тогда мы сможем объединиться на основе гармонии между нами. Великий Достоевский утверждал, что "красота спасет мир", но для этого мир должен спасти красоту, и, прежде всего, в душах людей, то есть в нас. Если мы будем некрасивы, всякая красота вокруг теряет смысл. Вот она, формула для спасения мира: нужно спасать красоту людей, чтобы они спасли мир. Некрасивые люди не спасут красоту. И вот Чехов сказал, что в человеке должно быть все прекрасно! И ЛИЦО, И ОДЕЖДА, И ДУША, И МЫСЛИ. Вот видишь, никого не забыл: ни тебя, ни меня, ни Мысль... И в объединении эти двух постулатов великих писателей - есть формула спасения мира: НАСКОЛЬКО ЛЮДИ БУДУТ ПРЕКРАСНЫ ЛИЦОМ, ДУШОЙ, МЫСЛЬЮ, НАСТОЛЬКО ОНИ СОХРАНЯТ ПРЕКРАСНОЕ, КОТОРОЕ СПАСЕТ МИР.

- Ладно, Душа, оставь меня в покое. Это ты под влиянием Мысли такое твердишь. Это не только твое. Но это неважно. Вы обе мне не нужны сейчас.


Х Х Х


ИНГА подошла к компьютеру, пользоваться которым ее обещала научить Сьюзен. Сейчас она не обнаружила в душе неприязни к ней. Только жалость, жалость к этой теплой, хорошей женщине с искалеченной судьбой. Стало жаль их несостоявшейся дружбы. Выходя из комнаты, она зацепилась за провода от компьютера. К счастью, не упала, но тяжестью тела обломила от ящика стола ручку, которая слетела вместе с металлическими креплениями, для установки которых нужны были специальные инструменты. Стала себе противной.

"Со мною вот что происходит (вдруг сами собой стали складываться в строчки слова в стиле известного стихотворения Е.Евтушенко).

Со мню вот что происходит,

Что ничего не происходит.

Ни с вечера и ни с утра

И ни сегодня, ни вчера.

..........................


Ни ничего не происходит,

И ничего не происходит

Ни с вечера, и ни с утра

И ни сегодня, ни вчера..."


Она вышла на улицу, где недалеко от дома было единственное место, куда можно было дойти пешком - итальянский ресторан. Она поговорила с менеджером и спросила, нужна ли им посудомойка. Ее тут же приняли, и на следующий день вечером, в пиковое обеденное время, она вышла на работу в кухню.

Недалеко от кухни находились туалеты, для ремонта которых хозяин пригласил мастеров из "нелегалов".Это были брат и сестра - испаноязычные. Ему лет сорок, ей - в пределах тридцати пяти. Оба красавцы, и по внешнему виду вполне могли бы украшать обложки журналов или стать "суперстарами" в кино... Его звали Антонио, ее - Люсия. Они неплохо говорили по-английски, особенно Люсия, с которой Инга даже подружилась и как-то во время ланча разоткровенничалась настолько, что рассказала ей, что ее заставило прийти на работу в ресторан... Наступил последний день их работы, после которой они собирались покинуть этот город и отправиться туда, где, с их слов, есть больше возможностей зацепиться за Америку, чтобы обрести официальный статус. Инга тоже решила, что этот вид занятости ничего кроме угнетения ей не приносит, и сообщила хозяину, что работу эту оставляет. Тут Ингу осенила идея пригласить к себе Антонио с Люсией вечером, чтобы они ей починили поврежденный стол и заодно составили компанию поужинать...

К назначенным восьми часам вечера Инга подготовила поврежденный шкафчик и заготовила необходимое, чтобы угостить симпатичных ей людей чаем.

Но лишь к девяти явился один Антонио. В руках он держал ящик с инструментами. Прежде чем Инга спросила его о Люсии, он сам объяснил, что им подвернулась еще одна срочная работа и они не хотят упустить клиента: ведь им так нужны деньги в дорогу. А здесь он все сделает сам.

Она сказала ему, что будет на нижнем этаже, чтобы "не стоять у него над головой", и если ему что-то понадобится, он может ее позвать.

Инга расположилась на диванчике в нижней гостиной и включила телевизор, чтобы как-то убить время. По русскоговорящему каналу показывали концерт, который отвлек ее.

Когда Антонио спустился, чтобы сказать, что работа закончена, Инга щедро рассчиталась с ним, выразив сожаление, что нет его прелестной сестры, а то они бы посидели вместе за ужином... Антонио улыбнулся и попросил чего-нибудь попить. Инга, открыв холодильник, предложила ему на выбор безалкогольные напитки. Но, увидев там открытую бутылку белого вина, Антонио попросил несколько глотков напитка, заявив, что вино более всего утоляет жажду. Антонио, за неимением машины, приехал на велосипеде, и Инга, опасаясь, что алкоголь может вывести его из равновесия на дороге, налила ему чуть менее половины бокала вина, хотя Антонио явно желал больше.

Проглотив залпом вино, Антонио подошел к Инге вплотную и впился губами в ее губы так, что она не могла произнести ни звука. Ее охватил ужас, что он сейчас начнет ее насиловать, так как казалось, что все его тело излучало сексуальную ненасытность. Но он утащил ее в туалет и, оставив ее там, закрыл дверь, вставив в замочную скважину какой-то предмет, который не позволял открыть дверь изнутри. Инга только слышала его шаги на лестнице, ведущей вверх, к главным комнатам: спальне, гостиной.

Она кричала, стонала, стучала кулаками, билась телом в дверь, но ни одна живая душа не могла ее услышать, потому что сам дом находился на приличном расстоянии от соседнего, а туалет еще к тому же располагался в самом отдаленном от внешнего мира месте дома.

Украшением этой туалетной комнаты была ваза, которую Инга когда-то купила на "гараж-сейле". Ваза была из какого-то тяжелого камня, обрамленного металлом, типа бронзы. Она была недорогой, но очень красивой, с вытянутым горлышком, в котором всегда находились искусственные зеленые листья под цвет обоев. Инга схватила эту вазу и металлическим горлышком ее стала долбить дверь. По-видимому, Антонио был в таком отдалении от этого места, что эти удары не были ему слышны. Чаще всего внутренние двери в таких домах изготовлены из легких (типа фанеры) материалов и при внешне кажущейся массивности легки и пусты внутри.

И это было спасением, поскольку после нескольких ударов металлом в двери образовалась дырка, в которую можно было просунуть руку. Открыв дверь, Инга стала тихо пробираться вверх по лестнице с вазой-спасительницей в руках. Вдруг последняя ступенька издала треск, который, по-видимому, услышал Антонио, и Инга тут же увидела, как он направляется к гаражу, за открытой дверью которого стоял его велосипед. В руке Антонио была сумка в форме сундучка, которой было отведено специальное потайное место в шкафу, на крючке за вешалками с платьями.

В этом сундучке она хранила все свои драгоценности и недорогие безделушки-украшения (золотые, серебряные, из разных простых металлов) - подарки родных, близких, друзей в связи с разными событиями ее жизни: на дни рождения, окончания школы, университета, свадьбы, к защите диссертаций, первым публикациям... Особенно дороги были подарки родителей, которые отрывали деньги от самого необходимого, чтобы таким подарком осветить тот или иной праздник, значимое событие. Инга пронесла эти вещи через всю жизнь и привезла через океан. И вот они ускользают на ее глазах в руках грабителя...

От ярости и негодования она швырнула тяжеленную вазу в голову Антонио. Но в этот миг Антонио поднял руку и, взмахнув сундучком, "переориентировал" полет вазы с головы на свое плечо, тут же выскочил из гаража и умчался на велосипеде. Доля секунды отделила движение вазы от головы Антонио до его плеча. Поэтому дверь осталась неповрежденной, а Антонио, с небольшой раной на плече, мгновенно скрылся из виду. Была поздняя ночь, вокруг ни души, во всех домах вокруг тишина, сродни сонному царству. Позвонить в полицию она не решилась: ночью, одна с мужчиной... шум, гам, свидетели на работе, объяснения мужу...

Она бросилась на постель и пролежала до полудня следующего дня в полудреме.

Проснулась, ощущая себя абсолютно нищей. По сути, у нее нет дочки, то есть той близости, которая отличала их отношения прежде. Нет мужа. Некуда приложить и использовать тот багаж знаний и опыта, который она накопила за всю трудовую жизнь... И вот... последнее - самое святое. Ничего не осталось в этой жизни. Ничего.

Когда нет корней, нет новой поросли, нет смысла жить. Пришло решение - зайти в гараж, включить мотор машины... и все...

Чтобы ничто не помешало этому порыву, она быстро встала с постели и направилась к гаражу. И чуть не упала, натолкнувшись ногой на валяющуюся на полу вазу, которой накануне запустила в Антонио. На вазе сохранились засохшие капли крови. Инга взяла вазу, и ее охватил ужас.

"Ведь я могла убить его. Я вчера могла стать убийцей и, возможно, сегодня бы уже сидела в тюрьме. Но главное - я могла убить человека! Какой кошмар! Второй случай за такой короткий срок. Да, это можно было квалифицировать как самооборону. Ведь я могла просто погибнуть запертой в этом туалете. Да, все это я учила когда-то на юрфаке. Все так... Но как бы я сама могла жить с осознанием, что убила человека".

И вдруг неожиданная радость, счастье от того, что высшие силы опять уберегли ее от этого кошмара, охватили ее. И, как недавно, после аварии, она снова зажгла свечу, поставила ее на ковер в спальне и, сев на колени в позе молящегося, стала изрекать:

- Боже милостивый ! Ты снова спас меня от страшного горя, которое бы я не вынесла. От горя лишения жизни человека. Ты спас меня, потому что постиг самые глубины моей души, не способной на злодеяния. И как же мне благодарить тебя, Боже! Я знаю, я знаю как. Я избавлю свою душу от уныния. Я буду радоваться каждому дню, каким бы он ни был, уже потому, что есть Небо, есть Солнце, есть Земля. Какое же счастье, какое же счастье, что не случилось вчера злодейство. Спасибо, Боже милостивый!

Этот сундучок уже переставал существовать как материальная ценность. Потому что именно он, сундучок, отвел от головы Антонио вазу, которая могла стать орудием убийства...

"Значит, мои родные, близкие, которые мне дарили все это, живут в этом и оградили меня от злодейства и горя", - думала Инга, обливаясь слезами.

Она встала наконец-то с колен, прошла в кухню, где в одном из шкафчиков хранились свечи, достала столько свечей, со сколькими близкими и родными были связаны унесенные грабителем подарки. Она вставила свечи в многоярусный подсвечник на столе, зажгла их и смотрела, вспоминая до мельчайших подробностей моменты из ее жизни, жизни семьи, связанные с этими предметами. Сейчас ей уже не было так больно от их утраты, потому что главным было счастье, что они уберегли ее от убийства человека... Свечи были небольшие, и она не хотела их гасить, а решила дождаться, пока они не погаснут сами. Каждая свеча гасла тогда, когда иссякал ее фитилек, и когда наступило время последней, Инге показалось, что этот огонек не погас, а переместился куда-то в глубины ее души. И с этим просветленным чувством радости человека, спасенного от греха и горя, она пошла спать.

Утром, проснувшись, она вышла в сад и стала поливать цветы, радуясь тому, как они наливаются, напившись влагой. Она ходила со шлангом по садику, трогая, поглаживая все, что выросло из посаженного ею лично, и в этом она тоже видела свою дань умножения красоты на земле. Перед возвращением в дом она подошла к почтовому ящику, чтобы взять почту, и обнаружила там сверток. Это не было почтовое отправление, ибо на нем не было никаких штампов и марок. Это было "послание", вложенное в почтовый ящик непосредственно чьей-то рукой. Стало даже страшновато открывать, и появилось желание позвонить в полицию. Но все же что-то толкнуло ее дотронуться до свертка.

Там, в полиэтиленовом пакете, было нечто, напоминающее картонную коробочку. Нетерпение и любопытство взяло верх. Она открыла коробочку, и там лежали все ее любимые, накануне похищенные вещи, кроме дорогих бриллиантовых украшений. Сверху лежала записка: "Дорогая Инга! Я знаю, как дороги они тебе. Наш народ тоже хранит семейные реликвии и наделяет их святостью. Я рада, что успела их спасти. Что бы ты ни думала обо мне, о нас, я тебя люблю и буду помнить всегда. Люсия".

Инга, как мать, нашедшая утерянного ребенка, прижала коробочку к груди и ходила из угла в угол по комнате, рыдая от счастья.

Весь следующий день Ингу не покидало ощущение внутреннего ликования, а чувство одиночества совершенно исчезло. Она нашла телефон компании, предлагающей всевозможные компьютерные услуги. Заказала услугу по подключению к Интернету и обучению элементарным приемам пользования им.

"Как можно было жить без этого!" - молча восклицала она, когда через неделю уже смело нажимала кнопки, связывающие ее со всей вселенной. Ее дом теперь ей казался увеличенным до необъятных размеров, а она включенной в кипучую жизнь планеты, любую точку которой она может посетить в любой момент.

Первые два дня она вообще не отходила от на сей раз подлинного, верного друга − компьютера, ела с ним рядом, пила. На третий день, когда с утра она включила Интернет, услышала: "You got email" (Вы получили письмо). Сердце забилось: кто-то послал ей письмо, кому-то она понадобилась. Она открыла отдел почты, и там было несколько рекламных предложений, чему она тоже была

рада.

На следующий день, уже к вечеру, компьютер приятным мужским голосом снова сообщил, что к ней пришло письмо. В самом письме все было непонятно, но предлагалось открыть attachment (прикрепленный файл). Там оказался текст на русском языке с предложением каких-то сомнительных услуг. Она быстро стерла это и вернулась на приветственную страницу Интернета. Но компьютер замер, ни на что не реагируя. Было досадно от отключения от мира.

На следующий день утром она позвонила в ту самую компанию, которая подключала компьютер к Интернету несколько дней назад, и попросила прислать ей немедленно мастера с оплатой за срочную услугу, если понадобится.

Компьютерных дел мастер явился в назначенное время и, покопавшись в компьютере, поставил диагноз: "Вирус".

Инга впервые услышала это слово применительно к компьютеру и спросила, от чего это может быть. Когда компьютер снова "задышал", она припала к нему, как другу, по которому страшно соскучилась, и просидела с ним весь день.

Уже был поздний вечер, когда раздался телефонный звонок. Она решила, что это муж или дочка, и была готова выслушать упреки в том, что телефон был занят. Но совершенно неожиданно услышала низкий женский голос:

- Инга! Небось, в Интернете сидела?!

- Да. А кто это? - воскликнула Инга, совершенно растерявшись от такой фамильярности незнакомки.

- Ну, понятное дело! Хорошо, что хоть вышла в подобающее время, а то я уж потеряла надежду дозвониться. Ну ладно. Ты уже, наверное, извелась от любопытства или злости к нахалке, которая звонит ночью, да еще высчитывает, - незнакомка громко расхохоталась. - Это тебе звонит Рита. Рита, помнишь такую? Рита Бирман из одесской адвокатуры.

Инга с телефонной трубкой прошла в гостиную и села в удобное кресло, чтобы расслабить спину после сидения за компьютером.

- Я вас не помню, - сказала она равнодушно, - но ваш племянник, с которым я познакомилась на пикнике...

- Ну, все правильно! Мой Грегори, мой любимчик Грегори мне и дал твой телефон, который раздобыл у твоей доченьки-красавицы. Причем дал он мне твой телефон сразу после вашей встречи. - Рита говорила быстро, оживленно. - Грегори позвонил и уж столько мне наговорил... Ты произвела неизгладимое впечатление на него. Но я была замотана ремонтом дома и всякими другими вещами. Короче, Инга! Не представляешь, как я рада, что нашла хоть кого-то из тех наших девчонок, которые тогда работали в правоохранительных органах! Инга, я серьезно! Я-то тебя помню, ты ж у нас слыла первой красавицей и такой всегда подтянутой, строгой... Знаешь, - Рита опять засмеялась, - знаешь, мы иногда сплетничали о тебе, и кто-то даже сказал: "Не представляю Ингу в объятиях мужчины. Она как снежная королева. Холодная и недоступная..." А тут вдруг пошел слух про анонимку следователя. Конечно, никто не верил. А время-то, время-то какое было тогда! Ну ладно, мы еще повспоминаем об этом. Инга! У меня к тебе конкретное предложение. Приезжай ко мне. Я говорю серьезно. Вот у меня дома сейчас рай после ремонта. Я живу одна... Приезжай, заверяю: не пожалеешь!

- Странное предложение, честно говоря. Я вас не помню... И вообще это как-то... - ответила Инга, внутренне негодуя на такое нахальство.

- Ну Инга, я тебя прошу, ну брось это "вы"! Мы в Америке живем, к тому же старые знакомые... А почему бы не приехать!? Ты, насколько я знаю из информации, которую добыл Грегори у твоей дочки, не работаешь, временем располагаешь. Муж, что ли, не отпустит? Неужели боится до сих пор, что тебя украдут?! - Рита расхохоталась. - Мне Грегори сказал, что ты красавица. А мой принц в женщинах понимает! Может, потому и не женится, что понимает в женщинах и разбирается в них. Ну что хорошего про нас можно узнать, если в нас разобраться?! - Рита снова расхохоталась.

Инга промолчала, дав понять, что не намерена разговаривать в таком тоне и на такие циничные темы.

- Инга, послушай, мое предложение серьезно. Я вообще-то человек не пустопорожний, занятый и не лишь бы с кем люблю время проводить, и не маюсь от скуки и одиночества.

По формуле "На воре шапка горит", Инга почувствовала упрек в свой адрес и уже хотела, вопреки этикету, грубо попрощаться.

- Когда мне Грегори рассказал о встрече с тобой, - продолжала Рита, - такая ностальгия разыгралась в душе по нашей юности, по тем прекрасным временам в Одессе. Здесь в Нью-Йорке одесситов полно. Но ведь у нас-то... У нас есть что вспомнить... Инга, ты вообще-то была в Нью-Йорке?

- Была проездом, - ответила Инга равнодушно.

- Ну я тебе ска-жу, Ин-га!!! А ты сколько здесь живешь?

- 8 лет. - Ингу начало раздражать, что помимо воли она втягивается в этот нежеланный разговор, да еще в такой манере, и если б не Грегори, приятель дочки, она бы уже бросила трубку.

- 8 лет в Америке и не была в Нью-Йорке? Не была на Брайтоне? Ну что ты за одесситка такая!

- Я из Одессы уехала так давно...

- Ну я знаю, что ты жила в Сибири. Тогда для нас всех это было шоком, что самая красивая девушка уехала. Но одессит всегда остается одесситом. Итак, Инга, когда ты приезжаешь?

- Рита, ну неужели мы можем говорить всерьез об этом? Вот когда буду в Нью-Йорке, я вам непременно позвоню.

- Опять "вам". Инга, я уже отвыкла от "вы". Так, мы отвлеклись. Так когда ты прилетаешь? Я бы хотела прямо сейчас. У меня дом благоухает свежестью после ремонта, время самое то: наступает сентябрь, погода отличная. Инга, я серьезно...

- Знаете, Рита, спасибо, конечно, но я как-то не привыкла так спонтанно, это все как-то странно, неожиданно.

- Ой, извини, Инга, у меня тут вторая линия, - сказала скороговоркой Рита. В трубке возникли гудки, свидетельствующие о том, что связь прервана.

"Наверное, она обиделась, - решила Инга и тут же всполошилась, осознав, что упустила шанс избавить себя от встречи с мужем, о которой ей тяжко было думать. - Вот дура! Нужно было сразу откликнуться и вылететь, хоть завтра. До прилета Саши еще несколько дней. Вот было б здорово. Вот дура. Такая была возможность..."

Но незнакомка объявилась снова.

- Алло...

- Ну Инга, разве ты не пользуешься двумя линиями?! - услышала она дружелюбно-ироническую реплику Риты. - Я ж тебе сказала, что вторая линия, значит, нужно подождать у телефона.

- Извините, Рита, но связь прервалась.

- Да, это бывает. Ну что делать, никакие телефонные линии нас не выдерживают. Мы ж хотим ничего и никого не упустить. А на самом деле только теряем время и деньги, свои и чужие. Раньше как-то обходились без этой второй линии, и ничего. А сейчас - нет, жить не можем! И что получается: звонит мне приятель из Калифорнии, только начинаем говорить, звонит кто-то из Бостона. Я говорю калифорнийцу: "Подожди". Он ждет, и его минуты бегут, пока я отвечаю бостонцу за счет калифорнийца.

Потом бостонец ждет, пока я вернусь к калифорнийцу и скажу, что звонок из Бостона срочный и пусть он подождет. В это время бостонская линия обрывается, как произошло с тобой, и я отключаюсь от калифорнийца, чтобы набирать телефон бостонца, чтобы ему сказать, что это не я бросила трубку, а линия оборвалась сама, а он в это же время звонит мне, чтобы сказать, что не он бросил трубку, а линия оборвалась сама... Мы одновременно звоним друг другу, и наши линии заняты. Наконец кто-то из нас прорывается, и мы на связи.

В это время вторая линия снова подает сигнал, я откликаюсь на связь со звонком из Нью-Йорка. Я говорю с Нью-Йорком, и бедный, уже разоренный мной бостонец бросает трубку. В это время снова звонит обеспокоенный моим молчанием калифорниец, я прошу нью-йоркца подождать, пока я все объясню калифорнийцу.

Нью-Йорк ждать долго не желает и отключается, и я не знаю, то ли связь прервалась, то ли он сам бросил трубку, не желая оплачивать часть моего разговора с калифорнийцем. Наконец я вообще отключаю телефон и не желаю никого слушать до следующего дня. А утром звонит филадельфиец, на второй линии возникает чикагец, и те де, и те пе...

Инга, слушая Ритину скороговорку, невольно начала хохотать. Удержаться было невозможно, не только от словесных каламбуров Риты как таковых, но и от чисто одесских интонаций, с которыми она все это рассказывала. А Рита между тем продолжала:

- Понимаешь, Инга, что происходит? Так что ты молодец, если у тебя нет второй линии. Алло, алло... Ой, Инга, ты можешь смеяться, но мне опять кто-то звонит по второй линии. Погоди, Инга, пожалуйста... - Вскоре Рита снова объявилась на линии. - Вот такая у меня карусельная жизнь, - сказала Рита весело. -Теперь я уже ни на какую линию вторую не откликнусь, пока не закончу с тобой. Ты ж понимаешь, Инга, - Рита рассмеялась, - раз я одесситка, я не остановлюсь на полпути. Но мне кажется, что мы все же прошли больше, чем полпути к принятию решения о твоем приезде. По моим прикидкам, мы близки к финишу. И ты ж понимаешь, Инга, что значит для одесситки встретиться с тем, кого она хочет встретить. - Инга молча улыбалась тому, как Рита уже совсем стала стилизовать свою речь под одесско-молдаванскую. - Но с другой стороны, ты ж понимаешь, одесситы - народ вольный. Они ценят свободу свою и всех, кто рядом. Так что насиловать я тебя не стану. Потому подумай. Запиши мой телефон. Так, у тебя есть под рукой бумага и ручка? Я подожду.

- Я готова, Рита, - сказала Инга, констатируя, что уже во власти заманчивого предложения Риты.

- Ну вот, теперь тебя есть мой телефон. Если серьезно, то я не хочу тебе ничего навязывать, но очень бы хотела встретиться. Запомни, я тебя пригласила и, выражаясь нашим профессиональным юридическим языком, подчеркиваю, что мое приглашение не имеет срока давности. Уверена, что твоя встреча с моим любимым племянником не случайна. Сама судьба нам предназначила встретиться. Гуд бай.

Инга положила трубку и ощутила, что стало легче от того, что появился хоть какой-то выбор, какая-то возможность разминуться с мужем, не смотреть в его лживые глаза, когда он вернется после столь длительного путешествия со своей возлюбленной.

Она сразу уснула, и разбудил ее звонок. Это был муж, который сообщил, что поменял билет и приедет на два дня раньше.

- Хорошо, - ответила Инга спокойно и дружелюбно. - Только мы, вероятно, разминемся.

- Не понял, - почти воскликнул Саша, не ожидавший никаких сюрпризов от жены.

- Меня не будет дома, когда ты приедешь.

- Ну неважно, если у тебя какие-то дела в это время. А что, к дантисту? (Он не мог представить каких-либо иных, кроме посещения врача или магазина, дел у жены вне дома). Да и я могу не вовремя прибыть. Рейс может задержаться. Лондонские погоды любой сюрприз могут преподнести.

"Ну конечно, - подумала Инга. - Ведь ему нужно будет доставить сначала домой Светлану. Наверняка, вместе с ней возвращается. Иначе попросил бы меня его встретить в аэропорту. А он, наоборот, просил его не встречать, мол, зачем в аэропорт мотаться, искать паркинг, терминал..."

- Да нет, Саша, ты не понял. Меня, возможно, не будет в городе. - Инга вначале хотела его поставить перед фактом и заявить, что у нее уже куплен билет. Но почему-то она не решилась на обман и сказала: - У меня заказан билет на Нью-Йорк на завтра. Нужно уточнить еще кое-какие детали. Меня тут пригласили старые друзья.

- Друзья? Почему-то все эти годы ты маялась в одиночестве, у тебя не было никаких друзей. А как я уехал..

- Саша, не надо, не надо ни о чем говорить. Так будет лучше.

- Ну почему не говорить?! - Градус нервозности со стороны мужа нарастал. -Это еще что за новость?! Ты уезжаешь, мне не говоришь, куда, с кем?

- Саша, лучше остановись. Это лучшее, что мы могли делать все это время: ничего не обсуждать...

- Погоди, Инга, - воскликнул Саша на другой стороне провода, очевидно, испугавшись, что Инга бросит трубку. - Погоди. Я не хочу сейчас выяснять отношения. Но у меня к тебе просьба. Если ты можешь не ехать сейчас, вообще до конца года, то, пожалуйста, не уезжай. Если это не что-то суперважное и неотложное. Но начиная с этого месяца у нас на кафедре будет много гостей из разных стран, которых ты хорошо знаешь. Я их всех уже пригласил и к нам домой, они тебе передают приветы и ждут встречи... Кроме того, по электронной почте со мной списался профессор Томсон. Его жена проявила инициативу в организации совместной встречи нового столетия в круизе на пароходе. Я дал согласие, и уже все оплачено.

Инга слушала мужа, и в каждом его слове ей слышалась уловка и обман.

"Конечно, ему неудобно обнажать при людях, что он обзавелся любовницей. И главное, ему очень хочется, вероятно, Светлану прокатить в круизе. Вот и нужно прикрытие", - сверлило душу и голову. Нервы ее сдали, и она выпалила уже без всякой дипломатии:

- И, что ли, твоя русская "коллега" поедет?

- О чем ты говоришь! - воскликнул миролюбиво муж. - Все наши русские коллеги уже завершили проект.

Конечно, Саша понимал, о чем говорит Инга, но лукавил, вернее, предложил очередные правила игры.

- Так что, Инга, подумай, конечно. Но я бы тебя очень просил.

Инга вернулась в постель, и матрас показался ей лодкой, в которой она обреченно течет по течению, не имея никаких сил изменить его в нужном ей направлении.


Х Х Х


ЛИНА сидела в своем кабинете. Рабочий день близился к концу. Все готово для командировки. Осталось взять еще одну бумагу у Марии Ивановны, что Лина решила сделать по дороге домой. Но тут, осторожно постучав в дверь ее офиса, Мария Ивановна зашла сама. "Галина Петровна", - начала она, ожидая, когда хозяйка кабинета ее пригласит сесть, что Лина и сделала соответствующим жестом руки. Отдав Лине необходимые для командировки документы и передав последние распоряжения начальства, она, сменив деловой тон на просительный, сказала:

- Галина Петровна, у меня к вам большая просьба. Понимаете, есть у меня один-единственный человек на этой Земле, самый близкий и дорогой - моя старшая сестра... Она ненамного старше, но уже на пенсии. Она человек необыкновенный. О ней можно многое рассказать. Чтобы вас не утомлять, скажу сразу. Понимаете, она человек с изысканным вкусом и стремится к красоте всюду.

И у нее есть страсть - красивая сервировка стола... И она всегда мечтала о большом, красивом чайно-столовом сервизе. Но для нее это было всегда дорого. И вот мне удалось осуществить ее мечту: я купила настоящий фарфоровый сервиз. Так вот, дорогая Галина Петровна! К чему я вам все это рассказала... У моей сестры день рождения через два дня. У меня к вам большая просьба - отвезти этот сервиз в Москву и вручить этот подарок моей сестре в ее день рождения... Я вам дам ее адрес и оплачу все расходы на такси, так как понимаю, что непросто довезти такую вещь. Ведь ее по почте не отправишь. И тут такое совпадение - ваша поездка. Галина Петровна, поверьте, что я бы не к каждому обратилась с такой просьбой. В вас есть что-то неподдельное, чистое. Мне казалось, что вы можете понять такие вещи.

Лина слушала референта, словно видела ее впервые. В глазах Марии Ивановы стояли слезы, и ее всегда хитроватое выражение лица теперь светилось неподдельной нежностью и любовью, что, казалось, совершенно изменило весь ее облик.

- Конечно, я возьму, тем более что у меня самой багаж будет маленький, - сказала Лина, подбирая такие интонации, которые бы передали всю глубину ее уважениям к чувствам сотрудницы к сестре.

- Да? Да? Вы согласны? Спасибо вам, спасибо, дорогая. Я никогда этого не забуду. Я сегодня вечером, если позволите, привезу сервиз вам домой. Но если это удобнее, могу подъехать прямо в аэропорт завтра к вашему вылету.

- Нет-нет. Не нужно домой. Куда вы в Академгородок будете мотаться вечером. - Лина задумалась. - Да и в аэропорт - тоже не дело. Так, надо подумать, как лучше... А может, вы прямо сейчас съездите домой и привезете сюда, я еще здесь буду с полчаса. На такси... Ведь вы, кажется, недалеко живете?

- А поедемте ко мне прямо сейчас, - вдруг оживленно предложила Мария Ивановна. - Рабочий день кончился. Я понимаю, вы заняты. Но ведь ужинать-то все равно будете. Я здесь рядом живу, чем-нибудь попотчую вкусненьким, а от меня закажем такси, и вы спокойно поедете домой.

- А что, пожалуй, это неплохой вариант, - рассмеялась Лина, все более проникаясь симпатией к этой неугомонной женщине.

Минут через двадцать они уже сидели за столом уютной кухни Марии Ивановны и ели голубцы, приготовленные ею накануне. За сутки голубцы настоялись, капуста впитала все вкусовые оттенки фарша и была необыкновенно вкусной.

Затем Мария Ивановна подала чай с тортом, который тоже сама испекла накануне.

- До чего же все вкусно, Мария Ивановна, - сказала Лина и похлопала себя по животу, дав этим жестом понять, что уже давно так много не ела.

- Ничего, Галина Петровна, не волнуйтесь, что это отразится на вашей превосходной фигуре, - сказала по-сестрински тепло Мария Ивановна. - Я же из тех, кому, по чьему-то остроумному выражению, суждено "всю жизнь бороться со своим телом", где оно побеждает. - Мария Ивановна расхохоталась.

- Но при этом вы с таким вдохновением готовите, живя одна, - сказала Лина, не в силах оторваться от своего куска торта.

- Сейчас, одну минутку, - сказала Мария Ивановна и вышла из кухни. Через мгновение она вернулась со средней величины коробкой, уложенной в какую-то сетку, похожую на рыбацкую.

- Это и есть сервиз, - сказала она, поставив коробку на стул рядом с Линой. - Галина Петровна, - продолжила она, снова сев за стол на свое прежнее место. - Если б вы знали, что есть для меня моя сестра. Она и ненамного старше, но была мне как мама всегда, несмотря на то что нас разбросала судьба... Она уехала в Москву после десятилетки попытать счастья. Она была красавицей, думала стать артисткой... ну знаете, типичная история провинциальных красавиц. По большому счету, жизнь у нее не сложилась. Вернее - она не получила того, что по праву заслужила. Несправедливо. Но кто знает, почему так... Судьба.

Мужья были, но детей так и не завела... Но что делать - к современной жизни она не приспособилась. Но у нее хлебосольный дом. Она любит людей. Она проработала всю жизнь в библиотеке. Конечно, карьера не бог весть что. Но на этой работе она обрела много друзей из московской интеллигенции. Людей интересных, творческих. О моей Клаве можно долго и много говорить.

- Клава? Клавдия Ивановна? Как Шульженко! - вставила Лина с улыбкой.

- Совершенно верно, Галина Петровна! - радостно подхватила Мария Ивановна. - А мы именно так к ней и относились. Тем более что она очень любит петь песни из репертуара Шульженко и у нее тембр голоса даже чем-то схож с великой нашей певицей. Ой, что она за человек, моя Клаша. Я так рада, что вы с ней познакомитесь.

Лина слушала прежде несимпатичную ей женщину, обнаруживая в себе все большую расположенность к ней и понимание причин того, почему ей удалось стать для Данилы Ивановича не просто незаменимым референтом, но доверенным лицом, близким другом, на которого он до женитьбы полностью полагался во внепроизводственных сторонах жизни.

Раздался звонок таксиста, сообщившего, что он уже у подъезда. Мария Ивановна, ухватив за самодельные ручки торбу-авоську с коробкой, спустилась вместе с Линой, чтобы проводить ее до машины.

- Мягкой вам посадки, Галина Петровна, - сказала, словно вкладывая все тепло своей души в слова прощания, Мария Ивановна. - Поцелуйте за меня Клашу. Передайте ей, что я уже начала готовиться к встрече столетия с ней, как мы договаривались. Спасибо вам!


Х Х Х


НОННА сидела на пассажирском сиденье недавно приобретенного "Лексуса" и утирала слезы. Муж Боб, который и без того с трудом вел машину в этот страшный тропический ливень, вынужден был рискованно отвлекаться от дороги, чтобы сочувственным взглядом успокоить жену. Порой он даже, оторвав правую руку от руля, пытался погладить ее плечо или обнять.

Нонна, живя уже столько лет в Америке и с мужем американцем, полностью "взяла язык" (как выражаются эмигранты ) и в основном разговаривала с ним по-английски, но только когда все было гладко и ровно дома или в присутствии американских друзей, коллег мужа.

Когда же бывала чем-то недовольна или просто в плохом настроении, она переходила на свой родной русский, которым могла передать все оттенки эмоций. И таким образом Боб тоже "взял" по-своему русский, к которому вынужден был прибегать в соответствующих ситуациях.

- И зачем, зачем Ася поехала в Калифорнию снова? Она опять вернется к прежнему образу жизни. Она погибнет. Что мне делать, как ее спасти? - твердила Нонна, захлебываясь от слез. - Я-то думала, что она в Нью-Йорке, уже работает, а она даже не переступила порог госпиталя и улетела в Калифорнию. Ну что она мне морочит голову, что там у нее подруга. Это что-то не то. Ужас какой-то: позвонила и адрес не оставила. Я бы полетела прямо сейчас к ней.

- Нонна, пожалуйста, не надо плакат, - говорил Боб на своем американо- русском языке. - Она уже стал дифферент персон (другой человек). Ничего с ней не будет уже плохо. Ну, она решил перед началом работать немножько интертеймент с герлфрендз (развлечься с подружками). Это нормал, Нонна! Не буд так напряжьон в отношении дочка. Ши из а нормал вумен (она нормальная женщина). Ничто плохо не быт хэппен вит хер (с ней не случится). Ю ноу, ай хэв а гуд айдеа (Ты знаешь, у меня есть хорошая мысль). Наш голф клаб, мой приятел хотят поехат вит олл компани ту Мексика (со всей компанией в Мексику) в Пуэрта Вальярта встречат нью Сенчури (новое тысячелетие) - 2000. Я записат нас и думат, что нот бед айдеа то инвайт Ася вит ас (неплохая мысль пригласить Асю с нами). Я сам куплю тикет (билет) для нее. Ит вил бе май персонал инвитейшин (Это будет мое личное приглашение). Ай эм шур (я уверен), она не отказат мне.

- А что, и Майк там будет? - всполошилась Нонна, которая с тех пор, как Ася уехала, ни разу не произнесла это имя.

- Нот. Майк уже не в наш клаб. Я не знаю вот хэппенд вит хим (что с ним случилось). Но не видет его ни раз с тьех пор, как у них с Ася был разговор. Но мне поньятно. Он поступил лайк типикал Американ (как типичный американец). Зачем ему дискомфорт: видет менья и встречаться с нами на наш клубный парти. Это лишний эмоушин дискомфорт (эмоциональный дискомфорт). Вед столко есть замечателный голф клабс. Я б на его плейс поступил зэт сейм (на его месте поступил так же). Но слава Бог, как ю Рашиан (вы, русские) любит говорит, я нье бил на его плейс невер (никогда не был на его месте). - Боб сказал это игриво, посмотрел на жену взглядом влюбленного, чтобы поднять ей настроение.

- А что это за поездка? - спросила Нонна, перестав плакать.

- Ну, мы уже был в подобных. Это будет люкс-хотел (отель-люкс), прямо он зе бич (на пляже), куда мы сможьем ходит в купальник прямо из нашей рум в хотел (комнаты в отеле)... Эврисинг из инклюдет (все включено), как в круиз - севен ресторанс он зе бич энд инсайд хотел (семь ресторанов на пляже и в отеле), можно заказыват, можно буфет, ол дринкс - твенти фор ауерс опен перманентли (все напитки - постоянно открыто, двадцать четыре часа в сутки). Мьюзик, шоу, и ферст оф ол (прежде всего) - встреча Новый год, и сенчури (тысячелетия).

- А сколько примерно будет народу?

- Я не знай точно, человек тридцат. Там будут не толко каплз (пары). Будут одинокие женщин и мужчин. Человек севен-восем (семь-восемь). Так что Ася не будет скучно.

- Что ж, это ты хорошо, придумал, май диер (мой дорогой)! - сказала Нонна, одарив мужа нежным взглядом. - Но нужно, чтобы Ася еще захотела поехать с нами. Еще до этого почти четыре месяца. Мало ли что она выкинет за это время.

- Я это берет на себья. А сам буду заниматься ее инвитейшен (приглашением). Я даю свой гаранти.

- Боб, ты такой славный, - сказала Нонна, проникшись особой нежностью к своему мужу, который все годы не переставал ее удивлять своим благородством и интеллигентностью. Она отстегнула ремень безопасности, чтобы было удобнее его обнять и поцеловать. В это время она почувствовала сильный удар в бок, и все исчезло из поля ее сознания.


ГЛАВА. 7


- А вдруг, а вдруг у нас все же получится союз, вот с сегодняшнего дня. Все, на мой взгляд, ведет к этому. Чувствую себя превосходно! Я в прекрасной форме. Теперь вы обе нужны мне, и, может, мы все осилим.

- Нет, не заблуждайся, не обманывай себя. Ты молодец, ты молодец, Тело. Tбее удалось превозмочь невзгоды и вернуться в норму. Молодец!

- Ну, еще не хватает, Душа, чтобы ты позволила себе присоединиться к этому результату. Ты тут ни при чем. Это прежде всего плод моего, Мысли, воздействия. А ты тут ни при чем.

- Да ладно вам спорить! Ни ты, Душа, ни ты, Мысль - вы обе к этому не имеете отношения. Просто мне стало очень плохо, мне как таковой. Меня начали страшить недуги. Я испугалась немощности.

- Нет уж, брось, пожалуйста, Тело! Это эгоизм с твоей стороны, так рассуждать. Ты боялось недугов и выбрало путь их предупреждения. Но как ты могло это сделать без меня, Мысли?

- А без меня, Души? Ты включала музыку, ты придумывала себе душевные стимулы, которые


тебя побуждали к тому, чтобы заниматься упражнениями, достигать легкости движений. И это только лишь часть правды, что в "здоровом теле - здоровый дух". Здоровый дух может быть и в больном теле. Сколько таких примеров, даже героических? А вот можно ли назвать тело здоровым при больном духе?.. В чем суть его здоровья? Ведь душа и часть тела, сердце, неразрывно связаны. Может быть, сердце для того и дано, чтобы объединять духовное и телесное начало в Человеке, потому что именно при болезнях души мы жалуемся на боли в сердце?

- Ой, что-то мы уж совсем запутались в своем философствовании. Нет нам жизни друг без друга всем вместе. И нечего спорить. Когда мы в разладе и ссоре - каждый из нас неполноценен, ущербен. И хватит. Чем спорить о том, кто важней, лучше искать пути к гармонии и компромиссу.

Х Х Х


ИНГА подняла трубку.

- Алло, алло, Инга, - услышала она знакомый голос, но еще не могла его идентифицировать. - Инга, привет! Не узнала, не узнала. Ну да, конечно. А я-то обольщалась, что влюбила тебя в себя с первого звука, хотя могла бы и с первого взгляда. Ха-ха.

- Ой, Рита! Узнала, узнала!

- Ну слава Богу и за это! Ну когда, когда ты приезжаешь? - воскликнула Рита.

- Ой, Рита, - рассмеялась Инга. - Спасибо, конечно. Признаюсь, что у меня была мысль приехать к вам.

- Ой, господи! - перебила Рита. - Опять она на "вы". Ну ладно. Это не так уж и важно, на "вы" или "на ты" ты ко мне приедешь. Так когда?!

- Рита! Ну вопрос так не стоит пока. Но я думала о вашем звонке, и...

- Ну что, что тебе не позволяет? Что, времени нет? А ты знаешь, что есть такой закон: как только у тебя появляется билет, так ты все начинаешь делать в сто раз быстрее.

- А ведь это правда, Рита, - рассмеялась Инга. - Я из своего прежнего опыта, когда летала много в командировки, могу это подтвердить.

- Ну вот, мы уже достигли консенсуса. И я сегодня же закажу тебе билет.

- Ну что вы, Рита. Ради Бога, не надо, - сказала Инга даже с некоторым раздражением в голосе. - Еще этого не хватало.

- Да ты не подумай, что я хотела тебя обидеть, Инга. Я имела в виду, что просто закажу, освобожу тебя от хлопот. Но платить будешь ты! Я не такая уж щедрая, хоть и богатая. Как в Одессе говорили: "чем богаче, тем скупее", - помнишь? - Рита пыталась острить, но не чувствуя адекватной реакции на другой стороне провода, перешла на серьезный тон::- Инга, поверь, я говорю совершенно искренне, что очень бы хотела с тобой встретиться. Я тебя приглашаю. Совершенно серьезно и официально. Приезжай, когда захочешь или сможешь. Только дай мне знать за несколько дней. Я буду очень рада. Это серьезно, без дураков.

- Спасибо Рита, - сказала Инга серьезно. - Я вам честно скажу, что действительно думаю о встрече. Может, где-то в следующем году весной. Осень у меня вся занята. А после Нового года, вероятно, поеду в Россию.

- В Россию? Зачем тебе в Россию? - воскликнула Рита. - Тебе что, жизнь надоела? Ты посмотри, что там творится!

- Рита! - одернула Инга собеседницу. - Я вас прошу, не надо! Я не люблю, когда наши эмигранты самоутверждаются в неприязни к своей бывшей Родине. Это недостойно, Рита.

- Инга, при чем тут эмигранты?! Ты, что ли, новости не слушаешь, не знаешь, что там случилось? В Москве произошел страшный теракт. Взорваны два дома. Много погибших. Просто ужас какой-то. Как хорошо, что мы здесь. Боже, как хорошо - спокойная, мирная страна Америка! И главное - в этой стране ты всегда защищен. Это ощущение защищенности тебя охватывает уже на уровне подкорки. Ты просто перестаешь думать о какой-либо опасности...

- А что известно? Какие подробности? - выкрикивала Инга, с трудом прорываясь своим вопросом сквозь буйный водопад изречений, извергающихся изо рта Риты.

- Да пока только первые сведения. У тебя есть интернет? Посмотри или включи телевизор.

Инга чувствовала, что теряет дар речи от охватившего ее волнения за дочь.

- Да-да, извините, Рита, но я должна прервать наш разговор и вам позвоню позже сама. Извините...

Инга положила трубку, не дожидаясь ответа Риты, и стала набирать телефон дочери в Москве.

- Алло, алло! - воскликнула Инга взволнованно. - Доченька! Ой, слава Богу, слава Богу, что я дозвонилась, что застала тебя дома. Что, что там случилось? У вас все нормально? Ну как почему волнуюсь?! Ой! Анюта, может, вы все же не будете там так долго? Я не паникую... Но так тревожно. Вообще так тревожно жить разделенными океаном. - Инга прилагала огромные усилия, чтобы не плакать, но слезы ее не слушались, растекаясь по щекам. - Анюта, дочка, как бы я хотела сейчас тебя видеть, - жалобно говорила Инга. - Да, приеду, конечно, приеду. Вот займусь оформлением документов. Думаю, сразу после Нового года. Но так тревожно. Хорошо, не буду. Не буду плакать. Но я так скучаю по тебе, дочка. Когда ты жила здесь, хоть мы не были вместе, но я знала, что ты здесь, рядом. А теперь... Снова этот океан между нами. Ну ладно, не буду, не буду. Конечно я очень рада, что ты счастлива, что тебе хорошо там, что ты встретила старых друзей и обрела новых. Я очень рада. Приеду, конечно приеду, конечно вместе с папой. Да-да, папа рассказывал, конечно рассказывал.. И я тебя люблю, очень люблю и скучаю. Ну пока. Берегите себя, только об этом вас прошу. Берегите себя. Целуй Катюшку и Игоря.


Х Х Х


ЛИНА нервно поглядывала на часы. Алеша опаздывал, и она уже пожалела, что договорилась с ним о встрече с утра. Она прилетела накануне поздно вечером с опозданием. А сегодня после обеда совещание, куда ей нужно приехать немного раньше, как просил Сорокин.

Она подняла трубку, чтобы позвонить сыну и отменить встречу, если он по каким-либо причинам еще не выехал. Но тут раздался осторожный стук в дверь номера.

- Алешенька, сынок! Я, наверное, зря договорилась с тобой на утро. Просто очень хотела видеть, - сказала она сыну прямо с порога, обнимая и целуя его.

- Да все нормально, извини, мама, что опоздал. Просто пришлось задержаться в клинике. Я сегодня дежурил. И не стал тебе звонить, думал, быстрее прибуду.

- О Боже, ты не спал!

- Ничего, ничего. Как ты?

- Я нормально. Это просто счастье, что у меня ныне такая работа, которая позволяет ездить в Москву и видеться с тобой. А ты! Ты как-то похорошел, возмужал еще больше за это время, что мы не виделись. Еще недавно был мальчиком, а теперь вдруг стал мужчиной, причем прекрасным мужчиной. - Лина ласково улыбнулась сыну и поцеловала его в щеку. - А у тебя что нового?

- Мама, я хотел тебе сказать, что мы с Ксюшей стали жить вместе. Не удивляйся. Сейчас все так поступают. Поживем, посмотрим. Если все будет хорошо, поженимся. Если нет, разбежимся. Она тоже с этим согласна.

- Ну, я думаю, что Ксюша просто тебе поддакивает, потому что боится потерять. Каждой девушке все же хочется выйти замуж, уж поверь мне, сынок. А тем более такой, как Ксюша. Ведь она не из искателей приключений. Такие женщины ищут опору и стабильность в лице мужчины и сами готовы быть им опорой. Но раз вы так решили, вам виднее. Я верю, что ничего недостойного от тебя ей ждать не придется.

- Спасибо, мама. - Алеша нежно поцеловал мать и сказал: - Мама, поскольку это произошло совсем недавно, у нас как бы еще медовый месяц. - Алеша смущенно, как неискушенный юноша, рассмеялся. - Мы хотим это событие отметить с тобой сегодня вечером в ресторане. Я уже заказал столик.

- Ой, Алешенька, дорогой, извини, милый. Но сегодня я не могу. Перенеси заказ на завтра, если можешь. Я здесь буду еще один-два вечера. А сегодня не могу. Понимаешь - святое дело. Мне нужно выполнить поручение, поздравить сестру моей сослуживицы с днем рождения. Она меня так просила, именно сегодня. Я обещала.

- А где это? Может, ты недолго там будешь, рано освободишься ?

- А я и сама не знаю. Вон там коробка, видишь? Это подарок, который я должна отвезти. Там написан адрес. Я все равно на такси поеду.

Алеша посмотрел на надпись на коробке.

- Нет, я думаю, что сегодня не получится, - сказал он. - Тебе ехать не близко. К тому же, как у нас, русских, принято, тебя, принесшую подарок, да еще из Сибири, просто так не отпустят. Посадят за стол, а там рюмочка, другая... Нет, не надо. К тому же, может, тебе там хорошо и уютно будет, зачем отказываться от праздника. Перенесем ресторан на завтра. Я рад, что тебя увидел, мама. Ты выглядишь превосходно. Я просто восхищаюсь тобой. И Ксюша в тебя влюбилась.

- Боже, сынок! Ты у меня чудо. Я всех вас люблю. Но ты, ты мне ближе всех. Я тебя обожаю. Передай привет Ксюше и скажи, что я рада буду ее видеть.

Алеша тепло улыбнулся в ответ и сказал:

- Мама, учти, если ты там засидишься и будут трудности с возращением, позвони мне в любое время, я за тобой приеду. Но лучше всего, я бы тебе советовал ночью одной не ехать. Если это хорошие люди и у них есть условия, заночуй там.

- Ну что ты, сынок. Мне завтра утром на работу. Так что я не имею права засиживаться. Я возьму такси, и никаких проблем. Не волнуйся. Спасибо.

- Ну смотри, мама. Но все равно помни, что я сказал. Лучше ехать рано утром, чем поздно ночью. Так что лучше заночуй там или позвони мне. Желаю удачи в переговорах с американцами.

Алексей улыбнулся и вышел, оставив в комнате ауру нежности, заботы, любви к матери.

Совещание прошло, как никогда, гладко. Обе стороны остались довольными друг другом. Американец, один из тех, с кем Лина пересекалась во время пребывания в Америке, сказал, что до конца года в Россию собирается приехать их топ-менеджер Майк и что вроде бы он планирует посетить главный офис российской компании в Новосибирске.

Лина потеряла дар речи от такой новости и опомнилась, только когда все стали вставать из-за стола переговоров.

- Нам нужно серьезно подготовиться к приезду Майка, - сказал Сорокин Лине, когда они выходили из зала совещания. - Я думаю, эта новость порадует всех, и Данилу Ивановича в первую очередь. Это свидетельство, что американцы прониклись к нам доверием и готовы на длительное сотрудничество. Короче - я сейчас убегаю на вокзал. У меня поездка в Ленинград, как вы знаете. Я думаю, что вам здесь еще на полдня работы завтра, и если иных дел нет, можете считать командировку завершенной. Да? - Он дружески похлопал ее по плечу, одарил теплым взглядом и помчался к лифту.

Как только Лина села в такси с подарком для сестры Марии Ивановны, мысли о приезде Майка опять охватили сознание. Вспомнилось то, что говорила Инга, весь этот пикник, вспомнились глаза, прикосновения Майка, его заботливые советы во время покупок подарков. Женская интуиция зажигала ей сейчас свет надежды, оптимизма, веры в себя. Охватило внутреннее ликование, желание поделиться с кем-то, если не словами, то просто улыбкой, радостью. "Какое замечательное совпадение, что я еду на день рождения сейчас: есть как бы двойной повод для праздника, - подумала она и тут же обратилась к водителю:

- Будьте любезны, если вам известно, где по пути есть цветочный магазин, подвезите меня, пожалуйста, я забыла купить цветы.

- О'кей, - ответил с пониманием таксист и свернул к ближайшему цветочному магазину. Лина выбрала на свой вкус самую красивую корзину живых цветов и, довольная, вернулась в машину.

Вскоре водитель остановился у обычной девятиэтажки и сказал:

- Судя по всему, это то, что вам нужно.

- Спасибо, - сказала Лина, щедро расплатившись с водителем.

Лина нажала кнопку звонка, дверь отворилась, и она увидела раскрасневшуюся, слегка возбужденную алкоголем женщину, которая недоуменно смотрела на нее.

- Простите, вы к кому?

- Вы Клавдия Ивановна?

- Да, я Клавдия Ивановна, - ответила женщина громко, чтобы заглушить доносящиеся изнутри квартиры веселые голоса.

- А разве вам Мария Ивановна, ваша сестра, ничего не говорила? - спросила смущенно Лина. - Тогда она действительно молодец. Решила вам преподнести настоящий сюрприз. Дело в том, что я из Новосибирска. Мы работаем в одной компании. Я здесь в командировке, и она меня просила вас поздравить и вручить подарок именно сегодня.

- Ой, Боже! - воскликнула Клавдия Ивановна, и на глазах у нее появились слезы. - Так что ж вы стоите. Проходите, пожалуйста. Гостем будете.

- Спасибо, - сказала Лина, пытаясь захватить коробку.

Клавдия Ивановна выглянула за дверь и спросила:

- Это подарок? Так давайте я сама возьму.

- А цветы, это от меня, - сказала Лина, взяв корзину и вручив хозяйке.

- Боже, как я тронута! Спасибо, спасибо! Вот это сюрприз. Заходите, пожалуйста, моя дорогая. - Клава обняла Лину. - Пойдемте, я вас с друзьями познакомлю.

Лина с Клавой прошли крошечный коридорчик и оказались в главной комнате однокомнатной квартиры, вмещавшей все минимизированные потребности цивилизованного человека. Сейчас главным "героем", главным украшением квартиры стал раздвинутый по максимуму складной стол. Стол установлен так, чтобы гости могли, кроме стульев, разместиться еще на диванах. Между приборами и посудой штук шесть небольших стеклянных, похожих на стаканчики, разноцветных подсвечников с короткими свечками, огонек от которых светится изнутри стеклянного сосуда. Над столом не очень яркая пятиплафонная люстра, которая вместе с зажженными всюду свечками придает комнате особый уют и создает атмосферу психологического комфорта.

- Друзья мои! - сказала растроганная Клава. - Это мне подарки от сестры. Во-первых, главный подарок, совершенно неожиданный - сама гостья из Сибири. И вот она мне еще корзину подарила. Ой, извините. Давайте познакомимся. Как вас зовут? - обратилась она к Лине с неподдельным дружелюбием в выражении лица.

- Меня зовут Галина Петровна. Я работаю в одной с Марией Ивановной компании, - сказала Лина, приветливо улыбаясь гостям.

- Да вы садитесь, садитесь! - приглашали гости, сдвигаясь как можно теснее друг к другу, чтобы выкроить место для еще одного сиденья за тесным столом. - Мы только-только сами сели. Так что вы успели к самому началу праздника.

- Спасибо, - сказала Лина и села на предложенное место. От дружелюбной атмосферы, искренних взглядов, красиво украшенного стола, вкусных запахов, уюта комнаты ей стало так хорошо, словно она попала в семью близких, встречу с которыми ждала очень долго.

- Ой, как у вас хорошо! - как-то непроизвольно выпалила она, одаряя всех таким же теплыми, дружелюбными взглядами, как и они ее.

- Да сначала поешьте, моя дорогая, - сказала Клава, накладывая гостье на тарелку разные вкусности собственного приготовления.

"Да, Мария Ивановна была права, - подумала Лина, - стол действительно накрыт изысканно, как и изысканно, пусть и недорогое, одеянье именинницы.

В отличие от Марии Ивановны, Клава была стройна и потому выглядела моложе младшей сестры. Ее лицо еще сохранило все признаки красоты из-за ухоженности и точности макияжа. На ней были черные брюки из мокрого трикотажа, которые издали походили на узкую, облегающую, от колен расширяющуюся к низу юбку. Сверху на имениннице была надета серая легкая трикотажная, облегающая кофточка с расширяющимися от локтя к низу рукавами, украшенными серебристо-черным кружевом. Все это ей очень шло и выглядело, с одной стороны, не вычурно в домашней обстановке, с другой - нарядно и элегантно.

Гостей было четыре пары и один одинокий мужчина. Разброс возраста примерно от пятидесяти до шестидесяти пяти. Потом Лина поняла, что замужних здесь были только две пары. Все это были представители столичной творческой интеллигенции - художники, музыканты, артисты, но не из разряда знаменитостей. Только Егор был из представителей нового класса России - класса бизнесменов, "новый русский", который, как и Лина, оказался в Москве в командировке из другого города средней полосы России. Как пояснила Клава, Егор - ее старый друг. Большой, дородный, с черно-бурой шевелюрой мужчина, напоминающий классический типаж русского барина, каким его представляли произведения искусства и литературы. По всему было видно, что между ними протянуты нити то ли прошлых, то ли ныне вспыхнувших чувств, которые не укладываются в категорию просто дружеских. У Клавы блестели глаза, и все в ней излучало особую чувственность, возбужденную присутствием Егора.

- Ну что, друзья мои! - встал Егор с наполненной водкой хрустальной рюмкой в руках. - У нас появился новый гость, и потому я предлагаю еще раз повторить первый тост: "За именинницу!"

- Ну ладно, Егорушка, зачем второй раз за меня. У нас есть много других поводов выпить, - игриво сказала счастливая Клава.

Но на ее слова никто не обратил внимания, и все, хором произнеся: "За тебя, Клава!" - выпили, а затем принялись за угощения, поэтому на мгновенье, как обычно в таких случаях, за столом воцарилась тишина.

- Ах, хорошо все-таки живем, ребята! - прервал молчание грузноватый мужчина. - Ну смотрите, стол ломится, чего только здесь нет. И главное - все куплено свободно в магазине, не через "заднее крыльцо", не у спекулянтов, не по блату... Что ни говори, а жизнь у нас все же хорошеет! Свобода - вот ценность! Первостепенная ценность! Кто еще может ее по достоинству оценить, если не мы - художники.

"Пока свободою горим,

пока мы ею одержимы,

Лишь можем зваться мы людьми,

Дарить прекрасные порывы!"

- Вот такой экспромт, - засмеялся оратор и, не дав никому отреагировать, тут же сказал громко: "За свободу, за нашу свободу!"

Он до каждого дотянулся своей рюмкой, чокнулся со всеми, выпил и, усевшись, продолжал:

- Вот молодым уже даже трудно поверить, что давили и разгоняли выставки, что бомбили за неидейность музыкальные произведения, что не только каждый пункт программы выступления, например, певца, но даже его позу, его движения на сцене, его туалет строго регламентировался, что ни за какие деньги не мог поехать за границу на отдых, как обычный гражданин земли и... и... вы все сами знаете. А сейчас что хош, то делай. Вот я, например, рисую что хочу, где хочу, продаю свои картины, кому хочу. И ничего, жить можно. Конечно, я не отношусь к числу тех знаменитостей, картины которых украшают музеи, но не каждому дано. Хотя каждый художник надеется на заветное "А вдруг!" И я, между прочим, надеюсь. - Он засмеялся.

- Ничего, ничего, Лев, нормальненько. Я тоже не Репин, не Глазунов, - прервал его веселым тоном сидящий напротив грузноватый мужчина по имени Петр. - Мои картины тоже не украшают стены музеев, но зато кое-что из них уже украшает частные, и, замечу, не бедные дома. А там собираются знаменитые, крутые люди, и кто-то когда-то может заметить... И глядишь, этот кто-то поможет организовать выставку, рецензию... Но я не гоняюсь за этим.


Быть знаменитым некрасиво.

Не это подымает ввысь.


Петр дочитал стихотворение, последний знак препинания залил несколькими глотками водки и сел, еще не отойдя от эмоционального настроя, который вызвало чтение любимого стихотворения.

Все дружно захлопали эмоциональному чтению Левы.

- Я тебе, Петруха, вот что скажу: Пастернак, на мой взгляд лукавил, - прорвался сквозь шум реплик и аплодисментов сидящий рядом с Петром театральный актер по имени Евгений. - Быть знаменитым все же красиво, я думаю, если ты знаменит добрыми делами или творчеством. Я не отношу себя к числу знаменитостей, но на судьбу не жалуюсь. И хоть я и Евгений, но у меня не было, как у моего знаменитого тезки, дяди "самых честных правил", и я не есть наследник "всех моих родных". Но я все же более удачлив, - засмеялся Евгений, обняв сидящую рядом с ним женщину, - потому что все же женился на Татьяне Лариной, а его, то бишь моего тезку, Татьяна отвергла.. - Евгений еще раз обнял жену и крепко поцеловал в щеку.

- Вот мы работаем вместе в нашем театре, который обожаем. Ну что поделать. - Евгений глотнул водку. - Да... не первый состав, не первый... Ну не всем же быть Меньшиковыми. Их единицы, а работников театров тысячи. Значит, мы тоже нужны. Но главное, что нам это нужно! И вот свобода нам дала возможность расширить горизонты деятельности. У нас бригадка, мы ездим со своим репертуаром, читаем стихи, поем песни, играем на гитаре. У нас есть аудитория. А вот с Танюшей подкопим деньжат и откроем свою частную школку по художественному чтению или еще какому-нибудь театральному мастерству. Будем выращивать и открывать юные таланты. Я знаю, уже что-то зависит от меня самого в моей жизни. И знаете, что я скажу, что мы, наше поколение уникально в этом смысле, потому что нам досталось счастье пережить эту перемену в жизни - от полной несвободы к свободе. Вот молодым свобода уже достается за так. Они не знает иного. И славно, хорошо, дай ты Бог... Но они не узнают той сладости получения свободы. А твой экспромт, Левушка, замечательный. Подписываюсь под каждым словом. Ура! Эх, хорошо, ребята! Давайте выпьем! - Женя поднял рюмку и первый выпил, уже не глядя, поддержал его кто-нибудь или нет.

- Знаете, мой опыт говорит, что свободу дают деньги. Свобода не всегда дает деньги, а деньги всегда дают свободу. На своем опыте испытал, честное слово, - сказал Егор весело, даже игриво, чтобы дать понять, что не собирается переводить разговор на серьезный лад. Он не мог себе позволить всуе говорить о том, что для него слишком серьезно. - Потому я вам желаю стать знаменитыми и богатыми, тогда вы почувствуете себя по-настоящему свободными.

- Нет, нет, я с этим не согласна! - сказала Нина, жена Петра, полноватая, нарядная блондинка, тоже художница. - Никогда не соглашусь, что деньги решают все. А вообще-то мы не знаем, что такое свобода. Некоторые считают, что это - вседозволенность. Вот мы учили когда-то прописное Энгельса о том, что "свобода - это осознанная необходимость", так, кажется. Сейчас от всех "классиков" отказались. А ведь, по сути, в этом определении заложена сермяжная правда. Потому что свобода без осознания необходимости нравственности и культуры - это вседозволенность и, в конечном счете, ограничение свободы, потому что если ты делаешь что-то, что мне не нравится или наносит вред, считая это проявлением своей свободы, то ты ущемляешь мою свободу и я начну делать что-то подобное тебе.. Так что мы просто запутались с понятием свободы.

- Знаете, - перебила Татьяна, - знаете, что я вам скажу...


Я не знаю, как остальные,

но я чувствую жесточайшую

не по прошлому ностальгию -

ностальгию по настоящему.


Она остановилась в смущении из-за того, что позабыла слова, но затем с запинками все же дочитала стихотворение А. Вознесенского до конца.

Все захлопали. И дружно закричали:

- Давайте выпьем за "настоящее", настоящее во всем, и прежде всего в любви, - громче всех воскликнул Егор.

В веселые голоса гостей вклинились звуки музыки. Молчаливый красавец Валера, похожий на изображаемый обычно на картинах образ Иисуса Христа, покачиваясь слегка на вертящемся стульчике, перебирал клавиши, что-то наигрывая.

Мила, Таня и Нина быстро сократили до минимума складной стол и передвинули в обычное для него место - в угол, противоположный окну. На него поставили для самообслуживания самовар, чайную посуду и сладости. Лина и Катя принесли все для сервировки сладкого под самообслуживание.

Валера, не обращая внимание на то, что происходит вокруг, продолжал играть. И тут все дружно обратились к виновнице торжества:

- Клавдия Ивановна! Клавдия Ивановна! Ну спой нам, спой.

- Галина Петровна, поясняю для вас, - сказала игриво чуть хмельная именинница. - Вообще-то они меня Клавкой зовут. А когда просят петь, называют Клавдией Ивановной, с намеком. Вы поняли? Ну ладно, раз Клавдия Ивановна, тогда пожалуйста.

Валера, поглядывая на Клаву, стал перебирать мелодии песен из репертуара Шульженко: "Давай закурим?", "Синий платочек", "Я разлюбила вас".

- Нет-нет, - махнула рукой Клава. Алкоголь и затемненность комнаты сняли все тормоза, и она без всякой утайки посмотрела на Егора взглядом, который больше всяких слов обнажил ее настроение и чувства. - Я спою это, но только не обращайте внимания, если что-то напутаю в словах. Вот это. - Она встала у пианино, обняла себя руками и голосом, действительно похожим на голос Шульженко, запела:


Нет, не глаза твои я вспомню в час разлуки.

Не голос твой услышу в тишине,

Я вспомню ласковые трепетные руки

И о тебе они напомнят мне.


Клава, как артистка на сцене, не видя никого вокруг, выставила вперед руки и, путая очередность слов, повторяла несколько раз одни и те же куплеты. Однако это не снижало чувственной тональности исполнения.

Валера, поглядывая на именинницу, чувствовал, что если все кончится на такой эмоциональной ноте, то Клава после последних слов либо разрыдается, либо бросится Егору на шею, либо еще что-то неадекватное произойдет. И он без малейшей паузы, сразу за последней нотой песни, перешел к задорной мелодии "Коробейников".

Клава на уровне рефлекса отреагировала на мелодию и пустилась в пляс, подпевая: "Эх, полным-полна коробушка, есть и ситец, и парча". Она плясала неистово, с природно-российским залихватством, и призывала гостей составить ей компанию. А Валера, довольный удачей, уже перешел на "Калинку", "На недельку до второго, я уеду в Комарово", "Все могут короли", "Выбери меня, выбери меня, птица счастья завтрашнего дня" - все больше ускоряя темп под всеобщее одобрение поющих и пляшущих друзей.

Когда он закончил, обессиленные, но отрезвевшие гости свалились на свои места, громко и продолжительно аплодируя исполнителю и друг другу. Клава же гладила пианиста по голове и нежно целовала в затылок.

Лине тоже захотелось внести свою лепту в этот праздник, она ведь тоже когда-то пела.

Она попросила Валеру ей подыграть и спела "Черние очи, карие бровы", потом "Нэсла Галя воду". Ей было так хорошо от этой атмосферы, от открытых другу друг замечательных глаз этих людей, от дружелюбия, которое они излучали друг к другу и к ней, совершенно незнакомому им человеку, что она вошла в раж и весело спросила:

- Может, кто-нибудь из мужчин знает украинский?

- Я знаю, - сказал Егор. - Я ж родом с Украины.

- Здорово! Ну вы помните эту известную оперу "Запорожец за Дунаем?"

- А як же, - ответил весело Егор.

- А давайте с вами споем знаменитый комический дуэт Одарки и Карася.

Помните?

- Ну може малэнько, - в том же стиле ответил Егор.

- Валера, поиграйте нам, вы, наверное, знаете эту музыку.

Лина напела. А гости с любопытством смотрели на украинскую сибирячку.

- Конечно, - засмеялся Валера. - Я как раз недавно слышал по радио отрывки этой оперы. - И он наиграл веселую мелодию другой арии и кокетливо под женский голос напел: "А я дивчина полтавка и зовуть мене Наталка. Дивка проста, некрасыва, з щирым сердцем, не спесыва..." - так, кажется, если не напутал слова, - засмеялся Валера, глядя на Лину.

- Просто великолепно! - воскликнула Лина. - А мы споем дует. Клавдия Ивановна, - обратилась она к Клаве, - может у вас есть косыночка для меня и какая-нибудь простая шапка для Егора?

- А как же, - сказала сияющая радостью и чуть отрезвевшая после танцев именинница. Она открыла дверь в кладовку, взяла там спортивную шапочку с помпоном и яркую хлопчатобумажную косынку.

- Ну прекрасно, это именно то, что нужно! - сказала Лина.

Она натянула на голову Егора шапку, сама повязала по-крестьянски косынку. Они встали друг напротив друга, Лина дала сигнал Валере и, уткнув кулаки в бедра, игриво-злобно обращаясь к Егору, запела:


Звидкиля же ты узявся,

Де ты до си пропадав?

Чи ты в поле провалявся.

Шоб тебе нечистый взяв.


Со своей партией вступил Егор. В шапке набекрень, с выпущенным из брюк мятым краем рубашки, криво поставленными ногами, он был так смешон, что гости умирали от смеха, да и ему самому стоило усилий сдержаться от душившего его хохота.


Занедужав я в дорози,

Тай набрався ж я беды.

Так що ледве же на вози

Привезлы, привезлы мене сюды.


Когда эти куплеты закончились, исполнители сообразили, что дальше слов совсем не помнят, потому под раздирающий животы хохот друзей они, по примеру Клавы, трижды повторяли то же самое, порой вклинивая к месту и не к месту выдававшиеся памятью еще другие слова из этого классического дуэта.

Закончили они под бурные аплодисменты и еще большую расположенность к Лине всех участников праздника.

Лина глянула на часы и отметила, как незаметно пролетело почти пять часов. Такси, которое она заказала еще в гостинице, должно было подъехать в одиннадцать пятнадцать. Осталось пятнадцать минут, и она решила тихо, по-английски уйти, попрощавшись лишь с Клавой. Но все гости, кроме Егора, тоже заговорили о необходимости "освободить от себя" хозяйку.

- Ну что ж вы все сразу? - кокетливо, как обиженное дитя, сказала Клава. - Погодите, - обратилась она к поднявшимся со своих стульев гостям. - Сначала я провожу Галину Петровну, у нее заказано такси.

Гости смиренно приняли предложение именинницы, но из-за стола вышли, чтобы сказать Лине добрые слова на прощанье. Лина благодарно со всеми поцеловалась и, сопровождаемая Клавой, спустилась вниз.

- Спасибо вам большое! Спасибо. Вы внесли в наш праздник столько нового, замечательного, я уж не говорю о привете и подарке от сестры и этой корзине. Спасибо вам. Как хорошо, что мы познакомились! Нет, не познакомились. Мы подружились!

- Клавдия Ивановна, - так же задушевно ответила Лина. - Это вам спасибо. Я давно не получала такого удовольствия от вечеринки. У вас так здорово. Замечательные друзья. Они вас так любят. И я теперь ваш друг. Вот Мария Ивановна говорила, что вы, может, на Новый год приедете.

- Ой, - вздохнула Клава. - Скажу вам, как близкому другу. Если все будет хорошо, я приеду еще до Нового года к сестре с Егором. Я пока ей не говорю из суеверия. Знаете, - у Клавы на глазах появились слезы, - встреча с Егором - может быть, это мне награда. Я его всю жизнь любила. И думала, что никогда не увижу. И вот мы встретились. А это он мне подарил сегодня. - Клава приподняла волосы, и заслепили глаза подлинным бриллиантовым блеском камни в ее ушах. - Знаете, он влюблен, как юноша, - смущенно, как школьница, сказала Клава. - Говорит, что хочет наконец обрести пристань. Даже боюсь верить.

- Да. Это так видно со стороны. Я очень рада за вас, - сказала Лина проникновенно.

- Спасибо. - Клава поцеловала Лину. - Только, пожалуйста, пока ничего не говорите сестре. Я боюсь, что если что-то сорвется, она будет страдать из-за меня. Она ведь знает, что я всю жизнь любила Егора. Помните, мой дом - ваш дом. В другое время я бы вас уговорила остаться заночевать, но...

- Что вы, что вы, Клавдия Ивановна! У меня все в гостинице, а завтра утром на работу. Я бы все равно не осталась. Спасибо вам, удачи, счастья. - Лина крепко обняла Клаву, ощущая искреннюю любовь к ней.

Полная впечатлений от этого замечательного вечера, Лина и не заметила, как машина подкатила к гостинице.

ХХХ

Рано утром она проснулась в прекрасном расположении духа. Когда вошла в ванную комнату и включила душ, ей показалось, что зазвонил телефон, но, подумав, что она все равно не успеет взять трубку, решила довести туалетную процедуру до конца. Времени было более чем достаточно, поэтому она не торопилась. Но как только выключила воду, снова услышала звонок, который, как теперь ей показалось, и не умолкал все время, пока она купалась.

Набросив полотенце, Лина подскочила к телефону и услышала голос Алеши.

- Мама! Мамочка! Мама, мамочка! - твердил он, и она услышала его всхлипывания, подобные тем, которые были ему свойственны в детстве, поскольку он рос очень ранимым, с нежной, уязвимой душой.

Ни увечья от мальчишеских дворовых разборок, ни случайные увечья от спортивных игр - никакие физические травмы не вызывали у него слез. Но, как девочка, всхлипывая, он плакал от травм душевных - несправедливости, унижений, обмана. И вот сейчас он, взрослый мужчина, всхлипывает так, что не может продолжить говорить.

- Сынок, сынок, что случилось?

Но сын молчал и только всхлипывал.

- Я сейчас к тебе приеду, - проговорил он наконец и положил трубку, оставив мать в душевном смятении, граничащем со страхом и безысходностью от осознания своей неспособности помочь сыну, у которого случилась беда.

Когда сын вошел в номер, ей казалось, что сердце свалится со своего места, пока она услышит его объяснения. Но он бросился к ней, схватил в свои объятия, словно боясь, что она может исчезнуть. Он целовал ее голову, плечи, глаза, все лицо, руки, приговаривая:

- Мамочка, ты жива. Господи, господи, благодарю тебя!

Лина слушала, и ей казалось, что сын потерял рассудок, столь неадекватными были его восклицания.

В какой-то момент он оторвался от нее, осмотрел всю с ног до головы и снова прильнул, приговаривая:

- Мама, мамочка! Если б ты знала, если б ты только знала, сколько я пережил за эти мгновенья между новостями и пока услышал твой голос. Ты долго не подходила, и я уже чувствовал, что исчезаю из этой жизни вместе с тобой.

- Алеша, сынок, я ничего не понимаю! Что, что заставляет тебя говорить такие слова?

Алеша тихо прижал к себе мать, потом взял ее, как маленькую, за руку, прошел с ней к кровати, усадил, сам придвинул стул напротив и сказал, заламывая руки и глядя куда-то в пол:

- Мама, мама, я столько пережил сейчас. Я думал, вдруг ты послушалась моего совета и осталась там ночевать. Я же знал адрес, по которому ты отправилась вручить подарок. Я его прочитал, когда был у тебя в номере перед твоим отъездом на день рождения. Я тебя уговаривал по возможности заночевать там. Но ты уехала, ты уехала оттуда, мама. Какое счастье, что ты меня не послушала. Я бы погиб от разрыва сердца, если б ты там осталась. Какое счастье! Может, за несколько минут до трагедии, но ты уехала. Мама! Какое счастье, мама.

- Какой трагедии, о чем ты говоришь, Алеша? - спросила Лина, которой передалось настроение сына.

Он снова обнял мать.

- Мамочка, мама! Ночью, в 23.58, тот дом, где ты была в гостях, взорван террористами. Много погибло, раненых много.

- Что, что ты говоришь, Алеша, что ты говоришь? - Лина вскочила с кровати и как сумасшедшая стала ходить взад-вперед по комнате. - Ты уверен, что речь идет именно о том доме, Алексей?

- Да, именно тот, мама! Я же прочитал на коробке адрес, когда был у тебя в гостинице. И я его запомнил, а потом записал на всякий случай.

- Нет, этого не может быть. Я сейчас позвоню в офис и скажу, что задержусь. Я должна поехать к этому дому, Алеша. Этого не может быть. Если б ты знал, с какими людьми я там познакомилась вчера. Нет, не может быть. А может, их это не коснулось...

- Конечно, конечно, мамочка. Я поеду с тобой...


Х Х Х


НОННА поглаживала лежащую на ее груди голову Аси и говорила ласково:

- Ну не надо, не надо себя грызть, Асенька. Не надо. Все, кончились страдания. Все, слава Богу, он меня миловал. Мы остались живы-здоровы. Небольшой перелом на левой руке не сделает меня инвалидом. Врачи обещали, что к Новому году я уже буду в основном в норме. Ну, конечно, еще должно пройти время. Но все могло быть хуже. Слава Богу. Слава Богу, что Боб остался невредим. Я бы себе не простила, если бы с ним хоть что-то случилось.

- Мама, мамочка... А ведь это все из-за меня. Сколько страданий я тебе доставила, мама. - Ася снова расплакалась и начала концом простыни утирать глаза.

- Не надо терзаться, дочка. И не надо больше об этом. Мы пережили шок. Эта авария... Но, слава Богу, все обошлось не худшим образом

Для этого теплого штата день был необычайно прохладный. И именно это Асе было нужно. Она стала гулять вокруг бассейна, и голову переполняли мысли, призванные принести облегчение душе. "Слава Богу! Мама осталась невредимой, по большому счету. Надо надеяться, что у нее все восстановится после травмы. Но это сигнал. Все! Кто сказал, что жизнь - это наслаждение?! Вовсе нет! Жизнь - это служение, жизнь - это милосердие, жизнь - это любовь к ближнему и любовь к себе настолько, насколько ты ее заслужишь от ближнего. Только такая жизнь - счастье. Все ясно! Ясно, как жить дальше. Сейчас главное - все сделать, чтобы матери вернуть покой, связанный с дочкой..."

Мысли прервались появлением на пороге Боба с нерадостным выражением лица. Ася испуганно устремилась к нему, решив что его настроение связано со здоровьем матери.

- Что? Что, Боб? - спросила она, вся дрожа в ожидании чего-то, за чем будет сквозить упрек.

- Я счас слышат ньюз фром Раша (новости из России), - сказал он, - там террористз взорвал два дом, погибли луди. Я Нонне не хочу сказат эбаут зэт (об этом)... Это далеко. Но это ваш формер (бывшая) Родина. И никто не есть равнодушно, когда гибнут люди...

- А где именно, какие подробности? - спросила Ася

- Ну, ето есче толко ферст информейшн (первая информация). Будем слушат ньюз (новости). Но я советоват не говорит мама.

- Конечно, конечно, Боб. Какой ужас! Хорошо, что мы с мамой давно уехали оттуда. В этой стране всегда что-то происходит...


Х Х Х


ИНГА смотрела по сторонам, разглядывая огни вечернего города. Ехать до дома Робертсонов, где было назначено празднование Дня Благодарения, предстояло минут тридцать. Саша включил радиостанцию, по которой зазвучали не теряющее популярности мелодии из "Крестного отца" в исполнении оркестра Поля Моруа. Музыка всегда сильно действовала на Ингу, обостряла восприятие настоящего, вызывала ассоциации с прошлым, определяла доброе отношение к будущему.

Саша знал, что звучащая мелодия относится к любимым Ингой. И Инга подумала, что муж напряжен, не говорит ни слова, чтобы не мешать ей наслаждаться. Но вдруг ей показалось, что этим сентиментальным, нежным звукам неуютно в той ауре, которая царит в машине. Казалось, что сейчас не музыка действует на них, а они двое - отчужденные друг от друга мужчина и женщина − действуют на музыку, заставляя ее звучать неадекватно предназначению... "Вот если б Саша сейчас прочитал мои мысли, он бы, наверное, оскорбился за мелодию, ради которой он когда-то подарил мне огромный диск с записями оркестра", - подумала Инга.

Но вдруг, вдруг произошло невероятное. Саша выключил радио в самой задушевной части мелодии. "Что это? - подумала Инга, съежившись, как от испуга. - Это он прочитал мои мысли или наоборот - я читала его мысли и потому именно такие выводы рождались в моей голове? А может, просто музыка своей чистотой, отвергающей фальшь, прояснила нам обоим подлинность наших отношений, помогла расставить точки над i в адекватном восприятии нас друг другом?"

"Так больше нельзя. Анюта там, в России. Надо поехать в Москву. Может, найду там Кирилла Всеволодовича Остангова. Что с ним? Может, так и остался один? Найти его, покаяться, остаться с ним. Просто быть рядом с таким человеком, быть ему нужной".

И стала казаться абсолютной реальностью их возможная встреча, и близость, и даже воссоединение судьбы. Стало как-то светлее от этих мыслей, и когда они подъехали к дому Робертсонов, она чувствовала себя независимой от настроения мужа, его взглядов и его отношения к ней.

Инга однажды уже видела чету Робертсонов на каком-то кафедральном мероприятии, и они вызывали у нее симпатию радушием, доброжелательностью и интеллигентностью. Стивен Робертсон был высоким, несколько сутуловатым, седовласым, лет пятидесяти пяти - шестидесяти, подчеркнуто элегантным, с аристократическими манерами мужчиной, очевидно, придающим немалое значение своему облику.

Марти, его супруга, внешне составляла ему полный контраст. Несмотря на то что она была старше на два года, вела себя как-то по студенчески "хиппово", к чему предрасполагала и ее одежда - голубые джинсы и голубая, вся в кнопках-заклепочках легкая джинсовая рубашка навыпуск. Фигура ее была непропорциональной: маленький, узкоплечий, плоскогрудый верх и достаточно тяжеловесный низ. Ее большие светло-карие глаза, казалось, не знали иного выражения, кроме улыбки непреходящего удивления, выражающей примерно: "Ну разве вам не кажется, что все прекрасно в этом мире всегда и сегодня, в данную минуту?" С этой улыбкой она и встретила вновь прибывших гостей.

Все гости - 6 пар и одна незнакомая Инге и Саше женщина держали в руках по бокалу с напитком и легкие закуски в одноразовых тарелочках. Завидев новых гостей, они дружно их поприветствововали стандартными репликами, типа "Хау ар ю? Глад то си ю (Как поживаете? Рады вас видеть)". Инга сразу же получила массу комплиментов из-за столь разительного изменения в размере, стиле одежды и намного помолодевшего в целом облика с момента их последней встречи.

- Здравствуйте, - подойдя к Инге с улыбкой, сказала чисто по-русски неизвестная гостья. - Все же где бы ни был, какие бы интересные люди тебя ни окружали, но встретить соотечественников в другой стране - это всегда праздник.

- Здравствуйте, - так же с улыбкой, выражающей дружелюбие и удивление, ответила Инга, невольно залюбовавшись незнакомкой.

В ней сразу можно было узнать соотечественницу по одеянью, которое, вопреки американским традициям, выглядело "овердрес", то есть слишком нарядным для домашней вечеринки. Она была примерно Ингиного возраста. Брюнетка с мелкими чертами лица, маленькими, но лучистыми черными глазами, тонкими, как ниточки, выщипанными бровями, небольшим прямым носом, тонкими маленькими губами.

Лицо тщательно ухожено и с минимальным макияжем. Ее стройную, не по годам упругую фигуру эффектно обрамляло чуть прикрывающее колени платье из трикотажного черного бархата, завершающееся у шеи маленьким валиком вместо воротничка. Справа у плеча на платье приколота похожая на большую запятую золотая брошка, усыпанная бриллиантами, которые очень эффектно играли на черном бархате. На стройных ногах черные замшевые лодочки на тонком невысоком каблуке. Все изысканно, отточено, ничего лишнего.

Чем-то эта женщина даже напомнила Инге ее саму в звездные часы ее жизни, ее карьеры, ее короткого, вдохновенного романа с Останговым.

- А вы работаете в этом университете? - спросила незнакомка Ингу.

- Нет, я не работаю в этом университете, это мой муж здесь работает, - ответила Инга, почувствовав внутреннюю угнетенность своим нулевым статусом в этой научной среде, как когда-то давно, когда приехала в Академгородок с никому не нужным там юридическим образованием, в научной среде мужа.

- А вы кто по профессии? - не унималась гостья.

- Я по профессии философ, юрист, короче - гуманитарий. Но здесь я не работаю. Просто профессорская жена.

- Я вас понимаю. Наверное, нелегко начать сначала в нашем возрасте, да еще с гуманитарной профессией, - сказала гостья и прервала себя, протягивая Инге руку: - Сначала давайте познакомимся. Меня зовут Татьяна Николаевна. - И, рассмеявшись, добавила: - Здесь у вас в Америке от отчества отвыкаешь, потому - просто Татьяна, Таня. Я из Москвы, я биолог. Вот работала здесь месяц, хотела улететь вчера, но Стивен мне предложил остаться, посмотреть, как они празднуют один из самых главных праздников Америки - День благодарения. Да и муж посоветовал остаться.

- А ваш муж здесь тоже?

- Нет, он в Москве. Но он сам наездился по миру, видел все везде и порадовался за меня, раз уже мне представилась такая возможность.

Процедура аперитива уже подходила к концу, и все были наготове для призыва хозяйки занять места в "дайнинг рум" (столовой) для ужина. Саша формально улыбался жене, хотя все в нем выдавало, что он внутренне не с ней. И даже сев за стол рядом, он весь вечер разговаривал с сидящим слева коллегой по кафедре.

Справа от Инги расположилась русская гостья.

- Я так устала от английского. Целый месяц! Хоть наговорюсь на своем родном, а то уже волновалась, что забыла и не найду общего языка с любимым мужем, - весело сказала Татьяна. Инга не могла не заметить, что говорить о муже незнакомке доставляет особое удовольствие, и появилось чисто бабье любопытство узнать побольше об этой женщине.

- Я тоже буду рада пообщаться с вами, поговорить о России, о Москве, куда после Нового года собираюсь, - сказала Инга.

- А вы давно здесь? - спросила Татьяна.

- Можно сказать, давно, девять лет.

- И ни разу не были в России?

- Нет, вот собираюсь только. Потому мне все будет интересно узнать о ней.

- Ну и прекрасно, - сказала Татьяна. - А вы мне расскажите что-нибудь интересное об Америке, как человек, который ее видит изнутри. У вас наверняка накопилось много обобщений. Может, вам писать какие-нибудь очерки, например: "Повседневная Америка глазами россиянина". Это было бы очень интересно.

- Кому, Татьяна? Кто это будет читать?

- В России, я вас уверяю. В России. Я поговорю с мужем. Он член редколлегии некоторых журналов, не только своих профессиональных, но общекультурологического профиля. Может, они закажут вам серию статей, очерков.

- Татьяна, но я не владею конкретным материалом, я не занимаюсь никакими исследованиями.

- Ой, оставьте лукавить, Инга, - улыбнулась дружелюбно Татьяна. - Вы образованный человек. Вы здесь живете. Что бы вы ни написали из наблюдений о повседневной жизни, о том, с чем сталкивается здесь человек из другой культуры, все интересно. Сколько об Америке ни писали, но мы, россияне, плохо себе все же представляем эту страну, ее повседневную жизнь. Ой, что это? - воскликнула Татьяна, перебив себя. Она указала глазами на красочное сооружение в центре стола. - Я за разговорами не разглядела вначале. Это похоже на икебану из цветных свечей. Знаете, - сказала оживленно Татьяна, - мне все это не только интересно, но и полезно. Я, если можно так сказать, молодоженка. Не удивляйтесь. Так сложилась жизнь.

Я была много лет одна. Первый брак отбил у меня желание выходить снова замуж. Детей у меня нет. Я всю себя отдала карьере. Стала доктором наук, завлабом. И уже поставила крест на своей семейной жизни. И вдруг счастье привалило. Просто привалило. Мой нынешний муж - человек редчайшей ныне породы. Мы женаты уже пять лет, а я все еще купаюсь в новизне жизни, обустраиваю ее, как бы делала это в молодости. И знаете, я так в него влюбилась, что, уже имея довольно известное имя в науке, взяла его фамилию, когда мы поженились. - Татьяна застенчиво улыбнулась. - Я его обожаю. Вот бывает же такое и в нашем возрасте...

Инга слушала москвичку с незлобной, белой завистью, все, более наполняясь оптимизмом в том, что и в ее жизни еще могут наступить счастливые времена. "Ну что делать, если муж разлюбил. Я не первая и не последняя, - рассуждала Инга. - Нужно это принять, не обманывать себя, а думать о будущем. Надо поехать в Москву и найти Остангова. Он меня любил по-настоящему, раз сделал предложение. Я была его настоящей любовью. Вряд ли он женился. Я еще могу выйти за него замуж, устроить свою жизнь в Москве, рядом с дочкой... Вот такой парадокс получается: тогда я уехала от него, чтобы быть с дочкой. А теперь я поеду к нему, чтобы быть с дочкой". Инга чувствовала, что у нее кружится голова от радости, которой ее наполняли эти мечты.

Между тем застолье шло своим чередом. Инга с Татьяной автоматически отвечали на вопросы о том, что они будут пить, благодарили хозяйку, когда она им, как всем гостям, наложила в тарелку сначала салат, потом ритуальную индейку с клюквенным соусом и каким-то очень вкусным, тоже ритуальным гарниром к индейке, напоминающим кашицу из сухариков, и початок отварной кукурузы.

После ужина все спустились на нижний этаж, где разговоры в основном сводились к подготовке к круизу, который начнется через месяц и несколько дней, то есть двадцать девятого декабря 1999 года. Мужчины еще говорили о научных делах, кто-то забавлялся игровым автоматом, установленным здесь же, кто-то играл в бильярд, кто-то в шахматы.

Женщины разговаривали о погоде на Карибских островах, о том, что там в ювелирных магазинах можно купить высокого качества изделия с изумрудами и бриллиантами по вполне сносной цене, и на другие женские темы. А Инга с русской гостьей сидела на диване и без устали беседовала о том, о чем ей здесь говорить было абсолютно не с кем. Татьяна была театралкой, любительницей и знатоком кино и взахлеб отвечала на все Ингины вопросы. Инге было необыкновенно интересно с этой женщиной, но она все время неосознанно подавляла какой-то внутренний дискомфорт от ощущения неравенства своего положения и в семье, и в обществе рядом с ней.

Татьяна вся сверкала осознанием своих творческих успехов, постоянно что-то вплетая в разговор о своей работе, о конференциях. И главное - Татьяна была влюблена и жила в лучах счастья от ощущения себя любимой. У Инги все было с точностью до наоборот. Ни любимой работы, ни любви со стороны мужа. Потому она порой ловила себя на том, что переходит на подобострастный тон в общении с Татьяной, хотя москвичка проявляла к Инге истинное почтение, какое свойственно русским людям по отношению к иностранцам. Инга в ее глазах уже была американкой, человеком с другой стороны планеты... Они и не заметили, как праздник подошел к концу и гости потихоньку начали выходить из дома. Стивен подошел к Татьяне, и она, словно спохватившись, сказала:

- Ай эм сори, Стивен. Ван момент, ай вил би реди то гоу (Простите, Стивен. Одну минуту, и я буду готова).

Она вошла в гостиную, взяла оставленную там сумку, достала из сумки ручку и листок бумаги, что-то там быстро начеркала и, сложив вчетверо, отдала Инге со словами:

− Инга, когда будете в Москве, обязательно позвоните. Если захотите, сможете остановиться прямо у нас дома. Поверьте, условия у вас будут превосходные. Мой муж - удивительный человек, он любит всех моих друзей. Приезжайте. У меня нет с собой визитки. А вот листок, запишите мне свой телефон, электронный адрес, конечно, фамилию. А это вот мои координаты. - Она протянула Инге другой, сложенный вчетверо листок бумаги.

- Я написала здесь все: наш адрес, телефоны - мои, мужа. Не потеряйте. Ну, в крайнем случае, мой рабочий телефон есть у Стивена. И я сама вам позвоню, как только что-то узнаю. Я - человек серьезный, если за что-то возьмусь, доведу это до конца. - Татьяна улыбнулась, поцеловала Ингу в щеку, и они обе быстро вышли на улицу, где стоящие у своих машин гости уже ожидали их, чтобы попрощаться.

Инга села в их машину, где, уже явно недовольный ее задержкой, сидел за рулем Саша.

На сей раз он радио не включал, они снова ехали всю дорогу молча, а Инга думала о новой знакомой, пример которой внушал ей оптимизм и веру в перспективу.

Дома, кратко обменявшись впечатлениями о прошедшем вечере, который обоим понравился, Инга с Сашей разошлись по своим комнатам. Когда Инга уже легла в постель, она вспомнила про записочку Татьяны и решила тут же взять ее из сумки, чтобы спрятать в домашний сейф, где хранятся важные документы. Она машинально развернула листок и, не поверив глазам своим, прочитала на первой же строчке Татьяниной записки: Кирилл Всеволодович Остангов, Татьяна Николаевна Остангова, домашний телефон и адрес...


ХХХ


ЛИНА и еще пять женщин, сотрудниц фирмы, с подарками, закусками, напитками и цветами на маршрутке подъехали к дому Марии Ивановны, чтобы неожиданным визитом сделать ей сюрприз и поздравить с днем рождения. Все сотрудники фирмы, в том числе начальство, сочувствовали ее горю и в трудные для нее минуты проявили свою подлинную любовь к ней.

Мария Ивановна, до неузнаваемости похудевшая и осунувшаяся, открыла коллегам дверь и в прямом смысле чуть не упала от удивления.

- Ой, дорогие мои! Спасибо, родные мои!

Нельзя было не заметить, что Мария Ивановна не только изменилась внешне, но и поведение, и манера говорить - все выдавало в ней человека, потерявшего почву под ногами. Исчезли ироничность и бравада, а появились желание угодить, почтительность в общении с коллегами.

В уютной квартире Марии Ивановны все свидетельствовало о сиротстве хозяйки. Хоть была зажжена люстра, но в доме было темно, так как все, что было связано с именем Клавдии Ивановны, было обозначено трауром - лентами, бантами, полотнами ткани. Особым образом был оформлен портрет сестры хозяйки, обрамленный "рамой", составленной из желтых цветов, увитых черной атласной лентой. Под рамой слова: "Ответь: как мне жить без тебя, любимая сестричка?"

Сотрудницы быстро выложили все принесенные продукты в первые попавшиеся им на глаза тарелки, миски, поставили бокалы, налили водки, и первой взяла слово Елена Петровна, сотрудница финансового отдела компании, примерно одного с Марией Ивановной возраста.

- Ну что делать, дорогая наша Мария Ивановна. Случилось горе, несчастье. Вот вроде бы мир на улице, вроде не лежат наши отцы в окопах, не угрожает нам небо бомбами... а люди гибнут и гибнут. Этот терроризм. Кто он, что он, откуда? Но ведь жизнь-то продолжается. Ну хоть назло этим гадам, которые хотят нас запугать своим терроризмом, мы должны жить... Давайте выпьем за светлую память вашей сестры. Пусть земля ей будет пухом.

Женщины выпили, а Мария Ивановна со слезами на глазах сказала:

- Да-да, конечно, конечно. Но сестрички моей нет. А она так любила жизнь, так умела любить жизнь.

- Да, Мария Ивановна, большое горе, - вставила Лина, не сдерживая покатившиеся по щекам слезы. - И я его полностью разделяю, потому что воистину полюбила вашу сестру... Это удивительная женщина. Такое ощущение, что для нее материальный мир с его мелочностью, интригами, грубостью и прочим не существовал. Это человек какой-то особой духовности.

По приезде из той страшной командировки Лина неоднократно бывала у Марии Ивановны, чтобы поддержать ее в горе. Но подробного разговора о времени, проведенном у ее сестры накануне ее гибели, еще не было, так как было слишком больно. И только сейчас, спустя почти два месяца, Лина позволила себе рассказать все подробности вечера, проведенного у Клавдии Ивановны, обо всех деталях, вплоть до того, во что она была одета, что говорила, как реагировала на все происходящее у нее дома, как пела, как была озарена любовью.

- И вообще, - говорила Лина, - мы с ней общались так, как будто были друзьями всю жизнь. Ведь так редко бывает, особенно в нашем возрасте. Но я думаю, что утешением нам может быть то, что в этот последний день ее жизни она была по-настоящему счастлива... - Лина остановилась и сказала, посмотрев в глаза женщинам, сидящим напротив нее: - Ведь я тоже могла оказаться там, задержись я минут на сорок. На сей раз повезло. А кто знает, что будет завтра... Вот такая у нас страна. Несчастные мы люди. Вот я была в Америке. Живут люди. Работают, правда много работают, но зато живут, уверенные в завтрашнем дне. Они-то о терроризме не думают. Ну там тоже бывают, конечно, всякие мелкие... Но, в целом, люди себя чувствуют защищенными, уверенными. Все улыбаются друг другу. Вот идешь по улице, или в гостинице, в ресторане. Встретишься со случайным прохожим взглядом, а он тебе улыбнется и еще спросит: "Хау ар ю?"

- А что это значит? - спросила Елена Петровна.

- "Как поживаете" - это значит, - ответила Лина.

-Тьфу ты, - чуть не сплюнула Валентина Константиновна, сотрудница из отдела программирования. - Своих забот у них нет, так другими интересуются. Зажрались, вот и все, эти американцы.

- Да ладно, вам, Валентина Константиновна, не надо так. Хорошие они люди. Зла никому не желают. Наоборот, всякому помочь готовы.

Лина тут вспомнила про Майка, сердце у нее сжалось. Так он и не приехал. Обещал вроде пару раз в разговоре с Данилой Ивановичем, что приедет... "Приедет не приедет. При чем тут я? Даже если приедет: что я ему, кто я ему. Может, уже женился на этой Асе. Ведь если верить Инге, он с ней жил целый год. Не зря же. Значит, были чувства какие-то. И не такая же она дура, чтобы раскрыться перед ним настолько, чтобы он в ней разочаровался", - размышляла Лина.

- Что это вы, Галина Петровна? - спросила Мария Ивановна, увидев, что Лина ушла в себя. - Что, о моей Клавочке вспоминаете? А расскажите мне еще что-нибудь о том вечере.

- Главное, что я могу сказать в утешение все нам, что она любила и была любима в этот вечер. А это самое большое счастье.

Лина влила в себя полстакана водки и запела подхваченную остальными женщинами эту вечную русскую песню, исполнение которой приносит облегчение душе, потому что придает ощущение, что ты не один в своем одиночестве уже хотя бы потому, что кто-то еще обязательно где-то на Руси ее поет именно сейчас.


Что стоишь, качаясь, тонкая рябина...


Женщины заказали по телефону маршрутку, на которой Лине предстояло ехать дольше всех в Академгородок.

ХХХ

Конец ноября, мороз уже хорошо обжился в Сибири, и у Лины руки замерзли даже в те мгновенья, когда она расплачивалась с водителем. В подъезде было тепло. И она, чувствуя головокружение от алкоголя, медленно поднималась по лестнице к себе домой. У последнего марша ступенек она услышала телефонный звонок. Сердце забилось от тревоги. Уже почти час ночи. Кто-то из детей, что-то случилось. Как всегда бывает, когда торопишься, она никак не могла открыть дверь, а когда вошла в квартиру, звонок уже прекратился.

Она уже начала готовиться ко сну, когда звонок повторился.

"Какой-то негодяй балуется", - решила она и, подняв трубку, крикнула:

- Что надо, неужели не ясно...

- Лина! - услышала она голос, от которого голова начала кружиться сильнее, чем от водки. - Лина. Это я, Майк.

- Майк! Майк, откуда вы?

- Я... - Майк рассмеялся своим громким, "американским" смехом. - Я из Ю-Эс-Эй. Лина, я хотел тебе сказать... Ну как это сказать, Лина! Я тебе звоню. Я думаю о тебе. Я не смогу приехать в этом году. Декабрь - это такой месяц у нас - конец года, подведение итогов, это множество праздников, я должен быть с детьми... Но я хочу тебя видеть. Я приеду в начале года, Лина. Я хотел тебя спросить, ты бы хотела со мной встретиться?

- Да, Майк, - ответила Лина, не задумываясь.

Нет, нельзя сказать, что не задумываясь. Она думала о возможности такого звонка постоянно. Женская интуиция ей подсказывала, что это может произойти, даже должно произойти. И все ее сомнения насчет Аси отвергались этими настойчивыми сигналами интуиции. И она дождалась.

- Спасибо, Лина. Я очень рад. До встречи у вас в Сибири.

- До встречи, Майк, - ответила Лина с каким-то неожиданными для нее самой сексуальными нотками в голосе.

Она почувствовала себя совсем освобожденной от алкоголя и решила принять ванну. Она погрузилась в теплую воду, которая возбудила фантазии о близости с Майком. Они даже не поцеловались ни разу, но ей казалось, что абсолютно уже знает его как мужчину...


ХХХ


НОННА положила трубку и весело сказала:

- Ну, все прекрасно. Я все заказала. Так что новое столетие будем встречать в Мексике, в Канкуне. Уверена, что к тому времени у меня все пройдет... Вот уж мы напляшемся с тобой, доченька. Я очень рада твоему решению пожить у нас до Нового года. А потом поедешь на работу, как ты решила, в ту клинику в Нью-Йорк. Я думаю, что ты все правильно решила. Все же Нью-Йорк есть Нью-Йорк. Это столица мира. Тем более что у тебя там много друзей. Все правильно. Там встретишь настоящую любовь. Я уверена, что большое счастье ты обязательно найдешь, дочка. Ты его достойна!

- Знаешь, мама, - сказала вдруг Ася после небольшой паузы. - Я все больше думаю о том, чтобы усыновить ребенка, причем из России. В Америке это очень распространено, усыновлять детей из России. И я тоже хочу. Ведь мой возраст уже предельный для родов. Возьму ребенка.

- О чем ты говоришь! - воскликнула взволнованно Нонна. - О чем ты говоришь, Асенька? Ты еще нарожаешь детей. Ты молода, здорова. У тебя еще все впереди, уверена. Вот нам нужно хорошо встретить новое столетие, Новый год, чтобы потом все столетие, сколько нам суждено жить, было для нас счастливым.

- Ну, мамочка, я уже в эти сказки не верю. А столетие нужно встретить хорошо, я согласна.

Ася поцеловала мать в щеку и пошла в свою комнату.


ГЛАВА 8


- Так, мне это надоело, в конце концов. Опять вы спорите между собой. И опять я вам не нужна. Но ведь это ни к чему хорошему не приведет. Пора уже понять..

- А зачем нам понимать что-то? Зачем? Зачем ты всегда лезешь и навязываешь свои услуги, Мысль? Неужели тебе не ясно, что ты не всегда нужна?

- Нет, не ясно! Я не могу представить себе ситуацию, когда бы я не была нужна, потому что без меня, Душа и Тело, вы попадете в тупик. И ваши споры есть результат того, что вы отказываетесь от меня. Я бы все разложила по полочкам, растолковала, что к чему. Я бы могла стать вашим арбитром.

- Не нужны нам арбитры, мы сами разберемся.

- В том-то и дело, что не разберетесь, а только усилите противоречия между собой, и этому спору не будет конца.

- Так может, это не так уж плохо? Может, этот вечный спор между нами и есть жизнь, движение? А когда ты вмешиваешься, ты все притупляешь, обесцвечиваешь. Но мы так не хотим. Оставь нас, Мысль, оставь.

.


ХХХ


ИНГА вышла из гаража, стала выгружать из машины покупки из супермаркета, когда раздался звонок.. Едва успела добежать к телефону. Звонила Анюта.

- Мама, у нас тут изменились планы, поэтому я хочу тебе предложить сдвинуть чуть поездку. Дело в том, что у Игоря продолжительная командировка в Лондон и мы все поедем.

- А как же Катюшка, школа?

- В школе мы договорились. Ей позволили это время учиться самостоятельно. Ну, в крайнем случае, возьмем ей частные уроки. За деньги все можно в наше время, - рассмеялась Анюта.

- Ох как не все можно за деньги, дочка! - вздохнула Инга.

- Ой, мамочка, ну я не для философствования тебе позвонила. В общем, лучше тебе приехать весной. Ты так давно не была в Москве. Зачем тебе в эту слякоть. Еще разочаруешься, а я хочу, - Анюта рассмеялась, - чтобы ты очаровалась вновь столицей. Кто знает, может, мы здесь засядем надолго, может, пока Катька школу кончит. Ей здесь нравится. Так что не волнуйся, обменом билетов я сама займусь.

- Ну тебе виднее, дочка. А когда вы улетаете?

- Где-то через недели две. Мы будем в контакте. Посмотрим. Если задержимся, может, ты прилетишь к нам в Лондон сначала, а потом полетим в Москву. Ну пока. Целую!

Первой внутренней реакцией Инги на сообщение дочери было даже облегчение, потому что после разрушенной мечты о встрече с Останговым у нее самой отпало всякое желание ехать в Россию. Но сам факт, что дочка не сказала и слова о том, что сожалеет о таком стечении обстоятельств, ни словом не обмолвилась, что скучает по матери, кололо сердце болью отчужденности от нее семьи...

Круиз, ради которого она по просьбе Саши отказалась поехать к Рите и на который возлагала надежды на восстановление отношений с мужем, был уже позади. Все было изысканно: и пароход, и их каюта с балконом над морем, и роскошное питание, и ежевечерние шоу, и публика, и их замечательная компания. Все, кроме одного - одиночества, одиночества от ощущения своей ненужности мужу, его отчужденности, его постоянного погружения в себя, в какие-то свои переживания, ей неведомые, далекие.

Что делать, куда деваться?

Рита, Рита! Она так звала меня. Ну что ей может быть от меня нужно, какая может быть корысть? Это просто чисто человеческий, ностальгический порыв встретиться с юностью. А может, она обиделась тогда, когда звонила последний раз. Я была убита новостью о теракте в Москве. Я с ней, кажется, не попрощалась даже тогда. А может, она все поняла? Тогда почему не звонила?

Инга стала нервно перебирать бумаги, чтобы найти ее телефон, но не нашла той бумажки, на которой его записала когда-то. Наверняка телефон ее племянника Грегори знает Анюта, обрадованно подумала она. Разница во времени не была сейчас помехой позвонить дочке.

- Конечно, я понимаю твое желание встретиться со старой знакомой, - оживленно откликнулась Анюта на вопрос матери. - Только телефон Грегори записан где-то у Игоря. Я постараюсь его найти.

Засветившаяся туманная перспектива что-то изменить, хоть на короткое время, в своей жизни вызвала невероятное возбуждение. Инга стала ходить из угла в угол в гостиной, но успокоение не пришло. Подошла к холодильнику, чтобы "эмоциональным питанием" успокоить нервы. Но есть не хотелось совсем. Надежды на сон она тоже не питала. Наоборот, как у типичной совы, к полуночи только нарастало бодрствование. Она открыла бар, достала бутылку коньяка и залпом, "из горла", почти наполовину ее опустошила. Результат сказался немедленно - головокружением, неуправляемостью конечностей. Расширенные сосуды снизили давление, что вызвало сонливость, и она, бухнувшись в кресло, тут же погрузилась в сон.

Проспала более часа и вздрогнула от назойливого звонка.

- Алло, ал-ло! - сказала она, превозмогая неуклюжесть языка из-за алкоголя.

- Алло, Инга, это я, Рита! Мне звонил Грегори и сказал, что ты хотела мне позвонить. Я очень рада, что ты откликнулась, а то уж решила, что не буду больше навязываться. Очень рада, и мое приглашение, как я говорила, не имеет срока давности.

Хоть голова была тяжелой, язык неповоротлив, но ясное сознание внушало страшную неловкость, потому Инга молчала.

- Инга, ты, что ли, спала? Я тебя разбудила, ай эм сори (извини). Инга, я ж потеряла ориентацию в пространстве и во времени, как мне Грегори сообщил, что ты решила приехать ко мне...

- Не стоит извиняться, Рита. Я очень рада, - ответила Инга, превозмогая неуклюжесть.

- Но ты говоришь как-то странно, как будто пьяна. - Рита расхохоталась, подчеркнув этим парадоксальность своего предположения.

- Нет, просто у меня зуб разболелся внезапно, что-то вроде флюса, и я приложила компресс.

- О'кей, - сказала Рита. - Опять я не в фазу попала. Но теперь я от тебя не отстану. Я уже не потеряюсь больше. А сейчас послушай меня: возьми равные части соли и соды, примерно по две столовые ложки. Насыпь это в чашку. Налей горячей, насколько сможешь терпеть, воды, наполни этим рот и держи, меняя по мере остывания. Гарантирую, утром встанешь здоровей, и я тебе позвоню.

- Спасибо, Рита, извини, мне очень больно, - сказала Инга и тут же положила трубку, внушая себе, что ей удалось ввести Риту в заблуждение. Она поплелась в спальню и, неуклюже раздевшись догола, легла на спину по диагонали кровати. Ее тело пребывало в чувственном возбуждении, голова приятно кружилась, она ощутила себя в предвкушении чего-то волшебного, нового, как невеста в брачную ночь при ожидании своего избранника.

Разбудил ее на следующий день телефонный звонок. Алкоголь еще давал о себе знать тяжестью в голове. Она неподвижно, сидя в кровати, озиралась вокруг и тут же вспомнила все, что с ней было накануне. Она также вспомнила, что легла совершенно обнаженной, а сейчас на ней надета ее любимая, необъятного размера ночная сорочка из трикотажного шифона. Все вместе отводило ее внимание от звонка, у которого кончилось терпение трезвонить, и он умолк. Только тогда Инга сообразила, что это может быть Рита, ринулась к телефону, но он замолк, а вчера она так и забыла взять номер у Риты...

Инга сидела в ожидании повторного звонка, рассматривая себя, и ее осенило: "Ведь перед сном я разделась догола... Неужели Саша меня одел ночью, а я ничего не почувствовала?"

Она вышла в кухню, чтобы найти следы пребывания мужа дома, и нашла его записку:

"Не хотел тебя будить. Я улетаю сегодня на неделю. Не советую тебе баловаться зеленым змием... Приеду, поговорим. С.".

Стало гадливо...

Снова раздался звонок.

- Ну наконец! Как мой рецепт - помог? - с веселым оживлением спросила Рита.

- Да-да, спасибо Рита, - вынужденно солгала Инга, ликуя внутренне, что контакт с этой знакомой-незнакомкой возобновился.

- Так, слушай меня внимательно. Я уже заказала тебе билет. Прямо вот на эту пятницу.

- Извините Рита, но это исключено.

- Ну ты снова со своим "вы"! Ну ладно, Инга, называй, как хочешь, - заговорила Рита уже серьезно. - В конце концов, Ильф и Петров тоже были всегда на "вы". А что исключено?

- Исключено то, что вы мне купите билет.

- Так это ж чудесно! - отреагировала Рита в одесско-молдаванско-привозной разговорной стилистике. - Это ж просто красота, потому что это уже кое-что означает! Раз уж ты не согласна, чтобы я покупала тебе билет, значит, ты покупаешь его сама! Я знаю? После всех дебатов мы все-таки ударение делаем на слове: "покупаешь". И это, я тебе скажу, самое главное, Инга! Ты ж понимаешь!

Это ж то, к чему я все вела! Так мы ж с тобой победили обе вместе и одновременно! Я - тем, что уговорила тебя, ты - тем, что уговорилась на своих собственных условиях! Ты молодец, Инга! Я рада, что мы нашли общий язык - я с тобой и ты с собой! И хоть этот язык острый, но он уже работает в мирных целях. Так об чем мы еще будем говорить? О погоде? Погода у нас неплохая. Временами замечательная, и я уверена, что Большое Яблоко тебя встретит ну если не душистым садом, то набухшими почками. Я знаю! Но если вдруг будет снежная буря (от Большого Яблока в это время можно ожидать все что угодно), то я тебе дам одну из своих пяти шуб. Тебе же шубы в вашем теплом штате не нужно. Ты уже, наверное, после Сибири на шубы вообще смотреть не можешь. Но будь уверена, что я тебе дам такую шубу, которая тебе никак не могла стать надоевшей. Почему? Потому что ты такую шубу в жизни не видела. Я ее купила в Италии. Конечно, Италия это не одесская толкучка, где только маму с папой нельзя было купить. Хотя кто знает, может, сейчас уже можно?

Инга, вопреки головной боли, не могла удержаться от хохота. А Рита, достигнув желаемого результата, продолжала.

- Так об чем еще мы будем говорить, Инга. Об том, что мы скоро встретимся! Это ж мечта всей моей эмигрантской жизни, Инга, встретить кого-то из наших девунь! Ой маменю, какое счастье! А об деньгах, кто кому что заплатит, мы не будем об таких мелочей говорить вообще. Только не подумай, что я решила, что у тебя этих денег нету. Инга! Это совсем не об том разговор. Разговор об том, что раз я тебя приглашаю, я должна тебя всем обеспечить. Что это за приглашение за счет приглашаемого. Я знаю? В лучших домах Филадельфии, по-моему, так не бывает. Но мы свои люди - сочтемся. Я знаю?! У одесситов вообще деньги на заднем месте всегда.

- Рита, большое спасибо! Я очень тронута, - сказала, пересиливая смех, с искренним дружелюбием Инга. Теперь на это приглашение она смотрела не как на нахальный натиск незнакомки, а как на соломинку для спасения, ниспосланную свыше. - Я тоже прониклась желанием встретиться с вами...

- Вот видишь: и тебе и мине хорошо! - ответила Рита весело, не скрывая радости. - Но ты ж понимаешь, что хоть я могу говорить без остановки сколько угодно, мене нужно сейчас закругляться, чтобы приступить к подготовке встречи тебя, как только ми, одесситы, умеем. Ты ж понимаешь?! - громко рассмеялась Рита и, мгновенно сменив тон, серьезно сказала: - Я очень, очень рада, Инга. До встречи. Да, извини, - тут же добавила Рита, - Инга, я забыла тебе сказать, что поскольку билеты я заказывала, сама понимаешь, "горящие", то по приемлемой цене удалось достать на поздний рейс. И ты прилетишь где-то часа в два ночи. Но это тебя не должно волновать. Мы тебя встретим, так что не волнуйся. Но я решила тебя предупредить.

- Это не имеет значения, Рита, тем более что я типичная сова.

- Вот это да! С ума сойти! Она еще и сова, как я! Но нет, мы не будем суровыми совами. Мы будем ночными бабочками все это время! - Рита расхохоталась. - Да, еще: обратный билет я заказала с открытой датой. А вдруг нам будет так весело вместе, что захотим продлить удовольствие от общения.

К вечеру, когда она уже готовилась ко сну, позвонил Саша.

- Инга, у тебя все в порядке? Я не советую тебе такое делать в дальнейшем. Алкоголь ни к чему хорошему не приведет. Я вернусь в пятницу, и мы поговорим.

- Саша, мы с тобой разминемся, потому что в пятницу я улетаю.

- Как улетаешь, куда улетаешь?

- В Нью-Йорк к старой подруге, поездку к которой я отменила по твоей просьбе раньше, как ты помнишь, надеюсь.

- Ну интересно! - с иронией сказал Саша. - Ну оставь хоть телефон подруги.

- Нет, связь будет через мой сотовый.


ХХХ


ЛИНА почти не воспринимала того, что происходило за столом в этом уютном ресторане. Все начальство присутствовало, поскольку приехали сюда сразу после совещания, но для Лины никого не существовало. Сразу же, как только с утра она встретилась взглядом с прилетевшим накануне вечером Майком, поняла, что это ее судьба. И все в мире отодвинулось на второй план.

Он залетел из Европы всего на один рабочий день в пятницу и сказал, что хочет остаться еще на два выходных, посмотреть сибирский город, сибиряков, раз уж он забрел в это экзотическое место.

Все делали вид, что довольны совещанием, но каждый понимал, что оно не судьбоносное для проекта, предполагая, что топ-менеджер приехал к ним, чтобы своими глазами увидеть своего компаньона на его территории, посмотреть помещение, работников, уровень оснащенности. Потому "выпендривались" как могли. Расхваливали непосредственно причастных к проекту сотрудников, в связи с чем Лина получила немалое число "производственных" комплиментов, особенно от президента Данилы Ивановича и его заместителя Шота Валерьевича - ее бывших однодневных любовников. Сейчас это уже ушло в далекое прошлое каждого из них, но светилось огоньком доверия и дружелюбия друг к другу.

Все жили в центре Новосибирска, в том числе американский гость, которого поселили в гостинице недалеко от административного здания фирмы. Только Лина - в Академгородке. Шота Валерьевич тихо прошептал Лине, что такси, на котором она вернется в Академгородок, будет, естественно, оплачено фирмой. Все руководство фирмы было при машинах с персональными водителями, и Майку предложили подвезти его в гостиницу. Но американец сказал, что хочет прогуляться до гостиницы пешком, поскольку ходьбы было минут десять − пятнадцать. Этот вариант был точно просчитан Майком, и когда все разъезжались, в глазах сотрудников фирмы все выглядело так, что Лина с Майком как бы случайно остались одни в холле. Лина - в ожидании такси, а Майк - чтобы пройтись пешком. Такси подоспело тут же, как только коллеги покинули паркинг ресторана. Лина протянула Майку руку для прощания, но он вдруг сказал:

- Лина, если ты не возражаешь, я поеду с тобой к тебе.

До Городка из города ночью, когда движение на дороге уменьшается, ехать минут двадцать пять − тридцать. Оба сидели на заднем сиденье всю дорогу молча, как глухонемые, казалось, скованные неловкостью.

Когда они вышли из не очень теплого салона машины, показалось, что мороз стал еще сильнее. Майк, вручив водителю доллары, ухватил Лину за локоть, и они быстро проскочили в подъезд.

Когда-то эти престижные, значительно улучшенной (по сравнению с "хрущобами") планировки дома были красивыми и казались величественными. Постепенно они, как и многое в Городке, дряхлели, беспросветно ожидая обновления, ремонта. Сейчас Лина как бы впервые посмотрела на это со стороны, глазами заокеанского гостя, и ей стало неловко за свою страну, столь богатую природными ресурсами и людскими талантами. Стало стыдно еще и потому, что привезла она американца не куда-нибудь в бедные кварталы, какие есть в каждой стране, где живет необразованный, не очень трудолюбивый люд. А привезла его в Академгородок! Место уникальное по концентрации интеллектуалов, высоких профессионалов на душу населения.

Раньше Лина как-то по привычке даже и не замечала изуродованных отлепившейся краской стен, обшарпанных дверей, отбитых лестниц, кошачьего запаха в подъезде. А сейчас это уродство сквозь призму взгляда американца казалось еще более утрированным, постыдным. Майк из деликатности делал вид, что вовсе и не смотрит на все это, и следовал за Линой, которая ускорила движение по лестнице, чтобы поскорее оказаться в своей квартире, которая на фоне кошмарного подъезда будет выглядеть еще прекрасней.

Эта квартира ей досталась после того, как она разменяла ради дочери их предыдущую сдвоенную полногабаритную квартиру, которую Олег получил по статусу и по размеру семьи, на две в разных районах Академгородка. Сейчас Лине уже казалось, что когда она несколько лет назад начала обустраивать эту квартиру, делать ремонт, оформлять дизайн, она все это делала ради сегодняшнего дня, когда к ней в гости придет этот единственный в мире мужчина, о каком она, как и всякая женщина, с юности грезила во снах.

Когда они переступили порог, уже в прихожей глаза Майка озарились восторгом от уюта и тепла, который излучала квартира Лины. Раздевшись в прихожей, они прошли в гостиную, где Майк, потирая не привыкшие к холоду руки, сел в кресло. Лина поставила на журнальный столик подсвечник, бутылку "Рислинга", два хрустальных бокала. Она зажгла свечи, погасила свет, и гостиная превратилась в место, где человеку спокойно, хорошо и легко.

Майк смотрел восторженно на эту простую, ясную и в то же время загадочную женщину из совсем другой культуры, другой истории, другой жизни, но, как никто, близкую, понятную и желанную. Она ничего не говорила, лишь ходила из комнаты в кухню, накрывая столик на двоих. И все, что она делала, каждое ее движение, походка на фоне созданного ею уюта так волновали его, что он терял самообладание.

И когда Лина снова появилась с какой-то тарелочкой в руке, он схватил ее на руки и унес в спальню...

На следующий день, примерно в полдень, они пошли погулять по улицам Академгородка. Прошлись по лесу. Красота природы, все, что Лина рассказывала ему об истории Академгородка, о том, какие люди его начинали, на каких демократических традициях он был основан, вызывали у Майка восхищение и желание побольше узнать о России, Сибири.

Хоть американец крепился, "пижонил", но Лина видела, что ему трудно скрывать, как не просто дается встреча с сибирским морозом, да еще при неадекватной экипировке. Боясь к тому же, что это грозит ему простудой, Лина предложила вернуться домой.

В эти выходные никаких представлений, концертов в Доме ученых не было, и Лина забеспокоилась, что Майку будет скучно.

- Ты бы хотел пообщаться с русской компанией, Майк? - спросила она игриво, когда они отогревались ароматным чаем в кухне.

- А что, у вас так просто можно созвать компанию? - спросил он, подняв брови от удивления.

- А что тут такого, - весело и слегка кокетливо сказала Лина. - Вот увидишь, я сейчас сяду на телефон, и уже вечером будет полная комната гостей и полный стол закусок.

- Ну, так не зря про твою страну говорят, что ее умом не понять. Может, мне чуть-чуть удастся? - Майк рассмеялся.

Лина взяла телефонный аппарат и на веселой ноте сделала звонков семь, говоря примерно одно и то же:

- Алло! Аннушка, приветствую вас! Ну как, не замерзли? У меня есть повод согреться. Да, прямо сегодня. Хорошо, приносите. Прекрасно. Жду. Что Иван спрашивает? Гитару? Конечно, конечно.

- Так, - сказала Лина, победно глядя на Майка. - Человек двенадцать, я думаю, придет точно. Я пригласила на 8 вечера. Сейчас четыре. Мы многое можем успеть с тобой, Майк. За работу.

- Я с удовольствием буду тебе помогать, Лина, - сказал Майк, встав со скамейки. Он потянул за руку Лину, вытащил ее из-за стола и взял на руки.

- Лина, Лина, послушай, - сказал он, ухватив ее за плечи, когда она, уже приведя себя в порядок, подошла к холодильнику, чтобы достать все, что она может поставить на стол к приходу гостей. - Лина, Лина, постой.

Посмотри на меня, Лина. Я тебя люблю. Я тебя люблю. Я не знаю, что ты думаешь обо мне, как ты ко мне относишься. Но я тебя люблю, Лина. Поверь - это серьезно, это важно!

Лина посмотрела ему в глаза и увидела в них слезы. Кто-то ей говорил перед командировкой в Америку, что американцы очень сентиментальны и что у них "глаза на мокром месте". Но слезами Майка она была ошеломлена до такой степени, что сама не удержалась от слез.

Она положила голову ему на плечо и тихо сказала:

- Спасибо, Майк.

Они постояли так молча какое-то время, и Майк прервал молчание:

- Извини, Лина. Я нарушил твою программу. К тебе должны прийти гости, и много чего нужно успеть. Давай мне работу, и мы все успеем.

Лина попросила Майка отнести в спальню журнальный столик, а в середине гостиной установить складной стол, который находился в кладовке... Майк делал все, что Лина ему поручала, с тщательностью прилежного ученика. Он накрыл скатертью, сервировал приборами и бокалами стол. Когда Лина предложила ему поставить на стол тарелки с колбасами, сырами, соленьями, он был потрясен.

- Лина, ты же не знала заранее, что к тебе придут гости. Откуда все это? Ты что, всегда хранишь в холодильнике столько продуктов?

Она лишь кокетливо поскребла ногтем указательного пальца его нос.

В восемь часов все как один приглашенные приятели Лины ввалились, покрытые снегом, как лесные люди, - мужчины и женщины в возрасте от сорока и выше. Их было десять человек. Двое с гитарами. Каждый что-то принес: грибочки, соленую капусту, селедку под шубой, пельмени, и стол уже ломился от закусок.

Присущее россиянам застолье с шутками, тостами, хохотом длилось часа три, приведя Майка в полный восторг. Он, малопьющий человек, слегка опьянев, тоже весь вечер произносил тосты, объяснялся в любви к России, русским, Сибири, сибирякам.

Когда застолье кончилось и стали сдвигать к стенке стол, Майк подумал, что публика решила расходиться, и начал всем пожимать руки, произнося слова прощания.

- Майк, - сказала Лина, улыбаясь, с ноткой снисходительности в голосе, - Майк, еще никто не уходит. Сейчас будут танцы.

- Танцы?! - спросил недоуменно американец. - Где танцы?

- Как где? Здесь, а где еще. У нас ведь квартиры по комнатам считают, а не по спальням, как у вас там, - рассмеялась Лина.

- У нас, сколько бы комнат ни было, как-то не принято на домашних вечеринках устраивать танцы. У нас есть танцевальные клубы, дискотеки, рестораны, комнаты для балов... Но дома...

- Ну так мне вас жаль, Майк. Зачем тогда собираться, если не петь и не танцевать, - сказал, похлопав Майка по плечу, дородный весельчак Иван, который пришел с гитарой. Он тут же включил магнитофон и сразу пригласил Лину на быстрый танец.

На танго Майк пригласил Лину и, как бывает у американцев, прильнул к ее губам и так протанцевал с ней весь танец.

Гости смотрели на Лину, не узнавая ее, не понимая, что происходит, кто этот человек, откуда он взялся.

Когда танго закончилось, Иван с другим гитаристом по имени Валентин уселись на стулья в углу комнаты и заиграли мелодию песни "Москва златоглавая". И тут вышла в середину комнаты Лина. И поплыла вначале медленно, скрестив на груди руки, затем, словно раскрутившаяся пружина, развернулась такой лихой, такой эмоциональной, такой страстной пляской, что, казалось, ее движениями руководил кто-то, кто хотел ей помочь рассказать о ее жизни, любви, страданиях, о горестях, разочарованиях и надежде.


Х Х Х


НОННА набрала номер, и Ася тут же взяла трубку.

- Алло, мамочка, что случилось?

- Ничего не случилось, дочка. Просто соскучилась. Ну как у тебя на работе?

- Все прекрасно, - вдохновенно сказала Ася. - Работа нравится, относятся ко мне великолепно. И главное, я обрела замечательных друзей. Это молодая пара из России. Они здесь проходят стажировку во всемирном торговом центре. Знаешь, в этих знаменитых "Близнецах"... Они снимают аппартменты в том же доме, что и я. Так мы и познакомились у почтового ящика. Они такие славные, мама. Мы приходим друг к другу в гости, то они ко мне, то я к ним. Нам хорошо, как будто одна семья. Она мне как сестра.

- Разве так бывает за такой короткий срок - всего два месяца? - не без ревности спросила Нонна.

- Как видишь - бывает, мама. Мне кажется, что я Аллу знаю всю жизнь. Жаль только, что у них скоро кончается контракт. Они собираются возвращаться в Санкт-Петербург. Но они хотят, чтобы я на Новый год приехала к ним... Они такие славные. Общительные. У них тут своя компания из русской интеллигенции. Мне хорошо с ними. Так что порадуйся за меня, мамочка!

- Ну что ж, я очень рада слышать твой счастливый голос, - сказала Нонна. - Я собственно для этого позвонила. Не буду тебя задерживать. Тебе утром на работу. Спокойной ночи, доченька. Звони почаще. Целую. Привет от Боба.

Нонна положила трубку. "Хоть бы она в этой компании встретила нормального мужчину, чтобы создать семью, - взмолилась она молча. - Ведь ее возраст уже на пределе, чтобы родить ребенка... Господи, помоги ей, помоги мне дожить до счастья моей дочки....


ЧАСТЬ ВТОРАЯ


## Глава 1


- Не понимаю: при чем тут ты, Тело? Какое к тебе отношение имеет музыка? Музыка - это плод работы души ее создателя, и она адресована душам. Что ж ты примазываешься к этой сфере. Это не твое, Тело!

- О боже, ну до чего ж ты примитивна, Душа! Ты так и не разобралась во мне. Это потому, что ты постоянно споришь со мной. Музыка для меня - это катализатор! Она усиливает все реакции во мне, ускоряя движение крови. Музыка, если хочешь, стимулирует чувственность... Да и что ты знаешь...

- Вот-вот! Вот, вот оно, это место... замолчи, Тело. Дай мне раствориться в этих звуках... Не мешай. Это то место, которое особенно действует на меня. О, Боже, Боже. Что мне делать, я сейчас разорвусь от этих звуков... Ну как же так можно, как же можно такое сочинить? За что, за что создатель этой музыки такое творит со мной. Да, он раздирает меня... Но... но... странно... Мне не хочется, чтобы это раздирание прекратилось. Я хочу это слушать, потому что... потому что... Да-да, правильно, оно не раздирает, оно отдирает от меня тяжесть, и мне становится легко и светло. Что, что это, Тело? Что это - слезы? Ты плачешь? Ты плачешь! Ты плачешь! Это замечательно! Это знак нашего воссоединения. Ты со мной теперь. В эти мгновенья - мы одно целое. Спасибо же тебе, музыка!


ХХХ


ИНГА напряженно всматривалась в лица снующих взад-вперед пассажиров, пытаясь в ком-то из них узнать Риту. Но вдруг во встречной толпе она увидела возвышающегося своим ростом Грегори.

Инга специально сделала себе прическу, подобную той, что носила в юности, чтобы Рите было легче узнать ее. А получилось все наоборот. Ее нынешний образ мешал Грегори узнать в ней ту женщину, которая вызвала у него интерес на пикнике. Там была полноватая дама с взлохмаченной прической, в одежде, прячущей лишние килограммы, которые, однако, легко угадывались сквозь блузку-разлетайку. Сейчас ему навстречу шла стройная женщина со строго затянутыми на затылке в тугой узел, аккуратно обрамляющими лицо прямыми волосами, в облегающем черном трикотажном свитерке, едва дотягивающемся до карманов черных джинсов.

Вначале Грегори бросил удивленный взгляд на улыбающуюся незнакомку, пройдя мимо нее несколько шагов. Но "шестое чувство" все же повелевало оглянуться. Он остановился, и интригующая улыбка женщины с обворожительными глазами убрала сомнения. Сделав шаг ей навстречу и похлопывая себя по лбу, он сказал:

- Ну надо же, Инга Сергеевна! А я вас не узнал! - И, смущенно рассмеявшись, добавил: - Не удивляйтесь, что я приехал вас встречать. Вот такое замечательное совпадение. Просто у меня здесь оказались срочные служебные дела, я прилетел позавчера и должен был улетать сегодня вечером. Но когда Рита мне сказала, что вы приезжаете, я решил задержаться на выходные. Улечу в воскресенье вечером, к сожалению, так как в понедельник утром у меня на работе важная встреча. Ну и разумеется, что в такой поздний час я решил сам поехать вас встречать. А Рита нас будет ждать с ужином. Нет, уже, вернее, с завтраком, ведь пока мы доберемся, будет уже более трех.

- Спасибо, Грегори, я рада вас снова увидеть, - ответила несколько растерянно Инга.

Только сейчас она полностью осознала, что прилетела "туда, не зная куда, чтобы взять то, не зная что", и потому философски настроилась ничему не удивляться, ничем не расстраиваться, так как ее приезд сюда был все же ее добровольным решением, продиктованным отчаянным одиночеством.

Багаж прибыл быстрее обычного, и Грегори, ловко подхватив с "карусели" чемодан, взял Ингу под руку и так быстро, что она едва поспевала, повлек ее к паркингу.

Они остановились у белого, типа микроавтобусика, "мерседеса". Грегори открыл дверцу и предложил Инге сесть на переднее пассажирское сиденье. Затем он положил в багажник чемодан, сел за руль, и машина с легкостью, присущей этой марке, двинулась в Лонг-Айленд, где располагался дом Риты.

- Итак, Инга Сергеевна, велком ту Нью-Йорк! (добро пожаловать в Нью-Йорк) - сказал Грегори с приветственной улыбкой, посмотрев на взволнованную гостью. - Да, Нью-Йорк, Нью-Йорк, сумасшедший город. - Грегори рассмеялся. - Я его обожаю, но только при коротких наездах. Жить здесь я бы, наверное, не смог и не хотел. Это город для таких людей, как Рита... А я люблю наезжать сюда на короткое время.

- Вы у Риты останавливаетесь? - спросила Инга.

- Да, чаще всего я останавливаюсь у Маргуши.

- Как вы сказали? - перебила Инга.

Грегори засмеялся.

- Это я так величаю свою тетю. А теперь с моей подачи ее все так величают. Для меня она - королева Марго, или просто подружка Маргуша. - Грегори рассмеялся. - А если серьезно, то Маргуша - мое все в этой жизни. Она мне вторая мама, сестра, близкий друг, эксперт в большинстве жизненных ситуациях. Я ее обожаю. А ее нельзя не обожать. Вернее, так: ее либо ненавидят, либо любят беззаветно. К ней нельзя относиться средне. Потому что в ней нет ничего среднего. Ну вы сами убедитесь. И если я сыграл какую-то роль в вашей встрече, то я очень рад этому. У нее прекрасный дом, вы увидите. Но я имею в виду не внешние характеристики дома. В этом доме особый дух царит. Вы сами в этом убедитесь. Я обожаю бывать у Риты. На меня обижаются родители из-за этого. - Грегори умиленно улыбнулся. - Они бы хотели, чтобы я у них останавливался в Бруклине. Но я либо у Риты, либо в гостинице прямо на Манхэттене. И уж если в гостинице, то в одной из лучших. "Красиво жить не запретишь" - не так ли? - Грегори посмотрел на гостью и лукаво улыбнулся. - Вот устраиваюсь в гостинице и пускаюсь во все тяжкие с друзьями. Гуляем по ночному городу, ходим по ресторанам, на шоу, на всякие богемные посиделки. У меня здесь полно друзей.

- Грегори, вы так молоды, это понятно. - Инга повернула голову в его сторону и не могла не отметить, как он красив и сексуален. "Настоящий мужчина, - думала она. - Не зря не женат. Ему трудно, очевидно, выбрать кого-то даже из лучших, кто пытается на него претендовать".

- Ну какой я молодой, Инга Сергеевна, - ответил Грегори, повернув голову и одарив ее искрящимся взглядом человека, влюбленного в жизнь. - Мне уже перевалило за возраст Пушкина. А сколько он успел сделать! А я? Ну что я сделал? Пожалуй, единственное, - Грегори рассмеялся заразительно, как ребенок, - деньги. Но в этом тоже не моя заслуга. Удача, можно сказать, улыбнулась.

- А вот вы упомянули своих родителей. А Рита, она как вам тетя, с какой стороны?

- Рита - младшая сестра моей мамы. Но это совершенно разные люди. Моя мама - человек замечательный. Я ее очень люблю. Но она обычный, очень земной человек, без полета. Мама и папа неплохие портные и до отъезда всю жизнь работали в ателье. Папа - в мужском, мама - в женском. Они жили спокойной, правильной жизнью, за что, кстати, я им благодарен, потому что они вырастили хорошего, воспитанного сына. - Грегори громко расхохотался. - А Рита - это вихрь. Это неугомонное стремление к творчеству, куда-то вперед, к чему-то новому, к постоянному самосовершенствованию.

- А как сложилась судьба ваших родителей здесь?

- Они работали в мастерской при дорогом магазине одежды. Занимались подгонкой изделий под размер покупателя. Заработали пенсию. Они кое-что и сберегли. Я им помогаю, чтобы они могли жить по приличным стандартам. А иначе, зачем сына растили? В начале мы, как большинство эмигрантов, снимали аппартмент, жили вместе втроем в Бруклине. Но с момента поступления в университет я уже не живу с ними, как здесь принято среди молодежи. Я работал где попало: и в магазинах, и в ресторанах на кухне, и развозил пиццу, и даже убирал дома.

Инга бросила на Грегори удивленный взгляд.

- Да-да, - подтвердил он весело. - Я работал в небольшой компании по уборке квартир. И представьте себе, что находил в этой работе даже какую-то прелесть: бегаешь по чужому дому с тряпками, пылесосом. Можно думать, о чем хочешь, слушать музыку, если хозяйки нет дома. Да, так бывало, придешь, тебе дают ключ и убирай. Была у меня такая старушка. Она мне доверяла. - Грегори рассмеялся. - Еще работал "в гостинице" для собак. Знаете, куда люди сдают собак на время, когда уезжают куда-то: в отпуск, например. И знаете, как интересно было наблюдать за собаками, которых оставляют хозяева. Некоторые так обижались на хозяев, что не хотели смотреть в их сторону, когда они возвращались. А некоторые, наоборот, не скрывали свою тоску и долго смотрели вслед удаляющимся хозяевам, когда они их оставляли. У некоторых первое время повышалась агрессивность, они по всякому пустяку лаяли, "огрызались", другие, наоборот, впадали в полную апатию, даже кушать их нужно было гнать.

- Грегори, вы так интересно рассказываете об этом. А у вас-то собака есть?

- Пока нет, поскольку у меня нет времени за ней ухаживать. Но когда обзаведусь семьей, если обзаведусь... - рассмеялся Грегори.

- А что так? Не встретили ту единственную или, наоборот, - потеряли? - спросила Инга дружелюбно, с материнской заботой в голосе.

- Можно сказать, что и то, и другое. То есть - нет. Единственную пока не встретил. Ту, единственную, которой можно, нет, вернее, которой хочется все прощать, ради которой хочется жертвовать, быть с которой уже само по себе счастье. Вот как в той песне, которую пел Высоцкий: "А я давно искал такую, и не больше, и не меньше..." Вот такую, чтобы "и не больше, и не меньше", я пока не встретил. "Или больше, или меньше" - встречал, - снова рассмеялся Грегори, - но ни одна не пробуждала ни малейшего из названных желаний.

- А почему ваши родители с вами не в одном городе? - спросила Инга,чтобы перевести разговор, так как почувствовала необъяснимый дискомфорт в разговоре на эту тему.

- Они остались в Бруклине. И правильно сделали, потому что в моем городе они бы закисли. Понимаете, там все связано с передвижением на машине, и потому мои родители, - в глазах Грегори засветилась теплота, - поступили мудро, что остались в Бруклине. Вначале, когда они приехали, папа еще мог сесть за руль и хотел. Но денег на машину у нас не было. Когда я встал на ноги, я хотел им купить машину. Но у папы начались проблемы со зрением. Интересно - врачи отмечают, что именно выходцы из бывшего СССР приезжают с особым видом глаукомы. Здесь людей спасают, и если б не Америка, папа бы вообще ослеп. В Бруклине и вообще в Нью-Йорке можно жить, как в любом европейском городе, без машины. Там замечательный общественный транспорт. Кроме того, они живут в месте компактного расселения русских и часто ходят с приятелями друг к другу в гости просто пешком. Им хорошо, потому что там есть среда общения и места для развлечений по их интересам. Ведь в американскую культуру родители, естественно, не вписались. Ни американские концерты, ни мюзиклы, ни шоу, ничто их не интересует. Но зато они с радостью ходят на русских артистов, на русские спектакли, которые здесь постоянно. Знаете, так забавно смотреть, когда они собираются своей компанией. Они обсуждают российские события, российских политиков, все сплетни о российских звездах. Они все знают об Алле Пугачевой, о Филиппе Киркорове... Но спросите их что-нибудь даже о таких знаменитостях, как Шер, Майкл Джексон или Мадонна, они вам не скажут ничего. - Грегори улыбнулся с едва заметным умилением. - А у вас много русских друзей?

- Нет, Грегори, - ответила Инга, глядя на огни ночного города за окном. - Я живу в университетском городке. Там почти нет русских, ну, кроме нескольких профессоров в университете, ну, может, студентов, аспирантов... Но никаких признаков жизни русскоязычной коммьюнити как таковой я не замечала.

- Я понимаю, - ответил Грегори, - я знаю такие места. Там вся жизнь в кампусе. А за пределами - скукота и уныние. Но в Америке, мне кажется, это все не столь важно. Если вы за рулем, вы едете куда хотите. Наверняка, вы много путешествуете... и по стране, и за пределами.

- Не так уж много, но и немало удалось увидеть за годы проживания в этой стране. Но мы в основном общаемся с американскими коллегами мужа. - Инга почувствовала, что сердце ее сжалось болью при упоминании мужа и его коллег. - А с русскоязычной коммьюнити как-то не пришлось.

- Ну, - рассмеялся Грегори, - это вы обретете здесь, в Нью-Йорке, за время проживания с Ритой... Рита - человек общественный. Она вас введет в коммьюнити всех "жанров" - и разбогатевших ремесленников, и весьма скромно живущих интеллектуалов, и процветающих интеллектуалов, и весьма скромно живущих ремесленников. С Ритой вы встретитесь и с одесским "Привозом", и с "Пушкинской с Дерибасовской", и с Москвой, и с Питером, и с Бруклином с Манхэттеном, с богачами и с бедняками-программистами.

- А как это, с бедняками-программистами? Я знаю, что программисты, вообще компьютерщики, как раз процветающая профессиональная группа в Америке, - перебила Инга.

Грегори громко расхохотался и пояснил:

- Нет, Инга Сергеевна. Я имел в виду не то, что вы думаете. "Программистами" я величаю тех эмигрантов, кто живет на разные социальные программы, позволяющие им иметь дешевое государственное жилье, бесплатную медицину, фуд стемпы, то есть талоны, обеспечивающие им питание на неплохом прожиточном уровне. К тому же они получают еще и пенсию или пособие. Например, так называемая "восьмая" программа. О, это целый слой населения, который так живет. Это тот слой, который по американским критериям неимущий. То есть не имеет счета в банке, не имеет собственности, не имеет дохода. И то, что им дает государство бесплатно, людям, работавшим всю жизнь, на старости стоит больших денег.

- Да, мне Анюта говорила об этом. А вот скажите, Грегори, что вы думаете об этих сюжетах, которые то и дело мелькают в прессе о мошенниках, жуликах среди наших соотечественников?

- Ну, я, конечно, не эксперт в этих делах, - улыбнулся Грегори, заглянув Инге в глаза. - Но если говорить по большому счету, нашу русская община считается одной из процветающих в Америке. Наши соотечественники занимают достойное место среди процветающих слоев общества. И это основное. А что касается мошенников, так они, увы, есть среди всех. Но мы-то, конечно, знаем о наших. А они порой отличаются. - Грегори рассмеялся. - Ну, особо вопиющие случаи, конечно, освещаются и в американских газетах, но больше об этом пишут русскоязычные. И чего только не придумывают: мастерские, которые завышают оценку стоимости ремонта автомобилей, бензин разбавляют чуть ли не водой, устраивают фиктивные аварии.

- А как это? - спросила Инга, глянув изумленно на Грегори.

- Суть аферы состоит в том, чтобы спровоцировать столкновение машин. После "аварии" симулируются травмы (внутренние боли, психологические нарушения, фобии, головные боли, тошнота...), подтвержденные мошенниками-врачами. На этом основании шустрые лоеры (адвокаты) начинают дело, в результате которого предъявляют счета страховым компаниям на оплату "лечения" и ремонт автомобиля. Подсчитано, что один случай подобной "аварии" обходился страховой компании, в среднем, в 800 тысяч долларов. Представляете? И некоторые "жертвы" аварий даже строят себе дома на такие деньги. - Грегори расхохотался. - Да-да. Да что далеко ходить. Мои родители попались тоже. Была здесь такая компания по продаже кассет с русскими фильмами и программами. Моя мама у них много чего покупала. Они два года завоевывали рынок и покупателей, вошли в доверие. И вот, два года спустя с момента их первой рекламы, они объявили большой сейл. Разослали клиентам с конвертом и обратным адресом предложения, состоящие в том, что если у них купят продукцию на сто долларов, то в среднем одна видеокассета обойдется в шесть долларов, в то время как обычная цена тогда была примерно тринадцать долларов. Многие по всей Америке откликнулись... а ребятки исчезли. По прикидкам они заполучили пару миллионов долларов.

- Как? - воскликнула Инга.

- А вот так! Исчезли, и все... И никто не знает, где они, кто они. Рита вам все это расскажет еще красочней, - рассмеялся Грегори.

- "Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно", не так ли? - прокомментировала Инга,

- Да, вы правы, Инга Сергеевна, - сказал серьезно Грегори. - Вот мы и хотим с Ритой разобраться. У нас есть творческая задумка с Ритой...

- Да? У вас есть совместные с Ритой творческие планы? - спросила Инга.

- О, об этом мы вам расскажем отдельно. Но если коротко, мы задумали книгу об эмиграции... не художественную, а исследовательскую. Может, исторический, может, социологический аспект эмиграции.

- Это просто замечательно! Какие же вы молодцы, - искренне восхитилась Инга.

- Знаете, Инга Сергеевна, я очень люблю читать все, что связано с историей русской эмиграции. Не знаю, получится ли у нас. Но я надеюсь. У Риты непосредственный опыт общения с эмигрантами. Во-первых, она такой человек - ей это интересно. Во-вторых, у нее работа такая. Она работает агентом по продаже недвижимости.

- Правда? - спросила крайне удивленная Инга. - Она разве не юристом здесь работает?

- Она сама вам все о себе расскажет. Но скажу, что она процветает, потому что очень талантлива и любит свою работу, и часто мне рассказывает о своих клиентах-эмигрантах. И именно эти рассказы вызвали у меня такой интерес к эмиграции. Вот и родилась идея книги. Рита поддержала. И я потихоньку собираю материалы.

Инга слушала Грегори и внутренне восхищалась широтой его интересов, какой-то пассионарностью, неугомонностью. "И зачем он явился?" - Инга невольно констатировала, что Грегори уже каким-то образом влияет и на ее жизнь. Ведь это из-за него, по сути, она едет к Рите, в общем-то неизвестному ей человеку...

- Так вот, совсем недавно, - между тем продолжал Грегори, - я натолкнулся на переписку начала 20-х годов известного общественного деятеля и дипломата Карповича с сыном академика Вернадского.

- Очень интересно, - перебила Инга. - А я ничего не знала о сыне академика Вернадского. В Академгородке, где сложилась вся моя научная карьера, фигура Вернадского была очень популярна. Проводились многочисленные семинары в Доме ученых, посвященные его философскому наследию, и особенно исследованию содержания категории "ноосфера", которой он уделял немало внимания.

- А что это - "ноосфера"? Мне не приходилось сталкиваться с этим понятием, - спросил Грегори.

- "Ноосфера" - сфера разума. Этот термин заимствован Вернадским у Тейяра де Шардена и использован им в его философских изысканиях. Мы на своих семинарах долго бились над тем, чтобы понять, какой же смысл Вернадский вложил в понятие "ноосфера". И знаете, наши философы додумались даже до того, что "пришили" этот термин к пояснению преимуществ социализма над капитализмом, поскольку только "коммунистическая теория" - есть отражение "сферы разума" человеческого. - Инга остановилась, словно что-то вспоминая, и сказала: - И знаете, удивительно, но только сейчас мне пришла в голову мысль, дающая мне ключ к пониманию гениального предвидения ученого. А ведь ноосфера - "сфера разума" - это же не что иное, как виртуальное пространство, в котором мы все живем и в которое все больше погружаемся. Правда. Удивительно, но это именно так, мне кажется. Мы ломали голову, чтобы понять, что же это такое, сфера разума как новая глобальная форма существования человека. А это, судя по всему, и есть не что иное, как интернет, который представляет этот коллективный разум, знания - это плод интеллекта всемирного человека, который живет уже своей самостоятельной жизнью! Это и есть сфера разума человеческого. Это уже особый мир, где действуют свои законы, правила, это не земля и не космос, это иная сфера, куда поселился планетарный человеческий разум во всем разнообразии его проявлений... Интересно. Когда приеду домой, непременно посмотрю труд Вернадского. Меня саму взволновало это мое "открытие", - засмеялась Инга.

- Зачем когда приедете домой. Пока вы будете у Риты, вы можете выйти в интернет и там найти труды Вернадского, - сказал Грегори. - Это очень интересно, то, что вы сейчас сказали. Мне тоже стало любопытно. Мне вообще интересны эти вещи. В Университете я увлекался философией.

- Если будет время у Риты, я сразу же посмотрю труд Вернадского о "ноосфере", - сказала Инга, ощутив в себе возрождение исследовательского интереса. - У нас в Академгородке, как я говорила, Вернадский был культовой фигурой. Мы изучали его биографию, спорили над сутью его идей. Но я, к стыду, ничего не знала о его сыне, и о том, что он был эмигрантом.

- О, Григорий Владимирович Вернадский - это очень интересная личность. Я прочитал много о нем. А сейчас доскажу о Карповиче...

Известно, что многие представители тех волн эмиграции покидали Россию с уверенностью в том, что это ненадолго. И Карпович Вернадскому-сыну писал: "Я просто не понимаю людей, которые говорят, что все кончено, что мы никогда не вернемся в Россию". Они все уезжали по воле обстоятельств, не по своей воле, и, оказавшись в другой стране, ощущали себя как бы жертвами обстоятельств, судьбы. И к тому же верили, что это ненадолго. Это консолидировало их семьи и сплачивало их друг с другом вокруг каких-то высоких идей и проектов, как принято сейчас говорить, направленных на сохранение очагов отечественной культуры. В этом эмиграция видела смысл своего существования.

"Мы не в изгнании. Мы - в послании", - говорил Д.С.Мережковский. В этом была концепция их жизни за рубежом, в этом было их мироощущение. На собрании русских эмигрантов в Париже в 1924 г. И.А. Бунин говорил: "Наша цель - твердо сказать: подымите голову! Миссия, именно миссия, тяжкая, но и высокая, возложена судьбой на нас". Потому они противостояли культурологической ассимиляции, стремились сохранять основы той духовной жизни, на которых они выросли и состоялись. И сколько они всего сделали! Об этом написаны тысячи страниц, хочется все читать, чтобы еще и еще раз склонить перед ними голову. А мы ведь там, в СССР, о духовных сторонах жизни эмиграции ничего не знали. Ну я не говорю о себе, я уехал подростком. Но у Риты я встречаюсь с представителями интеллигенции старших поколений, они понятия не имели ни о чем. Они и слыхом не слыхивали даже о "Новом журнале".

- А я, к стыду, тоже ничего не знаю о "Новом журнале", - сказала Инга смущеннно.

По мере углубления знакомства с этим парнем ей начинало казаться, что он старше, мудрее и образованней ее, и она начала ощущать комплекс неполноценности, потому что все, о чем он говорил, ей было неведомо, и в голову не приходило, что к этому можно как-то прикоснуться.

- О! Появление "Нового журнала" - это потрясающая страница духовной жизни эмиграции, - сказал Грегори вдохновенно. - У меня все это собрано, все документы. Их только нужно собрать и обобщить... Инга Сергеевна, - перебил себя Грегори. - Нам нужно найти бензоколонку. Моя Маргуша забыла, очевидно, заправиться, а я не разглядел, и у нас счетчик на нуле. Нам повезло, вон светится знак. Сейчас заправимся.

Грегори сосредоточился на выезде с хайвэя к бензоколонке. Когда он остановился, открыл дверцу, предложив Инге выйти, подышать свежим воздухом, если она желает. Инга приняла предложение, и пока в "электронном окошке" автомата бегали цифры, Грегори продолжал свой рассказ, автоматически выполняя все операции по подготовке машины к отъезду после заполнения бака.

- Может, вы желаете выпить чашечку кофе прямо здесь? - спросил заботливо Грегори, открыв Инге дверцу машины. - А то сесть за стол еще не скоро придется. Пока мы доедем, пока вы отдохнете с дороги.

- О чем вы говорите, Грегори. Какой стол в такой поздний час. Мне, право, неудобно, что и вы, и Рита вынуждены не спать всю ночь... Поэтому я, пожалуй, выпью горячего кофе, чтобы по приезде отпустить вас на отдых...

- О'кей, - сказал Грегори, - вы садитесь в машину, а я сейчас принесу и вам, и себе, и мы допьем в дороге.

- Замечательная идея, - подхватила Инга затею Грегори и тут же вернулась на свое сиденье.

Через несколько минут он вернулся с двумя одноразовыми, предназначенными для горячих напитков чашками с закрытыми крышками. Одну вручил Инге, другую вставил в специальный держатель для напитков у подлокотника своего сидения и, включив мотор, выехал на хайвэй.

- Грегори, мне чрезвычайно интересно то, что вы рассказывали. Продолжайте, пожалуйста, - сказала Инга, глотнув из отверстия крышки ароматный кофе.

- С удовольствием, - сказал Грегори.

- Грегори, - перебила Инга, нежно, по-матерински похлопав Грегори по плечу, - Грегори, у вас потрясающая память. Такое ощущение, что вы помните все прочитанное наизусть.

- Да, - засмеялся Грегори, - меня Бог действительно наградил редкой памятью. Я и сам удивляюсь порой. Прочту однажды текст и запоминаю почти наизусть все. Могу через много лет после чтения открыть книжку и тут же найти необходимую мне цитату. Да, это мне награда божья за что-то. - Грегори посмотрел на Ингу с нежностью в знак благодарности за то, что нашел в ее лице заинтересованного слушателя и продолжил:

- В истории "Нового журнала" меня среди других потрясла судьба еще одной потрясающей личности, Карповича, который, кстати, с 1945-го вплоть до своей кончины в 1959 году был единоличным редактором журнала. Так вот, этот самый Карпович попал в Америку благодаря пересечению с судьбой другой легендарной личности эмиграции, Бахметьевым, которого я тоже упомянул в связи с письмами Алданова. Кто-то мне подарил книгу известного литератора Марка Поповского "На другой стороне планеты (рассказы о российской эмиграции)". Книга весьма интересная. Меня в этой книге потряс очерк о хранении и развитии Славянско-балтийского отдела Нью-йоркской публичной библиотеки и создании архива русской эмиграции.

Представьте себе, в конце сороковых годов русские эмигранты из России начали усилия по созданию архива. Бывшие царские генералы, министры, писатели ученые, видные общественные деятели бывшей царской России уже уходили из жизни. А ведь они привезли с собой бесценные сокровища: дневники, фотографии, рукописи научных трудов, исторические документы. Их нужно было спасать. Но как? Понятно, что "первая" и "вторая" волны" эмиграции отнюдь не дружили, и не велика, мягко говоря, была дружба между ними и внутри каждой волны. И знаете, Инга Сергеевна, что меня потрясло в этой истории, рассказанной Поповским, что они смогли подняться над тем, что их поставило по разные стороны баррикад. И группа энтузиастов среди них выработала концепцию примирения во имя создания архива русской эмиграции. Очень интересна биография Бориса Бахметьева, чьим именем назван архив. Крупный ученый в области гидравлики, он относится к революционно настроенной интеллигенции. В 1917 году Временным правительством был направлен в Вашингтон в качества посла. И представляете, Инга Сергеевна, как переплетались судьбы этих потрясающих людей. Когда Бахметьев был назначен новым послом в Вашингтоне, он предложил старому другу Михаилу Михайловичу Карповичу стать его личным секретарем. И в середине мая 1917 года они отправились в США...

После революции они в Россию не вернулись. Здесь Карпович занимался переводами, книжной торговлей, чтением лекций в университетах.

Бахметьев в Америке преподавал в университете, потом стал успешным предпринимателем, разбогател. Бахметьев горячо поддержал идею создания архива и дал на осуществление этого проекта собственные деньги. И что интересно, он завещал все проценты с его оставленного после смерти капитала на нужды эмиграции, и в том числе на поддержку архива. Вот такой это был человек. Казалось бы, разбогател, состоялся, пережив все катаклизмы эмиграции. Живи и радуйся. Это как раз из тех, кто выше сытости... Вот, я уже перешел на высокопарность. - Грегори рассмеялся, посмотрел на Ингу и спросил: - Я вас не утомил своими разговорами?

- Нет, что вы, Грегори. Мне это крайне интересно. Это просто новый мир для меня. Я вас с удовольствием слушаю. Вы меня потрясли, и не только тем, что открыли совсем неведомые стороны духовной жизни русскоязычных людей здесь, но тем, что я не предполагала, что человек вашего возраста здесь, в эмиграции, увлекается всем этим.

Грегори улыбнулся и сказал:

- А о том, что делают на этом поприще последние волны эмиграции, можно говорить отдельно. Кое-какие свидетельства вы увидите в моей папке материалов, которые мы собрали с Ритой.

- Какой вы, однако, глубокий человек, Грегори, - сказала Инга. - Когда я вас первый раз увидела, вы произвели совсем иное впечатление. - Она улыбнулась, одарив Грегори восторженным взглядом.

- А что, я произвел на вас впечатление легкомысленного плейбоя? - рассмеялся Грегори, не повернув головы от дороги.

- Скорее да, чем нет, - рассмеялась Инга. - Нет, если серьезно, то я не предполагала, что сейчас молодые люди размышляют об этом, если это не в сфере их профессиональной деятельности.

- Ну, пожалуй, вы правы в том, что не каждый из молодых людей читает такие книги, и вообще читает. Но я, во-первых, не молодой, как уже подчеркивал, во-вторых... вообще имею интерес ко всему, что касается человека, потому иногда думаю сменить свою профессиональную ориентацию... Прошу не путать с сексуальной ориентацией.

Грегори сам по-детски смутился от своей вольности до того, что у него покраснели уши, и, повернувшись к Инге, сказал:

- Ой, простите, Инга Сергеевна. Это я спошлил. Но не думайте обо мне, что я пошляк. - Грегори посмотрел на нее с улыбкой ребенка, чувствующего себя виноватым.

Инга только улыбнулась, ничего не ответив.

- Я уж вас утомил своими разговорами. Вы-то с дороги, после самолета. Я эгоист ужасный. Мама моя права, - Грегори улыбнулся. - А теперь... а теперь послушаем музыку. Вот сегодня купил этот диск. Кстати, - сказал Грегори самому себе, - надо не забыть его потом забрать, а то улечу и диск останется в Маргушиной машине. - Он нажал кнопку СД-плеера, и зазвучала мелодия Глюка из оперы "Орфей и Эвридика".


"Этот Грегори, он чем-то похож на меня в молодости. Его тянет к людям страшим, умудренным. Наверное, ему бывает скучно среди ровесников. Отсюда дружба с Ритой", - размышляла Инга, подбирая фразы, чтобы сказать ему об этом. Она обратила свой взгляд на Грегори, он был весь погружен в музыку. Его лицо преобразилось и выражало чувственное томление. "И зачем, зачем сейчас, зачем этот молодой мужчина поставил эту мелодию? Неужели ему желательно сейчас такое настроение, которое передает или стимулирует эта раздирающая душу музыка, - подумала она. - Что здесь причина, а что следствие: то ли его настроение, какие-то чувства к кому-то потребовали эту музыку, то ли музыка что-то вершила с ним?" Инга отказалась от мысли что-то сказать Грегори, потому что невозможным было нарушить ту ауру, которая воцарилась в машине. И все, что за пределами салона машины, где они были наедине с этой музыкой, утратило смысл.

И показалось, что когда машина остановилась у большого трехэтажного дома, для них обоих это было совсем некстати. "Зачем мне все то, что не здесь, в этой машине?" - сказали глаза Грегори, когда он повернул голову к Инге, вытаскивая ключ.

ХХХ


Тут же послышался возглас приветствия, исходящий от женщины, которая стояла на фасадной площадке дома.

- Welcome! Welcome! (Добро пожаловать!) - восклицала Рита. Как только прибывшие приблизились к порогу, она тут же вошла внутрь дома, оставив дверь настежь открытой, как бы уступая дорогу гостям. Грегори, неся в правой руке чемодан, а левой поддерживая Ингу за локоть, с улыбкой увлек ее внутрь дома.

В ярко освещенном огромной хрустальной люстрой холле-прихожей, приветственно улыбаясь, их ожидала хозяйка. Глянув на нее, Инга подумала, что она во власти галлюцинации, настолько Рита была похожа на одну из любимых ею актрис, Екатерину Васильеву, которая особенно запомнились в фильмах "Соломенная шляпка", "Мой нежно любимый детектив" с Валентином Гафтом, и еще в комическом эпизоде с Юрием Соломиным из какого-то (уже не помнила) фильма. Сходство Риты с ней было поразительным, как и ее племянника с Грегори Пеком, как Елены Кореневой с Ширли Маклейн. Ну бывает же такое в жизни - и рост, и фигура, и голос, и этот умудренно-иронический взгляд.

Рита была в длинной, сильно расширенной к низу юбке шоколадного цвета, большой золотистой шелковой блузке навыпуск. На ногах - коричневые сандалии, надетые на толстые махровые белые носки. Но самым главным в ее наряде был золотисто-коричневый головной убор. Что-то похожее на огромную чалму со свисающими справа от уровня ушей до талии тонкими концами ткани. Макияж минимальный, лишь чуть подведены и без того яркие, живые глаза и натуральным розово-лиловым цветом подведены специальном блеском губы. Никого из далекой одесской молодости эта женщина Инге не напоминала.

- О, май Гош! - воскликнула Рита, глянув радостно на Ингу. - О, май Гош! Как же можно так не измениться за более чем три десятка лет! Это же безобразие, я буду жаловаться! Такая несправедливость: кто-то уже как Баба-Яга костяная нога, а кто-то еще - Елена Прекрасная.

Она подошла, обняла гостью.

- Я очень рада тебя видеть, Инга! Меня ты не узнаешь, как я вижу по твоим глазам.

- Признаться, нет, Рита, - как бы извиняясь, сказала Инга, совершенно не зная, как себя вести и что говорить дальше.

- Да, Маргуша, я, честно говоря, удивился, когда, увидев Ингу Сергеевну первый раз на пикнике, узнал, что она Анютина мама и твоя давняя знакомая.

- И что ты этим хочешь сказать?! - спросила Рита, уткнув кулаки в бедра и обратив на племянника игриво-гневный взгляд. - Ну ладно, ладно, - рассмеялась она, похлопав его по плечу. - Сегодня у меня праздник, и я все прощаю. А ты, Инга, и вправду выглядишь потрясающе. Я уже и сама себе перестаю верить, что знаю тебя с одесских времен. Может, ты - не ты, а твоя дочка? - Рита рассмеялась и тут же добавила: - Завтра мы с тобой рассмотрим мои фотоальбомы, там есть старые фотографии одесских времен.

- А я, кажется, что-то припоминаю, Рита. У тебя были очень вьющиеся, необыкновенно густые волосы, и цвет...

- Да-да, цвет был рыжий, - засмеялась Рита. - Тогда это было немодно и считалось некрасивым. Но мама не разрешала краситься. Ведь мы тогда слушались мам. Но как вышла замуж - сразу поменяла цвет на вот такой, как сейчас, что-то среднее между блондинкой и шатенкой. Совсем блондинкой я не хотела быть, так как в Америке много анекдотов про блондинок. Я и так герой многих историй, даже неправдоподобных. Но вот героем анекдотов быть не хочу. Например, таких: "Мама, все мальчики говорят мне, что я - болванка. Что это?

- Мери, ты не болванка, ты - блон-дин-ка. Запомни! А лучше запиши!"

или: "Почему блондинки не пьют pаствоpимый кофе в пакетиках?

- Hе могут понять, как в такой пакетик влезает две чашки воды", или "Почему блондинкам не дают обеденного пеpеpыва? - Слишком долго учить их заново". Или: "Почему блондинок хоронят в треугольных гробах? - Потому что когда они закрывают глаза, они раздвигают ноги..."

Рита расхохоталась и тут же воскликнула:

- Инга, что мы стоим, пойдем, я тебя отведу в твою комнату. Грегори, - обратилась она к племяннику, - пожалуйста, отнеси наверх в гостевую чемодан Инги.

Комната словно объяла Ингу своей теплотой, уютом, как и все, что ее окружало уже с порога этого дома.

- Так, - сказала Рита весело и вдохновенно, - ты только не думай, Инга, что мы тебе позволим расслабиться. - Она глянула на часы. - Через полчаса начнет собираться народ.

Инга посмотрела на хозяйку с крайним удивлением.

- Не удивляйся, Инга! Сейчас соберется народ. И про сон ты совсем забудешь. Так что приводи себя в порядок и спускайся. Форма одежды - чем веселее, тем лучше.

Инга никогда в жизни не была в подобной ситуации, но боялась показаться скучной и пренебрегающей игрой, затеянной хозяйкой. Поэтому она улыбнулась и соответствующим игривым тоном сказала:

- О'кей. Как прикажете. Постараюсь.

- Ну, молодец.


Ведь ты одессит, Инга, а это значит,

что по душе тебе веселая игра!

Ведь ты не зря, Инга, сюда примчалась,

Не зря примчалась ты, где ждут давно тебя!


- Это что, экспромт? - засмеялась Инга.

- Представь. Это именно то, чем я больше всего люблю заниматься. Ну ладно. Ты все сама увидишь и узнаешь. Я пошла вниз, а то банда сейчас завалится.

Инга, уже совсем потеряв ориентацию, куда и к кому она попала, решила отдаться во власть событий. Она открыла чемодан, соображая, что бы найти из одежды, что хоть как-то соответствовало бы критерию, заданному Ритой - посмешнее. И ничего, кроме красного сарафана, который купила для поездки в Лас-Вегас, не нашла. Хоть она с того времени заметно похудела, но "мокрый" трикотаж так же красиво облегал фигуру. Она повязала по бедрам купленный в Лас-Вегасе коричнево-золотистый шарфик-сеточку с длинной бахромой из бисера, надела те же, что в Лас-Вегасе, сандалии. Скрученный в большой узел хвост из искусственных волос она распустила, и он свисал вдоль шеи почти до лопаток.

Она спустилась и прошла в столовую, наполненную шумной русской речью, перебиваемой постоянно коллективным громким хохотом. Народу толпилось человек пятьдесят самого разного возраста - от совсем пожилого до студенческого. Туалет каждого имел какое-то дополнение, вызывающее улыбку. У кого - большой бант на шее, у кого шляпа с пером, у кого галстук, составленный из нескольких и болтающийся почти до пола, у кого платье с кринолином. Одноразовые тарелки они наполняли автоматически, даже не разглядывая содержимое огромных керамических блюд с купленными хозяйкой готовыми закусками и сладостями. Все были настолько увлечены беседами, что никто на Ингу не обратил внимания. Она была этому рада, так как не имела понятия, о чем говорить с незнакомыми людьми.

В это время ее заметила вышедшая из другой комнаты Рита. Она остановилась в нескольких шагах, развела широко руки и, чуть откинувшись назад, воскликнула:

- Ох, хороша! Ну обалдеть можно. Похоже, что тебя муж в масле катает, если ты так сохранилась, Инга. Ну отпад просто. Так не бывает. Да тебя нельзя пускать на порог замужней женщины. Ты опасна. Но я уже не из этих дур - замужних. Я свободная птица, и ты мне ничем не угрожаешь. - Рита расхохоталась и, подойдя к Инге, взяла ее руку и подняла вверх.

- Ша, ша, тихо! - воскликнула она. - Ну хватит обжираться, ну остановитесь на минутку. Как с голодного края приехали. Да, приехали. Но ведь давно-давно уже. Пора уже было накушаться! Ну посмотрите сюда! Я вам сюрприз приготовила. Посмотрите: вот эта красавица - это Инга. Мы с ней знакомы с юности!

Веселая публика обратила восторженные взгляды на гостью.

- Ну ладно, я представляю, о чем вы сейчас думаете: ну как может эта молодая красотка быть приятельницей детства старой карги. Я все понимаю. Я умная.

- Ну, Рита, брось кокетничать, - прервала Риту полная брюнетка в огромной яркой мексиканской шляпе типа "сомбреро", - уж сама молодуха, что некуда.

- Ну ладно, ладно, Милочка! Твой безразмерный ротик лучше не трогать. - Рита расхохоталась. - Сейчас начнешь разводить тут, кто кого моложе выглядит, и начнешь себя бичевать за лишние килограммы веса, и все для того, чтобы мы тебе сказали, что ты самая красивая. А ты и есть самая красивая. Это мы знаем. Но с нашей Ингулей никто не сравнится. Я ее даже спросила, может, эта она не она, а ее дочка? - Рита снова расхохоталась под аккомпанемент смеха окружающих.

- Рита, Риток, - послышалось отовсюду. - Риток, ну давай экспромты, давай.

- А знаете, - шепнул Инге оказавшийся рядом молодой мужчина, - у нас Рита мастер экспромтов. Вот любую тему ей задай, и она тут же сходу выдаст четверостишие. Вот когда так случается, что к нашему сборищу ежемесячному никто ничего не подготовит, нас развлекает Рита. Мы ей задаем тему, и она тут же...

- Фима, ну что ты уже Ингу клеишь?! Учти, у нее ревнивый муж, он ее еле отпустил, я сама лично его еле упросила, - смеясь, импровизировала Рита. - Так, персонально будете знакомиться потом, когда набьете свои желудки. Я же вас знаю. Это завтра вы будете пить таблетки от похудания. - Рита прерывала себя смехом, с нежностью и любовью глядя на своих приятелей. - А сейчас я вас всех оптом представлю Инге. Итак, Инга, вот эта шпана есть не кто иной, как члены основанного мной уже десять лет назад сообщества. Это сообщество называется "Клуб графолюбов", от греческого слова grapho - пишу. Графолюбы - не путать с графоманами. Мы, графолюбы, - любители писать, но не претендующие на звание литератора. Может, мы создаем даже что-то лучшее, чем те, кто считает себя литераторами. Но нас не волнует слава и всеобщее признание. Мы пишем для себя. - Все дружно захлопали в знак солидарности с тем, что говорит Рита. - Да-да. Мы все - это клуб графолюбов. В сумме нас в пределах семидесяти человек. На сборища собирается обычно столько человек, сколько сегодня. Ведь среди нас почти все работающие и не всегда все могут прийти каждый раз. А собираемся мы каждый месяц в первую декаду. Мы собираемся и делимся творческими достижениями. И тебе повезло, Инга, что сегодня у нас десятилетний юбилей! Поэтому ты попала на заседание не совсем обычное. Мы решили гулять два выходных без перерыва. - Рита расхохоталась. - У нас большая программа. Первое - когда эти обжоры успокоят свои ненасытные желудки, приступим к чтению наших шедевров. Я тебе тоже советую подзарядиться, потому что слушать нас - это тоже работа.

- Маргуша! - вставил Грегори, - ну почему ты так! Может, у Инги Сергеевны тоже есть что рассказать.

- Ну, Грегори, я ж всегда твержу, что ты у меня гений. - Рита поцеловала племянника в щеку с громким причмоком. - Конечно, Инга, велком. А может, мы тебя примем в наш клуб! Примем? - спросила Рита весело, обратившись к гостям. - Это ж замечательно. Клуб будет расширять масштаб своего влияния, и мы уже станем междугородним. А там, глядишь - и на международный уровень выберемся. От Америки до Жмеринки. Инга, подашь заявление о вступлении? Мы тебя не разорим, потому что взносов никаких не платим.

Инга молча улыбнулась в ответ, а Рита продолжала пояснять:

- Инга, обрати внимание: наш клуб мы не величаем клубом литераторов. Графолюб пишет то, что хочет писать, что не может не писать. Он пишет для себя, для близких друзей. Графолюбие - это своего рода рукоделие. Кто-то вяжет, кто-то строчит на машинке, а кто-то строчит пером. Мы издаем каждый год за свой счет сборники наших трудом тиражом в сто экземпляров для самих себя и близких друзей. Просто так. Но, конечно, мы стараемся, чтобы качество наших трудов было на уровне. Потому мы после прослушивания каждого текста пишем автору записочки-советы, замечания, чтобы он мог их продумать, поработать со своим трудом. Так что у нас, по большому счету, все труды коллективные. Хотя автор остается автором. У нас судов по авторскому праву еще не было, так, ребята? - с хохотом обратилась Рита к толпе. - Но зато мы имеем кайф. Наш клуб - это тоже своего рода клуб здоровья, умственный фитнес-клаб. Там, в тех фитнесах, с бассейнами, тренажерами, тренируют тело, мы тренируем мозги, эмоции. Мы набираемся душевного здоровья при каждой встрече. А известно, что не только в здоровом теле здоровый дух, но и при здоровом духе - здоровое тело. Потому мы все здоровеем. И это правда.

- Да-да, это именно так, - прервав Риту, сказал самый пожилой из присутствующих, аристократического вида мужчина. - Я не дама и не буду скрывать свой возраст. Мне уже за 75. Но как я стал посещать наш клуб, чувствую себя юношей.

- Инга, - вставила Рита. - Это мы тебе просто дали понять, чем мы тут занимаемся. А ты думай. И мы можем тебя принять в наше сообщество, как иногороднего члена.

- Ну, это как сказать, - вдруг с нарочито серьезным выражением лица прервал Риту мужчина лет пятидесяти пяти по имени Иван. Как на партсобрании, он чеканил каждое слово, вызывая истерический хохот у окружающих. - Чтобы стать членом нашего клуба, нужно, чтобы правление клуба ознакомилось с вашей кандидатурой. Потом тайное голосование. Потом объявление итогов. Если они положительные, следует процедура принятия присяги на верность клубу с исполнением нашего гимна. Ведь наш девиз... ну тот самый. Мы его позаимствовали из названия известного фильма, потому что он лучше всего соответствует сути: "Добро пожаловать, или посторонним вход запрещен!" Так что, Инга Сергеевна, добро пожаловать, если вы докажете, что не посторонний человек нашему клубу...

- Так! Я не согласна с постановкой вопроса, - вставила тоже тоном партийной активистки женщина по имени Элла, в возрасте около сорока лет. - Наш клуб элитный. И у нас лимиты тех привилегий, который получают его члены. Потому я предлагаю каждому желающему пополнить наши ряды, прошедшему все названные Иваном процедуры проверки кроме присяги, давать титул кандидата в члены нашего клуба на год. После подтверждения своего кандидатства снова пройти весь курс процедур уже с принятием присяги и исполнением гимна. Кто - "за"? Поднимите руки. - Сквозь неимоверный хохот Элла громко подытожила: - Итак, все "за"! Двое воздержавшихся? Это не считается. У нас демократический централизм: меньшинство подчиняется большинству. Принято. Ура!

- Так, господа "графолюбы"! Я как Президент нахожусь у вас на службе и тоже подчиняюсь мнению большинства. Но все же предлагаю не принимать никаких скоропалительных решений. Предлагаю вернуться к этому вопросу в конце заседания, а сейчас перейдем к главному. Поскольку я прервала вас при отоваривании продуктами питания, предлагаю наполнить тарелки закусками, сладостями, а сосуды - дринками (напитками), и спуститься вниз. Пора приступать к работе. Нет, сначала пойдемте в сад встречать рассвет.

Все с вдохновенным выражением лица направились к роскошному Ритиному саду, выход в который был и с главного этажа, на котором они находились, и с нижнего, то есть из той гостиной, куда они собирались направиться для чтения плодов своего творчества.

Осматривая сад, Инга пыталась представить, каким он станет через месяц-полтора, когда все украсится буйным цветением, стимулируем весенним теплом.

Со стороны беседка казалась небольшой, но всем удалось в ней уместиться и так устроиться, чтобы иметь доступ к обзору дивного явления природы, ради которого они собрались.

Восход Солнца! Обычное, повседневное и всегда потрясающее чудо природы! Вот где-то далеко и в то же время, кажется, рукой подать, сделать несколько шагов - и ты дотронешься до этой крошечной дуги, которая словно по мановению палочки иллюзиониста начнет произрастать на твоей ладони, превращаясь сначала в большую дугу, потом в полукруг, который стремительно, не успеешь и глазом моргнуть, превращается в круг, а затем в вознесшийся в небо золотой шар. И все от него преображается. И сад! Еще несколько мгновений назад были видны лишь очертания его. И вот, по мере освещения его восходящим солнцем, как на погруженных в воду водяных рисунках, проявляется буйство красок кустов, деревьев и цветов, разукрашенных вступающей в свои права весной.

- Рита! Рита, ты у нас гений! Как здорово придумала! - сказал Емельян Федорович. - Я уж так давно не встречал рассвет! А почему, почему! Ох, как же мы глупы, люди! Черт знает чем себе жизнь отравляем и черт знает чем ее украшаем, ерундой всякой. А рассвет - самое прекрасное, что может быть, не смотрим. Если б каждый человек на земле начинал свой день с встречи солнечного рассвета, он бы ни на что плохое не был способен. Он бы не стал чем-то недостойным оскорблять эту божественную красоту, этот божественный символ счастья, которым одарена наша планета. Ведь не зря же все плохое, все преступления в основном происходят ночью. Я говорю не "в темноте", они происходят и при электрической свете, но ночью. Почему? Задумывались ли мы? Потому, я думаю, что на уровне подсознания люди, даже преступники, стесняются Солнца. Солнце призывает к свету в наших душах. Задумайтесь! Как здорово, друзья мои, как здорово! - Федор Емельянович поцеловал Риту и всех оказавшихся рядом с ним женщин, которые вдруг, как по мановению режиссерской палочки, не сговариваясь, одновременно запели, громко, но как-то очень серьезно и задушевно всем известные с детства слова:

"Пусть всегда будет солнце, пусть всегда будет небо...."

Несмотря на бессонную ночь, "графолюбы", посвежевшие, словно омытые живой водой и благословленные первыми лучами солнца, вернулись к столам с пищей и, "отоварившись", как посоветовала Рита, спустились в гостиную на нижнем этаже. Этот нижний этаж был обустроен так же изысканно и богато, как и верхние. Большая часть оборудована под огромную гостиную специально для таких сборищ. Здесь кроме всевозможных сидений - диванов, кресел, стульев - размещался рояль красного дерева и музыкальный центр. Пол устлан самым дорогим деревянным покрытием, на котором лежал огромный, дорогой, ручной работы китайский ковер.

Гости привычно осваивали пространство гостиной. Кому не досталось место в креслах, на диванах, стульях, разместились на ковре.

Грегори заранее занял место на двухместном диванчике в дальнем "от места президиума" углу и предложил Инге сесть рядом. Ей было неловко перед Ритой сесть с Грегори на "ловсит" - "сиденье для влюбленных", потому что небольшое пространство диванчика не дает возможность сидеть на должной дистанции, на которой располагаются обычно "невлюбленные". Но и отказать Грегори тоже выглядело бы нелепостью, так как он мог воспринять это как неуважение, потому что никакие двусмысленности на сей счет ему и в голову не могли прийти.

Рита внесла несколько комплектов легких, красного дерева столиков. Каждый напоминал что-то вроде "матрешки" из столов, где на самый низенький столик ставился столик чуть выше, на этот еще повыше, и так пять столиков, где высота самого высокого из них достигала уровня чуть выше обычного журнального. Каждый из гостей отобрал себе столик желаемой высоты, и все выражали удовлетворение обустройством.

Пол гостиной имел два уровня, отличавшиеся по высоте одной ступенькой. Верхний уровень занимал примерно восьмую часть гостиной и был обустроен под "президиум". Там стоял тоже красного дерева стол, представляющий собой что-то среднее между обеденным и письменным, так как в верхней части у мраморной столешницы располагались выдвижные ящички. На нем, кроме бумаг и небольшого письменного прибора, стоял довольно объемный медный колокол, который сразу же издал громкий звон, как только Рита взяла его в руки.

- Так, − сказала она, - Инга, поскольку ты первый раз у нас, я тебе сообщаю, что должность Президента нашего клуба - выборная. Сейчас я исполняю полномочия президента, и командую я не потому, что хозяйка дома, а потому что обязывает служебное положение. Итак. Кто у нас сегодня готов для презентации, поднимите руки.

- Я, - сказал мужчина лет пятидесяти пяти.

- Так, Миша! Чем ты нас порадуешь сегодня в наш юбилейный день?

- У меня сказка. Ну это что-то вроде юмора.

- Хорошо, замечательно. Еще кто?

- Я, - подняла руку длинноногая, длинноволосая блондинка. - У меня две работы: одна о животных, вернее... о птицах.

- И что это - роман, поэма? У нас Поленька, между прочим, - сказала Рита, обратившись к Инге, - универсальный литератор. Она может писать все и обо всем. Хорошо, Поленька, как называется?

- Это эссе, называется "Рожденная свободной". И еще у меня стихотворение юмористическое, называется: "Жертва стандарта".

- Ну что ж, замечательно! А кто еще? - вдохновенно осматривая публику, спросила радостно Рита.

- Я, - сказала Элла. - У меня маленькая пьеса. Ну не совсем обычная. Она на одну страницу. Тоже что-то вроде юмора.

- Да? Интересно! Что ж, у нас еще цикл юмористических произведений получается. Это прекрасно. "Мы будем петь и смеяться, как дети..." - Рита затянула известную песню, все весело ее подхватили и смолкли одновременно с зачинщицей, которая продолжала определять программу юбилея.

- Еще кто?

- У меня есть кое-что из поэзии, если позволите, - сказал Емельян Федорович.

- Здорово. Еще кто? - спросила Рита, покрутив головой. - Так, ну сегодня... и я кое-что приготовила. - Все гости дружно захлопали, одаряя Риту возгласами и взглядами восторга. - Ну вот, кажется, программа укомплектована. А последовательность, как обычно, решит жеребьевка. Грегори, - обратилась она к племяннику, - помоги мне, пожалуйста.

Грегори быстро осуществил процедуру жеребьевки и сразу вернулся на свое место, так приблизившись к Инге, что ей стало не по себе. Ингино тело, уже почти два года отторгаемое мужем, не знающее мужских прикосновений, млело от близости этого молодого мужчины, от его каждым мускулом играющего тела, и она уже считала себя преступницей от этих неожиданных ощущений, к которым просто не была готова.

А Рита в это время записывала последовательность выступающих согласно результатам жеребьевки. Первым оказался Миша.

Миша, полноватый, очень высокий красивый брюнет, как застенчивый школьник к доске, вышел к председательскому столу.

- Миша - человек замечательный, - прошептал Грегори Инге на ухо. - Он - ленинградец. Там работал экономистом на крупном предприятии. А здесь, к сожалению, у него не получилось по специальности. Нужно было семью кормить. Пошел в таксисты. Так, начал вроде бы ненадолго, потом втянулся. А теперь дети подросли, жена нашла себе другого, "более интересного", и ушла. Но он не жалуется. А вообще все здесь присутствующие в основном люди хорошо устроенные, но все одиноки. У каждого что-то не сложилось или разрушилось в личной жизни здесь, в эмиграции. И этот клуб их спасение...

Инга почти не воспринимала то, что говорит Грегори, она была во власти его прикосновений. Это было чисто физиологическое желание. Здесь не было работы души. Здесь господствовало тело. Ей казалось, что от нее исходит какая-то недозволительная, греховная аура, которая может обнажить перед окружающими, особенно перед Ритой, ее состояние, и она уже настроилась извиниться перед хозяйкой и пойти спать. Но тут ее "привел в себя" низкий, громкий, веселый голос Миши... Она отпрянула от Грегори, неуловимым для окружающих движением плеча как бы сбросила его руку и настроила внимание на выступающего.

- Друзья, - говорил Миша. - Сегодня я хочу представить на ваш суд сказку. - Миша застенчиво засмеялся. - Она называется: "Сказ о том, как деньги любви искали".

- У-у-у, - раздались веселые голоса слушателей. - Это что-то новое.

- Так, Мишенька, садись и начинай, - сказала Рита.

- Ну хорошо, - сказал Миша, - только, вы же знаете, что я всегда читаю стоя.

- Ну ладно, ладно. Кое-кто сломает шею, но мы тебе простим. Давай, читай уже наконец, - засмеялась Рита.

- О'кей! - сказал Миша и принялся читать. - Итак: "Сказ о том, как деньги любви искали"


В некотором царстве, в некотором государстве жили-были молодые деньги, все у них было вроде бы хорошо, но вот счастья полного они не испытывали, так как ощущение тревожности, нестабильности и неясности перспектив не покидало их. Но что более всего угнетало их жизнь - так это отсутствие любви к ним со стороны обитателей этого царства. Да-да, именно любви. Нельзя сказать, чтобы их хотели изгнать. Нет, наоборот, каждый обитатель даже мечтал их приютить под своей крышей. Но не этого хотели наши молодые деньги. Они хотели любви, той любви, которая окрыляет и стимулирует к развитию. А развитие им нужно было, так как они еще были в той стадии, когда даже не определился их цвет. Их, скорее, можно было назвать бесцветными, а им хотелось обрести подлинно зеленую окраску, подобно тому цвету светофора, который дает сигнал к движению.

И вот собрались однажды деньги все вместе на свое собрание. Долго ли коротко ли длились их дискуссии, никто не знает, но известно, что в конце председательствующий сказал:

- Друзья мои, это печально, но я должен заключить, что мы оказались в атмосфере всеобщей нелюбви. И это парадокс. В одной из любимых песен поется: "Жить без любви, быть может, можно, но как на свете без любви прожить?" Да, обитателей нашего королевства отличает глубокая эмоциональность, даже сентиментальность. Они готовы и умеют любить всех и все. Но вот только не нас - деньги. Почему? Так исторически сложилось. Может быть, суть этого парадокса состоит в изречении одного из самых великих писателей и мыслителей, который сказал слова, не относящиеся к деньгам, но которые вполне могут быть применены и к нам. А сказал он примерно следующее: Мы любим кого-то (что-то, добавлю я), - продолжал председательствующий после мгновенной паузы, - за то хорошее, что для него делаем, и не любим за то плохое, которое ему чиним. Да, только истинный мудрец мог такое сказать. Но речь сейчас не о нем, а о его словах, которые имеют прямое отношение к нашей судьбе.

Обитатели нашего царства ничего хорошего не хотят делать для нас, денег, для того, чтобы создать нам условия для развития и стабильности, они уклоняются от изучения законов нашей жизни, а неведомое всегда пугает. Те немногие, которые взяли на себя труд изучения этих законов и хотят давать нам жизнь, раздражают окружающих новым качеством их жизни. И тут к страху неведомого у окружающих добавляется проявление страшного порока, свойственного, к сожалению, обитателям нашего царства, - зависти. И тогда мы, деньги, уже выступаем в роли стрелочников, которые во всем виноваты. А сейчас я затрудняюсь предсказать нашу судьбу...

- Так что же делать?! Что нас ждет?! Может, всем сразу подвергнуться самосожжению? - закричали с мест собравшиеся деньги, не давая досказать председательствующему.

- Я знаю, что делать, - сказал самый тяжеловесный из присутствующих, - нам надо покинуть это царство, пока не поздно. А то история повторится, и нас уведут от тех, кто нас произвел на свет, и заставят работать на наших же врагов, или еще хуже - заставят служить неблагородным целям.

- Нет-нет, друзья мои, - сказал председательствующий, - нет, только не это. Ведь посмотрите: еще недавно трудно было представить, что в этом царстве вообще будут свободные деньги, которые сами смогут решать свою судьбу. И вот мы появились. Мы еще не зеленые, не крепко стоим на ногах.

Нам нужно найти такое царство-государство, которое богато теми, кто хочет и может жить по высшим стандартам и, значит, у них наш брат деньги − в почете. Значит, надо двинуться в путь и искать тех, к кому мы можем примкнуть. Итак, завтра на рассвете в путь.

Долго ли мало ли шли молодые незеленые деньги, преодолевая моря и реки, разные климатические пояса, и набрели на какое-то царство-государство, где на въездных железных воротах висел большой плакат с надписью: "Бедность - не порок!".

- Странная надпись, - сказала шедшая рядом маленькая, совсем чистая, ни разу не употребленная денежка. - Почему бедность - не порок? Разве это не признак лености, плохого труда, отсутствия творчества?

- Ты права, моя детка, - ответил предводитель. - Бедность чаще всего является результатом именно того, что ты сказала. Но иногда бывают и объективные причины бедности - слабость, немощность. В этих случаях бедность, конечно, нельзя считать пороком.

- Я понимаю, - не унималась денежка, - я с тобой согласна. Но ведь это же речь идет о меньшинстве, о каких-то особых случаях. А тут это провозглашается лозунгом, значит, сохранение бедности - это их принцип жизни?.. Но это же ужасно. Здесь, значит, нам вообще делать нечего, нас здесь уничтожат. Я боюсь. - Денежка прильнула к предводителю, вся трясясь.

- Ну погоди, погоди, не паникуй - сказал заботливым тоном предводитель, - не будем торопиться с выводами. Вот поговорим с нашими собратьями - здешними деньгами, тогда будем делать выводы.


Долго сказка сказывается, да не скоро дело делается.

Спустя какое-то время предводитель путешественников сидел за большим деревянным столом и тихо, чтобы никто не слышал, вел беседу с уполномоченным представителем местных денег.

- Да что, брат, сказать, - шептал предводителю жалобно уполномоченный, - плохо, очень плохо нам здесь живется. Нас здесь не чтят, ничего мы здесь не значим и никакой роли ни в чем, и в том числе в распределении материальных благ не играем. Здесь все решает телефон и стул, который тот или иной обитатель нашего селения занимает. Если стул высокий - он все имеет, без малейшего нашего участия. А нас самих-то как рас-пре-деля-ю-ют, друг мой... Тошно смотреть, - протяжно вопил уполномоченный.

- А что ты имеешь в виду? - спросил предводитель.

- Видать, ты романтик, с неба свалился или еще откуда, - сказал с трагической иронией представитель. - Ну вот те пример: сидят оба на одинаковых стульях. Один вкалывает день да ночь, а другой целые дни чешется и зевает. И в день получки нас распределяют поровну. Ну понимаешь, как это противно. Ну хорошо, если ты попадешь к трудяге, там жить интересней, потому как он тебя ценит, уважает. Ты ж ему за труд достался, потому швыряться тобой не будет. А если к бездельнику попадешь - так он же тебя ни в грош не ставит. Как же жить в таком унижении. Вот день получки приближается, и страшно. А вообще, друг любезный, честно говоря, мы и не деньги вовсе, - махнул рукой уполномоченный. - Мы - просто бумага. А бумагу делают, как тебе небезызвестно, из древесины. Вот потому нас деревянными и называют. Иди-ка ты, брат, со всей своей командой подальше отсюда, если хочешь выжить. А уж о любви вообще забудь здесь. Только ненависть и неуважение. Здесь неприличным считается даже говорить о нас. Вот так, приятель. И счастливого тебе пути. Но если ты найдешь то, что ищешь, вспомни нас. Мы тоже мечтаем деньгами стать и служить процветанию нашего царства-государства.

Долго сказка сказывается, да не скоро дело делается.

И забрели наши искатели любви в новое царство-государство. Как только они приблизились к сверкающим яркими огнями воротам, их слух оглушила музыка и отчетливые слова задорного пения: "Всюду деньги, деньги, деньги! Всюду деньги, без конца! А без денег жизнь такая, не годится никуда".

- Хоть песня и не изысканная, но, судя по всему, она выражает ту самую любовь к нам, которую мы ищем, - сказала подошедшая к предводителю сморщенная от усталости, еще недавно блиставшая новизной и упругостью деньга.

- Не будем торопиться с выводами, - ответил подтянувшийся от предвкушения успеха предводитель.

- Ой, смотрите, денежки, денежки лежат прямо на столах. А столы какие красивые - зеленые. Может, именно здесь мы и станем зелеными, - с безудержным восторгом воскликнула, подскочив снова к предводителю, новенькая денежка. - Мне здесь нравится, я хочу остаться здесь.

- Зеленые столы - это еще ничего не значит, - ответил снисходительно предводитель. - Вот поговорим со здешними деньгами, и тогда все решим.

Через короткое время представитель денег этого царства сидел напротив предводителя искателей любви.

- Ну что тебе сказать, мой друг, жизнь здесь вольготная. Нас называют легкие деньги. А я бы назвал нас не легкими деньгами, а деньгами легкого поведения. Нам все можно, и никого не волнует наше происхождение. Явись кто-то из нас на белый свет хоть в незаконном браке, хоть со дна - здесь это неважно. Важно, чтобы нас было побольше. И чего здесь в изобилии - это любви к нам, к деньгам. Так что ты, пожалуй, нашел то, что ищешь...

- Но разве тебя не угнетает, - прервал предводитель, - что там, где легкое поведение, там возможна грязь, пренебрежение нравственными ценностями. И наверняка здесь вами сорят почем зря.

- О нет, мой друг, - энергично перебил хозяин гостя, - сорят мелкими деньгами. А большие деньги перераспределяют. Это две большие разницы, как говорят в каком-то приморском царстве. Главное, что нас не презирают, как было в том селении, откуда мы пришли сюда. Мы живем открыто в зданиях, поражающих роскошью и великолепием. И поверь - это куда приятней, чем мяться и париться в рваных чулках, под подушками, задыхаться в пыли ящиков. Так что смотри...

Предводитель, ничего не ответив, вышел за сверкающие огнями ворота и, почувствовав комфорт избавления от шума и музыки, громче обычного, но с тревогой в голосе изрек, оглядываясь по сторонам:

- Денежка, денежка, новенькая! Где ты, что-то я тебя не вижу.

Но денежки нигде поблизости не оказалось.

- Ну что ж, это воля каждого решать, куда ему примкнуть, - сказал, тяжело вздохнув, предводитель. - А тем, кто с нами, я советую поскорее покинуть это место. Итак, в дорогу.

Долго сказка сказывается, да не скоро дело делается.

И набрели романтики на новые ворота, у которых стояла стража.

- А можно ли к вам в гости? - спросил предводитель молодых незеленых.

- А зачем вам к нам в гости понадобилось? - спросил строгий стражник.

- А мы, молодые, незеленые, вот бредем по свету в поисках любви.

- Как это в поисках любви? А разве есть место на земле, где бы вас не любили?! Или я что-то не так понял?

- И так, и не так, - ответил предводитель. - Нет места на земле, где бы нас не хотели иметь. Но иметь и любить - это разные вещи. Любить - это значит относиться бережно, это значит соблюдать чистоту и нравственность в отношениях с нами, это значит творчески и ответственно подходить к законам нашего размножения...

- А, понял, - сказал гвардеец. - Но не думаю что вы пришли по адресу и вовремя.

- А почему, а в чем особенность вашего царства? - спросил заискивающе предводитель. - И что за странный запах исходит от вашего царства?

- Потому что молодой, - ответил охраннник. - А запах этот - это запах моющих средств. Наше царство - это баня, где деньги отмываются. Так что, если что...

- Ой, что-то мы замешкались, - сказал предводитель. - Нам пора, прощай.

И, повернувшись к своим, призвал:

- Быстро, быстро, пошли отсюда. Здесь баня, где деньги отмываются. Отмывают грязь. А там, где грязь, там всякие инфекции, заразы... Быстро, быстро отсюда...


- По-моему, Миша создал что-то оригинальное и интересное. Вы не находите? - спросил Ингу Грегори, снова обхватив ее плечи своей рукой.

- Мне тоже так кажется, - ответила Инга, увлеченная историей Миши до того, что ее тело спокойно отреагировало на прикосновение Грегори.


- Сколько рассветов и закатов шли странники, не известно, - продолжал Миша, утирая вспотевшее лицо платком. Видно было, что ему самому интересна его сказка, ведь он впервые услышал свой текст озвученным. - Но набрели все же на новое царство-государство с золотыми воротами. За воротами зеленели лужайки, и все олицетворяло стабильность и благополучие.

Представитель царства-государства вышел к неожиданным гостям с улыбкой почтения и доброжелательности.

- Наслышались мы о вас - странниках. Сам предмет вашего поиска достоин почтения, и потому мы вас приветствуем. О нас могу сказать, что мы есть деньги -настоящие, потому нас называют золотыми. Мы есть продукт труда и творчества, и потому нас и любят, и уважают, и ценят. Мы принадлежит нашим хозяевам, но подчиняемся конституции государства, то есть закону.

- А в чем суть этого закона? - спросил с крайней заинтересованностью предводитель.

- А суть его простая - размножение нас в любом количестве здесь почитается и приветствуется. Никаких ограничений, если мы появились на свет законно. Но самое главное в конституции - это то, что непременно определенная процентная норма нас от каждого факта нашего воспроизводства отправляется для всеобщего царственно-государственного услужения. Следовательно, чем больше мы приумножаемся, тем больше богатеет и наш предводитель, и наше царство-государство в целом.

- А вы-то сами согласны отдаляться от вашего отца-прародителя, того, кому вы обязаны своим появлением на свет? - спросил предводитель.

- А почему у тебя такой вопрос? Мы рождены по законам и законам подчиняемся, это во-первых. А во-вторых, многие это даже за честь почитают -служить всему царству-государству для приумножения его красоты, защищенности, процветания во всех сферах. Это почетно, ты становишься предметом гордости. И главное, в нашем царстве-государстве очень строго соблюдаются принципы гигиены в отношении нас и очень строгая система профилактики, чтобы в принципе не возникало никаких признаков нечистоты. У нас строгие законы и меры профилактики для того, чтобы не было и признаков незаконнорожденности или врожденных дефектов. Мы все чистые, здоровые и свободные, причем у нас свобода не отождествляется со вседозволенностью. Наша свобода лимитирована только одним общепринятым законом. Потому нам хорошо и стабильно. У нас все в движении, и никогда не возможен застой ни в чем. Приходите к нам, не пожалеете.

- Мы так и сделаем, - сказал предводитель. - Ведь вы и есть деньги в подлинном смысле слова. И мы себя такими считаем, хотя молодые. Ведь деньги идут к деньгам - так говорит мудрость.


Миша оторвал глаза от листков и, смущенно улыбаясь, завершил: "Вот и сказки конец, кто ей внял, тот молодец".

Он опустил изрядно уставшие руки с листами бумаги и поклонился.

Раздались аплодисменты с возгласами: "Оригинально, гениально, потрясающе. Это лучшее твое произведение. Ну надо же, Миша, как ты додумался. Идея прекрасная. Ее можно еще раскручивать. Прекрасный сценарий для мультика..."

Миша выглядел человеком, переживающим самые счастливые моменты своей жизни.

- Мишенька, ты просто молодец. Завтра же выставим на сайт нашего клуба. А что, вдруг кто-то клюнет. И вправду, хороший мультик бы получился. Я думаю, что твоя сказка будет украшением нашего следующего сборника, - сказала Рита, обратив к автору свои аплодисменты. - Дай-ка я тебя поцелую. - Рита, которая и сама отличалась немалым ростом, вынуждена была встать на носочки, чтобы дотянуться до щеки Миши.

- Спасибо. Большое спасибо, - говорил Миша, возвращаясь на свое прежнее место, сопровождаемый возгласами поздравлений и восторга.

- Так! Тихо! - В руках Риты зазвенел колокол. - Продолжаем торжественную часть нашего юбилейного собрания. Кто у нас следующий? Поленька?

Полина, застенчиво улыбаясь, пробиралась сквозь сидящих на полу к месту Президиума.

- Проходи, садись, - сказала Рита, указывая на место рядом с собой.

- О'кей, - ответила Полина, - только, извините, но я тоже буду читать стоя.

- Ну ладно, стоя, так стоя, - ответила Рита игриво. - Давай, начинай.

- Полина в этом году заканчивает университет. Она собирается быть психологом, - пояснил Грегори Инге, приблизившись к ней так плотно, что их тела соприкасались от плеча до ног.

Инга в ответ только улыбнулась, ревниво подумав, что эта длинноногая, длинноволосая девица вполне могла быть хорошей парой для Грегори, и сама стала себе противной от мыслей и ощущений, которые у нее вызывали прикосновения Грегори. Она встала и по стеночке на цыпочках начала пробираться к выходу.

- Инга, ты куда? - тут же спросила Рита. - Тебе неинтересно?

- Что вы, что вы, очень интересно. Просто я пойду попью чего-нибудь, - сказала Инга, скованная тем, что оказалась в центре внимания.

- Грегори! - воскликнула Рита. - Неужели перевелись джентльмены? Принеси, пожалуйста, Инге попить... Я думаю, лучше тебе кофеек попить. Грегори, принеси лучше Инге кофеек.

Грегори послушно отправился наверх, принес Инге чашку кофе, и Полина вступила в свои права.

- Так, - сказала Полина, расправляя листы, которые колебались в воздухе, отражая легкую дрожь в ее руках. - Первым я буду читать эссе, которое называется "Рожденная свободной". - Полина окинула взглядом публику, дабы увидеть реакцию. И, вдохновленная искренней доброжелательностью и заинтересованностью сидящих здесь людей, собралась и начала читать.

"Знаем ли мы, что такое свобода? Мы привыкли под свободой понимать социально-политические условия, то есть внешние факторы, которые определяют наши возможности. Но я в данном случае имею в виду внутреннюю свободу. Внутренняя свобода, мне кажется, - определяющий фактор в поведении человека. Мы появляемся на свет и уже с первого мгновенья оказываемся во власти множества ограничений. Об этом написаны миллионы страниц и сотни тысяч книг философами, политологами, социологами всех времен и народов, и это отдельная тема. Но меня заинтересовал вопрос о том, как же все эти ограничения влияют на наше внутреннее ощущение свободы. Вот я читала о советском периоде, что культ личности с его тиранией и преследованиями определял такое явление, когда люди сами устанавливали себе внутренний контроль и ограничивали сами свою свободу. Но я также читала, что и тогда так жили далеко не все. Есть такая категория людей, которая генетически, на биологическом уровне, не может жить, не ощущая себя внутренне свободными. Потому я, - Полина смущенно рассмеялась, - осуществила свою классификацию людей, по степени их внутренней свободы. Я их делю на четыре категории:

К первой отношу людей с внутренним, врожденным ощущением рабства. То есть это люди с врожденной внутренней несвободой, те, которые подчиняемы, причем не в поведении, не в поступках, а во внутреннем состоянии души. Поведение - это уже результат внутренних процессов. Вот я знаю людей, например, которые даже в театре, на концерте, прежде чем определить свое отношение к тому, что видят, ждут отзыва от тех, кому незримо уже подчинены. Они озираются и смотрят, если все хлопают или ближайший сосед, приятель, напарник, с которым пришел, он тоже будет хлопать. Он не рискнет выразить свое мнение первым без чьего-то влияния, контроля. На дискотеках даже... Всегда найдутся те, которые обязательно выйдут танцевать после кого-то, но только не первыми. Они никогда не зададут пример сами. Они будут подражать примеру других. Они несвободны в оценках людей, ситуации, событий и в принятии даже нейтральных решений, то есть таких, которые касаются их лично, не затрагивают ничьих интересов, где они вольны делать, что хотят. Но внутренняя несвобода руководит ими, потому даже здесь им нужно чье-то мнение, чья-то воля.

Вторая категория людей, это - адаптирующиеся. Те, которые предпочитают свободу, самостоятельность внутренней жизни и, соответственно, поступков. Но они без труда адаптируются к ограничениям и даже достигают определенного комфорта, подавив в себе инстинкты свободы настолько, что забывают о них и живут в согласии с собой.

Третий тип - тоже адаптирующийся. Представители этого типа заставляют себя подавлять свою внутреннюю свободу, но при этом внутренне не смиряются и живут в постоянном конфликте с самим собой.

И четвертый тип - это тип людей с врожденным чувством внутренней свободы, которое ни при каких условиях не позволит себе поступиться ею. Представителям этой породы невыносимо никакое давление, никакое влияние, они во всем стремятся ощутить, что каждая акция их жизни - это есть акция их внутренней свободы, только ими принятого решения, только результат работы их души. Об этом тоже можно говорить много. Я еще сама должна разобраться, почитать много. Здесь есть много аспектов, и необходимо разобраться, что в этой внутренней свободе есть свобода, а что необузданность, распущенность, граничащая часто с самоистреблением или толкающая носителя этого чувства на преступление. Такие проявления я не отношу к понятию внутренняя свобода, хотя таковыми они могут казаться со стороны. Захочу - напьюсь, захочу - наркотиком побалуюсь, захочу - буду стоять на голове. - Полина смущенно улыбнулась. - Это не есть свобода, а результат внутреннего протеста против ее ущемления. Короче, здесь есть, над чем думать и спорить. Это тоже другая необъятная тема. Но в данном случае я говорю о первоисточнике - о врожденном чувстве внутренней свободы. То, что я сейчас говорю - это не есть исследование с выводами и глубоким анализом. Это есть только постановка вопроса, который меня стал занимать с некоторых пор, когда я задумалась над тем, что это врожденное чувство свободы присуще всему живому на земле. Это генетический фактор, который характерен как для особого типа людей, так и для особых категорий животных... И натолкнул меня на эти размышления один факт. Я хотела об этом написать рассказ под названием "Рожденная свободной", как называется известный фильм. Но, может, потом как-нибудь. А сейчас просто привожу достоверный факт своей биографии. - Полина снова рассмеялась. - Итак, была я в гостях у своей подруги, и мы пошли в зоопарк. Я предложила прежде всего пойти смотреть птицу фламинго. Птица фламинго! Уже одно ее имя в русском звучании несет что-то особенно романтическое, сказочное! Природа или Создатель (как хотите) сотворили много чудес. Птица фламинго - одно из них. Я могу часами смотреть на изысканность красок их розово-белого оперенья, какая симметрия и гармония! А грациозность ее движений! Мне кажется, что все великие балерины в прошлой жизни были птицами фламинго. Я не могу без волнения смотреть, как грациозно эти птицы носят свое довольно большое тело на этих тончайших, как тростинки, ногах! Не перестаю удивляться, как они умудряются подолгу стоять на одной ноге. А движения шеи... Ну, в общем о птице фламинго я тоже могу говорить долго... - Полина снова рассмеялась.

"Какая прелестная и романтическая девушка", - подумала Инга, глядя на Полину с вновь появившимся чувством ревности, потому что ей казалось, что если Грегори не обратил должного внимания на Полину до сих пор, то сегодня непременно это произойдет.

- Так вот, в этом вольере на сей раз, - продолжала Полина, - нога каждой особи была окольцована тонкой бумажной или пластиковой ленточкой с номерком, по-видимому, для исследовательских целей, как часто бывает. Все птицы жили своей жизнью, не обращая внимания на эту "повязку". Кто чинно гулял, кто спал, кто общался друг с другом с помощью только им понятных звуков и движений. И все казались вполне счастливыми, довольными жизнью. Кроме... одной. Она стояла в стороне от всех и остервенело пыталась клювом сорвать эту повязку. Видно было, что ничего в мире для нее не существует кроме желания избавиться от инородного предмета на стройной ноге. Это было поистине несчастное существо. Какими только изворотами она не уродовала свою грациозную фигуру, чтобы с разных сторон клювом найти какое-либо слабое место в повязке, чтобы ее сорвать. Но у бедняжки ничего не получалось. И она снова и снова отчаянно сражалась. Посетители зоопарка издавали звуки, стучали, пищали, некоторые, вопреки правилам, строго запрещающим посетителям кормить птиц, бросали за решетку что-то из пищи. Все обитатели вольера на это как-то реагировали, кроме этой одной... В каждом движении птицы виделся протест против посягательства на ее тело. Она родилась внутренне свободной. Она не хотела мириться с тем, с чем смирились все поголовно ее собратья по этой коммюнити. Я не знаю, чем кончилась эта история. Мы с подругой простояли не менее часа, и птица не унималась. Мне казалось, что она долго так не протянет и при выборе - жить окольцованной или умереть свободной - она выберет свободу..."

- Вот такая история и информация для размышления. - Полина опустила руки с листками и, как актер на сцене, поклонилась публике.

- Полинка, Полинка, ну ты у нас молодец. Ты у нас далеко пойдешь, умница. Поленька, а дашь мне копию, я хочу почитать еще отдельно? - раздавались восторженные, дружеские возгласы.

- Спасибо, конечно, я размножу для тех, кто хочет, - говорила счастливая разрумянившаяся девушка.

Инга хлопала вместе со всеми, при этом наблюдая за Грегори. Не обнаружив в его реакции ничего, кроме формального включения во всеобщую похвалу, она испытала удовлетворение. "Хорошо, что никто не заглядывает в мою грешную голову и не видит, что мне приятна эта реакция Грегори", - думала она, при этом презирая себя, как человека, опустившегося до аморальности.

- Полинка! Ты настоящий талант,- подытожила Рита, глядя восторженно на Полину. Поздравляю!. Жди обвал писем на свой e-mail. Через пару дней все будет на нашем сайте, так, Алеша? Да, Инга, имей в виду, у нас есть суперспециалист по компьютерным делам, Алеша. У нас такой сайт! Лучший в Нью-Йорке и в Нью-йоркской области. - Рита расхохоталась. - Нет, я правду говорю. Ну, для клуба он все добровольно делает...

- Ну ладно, Марго, - воспротивился сухощавый невысокий блондин, - не будем сейчас об этом.

Полина была представителем молодого поколения их клуба, которым Рита особенно дорожила, так как не хотела, чтобы ее детище было подобно другим схожим русскоязычным сообществам Америки, где в основном собираются пенсионеры, не знающие английского и не включенные в англоязычную духовную жизнь. В ее клубе - все в основном работающие (врачи, менеджеры, компьютерщики, дизайнеры), хорошо устроенные, живущие в материальном достатке, прекрасно владеющие английским, который им позволяет включаться и во все аспекты англоязычной культуры этой страны (театры, шоу, выставки, встречи). И потому участие в "графолюбе" - это не вынужденное занятие от того, что нет ничего другого, а свободный выбор каждого. И этим преимуществом своего клуба Рита особенно гордилась. Для этого она старалась все время придумывать что-то новое, чтобы не появилось и тени застоя, рутинности, привычки в жизни ее детища.

- Ну ладно, ладно, вам только дай волю, вас не остановишь, - говорила веселая и счастливая Рита. Но я полагаю, что все же нужно сделать кофе брейк..

Все встали со своих мест, и вышли в сад.

- Ах, вы в сад решили, что ж, правильно, - сказала Рита. - Тогда Грегори мне сейчас поможет сервировать кофе на улице. Кто еще в волонтеры пойдет? Я знаю, кто: Полина и Миша.

"Наверняка Рита сватает Грегори за Полину, - подумала Инга, пройдя в беседку. Она села на скамеечку у ажурной решетки. - Как было б хорошо и легко, если б не этот Грегори. Какое-то наваждение. Кажется, мне есть дело до всего, что он делает, о чем говорит, с кем говорит. Он мне почти в сыновья годится. И почему он вызывает такие чувства? С ума сошла, от одичалости, одиночества и унижений", - размышляла Инга.

- Инга Сергеевна, - подскочил к ней Грегори, заставив ее сердце забиться так громко, что оно заглушало его голос. - Инга Сергеевна, пойдемте на веранду. Там уже все накрыто. Пойдемте. Вы, конечно, устали. Ведь даже не отдохнули с самолета. Вот уж действительно, с корабля на бал.

- Ну что вы, Грегори. Я вообще-то сова. Я совсем не устала. Мне хорошо здесь. Просто залюбовалась красотой этих цветов.

- Да. Тут есть чем любоваться, это правда. Пойдемте. - Он подставил ей локоть, и она, слегка прикоснувшись к нему пальцами, после спуска со ступенек опустила руку и пошла рядом.

- Инга, - раздался голос Риты. - Что это ты уединяешься? Я уж послала Грегори за тобой. И не думай изображать усталость. Мы еще тебя заставим нам что-нибудь рассказать.

- Извините, Рита! Я просто засмотрелась на красоты вашего сада. У вас потрясающий вкус.

- Грегори, ну ты видел что-то подобное? - сказала, смеясь, Рита. -Представляешь, она меня только на "вы" называет. Ну ладно, обзывай как хочешь. Вы как хотите, я пойду внутрь попить кофе. Мне нужно набраться энергии для чтения своего шедевра. - Рита похлопала правой рукой себя по бедру и сказала: - Ой, слава Богу, не забыла ключ. Дело в том, что у меня что-то случилось с этой дверью, и она иногда захлопывается. У меня ремонт только закончился, и мне кажется, что эти мастера что-то нарушили при перекладке пола. Дверь могла чуть приподняться, и в замке что-то нарушилось. И он захлопывается. Теперь нужно что-то сделать с этой дверью Я это обнаружила буквально позавчера. Это тоже может привести к неприятной ситуации. Если фасадная дверь закрыта, а она закрыта всегда, а эта нижняя захлопнулась, то можно застрять на улице.

- Так ты можешь сделать запасные ключи, - сказал Грегори.

- Запасных ключей у меня полно, но нужно их распределить по нужным карманам. А у меня они почему-то всегда оказываются все в одном. Вот такая я растяпа. А оставлять ключ на улице, даже в потаенном месте, как-то не могу. Хотя наш район один из самых благополучных... Ладно. Мне еще много чего нужно. - Рита говорила весело, позволяя себе кокетничать о своем растяпстве при идеально организованном домашнем хозяйстве.

- Ты можешь не волноваться сейчас, Маргуша, - сказал Грегори. - Кто-то там, в доме, остался. Не все захотели на улице пить кофе..

- А знаете, это неплохая идея, и я тоже попью кофе внутри, - сказала Инга.

Инга налила себе кофе, взяла несколько печенюшек и спустилась в нижнюю гостиную, где уже расположилась часть гостей. Она обратила внимание, что все занимали прежние места. Она тоже села на прежний диванчик, уверенная, что Грегори уже будет где-то с Полиной. Но он тоже вернулся на свое место на диване рядом с ней, отчего у нее поднялось настроение.

- Ну что?! - спросила Рита, вернувшись к президентскому месту и поболтав колоколом. - Все в сборе? Продолжим? Кто у нас следующий? А следующий у нас... я, - рассмеялась Рита. - Итак, - сказала она, встав со стула с листками в руках, - я вам прочитаю произведение, которое навеяно моей производственной деятельностью. - Все дружно засмеялись. - Ну ладно, не смейтесь. Знаете, что я тоже люблю стоя читать. О'кей. Мое произведение называется не оригинально, потому что есть фильм с таким названием: "И это все о нем..."


"Он считался самым красивым во всей округе. Никто не мог пройти мимо, чтобы не одарить его восторженным взглядом. В его внешнем облике поражала изысканность и элегантность. Он излучал какой-то особый свет, идущий изнутри, свет добра, свет теплоты, любви к каждому, кто с ним соприкасался. Но прежде всего - любви к НЕЙ, единственной, кто сделал его таким! Всем он был обязан только ЕЙ одной.

ОНА влюбилась в него с первого взгляда и уже не хотела расставаться. ОНА пришла к нему в самый трудный период жизни с маленьким ребенком на руках и старенькой бабушкой. Он был не отёсан, даже запущен, несмотря на юный возраст. Но ОНА увидела в нем именно то, что ЕЙ нужно, и решила, что именно с ним начнет новую жизнь и обретет счастье.

ОН придавал особый, новый смысл ЕЕ жизни. ЕЙ хотелось много работать, самосовершенствоваться и совершенствовать ЕГО. Им было хорошо, уютно и тепло всем вместе. Кто бы ни приходил к ним, все восхищались и уходили просветленные, обогретые их теплом и светом. Работать ЕЙ приходилось много и тяжело. Но все ЕЙ было под стать, потому что ОНА знала, что после работы попадет в ЕГО объятия и ОН согреет ЕЕ теплом. И ОНА ради НЕГО была готова отказывать себе во всем. ОН давал ощущение защищенности, которое ЕЙ было необходимо более всего в этой жизни. Она любила ЕГО, особенно ночами, когда все вокруг спало. ЕЙ нравилось ощущать этот покой, который ОН ЕЙ внушал. До появления ЕГО в ЕЕ жизни ОНА боялась темноты. А с НИМ ей ничего не было страшно.

ОНА изменила ЕГО и изменилась сама, обретя ЕГО.

И так они жили-поживали. Они уже были вместе несколько лет. Уже малыш совсем подрос. А бабушка, хоть и состарилась еще больше, но была довольно бодра и весела. Она тоже его очень любила и уже не представляла, как же они могли жить без него всю прежнюю жизнь.

Но так устроен человек. Он не может жить в однообразии. И в ЕЕ жизни появился ЭТОТ...

ОН сразу почувствовал неладное, когда ОНА однажды пришла очень поздно. Потом ОНА стала приходить поздно все чаще и все меньше обращала на НЕГО внимание.

ОН страдал и чувствовал, что что-то в нем меркнет, и с каждым днем все больше и больше. А ОНА все больше выражала недовольство им. Даже когда малыш упал с лестницы, по которой бегал до того тысячи раз, ОНА теперь обвинила его. И когда бабушка поскользнулась, ОНА обвинила ЕГО. ОН перестал для НЕЕ быть тем, чем был. У НЕГО появился соперник, которому ОНА теперь дарила любовь и внимание. ОНА перестала заботиться о НЕМ, и ОН начал меркнуть, тускнеть, снова обретать неухоженный вид. А это вызывало у НЕЕ еще большее раздражение к НЕМУ, и ОН, без вины виноватый, стал проявлять все признаки опустившегося.

И вот наступил самый страшный час в ЕГО жизни. Неожиданно приехали какие-то машины со здоровенными мужиками, которые в одночасье погрузили все ЕЕ вещи, мебель, и ОНА с бабушкой и малышом со всем этим уехала от него навсегда.

Он был совершенно опустошен. Все в нем померкло.

Шло время, к НЕМУ приходили люди, новые женщины, но ОН всех отталкивал от себя угрюмостью.

В каждой частице себя ОН хранил тепло ее рук, свет ЕЕ глаз, творческую устремленность ко всему, что ОНА делала для НЕГО. И сейчас никого не хотел принимать в свои объятия. Ни для кого ОН не хотел излучать свет, никому не хотел дарить теплоту и потому продолжал пребывать в одиночестве.

Но наступил день, когда ДРУГАЯ взялась за НЕГО. Она твердо решила создать союз между ними и начала трудиться над тем, чтобы оживить ЕГО, чтобы он снова засветился теплом и красотой. Но все ее усилия пропадали. Ничто из того, что она делала для НЕГО, не работало, не играло, не расцветало. Даже цветы, которыми она хотела украсить их жизнь, не росли и увядали.

ОН начал болеть. То тут, то там обнаруживались болезни. Она приглашала всевозможных специалистов. И только залечивали одни болезни, появлялись другие.

Но ДРУГАЯ не сдавалась. Она верила, что заставит ЕГО быть тем, чем он был, заставит его дарить ей и окружающим свет и теплоту. И вот тогда, когда она уже была уверена, что близка к победе, произошло страшное.

Это случилось ночью. Она проснулась от страшного грохота. Ее охватил ужас, она решила, что ворвались грабители, что считалось невероятным в этом благополучном районе. Она включила свет, но никаких признаков посторонних не было видно и слышно. Она выключила свет, чтобы разглядеть, что происходит на улице, и с ужасом обнаружила, что парадная дверь чем-то завалена и ее невозможно открыть. Ее охватил кошмар, который парализовал мысль. Она обреченно села в кресло, ожидая развязки. Снова раздался треск, и что-то упало с фасадной стороны.

Она позвонила в полицию. Полицейские прибыли мгновенно, тщательно все осмотрели и вышли с потрясшим ее заключением: "ДОМ безнадежно болен. ОН обречен, и вряд ли его можно спасти. Он разъеден термитами". А то, что завалило дверь, - это разъеденный ими козырек, обвал которого лишь начало разрушения дома.

Вот такова ЕГО судьба. Да, ОН любил только ЕЕ, ОН хотел служить только ЕЙ. И когда ЕЕ не стало в его жизни, ОН заболел. ОН не мог жить без нее".


Рита закончила чтение и посмотрела на замерших "графолюбов".

Кто-то крикнул:

- И это все? Так что же связано с твоей профессиональной деятельностью?

- Ну ты даешь, - отозвался другой. - Так это ж все о доме. Этот дом и есть главный герой. ОН - это дом, так ведь, Рита?!

- Ну конечно. Вы, что ли, не поняли? Он был самым красивым, ради него она себе отказывала во всем, с ним она обрела защищенность, она преображала его и преображалась сама. И наконец, когда она перестала обращать на него внимание, он заболел. Что, так не может быть с домом? - говорила Рита, довольная эффектом, на который был рассчитан рассказ. - И, кстати, это не такая уж выдумка. Мне не раз приходилось сталкиваться с подобной ситуацией. Вот въехали новые жильцы в дом, и хоть и обставили его лучше, и хоть ремонт самый дорогой. А не сверкает дом светом, как будто тоскует по старым хозяевам.

- Ну, Маргуша, ты уж совсем в мистику скоро ударишься от любви к своей работе, - сказала Аня.

- Мистика не мистика, но я к дому всегда подхожу, как к живому существу. Я чувствую, когда мне дом улыбается, когда я с ним знакомлюсь первый раз, а какой неприветлив, - сказала Рита серьезно.

- Рита, - перебил хозяйку, встав со своего места, полноватый мужчина лет шестидесяти. - Я и вправду не догадался, что речь о доме, хотя там нет ничего надуманного в описании отношений дома и его хозяйки. Ну гениально, Рита.

- А это Боря, - пояснил Грегори Инге, снова пододвинувшись к Инге так близко, что в местах касания их тела были словно слиты. - Боря - москвич. В России был врачом-хирургом. Здесь подтвердить свою профессию не смог. Но сдал экзамены на медбрата. Он получает очень хорошую зарплату в госпитале. Но когда выпьет, всегда плачет, ностальгирует по своей врачебной карьере. Но сдавать еще раз эти страшные экзамены на английском для того, чтобы стать врачом, уже отказался. Возраст все же...

"Возраст все же", - повторила мысленно Инга в соответствии со своими мыслями о себе и своем отношении к Грегори.

- А термиты - болезнь дома, - продолжал тем временем Борис, - это вообще. А ведь я где-то в Интернете прочитал, что ущерб, наносимый термитами жилому фонду в США, превышает убытки от пожаров, смерчей и ураганов вместе взятых. Если вовремя не уследить, когда они завелись в доме, они могут привести дом к полному разрушению. Ну Марго, ты молодец. Давайте поприветствуем это оригинальное произведение, - заключил Борис, громко захлопав. Комната разразилась овациями.

- Рита, - снова включилась Аня, размахивая рукой, чтобы все умолкли и вняли ее словам. - Рита, ну, рассказ твой грустный. Давай нам пару экспромтов, чтобы поднять настроение перед пением.

- Ну, пожалуйста, ну пожалуйста, Рита, - подхватили все.

- Ладно, так и быть, - кокетливо улыбалась Рита. - Вы не графолюбы, а людоеды. Вам все мало. Ну ладно, так и быть, давайте тему.

- А просто о погоде.

- О'кей, сказала Рита.


У природы нет плохой погоды,

На погоду нечего пенять.

Нужно лишь в любое время года

Правильно одежду подбирать.


- Ура, Рита - наш гений! - захлопали все дружно.

- Ну что, мало вам? - сказала счастливая Рита. - Ну ладно, на бис еще одно. Кто предложит?

- Дружба! - крикнул еще один представитель молодежи - худощавый студент, высокий, в искусственно дырявых джинсах и необъятного размера свитере, с торчащими, как гребень у петуха, волосами неопределенного цвета.

- О'кей, Герман, - сказала Рита.


Что такое дружба - то вопрос непраздный,

И ответить даже не могу я сразу.

Но я знаю точно: счастья мне не знать,

Если б, не дай боже, друга потерять.


- На этом все, - не дожидаясь реакции, громко зазвонила в колокол Рита. - Теперь, достопочтенный Емельян Федорович, пожалуйста, - с поклоном обратилась она к старейшине их клуба.

- Емельян Федорович - рафинированный интеллигент, - пояснял Грегори Инге. - Сам доктор наук. Эмигрировал лет двадцать назад. Подрабатывал в разных университетах, но позицию полного профессора так и не получил. Он еще где-то подрабатывал консультантом в фирмах. В общем-то, материально у него все нормально. В наш клуб пришел десять лет назад, когда в один год и овдовел, и вышел на пенсию. Очень интересный человек.

- Друзья мои, - сказал Емельян Федорович. - У нас сегодня иногородняя гостья. Давайте ее попросим нам что-нибудь рассказать или почитать. Инга, пожалуйста.

- Да, правда, Инга! - подхватила Рита. - Мы тут все друг друга знаем. А ты только нас слушаешь, а нам ничего не даришь. Это несправедливо. Насчет приема в члены клуба, тут правильно говорили. - Рита расхохоталась. - Но даже чтобы вступить в кандидаты, ты должна нам хоть что-то продемонстрировать. Ну, расскажи хоть что-нибудь из своей биографии. Или что-то зарифмованное. Ведь все этим грешат понемногу, о чем-нибудь и как-нибудь. Наверное, и у тебя что-то есть.

Инга, смущенно улыбаясь, вышла к столу, сопровождаемая восторженными взглядами "графолюбов".

- Спасибо, конечно, за внимание. Я даже не знаю... Ну, конечно, ты права, Рита.

Рита одарила Ингу улыбкой признательности за "ты".

- Конечно, я иногда рифмую. И я вам прочитаю одно стихотворение. И замечу, что вы - первые, с кем я делюсь этим. Никому никогда я не читала свои так называемые поэтические сочинительства. Я даже не называю это стихами. Просто рифмованные мысли. Инга прочитала небольшое, почти автобиографическое стихотворение, которое родилось еще в начале ее творческого пути в России. Она просто выполняла свой долг перед этой доброжелательной к ней публикой и, прочитав, быстро вернулась на свое место, посокльку ее не волновала реакция слушателей. Но как здесь было принято, восторженные отзывы послышались со всех сторон и продолжались бы долго, если б не Федор Емельянович.


- Ну, а теперь я? Так, кажется, Марго? - обратился он к Рите?.

- Ну конечно, уже все сгорают от нетерпения, Емельян Федорович.

- Меня покорило ваше стихотворение, - сказал Грегори Инге, еще больше придвинувшись к ней. - Знаете, в нем очень глубокий смысл. Жаль, что я завтра улетаю. Я бы хотел с вами пообщаться.

Инга молча одарила его ласковым взглядом.


- Итак, внимание, - между тем, повысив голос, сказал Емельян Федорович, как учитель в школе, призвав Ингу с Грегори обратить на него внимание. - Итак, первое стихотворение сатирическое и называется оно по образу и подобию первой фразы известной песни Высоцкого. "Ой, Вань! Ой, Мань! Ой, Лиз! Ой, Пьер, Ой, Джон! Ой, Кет! И так далее". Емельян Федорович оглядел публику, дабы увидеть ее реакцию на столь неожиданный жанр в его творчестве. Удовлетворившись аплодисментами и любопытными взглядами, он начал читать, как оратор перед социально-активной толпой.


"В заоблачную высь взлетев,

Полет они не ощутили,

Слиянье душ, слиянье тел,

Поскольку не отождествили.

Зачем все, право, усложнять,

Зачем к высокому стремиться,

На секс все чувства променять -

Без чувств-то проще обходиться.

И наступают каждый день,

Взрывоопасны, как заряды,

Все части обнаженных тел

С экранов, клипов и с эстрады.

Глаза стеклянны и пусты,

Опустошены, мертвы лица.

Тела воинственно наглы,

Ничем им не остепениться.

Не видно следа в них души,

Игра инстинктов извращенных,

Их и с животным не сравнить,

Ведь зверь природой укрощенный.

В наборе слов хоть смысла нет

И хоть не дан певице голос,

Ей обеспеченный успех,

Была бы только с задом голым.

Интим совсем сменил маразм,

Смущенье вовсе позабыто,

И про постель, и про оргазм

В любой газете не прикрыто.

Когда я вижу "Ж" и "М",

За них становится обидно:

Исчезнут тоже насовсем,

Нам ничего уже не стыдно.


Емельян Федорович закончил и стал кланяться под бурные аплодисменты.

- Спасибо, спасибо, - с достоинством говорил он. - Это, как вы поняли, мой протест против засилья секса всюду. И не потому, что я уже немолод. Вспомните нашего гениального поэта: "Любви все возрасты покорны", - говорил он. И поверьте мне, с высоты моего возраста, что это именно так. И об этом мои следующие два стихотворения. Первое называется:


"Без старости".

Всегда считал, что старость - это страшно,

Что это то, чего не захочу,

Что в этом я с природой не согласен,

Что это то, с чем вовсе не смирюсь.


И вам признаюсь - своего добился.

И думать даже я о ней не стал.

И искренне, признаюсь, удивился б

Когда бы кто сказал, что я-де стар!


Ведь старость - когда все уже не нужно,

Когда любить, желать, ходить нет сил,

Когда весь мир лишь до дивана сужен,

Когда и сам себе порой не мил.


А я встаю с утра и счастлив солнцу,

Цветам и птицам, ветерку, дождю,

И пробежавши утречком трусцою,

Прибавлю сил я сердцу своему.


Хочу, чтобы не уставало биться,

Когда на женщину любимую смотрю.

Хочу головке милой, чтоб кружиться

От слов моих ей: "Я тебя люблю".


Не знаю, что есть старость, потому лишь,

Что средь важнейших этому причин

Наш клуб родной веселых "Графолюбов"

Так щедро озаряет мою жизнь!


Емельян Федорович закончил и грациозно поклонился. В гостиной раздался гул оваций.

- Браво, браво! Превосходно, спасибо! - Все встали и столпились вокруг своего старейшины и любимца.

- Ну что, - воскликнула Рита. - Емельян Федорович всегда предельно точен в своих определениях. И думаю, что мы все можем подписаться под последними словами его стихотворения. Пора, я думаю, подняться наверх и выпить за стих и его автора. Ура!


Х Х Х


ИНГА открыла глаза. В первые мгновенья пробуждения потребовалось сосредоточиться, чтобы осознать, где она, почему она здесь, а не в своей постели у себя дома. В памяти всплыли все события прошедших двух суток. Встреча в аэропорту, рассказы Грегори об эмиграции, встреча с Ритой, литературный вечер и... сам Грегори.

"Рита! Что-то в ней есть особенное, в этой женщине, - обобщала Инга впечатления. - И как много в ней чисто одесского, этого неповторимого, необъяснимого, что понятно только одесситам: эта буйность, этот граничащий с дешевкой шик в одежде и изысканная утонченность оформления дома, остроумие, красивый, богатый язык, смешанный с "заблатненностью" Молдаванки, необузданная энергия, смешанная с меланхоличностью, грубоватость, смешанная с нежностью, разнообразие талантов, любовь к людям и... очевидное одиночество...

А Грегори?!... Что это со мной было... чуть голову не потеряла, особенно к концу, уже вечером, когда он пригласил меня выйти прогуляться. Хорошо, что ума хватило отказаться. А то бы выдала себя и опозорилась перед парнем, который видит во мне лишь немолодого человека, с которым, может, просто ему интересно..."

Внизу слышались шаги, и ей стало неудобно от того, что залежалась в постели, когда нужно было вскочить пораньше, чтобы помочь хозяйке навести в доме порядок. Она быстро встала, приняла душ, привела себя в порядок и осторожно стала спускаться вниз, не представляя, кто, что ее там ждет.

Достигнув последней ступеньки, она столкнулась с Ритой. Рита была свежа и весела, как будто не было этих бессонных суток. Рита с нежностью поцеловала Ингу и восторженно воскликнула:

- Нет, вы только посмотрите на нее! Кто с утра в таком возрасте так выглядит: ни морщинки, ни мешочка под глазами. Вот, готовься, Инга: приезд ко мне тебе даром не обойдется. Уж я тебя изнасилую, но все тайны вытяну. - Рита расхохоталась, нежно обняв Ингу. - Все мои клубисты без ума от тебя.

Тут же подошел Грегори. Рита, сверкая весельем и радостью, стремительно направилась к кухне, и Инга с Грегори последовали за ней.

Не успели они оглянуться, как на столе появились нарезанные сыры, фруктовый салат, булочки "круассаны", молоко и кофейник с горячим, ароматным кофе.

Хозяйка села рядом с племянником, обняла его, поцеловала.

- Маргуша, я тебя поздравляю, - сказал Грегори и поцеловал тетю в щеку, - юбилейное торжество твоего детища прошло на славу! - И, обратившись к Инге, сказал: - Инга Сергеевна, честно говоря, я волновался, что вам будет скучно. Вы все же другого уровня: профессор, доктор философии.

В это время раздалась глухая мелодия. Все прислушались, не понимая откуда.

- Это телефон. Инга, по-видимому, твой сотовый, - сказала Рита.

- Да? Вы думаете? - спохватилась Инга, побежав в свою комнату.

- Алло, Инга, - услышала она голос мужа. - Я просто хотел проверить связь. Ты уже в Нью-Йорке? Ну что ж, я рад за тебя. Ну, будем в контакте. Я, по-видимому, задержусь. Но это уже не столь важно. Если что, звони и мне по сотовому. "Хэв а гуд тайм" (Желаю хорошо провести время), - он засмеялся и положил трубку.

Инга подошла к окну, и слезы полились ручьем.

"Зачем я здесь, с этими не нужными мне людьми, с этими графолюбами, с этой Ритой, Грегори? Кто они мне, зачем они мне, зачем? - терзалась Инга. - Я им не нужна, а они мне. Мне нужна только моя семья". Сейчас она показалась себе противной из-за своих вчерашних ощущений и мыслей о Грегори.

Через какое-то время она услышала легкое постукивание в дверь.

- Инга, Инга, что случилось? Тебя чем-то расстроил разговор? У тебя неприятности?

- Нет-нет, Рита, что вы. Я сейчас выйду. Просто меня рассмешили анекдотом до слез. Поэтому привожу глаза в порядок. Я сейчас.

- Хорошо, Инга. Извини. Когда будешь готова,спускайся. Кофе уже ждет тебя.

Инга тщательно устраняла следы плача. Не хотелось разочаровывать новых приятелей ненадлежащим видом.

Но, к ее удивлению, когда она спустилась, Грегори уже не было.

- Садись, садись, Инга, - сказала жизнерадостно Рита. - Давай, позавтракай. А то с голоду у меня тут помрешь. - Рита стала подбрасывать Инге в тарелку всего понемногу из приготовленного к завтраку.

- Спасибо, Рита, не беспокойся. Я с утра обычно не ем вообще.

Рита остановилась как вкопанная, глядя Инге в глаза. Потом подошла и поцеловала ее, сказав: - Спасибо, Инга. Ты неосознанно перешла на "ты". И это ценно. Это уже изнутри. Значит, ты увидела во мне уже близкого человека. Но... не будем сентиментальничать. Я тоже тебе приготовила небольшой сюрприз. Сейчас явится Грегори, он тут помчался по своим делам. И я его попросила тебя свозить в Манхэттен. Знаешь, там такие трафики. И мне это не под силу на машине в выходной. Он знает Нью-Йорк как свои пять пальцев. И ты получишь замечательную экскурсию.

- Ну что ты, Рита. Куда? - разволновалась Инга. - Как же я тебя оставлю. Столько всего нужно в доме прибрать после этого праздника, столько людей здесь ночевало.

- Ну уж нет! - сказала Рита, имитируя начальницу-бюрократку и соответственно жестикулируя. - Нет уж, позвольте. Это я никому не доверяю... И более того, я не люблю, когда кто-либо мне мешает. Так что, как хотите, а улепетываться вам придется!

В дверях появился Грегори.

- Грегори. - Она обратилась к племяннику, сохраняя тот же стиль. - Прошу забрать Ингу и освободить мой дом от себя. Если мои планы с уборкой рухнут, вам обоим несдобровать. Инга, а тебя прошу не медлить и быстро собраться. - Рита уже не выдержала своей игры и расхохоталась.


- Инга Сергеевна, я считаю, что Рита здорово придумала. Я рад. - Грегори сделал небольшую паузу, затем, рассмеявшись, продолжил: - Я рад, потому что жуткий эгоист. Вы думаете, что я вам буду показывать Нью-Йорк? Нет, Инга Сергеевна, я себе буду показывать. Так что не упрекайте себя в том, что забираете мое время. - Грегори снова рассмеялся. - Я сам себе люблю показывать Нью-Йорк, чтобы ответить себе на вопрос: "Как бы я здесь жил, если б судьба забросила меня в этот город на постоянное место жительства". Я говорю - судьба, потому что добровольно бы не решился, наверное. - Грегори рассмеялся. - Итак, в путь?

Инга улыбнулась и быстрым шагом направилась в свою комнату, чтобы соответственно экипироваться. Вернулась она очень скоро. На ней была белая куртка с большим капюшоном, в тон плотные белые брюки, стилизованные под кроссовки белые полуботинки на высокой танкетке. Грегори окинул ее восторженным взглядом и крикнул Рите, которая в это время занималась какими-то делами в своем офисе на верхнем этаже:

- Маргуша, пока! Мы поехали.

Рита тут же появилась на верхнем балкончике и радостно воскликнула:

- Молодцы, быстро собрались. Ну давайте. Звоните с дороги. Хорошего дня.

- Спасибо, Рита, - ответила Инга и последовала за Грегори.

Сделав первый же шаг от крыльца дома, Грегори сказал:

- Инга Сергеевна, нам предстоит провести целый день вдвоем. Мы здесь уже отвыкли от отчеств, и если я порой назову вас просто Инга, не обижайтесь, пожалуйста.

- Что вы, Грегори, - ответила Инга, - можете меня так и называть. Я тоже уже отвыкла от отчества, так что это будет для меня уже более естественно.

- Ну, вот и здорово... - Он подошел к машине, открыл дверцу у пассажирского сиденья и жестом руки предложил Инге занять его.

Во всем, как он обращался с ней и говорил в эти минуты, чувствовалось, что для Грегори с исчезновением отчества у Инги исчезло как-то само собой различие в возрасте между ними..

Чтобы ездить по Нью-Йорку без особой надобности, особенно в выходной -нужно быть человеком очень смелым, из-за сумасшедшего трафика. Но Грегори, судя по всему, езда в машине доставляла удовольствие, и он без проблем пробирался к намеченной цели. И как только на горизонте обозначились небоскребы Манхэттена, он рассказал Инге, что этот остров в 1624 году был куплен за 24 доллара голландцами у индейцев племени Манхэтто. Тогда это был крошечный городишко, где находилась оборонительная стена. Город был назван Nеw Amsterdam и пробыл голландским ровно 40 лет. Затем его отбили англичане и в честь герцога Йоркского переименовали в Нью-Йорк.

Доехав до Battery Park, откуда отходят паромы на Liberty Island, где находится Статуя Свободы, Грегори припарковался и предложил прогуляться. Погода стояла дивная. Светило солнце, украшая золоченым покрытием ожидающую весеннего возрождения зелень. Грегори держал Ингу за руку, как старший младшую, и экскурсию начал со стороны залива, где перед ними предстали во всей своей красе знаменитые "Близнецы" - Международный Торговый центр с офисами, магазинами, роскошествами дизайна внутри. Затем они вышли к пересечению 34-й стрит и 5-й Авеню к Empire State Building. Они поднялись на 86-й этаж и вышли на смотровую площадку, где толпилось много народу из разных стран. Было немного ветрено, и Грегори обнял Ингу за плечи, чтобы поддерживать спадающий капюшон.

- Здесь необыкновенно красиво в ночное время, когда все в огнях, - прокомментировал Грегори, теснее прижав ее плечи к своей груди.

- Представляю, - сказала Инга, зачарованно разглядывая открывшуюся панораму знаменитого Central Park, соседнего штата Нью-Джерси, того самого Лонг-Айленда, на котором располагается дом Ритин дом.

Они спустились и, пройдя мимо отелей Шератон и Хилтон, направились к знаменитой Пятой Авеню. После, пройдя мимо Metropolitan Art Museum, находящегося прямо на территории Central Park, решили немного прогуляться по парку вокруг самого большого его водоема - озера им. Джеки Кеннеди Онассис, где им попадалось немало бегающих трусцой блюстителей здорового образа жизни. Верхний Вест Сайд - вотчина яппи, молодых преуспевающих людей, среди которых, как пояснил Грегори, есть и его приятели. Всюду, где они гуляли, была слышна русская речь.

На пути замелькала реклама магазина Gap.

- Это мой любимый магазин, - сказал Грегори. - И не только мой. Это любимый магазин многих богачей, в том числе Билла Гейтса. - Грегори рассмеялся. - Ну, я не подражаю им. Я не настолько богат, но люблю красиво и дорого одеваться. Это не роняет меня в ваших глазах? - Грегори лукаво посмотрел на Ингу. - А то подумаете, ну что это за мужик, который шмотками интересуется.

- Нет, Грегори, не роняет, - ответила Инга серьезно. - Я даже где-то читала, что мужчина есть тот, кто умеет подобрать и надеть пиджак. И я с этим согласна. Правда, я вас не видела в пиджаке. - Инга улыбнулась. - А вам говорили, что вы похожи на?...

- Ой, Инга, говорили и говорят непрерывно. Одно время я пересмотрел все фильмы с участием Грегори Пека, чтобы понять, хочу я быть на него похожим или нет.

- И что вы поняли? - спросила Инга кокетливо.

- Я понял, - засмеялся Грегори, - что действительно на него похож, и что это не так уж плохо. И признаюсь только вам, я даже с Маргушей не говорил об этом, что одно время старался ему сильно подражать, и в манере держаться и говорить, и в одежде, и в прическе. И вот вылепил из себя Грегори Пека. Ну что ж, он был не просто великим актером, но и, судя по биографии, высоконравственным человеком. И знаете, я очень был разочарован, когда прочитал, что романа у него с Одри Хепберн не было. А жаль. Я так люблю фильм "Римские каникулы". -Грегори состроил детское выражение лица и показался Инге таким трогательным, что ей самой захотелось прильнуть к нему и расцеловать. При мысли об этом она съежилась.

- Вам холодно, Инга? - спросил Грегори, снова прижав ее к себе правой рукой. - Нам вообще-то уже пора возвращаться, а то я опоздаю на рейс. Если вы не возражаете, давайте где-нибудь перекусим, потому что когда я вас отвезу домой, у меня уже не будет ни минутки.

Инга одобрительно улыбнулась.

- Конечно, конечно, Грегори. Я вам очень признательна за столь замечательную экскурсию. Я теперь за вас спокойна, - рассмеялась она. - Без хлеба вы не останетесь. У вас есть вторая профессия. Вы - замечательный гид.

Грегори молча улыбнулся, показав, что ему приятен этот комплимент.

Первый попавшийся ресторан им показался вполне уютным.

Грегори заказал самые дорогие блюда, дорогое французское вино, и за трапезой Инга делилась впечатлениями об экскурсии, задавала Грегори вопросы, на которые он отвечал, как профессиональный гид. Пока они сидели за столом, еще час назад пустой ресторан заполнился людьми. Это - ритм жизни американцев. Еще в пять-шесть часов рестораны пустые. А к семи вечера - время "динера" - уже трудно куда-либо попасть, независимо от того, будни это или выходные, кроме воскресенья. В воскресенье как раз в это время многие рестораны, как и магазины, не работают. Нужно утром в понедельник быть в форме, чтобы сесть за руль и начать трудовую неделю. Инга с Грегори обнаружили, что из-за переполненности ресторана их официант уже не может посвятить себя полностью им, как было, когда они пришли в почти пустой зал, и им придется набраться терпения. Грегори достал из кармана куртки небольшую книжицу и показал Инге.

- Вот сегодня утром, когда отлучился к своему приятелю, и взял у него это. - Грегори протянул книжку Инге.

Инга начала ее листать:

- "Маленький принц" Экзюпери?! Когда-то это была книжка, которую я не выпускала из рук и знала почти наизусть.

- Правда? - воскликнул Грегори. - А я вот, к своему стыду, не читал. Когда был юным, не читал по глупости. Когда стал "старым", посчитал, что это уже не для меня. Но вот где-то увидел на нее ссылку, и страшно захотелось почитать.

- Грегори, во-первых, не надо кокетничать возрастом, - перебила его Инга. -Во-вторых: а кто вам сказал, что эта книжка для детей. Нет, она скорее для взрослых. Это глубоко философское произведение. Вот дайте-ка я вам что-нибудь прочитаю оттуда. Я думаю, что наш официант совсем забегался, и пока он осчастливит нас своим вниманием, я вам прочитаю кое-что из этой книжки. - Инга рассмеялась. - Вам когда мама последний раз книжки читала?

Грегори тоже рассмеялся, сказав:

- Ой, так давно, что уже и забыл. Где-то в детстве, в той жизни.

- Ну вот, верну вас немного в детство, - сказала Инга, лукаво улыбаясь и листая книжку, чтобы найти именно то, что хотела прочитать. - Вот-вот, - сказала она и начала читать так проникновенно и задушевно, что с трудом преодолевала ком в горле от душивших ее слез.

Как ребенок слушает сказку, с волнением ожидая развития событий, Грегори внимал чтению Инги, любуясь ею, и, как тогда, в машине, под воздействием мелодии Глюка, ощущал появление загадочных нитей связей с ее душой. А Инга читала, читала, и когда поняла, что уже дала Грегори представление о сути происходящего с Маленьким Принцем в его отношениях с Розой, с Лисом, нашла тот фрагмент, который считала самым ключевым в философии этого филигранного произведения:


"И Маленький принц возвратился к Лису.

- Прощай... - сказал он.

- Прощай, - сказал Лис. - Вот мой секрет, он очень прост: зорко

одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь...

- Твоя роза так дорога тебе потому, что ты отдавал ей всю душу...

- Люди забыли эту истину, - сказал Лис, - но ты не забывай: ты

навсегда в ответе за всех, кого приручил. Ты в ответе за твою розу.

- Я в ответе за мою розу... - повторил Маленький принц, чтобы

лучше запомнить"...


Как только Инга закрыла книжку, подошел официант, который, очевидно, наблюдал за ними и был доволен, что есть возможность, пока она читает, усадить новых посетителей за столы. Инга глянула на Грегори, он выглядел абсолютно отрешенным от происходящего. Очевидно, что услышанное произвело на него такое впечатление, что он не мог врубиться в реальность и чисто автоматически осуществлял операции по расчету с официантом. Когда они вышли из-за стола, он подошел к Инге, нежно поцеловал ее в щеку и, молча подхватив ее под локоть, направился к выходу из ресторана.

Так же молча они сели в машину.

Грегори был явно не в себе. Что-то происходило в его душе такое, что овладело им полностью. Почти всю дорогу он молчал, погруженный в себя, и Инге казалось, что он вообще забыл о ее присутствии в машине. Затем он нажал кнопку СД-плеера, и вновь зазвучала волшебная мелодия Глюка. Та самая музыка, та самая песня, которую пел в подземном царстве несчастный Орфей под звуки золотой лиры, чтобы растопить застывшие души злых духов, от которых зависела его возможность отыскать свою умершую от укуса змеи Эвридику. И музыка вершит чудо. Песня Орфея покоряет и завораживает всех в царстве мертвых. Она словно оживляет их души, и духи открывают ему дорогу к любимой.

Сейчас Инге показалось, что по тональности и эмоциональному воздействию эти совершенно разные по жанру произведения - "Маленький принц" и мелодия Глюка - сливаются воедино в глубоко философскую концепцию о критериях подлинной любви и верности. Она искоса посмотрела на Грегори, и в этот миг он тоже глянул на нее. И она сжалась от чего-то, что сообщил ей его взгляд. И опять показалось, что все, что происходит вне машины, не имеет для них никакого смысла.

Между тем, когда он остановил мотор, Рита, как и накануне, радостно и шумно приветствовала их на пороге своего дома.

Грегори стремительно направился к тете, обнял ее и поцеловал в щеку со словами:

- Ну пока, Маргуша. Вот подъехало такси, которое я заказал по сотовому. Уже нет ни минутки. Спасибо, созвонимся.

Затем он молча подошел к Инге, так же, как и тетю, обнял и поцеловал в щеку.

- Инга, ну как, не жалеешь, что я тебя отправила с Грегори?

- Ну что ты, Рита. Это настоящий подарок. Спасибо тебе большое.

- Ну ладно, это не мне спасибо. Это Грегори все. А знаешь что, давай-ка ты переоденься, и мы с тобой посидим вдвоем, поболтаем. Ты мне расскажешь о себе, я тебе о себе. Давай? Еще впереди весь вечер.


ХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХ


Следующим утром Ингу разбудил телефонный звонок. Судя по тому, что Рита не брала трубку, она куда-то выехала, заключила Инга, подойдя к телефону.

- Алло! Алло! - произнесла она тихо, и тут же услышала голос Грегори, который ускорил биение ее сердца.

- Инга, - сказал Грегори с подчеркнутой теплотой в голосе. - Как вы? Меня Марго всегда просит докладывать ей, когда я прилетаю домой, что я и делаю.

- Грегори, ее, кажется, нет дома. Дело в том, - Инга смущенно засмеялась, - что я проспала. Мы засиделись допоздна. И судя по тому, что Рита не взяла трубку, ее нет дома. Она не хотела меня будить. Но я ей обязательно передам, что вы звонили. Спасибо еще раз за экскурсию.

- Это я должен вас благодарить, Инга. И еще, Инга... - Инга услышала дыхание на той стороне провода. Грегори молчал. После паузы он продолжал,не скрывая волнения. - Инга, мне кажется, что я стал немного другим после вчерашнего дня. Спасибо, Инга...

Грегори отключился. Инга села в кресло в ночной пижаме с трубкой в руке, не желая класть ее на рычаг, так как ей казалось, что трубка еще хранила дыхание Грегори... Она чувствовала, что что-то уже случилось с ней, чем она не в силах управлять. И сейчас ей стало ясно, что это началось, когда Грегори включил эту музыку в машине, когда вез ее из аэропорта к Рите. "Да, музыка, музыка. Это она протянула какие-то нити между нами. А ведь я что-то читала об этом, - размышляла Инга, пытаясь вспомнить... - Конечно, же "Крейцерова Соната".


Она спустилась в библиотеку и вытащила томик из стоявшего там собрания сочинений Толстого. Она стала листать страницы повести и обнаружила, что ничего не помнит, кроме основной сюжетной линии о том, что автор (герой, от имени которого ведется рассказ) повествует о встрече в поезде с человеком, который исповедуется перед ним в убийстве своей жены на почве ревности ее к музыканту - посетителю их дома на том основании, что он предполагал, что музыка, совместное ее исполнение (он на скрипке, она - на фортепиано) определяют чувственную близость между ними.

Инга помнила, что когда-то давно, при первом чтении новеллы ее, юную студентку, потрясли рассуждения Толстого (устами героя) о воздействии музыки на человека, на чувственные процессы, которые творит музыка в его душе.

Сейчас ей непременно хотелось перечитать эти рассуждения в надежде найти ответы на взволновавшие ее ныне вопросы. Она лихорадочно листала страницы. И... вот, вот, именно то, что она искала, что она хотела, чтобы оказалось здесь...

В сюжете новеллы нет ничего, что бы подтверждало физическую близость между женой страдальца-убийцы и музыкантом. И это правда. Но правда лишь частично. Он видел, что их единение в восприятии и исполнении музыки - это их близость, близость их душ, которая, по его понятиям, равноценна близости физической.

"Они играли "Крейцерову сонату" Бетховена. - Читала Инга с волнением, как впервые. - Знаете ли вы первое престо? Знаете?!... У!.. Страшная вещь эта соната. Именно эта часть... страшная вещь музыка. Что это такое? Я не понимаю. Что такое музыка? Что она делает? И зачем она делает то, что она делает? Говорят, музыка действует возвышающим душу образом, - вздор, неправда! Она действует, страшно действует, я говорю про себя, но вовсе не возвышающим душу образом. Она действует ни возвышающим, ни принижающим душу образом, а раздражающим душу образом..."

Инга с волнением продолжала искать то главное, что ей сейчас нужно было для решения загадки, которую перед ней поставила ее душа: "Только теперь я вспомнил их лица в тот вечер, - читала Инга, - когда они после Крейцеровой сонаты сыграли какую-то страстную вещицу, не помню кого, какую-то до похабности чувственную пьесу... Разве не ясно было, что между ними все совершилось в этот вечер? И разве не видно было, что уже в этот вечер между ними не только не было никакой преграды, но что они оба, главное она, испытывали некоторый стыд после того, что случилось с ними?"


Как представитель гуманитарной науки, Инга всегда к произведениям классиков относилась, как к научному труду в сфере изучения человека. И сейчас, читая текст Толстого, она радовалась, как ученый, которому удалось найти подтверждение своим собственным предварительным "исследованиям". И она знала по прочитанному ранее из биографии писателя, из посещения Ясной Поляны, что его рассуждения о воздействии музыки не есть плод фантазии художника, а отражение того, что он сам испытал.

Здесь же, на полке с собранием сочинений Толстого, стояла книга воспоминаний старшей дочери писателя Т.Л.Сухотиной-Толстой, издательства "Художественная литература", 1976 г. На 186 стр. Инга прочитала: "1889 г. 15 февраля. 11 утра. Среда... Говорят, Танеев собирается с Гжимали приехать к папа сыграть "Крейцерову сонату"...". В конце книги, в алфавитном указателе имен, она нашла: "Танеев Сергей Иванович (1856 -1915) - русский композитор, педагог, пианист".

Инге хотелось читать и перечитывать воспоминания дочери писателя о восприятии музыки их семьей, где открылся новый пласт душевных движений писателя, связанных именно с музыкой. Когда в силу увлечения Софьей Андреевной музыкой (после смерти сына Ванечки) Танеев занял особое место в их доме, состояние Толстого было уже идентично состоянию героя "Крейцеровой сонаты".

Как и у героя его новеллы, у Толстого не было оснований обвинять жену в физической неверности, в близости с другим мужчиной, и великому гуманисту, при всех его страданиях, не могло прийти в голову такое решение вопроса, которым он наделил героя. Однако, одолеваемый ревностью, он нашел другой выход: уйти из дома, из семьи. И 18 мая 1897 г. Толстой написал жене: "Сближение твое с Танеевым мне отвратительно, и я не могу переносить его спокойно... Остается одно - расстаться. На что я твердо решился. Надо только обдумать, как лучше это сделать" (ПСС. т.84, с. 284).

Приведенное в тексте письмо Толстой жене не вручил, - отмечается в примечании книги Татьяны Сухотиной-Толстой, - спрятал под обивку клеенчатого кресла в своем кабинете.


Инга читала и чувствовала, что руки у нее трясутся от волнения.

Какова была глубина драмы этого великого, так глубоко познавшего душу человека писателя?

Он мучался, страдал, написал и прятал это письмо, потом изымал из сокровенного места, отдавал на хранение. Хотел высказать свои страдания жене, но в то же время не хотел видеть ее страданий, вызванных этих письмом. Почему? Наверное, потому, что понимал, что по законам бытия человеческого она не виновата. Ведь никто и ничто не подтвердило, что была близость, физическая близость между женой и другим мужчиной. Но страшнее было другое - это чувственная близость душ. Это то, что нельзя засечь, нельзя представить как уличительное доказательство, это то, чего не видно, но оно существует во всей своей мощи и неуправляемости. И очевидно, единственным внешним проявлением это связи, этой близости является взгляд. И тут Инга вспомнила, что что-то читала об этом в другом произведении Толстого. Рассказ "Дьявол", следующий в этом же томе за "Крейцеровой сонатой". И тут же, не в тексте, а в эпиграфе нашла то, что искала. И ее снова потрясли тлевшие с давних времен в памяти слова из Евангелия от Матфея, которые Толстой взял в качестве эпиграфа: "А я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем..." (Евангелие от Матфея V, 28, 29, 30).


Инга листала и перечитывала произведения Толстого и воспоминания его дочери. Но ее исследовательский порыв был прерван приходом Риты.


ХХХ


- Инга, итак, сегодня день моей исповеди, - говорила Рита, сидя напротив гостьи в кухне за ужином. - Но, признаюсь, я целый день под впечатлением от твоего рассказа о своей жизни. То, что с тобой произошло в Америке, просто неслыханно. Это просто неслыханно, чтобы такая красивая, умная, образованная женщина была подвергнута таким унижениям, оказалась в таком замкнутом кругу. Я с этим не смирюсь. Я должна тебя вытащить. А хочешь - живи у меня. Посмотри, какой у меня дом, и я живу одна. Правда, до сих пор я никого и не хотела. А вот с тобой мы бы славно ужились. Ты такая милая, деликатная. Я вообще-то не люблю сантименты, но признаюсь, что за эти несколько дней привязалась к тебе, как к сестре. Знаешь, я ведь очень даже неплохо материально обеспечена. Я могу себе позволить все. Сын обеспечен относительно, мой бывший муж меня не волнует, хотя ему от меня немало перепадает. Но это только ему, просто в знак того, что все же мы прожили с ним почти тридцать пять лет вместе. А вообще у меня принцип: платить за мужика - через мой труп. Мужчина, который опускается до того, что женщина его содержит, это не мужчина, это знаешь что? Не хочу при тебе ругаться. Ты своим присутствием, Инга, как-то подтягиваешь людей, при тебе стыдно выругаться. Правда, я не думаю, что долго выдержу. Как привыкну к тебе, так и забудусь. Так что готовься. - Рита рассмеялась.

- Наверное, это потому, что я все же большую часть жизни прожила в Академгородке, - ответила Инга. - Там была особенная среда. Чем больше лет проходит, тем больше я понимаю, как же мне повезло в жизни, что судьба связала меня с этим местом. Знаешь, Рита, вот могу тебе сказать. Тебе - одесситке, что я прожила там почти тридцать лет, то есть с начала своей самостоятельной и семейной жизни и до отъезда в Америку, не зная, что такое "блат".

- Ну как это? - всполошилась Рита. - Ты никогда ничего не добивалась по блату? Ни квартиру, ни мебель? Ничего не покупала через задний проход? - Рита расхохоталась. - Ой, извини, Инга, видишь, я все же не удержалась от неприличности.

- Представь себе, - ответила Инга, - вот такая там была атмосфера. Какая-то чистая. Когда ты живешь там, непосредственно, ты всего не замечаешь... Большое видится на расстоянии - это точно. Но ладно, я тебя отвлекла. Об Академгородке я тебе отдельно расскажу как-нибудь. А ты продолжай, я тебя перебила.

- Да, Инга, обязательно, расскажи об Академгородке. И я хочу, чтобы при Грегори. Я хочу, чтобы он тоже это все послушал. Кстати, он звонил мне сегодня утром, когда ты спала еще, и сказал, что на следующей неделе снова будет в Нью-Йорке. У него снова здесь дела. Но мне кажется, что твое присутствие - это стимул для него приехать. Понимаешь, он особенный. Он такой красавец, девицы его одолевают, но его не привлекают шуры-муры. Ну, есть у него какие-то подружки. Ну конечно, молодой мужчина, естественно, спит с кем-то. Но найти себе достойную пару ему нелегко. Он духовный человек, понимаешь?! Он тянется к людям незаурядным, интересным. И все его друзья - в основном старше его и люди образованнейшие. И я думаю, что ему просто захотелось пообщаться с тобой. Я очень рада этому. Ты, Инга, не представляешь, как он талантлив и какой он чистый человек. И знаешь, он уже настоящий миллионер.

- Настоящий миллионер? - спросила возбужденно Инга.

- Да-да. Он уже в университете отличался. Кончил все отлично. Его пригласили в эту компанию, где он работает по сей день. И уже через год его назначили менеджером проекта. Он там много чего напридумал, чем повысил прибыли. Его оценили. И дали ему "options" в размере сто тысяч баксов.

- А что это такое? - спросила Инга.

- Ой, Инга, дорогая! Ну что твой муж с тобой сделал. Ты как не в Америке жила все эти годы.

- Рита, у меня есть претензии к моему мужу. Но здесь он ни при чем. Я сама во многом виновата, из-за того, что многое в этой жизни проходит мимо меня.

- Да, Инга, наверное, ты права. Я думаю, что с тобой произошло то же, что с моим Аркашкой. Я это называю - совковая амбициозность.

- Да? - Инга рассмеялась. - А что это - совковая амбициозность, по-твоему?

- Ты не обижаешься ведь, Инга? Ну тогда я тебе скажу, - сказала Рита серьезно. - Понимаешь, там ты была профессором, человеком с положением, признанным, ощущавшим себя уже человеком "в успехе", как говорят здесь. И с этим ощущением ты приехала сюда. Но здесь это все не засчиталось, не пришла сама собой востребованность. Для этого нужно было что-то делать, искать работу в университетах, учить английский. Я понимаю. Тебя оправдывало то, что тебе не нужно было зарабатывать на хлеб. Тебя муж обеспечивал. Но если б тебе понадобилось, как мне... Увы, увы. Мужики все сволочи. Ни на кого нельзя надеяться! - Рита расхохоталась. - Ты не обижайся, Инга. Я понимаю, что немного передергиваю, но такова наша бабья доля. Современные мужики-хлюпики не дают нам, бабам, побыть женщиной.

Рита встала, достала бутылку коньяка и налила в специальные коньячные бокалы.

- Инга, давай выпьем, - сказала она участливо. - Не нужно отчаиваться. Такова, наверное, судьба эмигрантов - испить свою чашу страданий, связанных с ломкой. И у каждого эта ломка происходит по-разному и касается разного. Но отчаиваться не нужно никогда. И я тебе серьезно говорю, что ты можешь пожить у меня. Поверь - это искренне, и не только ради тебя, но и ради меня.

Инга, чтобы дать понять Рите, что не принимает всерьез ее предложение, перебила, сказав:

- Рита, а мы-то с тобой говорили о Грегори. Ты мне хотела объяснить, что такое "опшинс" - видишь, куда мы заехали.

- Да, Инга, у нас столько всего есть, что рассказать друг другу, я так счастлива, что ты приехала... Так вот, "options" - это вот что. Компания в знак поощрения своего отличившегося работника разрабатывает для него персонально "Stock option plan agreement". Что это означает? Это означает, что она выдает ему определенное количество ценных бумаг их стоимостью на день выдачи "оptionsс". Например, в этот день акции компании стоят один доллар. Пока это только бумаги, потому что, чтобы их выкупить, нужно за них уплатить свои деньги. Значит, нет никакого смысла. Но если компания добивается успеха и цена ее акций растет, то любое превышение цены за пределы доллара -это твой доход, потому что суть твоей льготы в том, что при любой цене этих ценных бумаг ты их покупаешь по доллару. Ну, правда, в Америке с любого дохода нужно платить налог. Но все равно ты получаешь доход в виде разницы в цене. И вот Грегори дали "оptions" в сто тысяч акций по одному доллару... И он сыграл немалую роль в том, что стоимость акций компании выросла в двадцать раз, то есть с одного доллара до 20. И в одночасье он получил доход от акций в два миллиона долларов, минус сто тысяч, которые он уплатил за приобретение этих акций, и, естественно, минус налог с дохода. Так что чистыми он получил больше миллиона в одночасье. К тому же он получает очень немалую зарплату ежемесячно и в конце года бонус. Представляешь, какая жизнь ждет его избранницу?! И вот я боюсь, чтобы его какая-нибудь стерва не захомутала... Я его обожаю. Он - моя отдушина. К сожалению, ни мой муженек, ни мой сынок мне такого счастья не принесли. - Рита тяжело вздохнула. - Ну хоть Грегори мне награда.

- А что же твой сын и муж? - спросила Инга и, услышав тяжелый вздох Риты, добавила: - Извини, Рита, если тебе неприятно о них говорить. Но ты их упомянула...

- Нет-нет, Инга, не извиняйся. Я их упомянула, да. Я не проговорилась. Я сама хочу тебе все рассказать о себе. Тем более что Аркашку ты не можешь не помнить. - Рита сделала небольшую паузу, проглотила "ком в горле", обусловленный волнением, которое ее, очевидно, охватывало всегда, когда она касалась своей семьи. - Понимаешь, - продолжила она, - понимаешь, самое ужасное в моей жизни, как я поняла, это то, что я Аркашку любила до умопомрачения, и всю жизнь. Помнишь, песня была такая: "Не бойся, если вдруг тебя разлюбят, еще страшней, когда разлюбишь ты". Я когда-то любила эту песню. Но слова эти не верны, потому что одинаково страшно и то, и то. Если ты осознаешь, что тебя не любит тот, кого ты любила всю жизнь, кому отдала лучшее в своей жизни, это страшнее всего на свете. Страшно осознать, что ты отдала свою жизнь человеку, который тебя разменивал, предавал. Это страшно. И это то, что делал всю жизнь Аркадий, причем, считая, - что самое ужасное, - что ему это положено, что он ничего плохого не делает мне. Представь, что и я так думала. - Рита грустно улыбнулась. - Потому я его реальное отношение - снисходительность, измены, барство в быту - считала мелочами, воспринимая все это как поверхностный слой. А тот, подлинный слой его отношения ко мне - это настоящая любовь. И, представь, что я даже считала себя счастливой. И вдруг, когда задним числом я все это подытожила, я его возненавидела. И это тоже страшно. В этом смысле песня права. Это страшно - возненавидеть того, кого ты любила. Я вначале просто издевалась над своей душой. Я взывала к тем ощущениям, которые испытывала к нему, я смотрела на фотографии, которые запечатлели моменты начала нашей любви. Я делала все, чтобы вернуть свои чувства к нему, но ничего, кроме обратного эффекта, не получалось.

- А ведь я помню, - перебила Инга, - я помню, как все представительницы женского пола из правоохранительных органов в Одессе тогда к нему относились с благоговением. Он был одним из самых ярких и известных адвокатов. А какой был красавец!

- Да, он блистал. Это точно! Вот и я писалась от него. Просто умирала, когда вдруг ловила на себе его взгляд. Он старше меня на пятнадцать лет. Но что такое пятнадцать лет в те годы: мне двадцать, а ему тридцать пять. Что такое тридцать пять для мужчины. Он был молод, красив и очень популярен. Я тоже была ничего собой, как бы сказали в Америке, "вери секси" (очень сексапильная), но это я только теперь понимаю. А тогда я думала только об Аркашке, как о Боге. И когда он вдруг пригласил меня в кино, я не только чуть было не уписалась, но еще хуже... Короче, мы гуляли недолго. Я была готова на все ради него. Но после того, как мы переспали, он тут же сделал мне предложение. Я думаю, до меня он испытал на пробу немало дурочек. Но я, видать, ему чем-то понравилась в постели. - Рита расхохоталась. - И видать, было чем, - она снова расхохоталась. - Чем-чем, а этим меня Бог не обидел. Могла бы любого мужика до умопомрачения довести в постели. Я и сейчас еще могу, и, может, больше, чем в молодости. - Рита снова громко расхохоталась. - А тогда я знала одно, что должна ублажать мужа. А он, гадина, всю жизнь при этом еще мне изменял.

- И ты знала об этом? - спросила Инга взволнованно.

- А! Знала не знала... Не хотела знать, - сказала Рита, размахивая "по-одесски" руками... − Я его обожала. Я купалась в его популярности и за то, чтобы называться его женой, ощущать зависть женщин к себе за то, что я его жена, готова была на все. Хотя я сама как адвокат была не на последнем месте. Конечно, с ним тягаться никто не собирался. Но все же и я уже кое-что значила в профессиональном плане...

- Но ты же чувствовала себя счастливой? - перебила Инга.

- Ой, не знаю, Инга, может, я играла в счастье... Знаешь, - Рита словно вернулась из далекого путешествия по лабиринтам памяти. - Я, идиотка, слишком поздно поняла, что он вообще любил и любит одного единственного человека всю жизнь... Знаешь кого? Только себя.

- А что же произошло дальше, что послужило последней каплей?

- Не знаю даже. Наверное, оставшись там, в Одессе, навсегда, я бы любила его до конца дней, несмотря на разницу в возрасте и несмотря на то, что с возрастом эта разница... ой как сказывается... И опять же, прежде всего в постели... Все-таки, когда тебе двадцать, а ему тридцать пять - это одно, а когда тебе шестьдесят, а ему семьдесят пять - это совсем другое, а чем дальше, тем разница в возравсте уже имеет более качественный аспект, чем количественный. Но, Инга, поверь, я не сволочь, которая отказывается от супруга в связи с его постарением и утратой статуса... Нет, я бы его любила до конца дней, окажись он здесь достойным человеком. Но он оказался полным ничтожеством. Там он был бог и царь. И он бы никуда не уехал... И вдруг... вдруг кто-то на него накапал, что он берет с клиентов... Ну знаешь, как это было тогда... Короче, решил уехать в одночасье. Сестра моя, которая уже жила здесь десять лет, сделала нам вызов. Прошли через "Римские каникулы", короче, как все эмигранты. Там положение беженцев всех сравняло: и академиков, и ворюг-спекулянтов. Вообще там немало драматических сюжетов насмотрелись. Я была в шоке: "Куда я попала и зачем, когда так прекрасно жили в милой Одессе. Все было у наших ног..." Эти мысли не покидали. С сыном, подростком. Ему было 16 лет. Инга, это рассказать невозможно, чего я натерпелась. Но успокаивала себя тем, что, мол, приедем на место, все образуется. - Рита встала и достала из шкафчика сигареты.

- Ты, конечно, не куришь, Инга? Да что я,идиотка, спрашиваю... Это видно по твоему лицу, по твоей юной коже. Но не волнуйся. Я включила кондиционер. Все сейчас вытянет. Не волнуйся. Я вообще-то стараюсь не курить, особенно дома... Но когда нервничаю...

- А ты не нервничай, Рита, - участливо сказала Инга. - Может, вообще тебе неприятно вспоминать об этом...

- Неприятно, Инга. Это точно. Но я хочу. За все годы у меня не было того, кому бы я захотела излить душу и исповедаться. Ну вот, Инга. Приехали в Америку. Ну, в первые месяцы нам, как всем эмигрантам, дали жилье, пособие. Я думала, что Аркаша начнет суетиться, искать работу, пойдет на курсы какие-то, тем более что все это давалось бесплатно... А он нет. Он считал ниже своего достоинства начинать с нуля. Он хотел себя ощущать здесь на той вершине, на которой пребывал в Одессе. Короче, он крутился, вертелся, бегал по врачам, жаловался на каждый "как" и каждый "пук", получал пособие. Когда ему стукнуло 62, он уже мог не беспокоиться. Он стал получать пособие по возрасту, и ему стало хорошо. Его Америка обеспечила прожиточным минимумом. И он стал королем снова. Ему не нужно суетиться. И этот уровень его устраивал. Я тогда решила, что я так не буду жить. Уж если я приехала в эту страну, я должна жить так, как видела в американских фильмах - в шикарном доме, носить шикарные наряды, ездить в шикарных автомобилях... Я пошла в колледж. Выучилась. Получила лицензию. Короче, стала агентом по продаже недвижимости, причем я сразу начала с продажи дорогих домов. Я сразу подняла уровень нашей жизни на такую высоту, о которой даже не мечтала.

- А что же Аркадий? - спросила Инга.

- А Аркадий оказался говном. Мы стали хорошо жить из-за моих заработков. Я думала, что наконец теперь, когда он уже не занят поголовно работой, когда он вообще не занят, мы хоть поездим по миру. Ему уже было 65, но ведь мне еще только пятьдесят было. Я захотела наконец пожить. И вдруг я обнаружила, что ничего в нем не изменилось, потому что он ни к чему не имеет в жизни интереса, кроме как к тому, чтобы его окружали люди, которые хотят его слушать и обожать. Он и здесь нашел многих своих бывших клиентов. Ну, там, в СССР, они считались преступниками, спекулянтами, дельцами, и даже кое-кто отсидел срок за решеткой за делишки. А здесь многие из них применили свои бизнес-таланты, обзавелись разными бизнесами, платят налоги - это все, что от них требуется. Они кайфуют от того, что их бизнес - честный, что они могут богатеть настолько, насколько им позволяет их талант развернуться. И им не нужно прятаться от ОБХСС. Многие из них нашли друг друга. Устроили свой "бомонд". Ой, Инга, это не передать. Когда они собираются, главное - убить друг друга новинкой побогаче: машины, бриллианты, бассейны с фонтанами в своем доме. Это вообще цирк, отпад, как теперь говорят. И вот, для полного счастья, для престижа для этой компании Аркашка - "свадебный генерал". И он выбрал такой имидж - свободного, богемного художника. В Одессе он был образцом элегантности, если ты помнишь. А здесь он ее сочетает с хипповостью: джинсы, свитера, свободные рубашки. Благо ему это все идет, молодит. Он еще красив вполне. Ленька, сын, ему купил пару дорогих пиджаков, брюки, костюм, две пары туфель - черные и коричневые. И он со своим утонченным вкусом все это комбинирует, и когда надо, выглядит с иголочки. Они, его бывшие клиенты, его обожают. Он им рассказывает всякие истории из своей адвокатской практики, и они слушают разинув рот. Кроме того, он все же от нечего делать "взял" английский, который ему нужен прежде всего для того, чтобы в этих тусовках "свою образованность показать" и в области американской жизни, ведь как же ему не бросить между прочим: "Вчера в "Вашингтон Пост" я прочитал..." Но главное, в чем он, конечно, молодец - этого не отнимешь: он изучает здешнее законодательство об эмиграции, о бракоразводном регулировании, о судебных коллизиях в связи с авариями, наследством. Он изучил, какие есть в Нью-Йорке юристы, сколько они берут и какие услуги оказывают. Он всех знает поименно, знает телефоны... Конечно, работать юристом он здесь никогда бы не смог, для этого нужно иметь американский университетский диплом и шесть лет учебы позади... А куда ему, в его годы... Но он все же своим "клиентам" помогает, подсказывает, к какому юристу обратиться, какие вопросы подготовить, короче, он ориентирует.

- Он бы мог открыть свое агентство какое-нибудь для подобных консультаций, - вставила Инга.

- О чем ты говоришь, Инга! В том-то и вся трагедия, что мог бы. Но для этого нужно много работать, нужно постоянно держать бизнес на контроле, нужно всегда быть привязанным к этому делу. Это титанический труд день и ночь. А зачем ему? Он ничего не хочет в этой жизни, кроме себя самого. Когда-то в молодости он натрудился, быстро взлетел из-за своего таланта. Он уже не может жить без поклонения. Пусть оно здесь и опереточное, пусть построенное на песке, пусть это игра... Но его это устраивает. Но противно то, что он и ко мне стал относиться, как к человеку второго сорта, за что я его и отделила от себя.

- А как это? - спросила взволновано Инга.

- А так. Он меня как бы не замечал. И хотя я все же выстроила свою карьеру ценой огромных усилий, он продолжает себя считать великим юристом, а меня стал обзывать продавщицей. Он так нагулялся в молодости, что его уже можно, как говорил Райкин, только прислонить... Но все равно, завидев симпатичную юбку, по сей день теряет рассудок. Правда, я не знаю, зачем он им, этим юбкам, нужен... Но они к нему льнули, не считаясь со мной. Даже приглашали его в гости без меня. Так нагло, так беспардонно. И я подумала: а с какой стати?! Со мной он - с пустым "хлебальником" (по-Высоцкому, ведь свои вставные челюсти он ночью в стаканчике в ванной оставляет) и с пустым более важным для меня местом... А где-то там - хвост трубой. А он меня еще и унижает, именно как женщину. И все потому, что он не привык думать обо мне как о женщине. Вообще для многих мужчин жена перестает быть женщиной в их восприятии... И твой случай именно это и подтверждает.

Инга опустила голову, ощутив невыносимую боль в душе. Ей стало неприятно, что Рита упомянула ее драму, которая отличалась от драмы Риты так же, как сама Рита отличалась от нее, и она уже пожалела, что рассказала ей о все о себе. Рита хоть и тонкий, образованный человек, добрый и душевный, но есть в ней что-то от той простоты, "которая хуже воровства". И такой человек желанием сделать добро в своем понимании может причинить боль и вред. Ей стало неприятно и в доме, и в обществе Риты и захотелось оказаться у себя дома, наедине с собой.

- Он просто негодяй - мой муж, - между тем говорила Рита. - Я уже не могу без ненависти его вспоминать и только жалею, что не сразу поумнела. Когда я была молодой, он меня потреблял. Он был сильный, ненасытный мужик. А ослабление его мужских достоинств совпало с завершением менопаузы у меня. Многие женщины при этом увядают. Но сейчас, как я читала, тенденция - наоборот. Наоборот, именно в этот период у многих женщин расцветает сексуальность. И это мой случай. И самое страшное... самое страшное в другом... Опять же, даже здесь он думал прежде всего о своей амбиции. Он не мог не видеть, что я отнюдь не постарела в этом плане, как он, а скорее - наоборот... Так чтобы избежать стыда передо мной из-за того, что он не может со мной "спать"... он избрал свой способ самозащиты. Почти каждый вечер он что-то придумывал для ссоры, для обиды, чтобы, якобы в знак протеста, уйти спать в другую комнату. Благо комнат было достаточно. Утром вставал как ни в чем не бывало, веселый, доброжелательный. А вечером снова то же самое. Не было дня, чтобы он не нашел причины для ссоры перед сном, чтобы обиженным уйти спать в другую комнату. И опять же все это я разгадала не сразу. Вначале только плакала ночами из-за того, что у него стал тяжелый характер. И только потом до меня дошло. Мне стало просто обидно. Я была готова терпеть, как верная жена, его старение, во всех смыслах... А потом решила - с какой стати я должна мучаться, если он этого не ценит и еще издевается. И я решила его выставить. Сын был недоволен мной. Но когда понял, что я непоколебима, поддержал мою идею купить отцу квартиру. Мы вместе купили однобедренную (с одной спальней) квартирку, остальное у него есть - пособие, медицина. И сказала ему: живи себе сам. Я продала наш дом, чтобы и духу его не было. И купила этот дворец! - Рита покрутила головой, с любовью осматривая все, что попадалось на глаза в кухне и за ее дверью.

- Да, дом действительно великолепный, Рита. И с таким вкусом все, - сказала Инга.

- Знаешь, Инга, - Рита затянулась, - все мы под Богом ходим, как говорится. И никто не знает, когда придет его час. Но все же, когда ты молод, у тебя есть основания верить в то, что тебя ждут долгие годы жизни. А в нашем возрасте... сама понимаешь. И я решила, что ждать и откладывать просто некогда. И я стала жить в свое удовольствие.

Я без него лишь зажила и строю свою жизнь так, чтобы каждый день мне был в радость. Я изучила законодательство по "моргичам" (ипотеке), по налогам... я даю советы, связываю клиентов с банками, когда им нужно оформлять кредит для покупки дома. Я это обожаю. И буду работать, сколько хватит сил, сколько смогу водить машину.

- Рита, ты так романтично рассказываешь о своей работе, - перебила Инга, довольная тем, что кратковременное чувство неприязни к ней пропало. - Тебе можно просто позавидовать. Ты нашла себя и так любишь свою работу. И это видно по твоему рассказу. Ты молодец, Рита, ты смогла организоваться в жизни. А как у тебя на личном фронте, у тебя есть кто-то?

- Ну как тебе сказать. Замуж я не хочу ни за что. Хочу быть свободной птицей, ни к кому не приспосабливаться. Хватит. Да и за кого выходить? За молодого? Да. Первое время буду наслаждаться, а потом начну волноваться, что он будет смотреть на молодых, а этих комплексов мне не нужно. Сыта по горло...

- Знаешь, Рита, это не факт. Может, тот, кто моложе, будет вернее. У мужчины, у которого жена моложе, наверное, присутствует комплекс, что когда-нибудь он не станет ее удовлетворять. А у молодого такого комплекса нет, и если он выбрал женщину постарше, значит, что-то мощное в ней его притягивает, и он будет ей верен.

- А зато у женщины появляется комплекс, что когда-нибудь она ему будет неприятна своими морщинками... В общем, круг замыкается, - перебила Рита. - Я за молодого замуж не выйду. Знаю себя. Аркашка во мне сформировал комплекс женщины, которую предают. И он бы сразу сработал, если б я вышла замуж за молодого. А за своего ровесника или старше - избави Бог. Ни за что! Зачем? Еще пяток лет, и станет старым пердуном, за которым нужно ухаживать. Ну если уж прожили всю жизнь, то тут святое дело ухаживать друг за другом. А брать на себя риск стать нянькой чужому?.. Нет, избави Бог. Нет, не надо мне это. У меня есть все для того, чтобы наслаждаться жизнью. Вот если б ты захотела, я бы купила дорогой круиз на двоих и мы бы поехали в путешествие на Карибы, например. - Рита с любопытством посмотрела на Ингу, чтобы понять, насколько вероятно, что она может откликнуться на такое предложение. - Ведь мне не для кого копить. Мой сын все же имеет образование и, если будет хорошо трудиться, будет жить неплохо. А если будет шаромыжником, то ради него мне незачем себе в чем-то отказывать, чтобы он потом впустую растранжирил нажитое моим трудом. Пусть подберет остатки, и не более того.

- Но у тебя кто-то есть сейчас? - спросила Инга.

- Признаюсь, что пока от мужиков нет отбоя. Но я предпочитаю молодых и успешных любовников. Я никого не соблазняю и не подкупаю. Они сами ко мне льнут. Значит, что-то находят. - Рита расхохоталась. - И я решила, если ему со мной хорошо, если он меня хочет, почему я должна себе отказывать, если еще он мне нравится при этом? И почему так в обществе было принято, что мужчина может волочиться и спать с молоденькими, а женщина - нет. Хотя, кажется, что все должно быть наоборот. Ведь мужчина, когда не может, то не может... А женщина может всегда. Как в том анекдоте, может, ты знаешь, старый анекдот такой, как девяностолетняя старуха вышла замуж за молодого. Знаешь?

- Нет, не знаю. Но я ведь одесситка, люблю анекдоты, хотя сама рассказывать их не умею.

- Ну, в общем так, - заговорила Рита игриво, - девяностолетняя богачка вышла замуж за тридцатилетнего. Ее спрашивают:

- Неужели вы верите в то, что он любит вас?

Она отвечает:

- А почему я должна не верить? Меня есть за что любить, я могу избраннику дать столько всего, на что способны немногие.

Ее снова спрашивают:

- А что вы будете делать с ним в постели?

- А что? - удивилась вопросу старушка. - Лежать же я могу... - Рита с Ингой расхохотались.

- Да-да, - подхватила Инга, - это совершенно несправедливо было, что для мужчин считалось нормой жениться на молодых, а для женщин - чуть ли не патологией. А между тем еще лет двадцать пять назад к нам на кафедру, где я училась в аспирантуре, кто-то принес французский журнал, в котором была статья о том, что грядут времена, когда ситуация поменяется и женщины будут предпочитать мужчин моложе себя. И это связано с тем, что женская сексуальность будет возрастать, а мужская падать. Вообще я где-то читала, что мужская сексуальность уже с тридцатилетнего возраста убывает, а женская, наоборот, возрастает. Поэтому сейчас число женщин, предпочитающих мужчин моложе, увеличивается. Ну, я детали не помню, но факт есть факт, именно это сейчас и происходит. Но самое интересное то, что молодые мужчины сейчас и сами все чаще предпочитают женщин старше себя и неравные браки, где женщина старше, становится уже, мягко говоря, не редким явлением во всем мире.

- Ну, не будем говорить "за всю Одессу", - перебила Рита, затянувшись, - не знаю, как у всех, я говорю о себе. Мне нравится проводить время с молодыми, особенно в постели. Нет, пожалуй, больше - в ресторане. Нет, и там, и там, - Рита расхохоталась. - Знаешь, Инга, я обожаю ходить в рестораны с мужчинами, и я это поняла, когда разошлась. Вечером одеться нарядной, торжественная атмосфера, полумрак. Бокал вина, "эти глаза напротив", слегка затуманенные алкоголем. Беседы, когда каждый старается быть умнее, чем он есть, интереснее, чем он есть. И главное, он таким и становится, потому что все мобилизуется в этой игре завлечения друг друга. И знаешь, я сделала открытие. - Рита откинулась на спинку, имитируя горделивость. - Ну посмотри на супружеские пары, которые приходят ужинать в ресторан, даже самый шикарный. Когда они заходят, в их лицах еще играет какой-то интерес к предстоящему, предвкушение вкусной еды, приятного сервиса, обслуживания... А посмотри на них, когда они выходят из ресторана. Ты не заглядывала в их лица?

- Нет, Рита. - Инга засмеялась. - Я когда-то занималась социологическими исследованиями всего и вся, но только не посетителей ресторанов.

- Вот именно, Инга. Не занималась, - сказала игриво Рита, гася в пепельнице сигарету. - А я занялась здесь собственными наблюдениями и сделала потрясающие открытия. Так вот: когда супружеская пара покидает ресторан, их лица выражают: "Ну и что? Ну и что с того, что мы здесь были?" − Рита расхохоталась. - Потому что они набили желудки, и все. Впереди обыденность привычной домашней обстановки.

А когда любовники идут в ресторан - это совсем другое дело! Ресторан, трапеза - это только прелюдия, потому им все кажется сексуальным в ресторане, даже настольные приборы, официанты. Потому что ужин, трапеза - это вступление, прелюдия к главному, что впереди, после ресторана. И выходят они с горящими глазами предвкушения того, к чему ресторан их только подготовил. Подумай - это именно так. - Рита расхохоталась.

- Ну ты и философ, Рита! - расхохоталась Инга. - Я никогда не задумывалась над этим. Хотя где-то читала, что ничто так не подготавливает к "интиму", как совместная трапеза.

- Вот-вот. - Рита игриво состроила гримасу обиды, разочарования. - Как жаль, что кто-то уже это сказал. Я-то думала, что сделала открытие. - Она стерла с лица гримасу и рассмеялась. И, встав, сказала: - Так, Инга, я думаю, что мы засиделись. Нам нужно немного проветриться. Уже совсем темно. Я рада, что ты отдохнула за эти дни, кое-что посмотрела. По Лонг-Айленду мы проехались, Манхэттен тебе показал мой принц Грегори, а впереди Брайтон, эмигрантские тусовки, так что идем в загул. Я надеюсь, что и у меня срочных дел не появится и я смогу без препятствий выполнить план мероприятий. Ну а сейчас пойди набрось что-нибудь для утепления, мы выйдем на улицу.

Раздался телефонный звонок. Рита, уже, очевидно, по сложившейся привычке агента по продаже, бархатным голосом произнесла:

- Hello! This is residence... (Здравствуйте! Это дом...) - Ее сладкое выражение лица сменилось на тревожное.

- Алло, алло! Что случилось, Леня? Что?! Через двадцать − двадцать пять минут? Ну ты даешь, сынка. Мог бы хоть заранее предупредить... О'кей. Ну давай.

Рита положила трубку и тут же возбужденно обратилась к Инге:

- Это мой умалишенный сынок. Он сейчас объявится. Хотя, если он сказал - через двадцать − двадцать пять минут, это может быть и через час. Я его знаю. Но вся суть в том, что теперь я не могу выйти из дома, потому что он может нагрянуть, кстати, и раньше. Он счастливый человек у нас: на часы редко поглядывает. Живет "на глазок". Я вообще не представляю, как его на работе держат. Вот будешь иметь честь с ним познакомиться. Наверняка что-то случилось. Иначе о маме бы не вспомнил. Весь в папашку. Они и дружат очень поэтому. Что ж, прогулку придется отложить на неопределенное время, потому что мой сынка непредсказуем. Так, я сейчас сварю свежий кофеек, и мы еще посидим поокаем.

Минут через двадцать раздался дверной звонок, и Рита сказала иронично:

- Это мое сокровище явилось, на сей раз, как никогда, точно. Извини, Инга, я должна переключиться.

- Рита, о чем ты говоришь, какие извинения могут быть. Я все же пойду погуляю, - сказала Инга, встав со стола вместе с Ритой.

- Как тебе удобней, Инга, но можешь быть с нами, - сказала Рита, помчавшись к двери.

Она отворила дверь, и в комнату вошел молодой, красивый брюнет. Он был в джинсах и в белой куртке из водоотталкивающей ткани, на которой блестели капли влаги.

- Это что, дождь на улице? - спросила Рита, обняв и поцеловав сына.

- Да, буквально только что начался ливень, - ответил он с выражением неловкости на лице, очевидно, обусловленной тем, что не ожидал застать маму не одну дома.

- Сынка, знакомься, это моя одесская приятельница с далекой юности, - сказала Рита.

Он тут же протянул Инге руку.

- Леонид, очень приятно, - сказал он, не зная что дальше говорить.

- Инга Сергеевна, мне тоже очень приятно, - сказала Инга.

- Ой, как странно слышать имя и отчество. Мы здесь уже отвыкли. Здесь все без отчеств, - он засмеялся. - Вы, наверное, только приехали оттуда.

- Ну, я не только уехала оттуда, но это неважно. Можете называть меня просто Ингой, если угодно, - с улыбкой дружелюбно ответила Инга, почувствовав какую-то жалость к нему, так как нельзя было не заметить, что за веселостью он скрывает встревоженность и волнение.

- Ну что, пройдемте в кухню, там свежий кофе, - сказала Рита тоном учительницы. Инга не могла не заметить, что за те мгновенья, которые сын был у нее дома, Рита преобразилась в совершенно другого человека - встревоженного, нерадостного и колючего.

- Я вас оставлю пока. Вы пообщайтесь. А когда решите все мировые проблемы, - сказала Инга с улыбкой, - вы мне дадите знать, и я с удовольствием с вами пообщаюсь. Жаль, что пошел дождь. Я хотела прогуляться. Но это неважно. Я пройду к себе наверх.

- Сейчас, одну минутку, Инга, - сказала Рита и открыла один из подвесных кухонных шкафчиков, внутри которого на полках вместо посуды находилась небольшая библиотечка. - Не удивляйся, Инга, - сказала Рита, - здесь у меня мои настольные книжки. - Рита рассмеялась. - А где же еще быть настольным книжкам, если не в кухне. Видишь - вот Чехов, вот Пушкин, "Мастер и Маргарита" Булгакова. А вот... - Рита вытащила и протянула небольшую книжку в белой мягкой обложке. На верхней части первой страницы обложки написано: Эммануил Штейн. "Литературно-шахматные коллизии: от Набокова и Таля до Солженицына и Фишера"

- Хорошая, идея, Рита. Спасибо.

Инга взяла книгу и пошла в свою комнату. Она включила прикроватную лампу, сняла туфли, прилегла на кровать и начала листать книжку.Она остановилась на очерке "Русская поэтесса Ольга Капабланка", где перед ней предстал образ удивительной женщины, которая скрасила "последний период жизни знаменитого Капабланки; она же проводила в последний путь героя Америки, славного адмирала Ж.Кларка. Штейн отмечает, что Ольга Капабланка всю жизнь писала стихи, некоторые из ее сборника, изданного в Буэнос-Айресе, автор цитирует.


Я узнала, как чудно сладка

На губах острота поцелуя.

А распелась в саду тишина,

Рассветились на небе дороги,

И, в росистом восторге влажна,

Укусила трава мои ноги...


"Такие стихи, наверное, могла написать не любая женщина, а из тех, кого относят к нежным, женственным натурам", - подумала Инга, найдя этому подтверждение в приведенном Штейном описании внешности Ольги Капабланки, взятом им из романа А.Котова "Белые и Черные": "...Пышная прическа светлых волос, огромные голубые глаза, выразительные черты красивого лица. Черное панбархатное платье, закрытое спереди, обтягивало ее стройную фигуру. Сзади платье имело глубокий вырез, открывая ровную, красивую спину... Мадам Ольга Чегодаева... Ольга - русская княгиня".

Инга закрыла глаза. "Эмиграция... эмиграция... красивые женщины в длинных панбархатных платьях, роскошные салоны, ностальгические слезы под звуки старинных русских романсов... Мечущиеся герои булгаковского "Бега". Иные обстоятельства и причины эмиграции другие, причины конфликтов другие, а все же какой-то слой душевных движений имеет общие черты у любой волны российской эмиграции. Почему. Вот в чем следует разобраться при работе над книгой, если она все же состоится", - размышляла Инга.


Она погрузилась в сон, который тут же прервался щелчком замка входной двери. Она стала прислушиваться, и ей показалось, что снизу доносится всхлипывание. Она посмотрела на часы. Стрелки перевалили за полночь. Она вскочила с постели и автоматически с книгой в руке спустилась вниз. Плач доносился из кухни, куда Инга прошла, увидев сидящую там за столом, всю в слезах Риту.

- О господи, Рита, что с тобой, а где сын, что случилось?

Рита продолжала плакать, натирая бумажными салфетками глаза и нос до покраснения кожи.

Инга достала из холодильника бутылку воды, налила в стакан и поднесла Рите.

- Рита, - сказала она, как врач, спокойно и сдержанно, - это проверенное веками средство. Выпей, пожалуйста, холодной воды. Ты успокоишься, и мы поговорим. У нас вся ночь впереди. Выскажешься, станет легче. И еще, - Инга сменила тон, подражая Ритиной речи, - кто-то говорил, что никогда нельзя забывать, что жизнь прекрасна, что все плохое пройдет и нужно быть готовым встретить хорошие времена в здравии и в форме.

И вода, и слова Инги действительно возымели успокаивающее воздействие на Риту. Она перестала плакать, встала и пошла в туалет, чтобы умыть лицо. Вернулась со словами:

- Инга, спасибо, дорогая. Как хорошо, что ты здесь сейчас и у меня есть кому излить душу. Понимаешь, мой сын! Мой сын - он талант, он, по сути, порядочный человек. И если бы он хоть чуть-чуть слушал меня, он бы преуспевал и дал мне спокойно дожить до старости. У меня сердце разрывается, Инга, когда я думаю о сыне. Он мог процветать. Ему все легко давалось. Он в школе был отличником. Ведь мы приехали сюда, когда ему было уже почти семнадцать. Он уже был образованным человеком с хорошим английским. И что, что? Его ничего не интересует. Он идет на работу, как ремесленник, только отбыть положенное время ради зарплаты, и все. Ну, работает, наверное, неплохо, раз его держат и при этом неплохо платят. Но это только благодаря природной одаренности. Его талант честнее, чем он сам. Талант его предохраняет от халтуры. Потому его держат на работе. И что обиднее всего... Понимаешь, Инга, он очень талантлив, во всем, но еще прекрасный художник от природы. С малолетства рисовал, и его рисунки побеждали на всех конкурсах. Он прирожденный писатель. Его сочинения читались в школе как образцы... Я думала, что здесь, в этой свободной стране, где никто тебе не диктует и не контролирует в творчестве, расцветут все его таланты... Но все получилось наоборот. Он стал обывателем и утратил... ну как тебе сказать, утратил детскость, романтизм.

Ведь чтобы быть художником, чтобы заниматься художественным творчеством, нужно быть в душе ребенком. Ведь что делает художник-творец? Он, по сути, играет. Он придумывает свой мир - неважно в чем: в рисунке, в тексте, в стихе, в музыке. Но он во время творческого процесса живет в другом, создаваемом его воображением мире. Это игра его воображения. Это игра, как игра ребенка, который изображает свой мир и живет в нем. А если нет в тебе этой детскости, ты - не художник, ты ничего не создашь и даже не можешь воспринимать мир других создателей. И вот мой сын утратил это качество. Пожрать в ресторане, смотреть идиотские боевики или спорт. Вот круг его интересов. Его ничего не интересует из того, где требуется работа души.

- Рита, дорогая, я просто поражаюсь, как ты все анализируешь, - сказала Инга с искренним дружелюбием и восхищением во взгляде.

- Ой, Инга, - перебила Рита. - Ради бога! Это все - написано где-то в моей душе кровью моей. Ой, - тяжело вздохнула Рита.

- А что, что с ним случилось? Что привело тебя в такое отчаянье? Может, мы вместе сможем ему помочь, если он попал в беду. Он вообще-то такой славный...

- Да, славный. - Рита отпила несколько глотков воды. - Он блестяще закончил университет, прекрасный специалист-компьютерщик. Сейчас компьютерщики устраиваются на такие работы, организовывают такие бизнесы, что-то придумывают, создают какие-то уникальные программы. Он мог попасть в другую среду. Он вполне мог работать с этими ребятками в Силиконовой Долине. Но он потерял шкалу ценностей, потому что попал в низкую семью.

- Может, ты зря страх нагоняешь и вовсе все не так страшно? - перебила Инга.

- Как не страшно, Инга, если я каждый день в страхе смотрю на телефон, боясь услышать какие-то неприятности о сыне. А началось все с чего. После университета сразу устроился в компанию. И что он там делал? Стал раздевать своими глазами каждую бабу...

- А глаза у него действительно прекрасные, и вообще он у тебя красавец, - вставила Инга, чтобы сделать приятельнице приятное.

- И что с того, Инга? Хоть бы он этими глазами привлек достойную женщину. Так нет же. Он живет с настоящей шлюхой. У него было столько возможностей. И где он нашел эту проститутку, чем она его взяла. Ясно, чем - обманом. Она сказала, что беременна. И он испугался. Я думаю, испугался меня, потому что я его учила прежде всего быть честным с женщинами. Вот я и научила его на свою голову. Как только она ему сказала, что беременна, он тут же и женился. А потом она извинялась, что вроде бы ошиблась, ей показалось. Ну что он мог сделать уже после свадьбы. А сейчас мне кажется, что эта проститутка вообще детей не может иметь, наверное, до него абортов наделала. Короче, попался мой сынок. А эти родственники... эти "сваты", Инга! Это ужас... Беня Крик был бы недосягаемого уровня интеллигентом там. . Ее мама - настоящая бандерша.Там, в Одессе, она была известной спекулянткой. А папаша этой шлюхи там был сапожником. И здесь он любит хвастаться, как подбивал картонные, или искусственные - черт его знает - набойки вместо кожаных, шил халтурную обувь, которую продавал на толкучке в Одессе. Понимаешь, что это за тип. И вот он приехал сюда. Сел на велфер, и еще подрабатывает на том, что учит наших русских водить машину. Он берет, конечно, дешевле, чем официальные тренеры по вождению, а наши, вновь прибывшие, рады, что он их обслуживает на русском языке и еще мало берет. А мамаша оформила себя хоматендантом своей мамы, то есть бабушки этой шлюхи. Хоматендант - это человек, который должен за стариком ухаживать, в зависимости от того, насколько тот в этом нуждается, по состоянию здоровья, по физической активности.

- Да, это я знаю.

- Ну так вот! Мамаша этой... проститутки, с которой живет мой сын, оформила себя хоматендантом своей мамы. Таким образом она получает зарплату. Я не знаю, на сколько она себя оформила - на 6, 12, 24 четыре часа, ну это все решается официально медицинским учреждением. Еще они получают скидку на жилье, поскольку одна комната записана на маму.

- Так это, по-моему, неплохо, если старая женщина живет в семье, да еще не как иждивенка, где ее можно попрекать куском хлеба, а независимо. Получается, что им немало достается материального дохода от мамы. Значит, они ее берегут как зеницу ока, чтобы она подольше жила, - прокомментировала деловито Инга.

- Именно так, Инга. Ну, может, я так возмущаюсь, потому что я их ненавижу за то, что они заарканили моего сына в эту среду, которая совсем не для него, которая его тянет назад.

- А Леня, что ли, с ними живет? - перебила Инга.

- Нет, у него с этой шлюхой своя квартира. Но она, в отличие от моего придурка, очень дружит с мамой, и они больше пропадают там.

- А чем она занимается, твоя невестка? Как ее зовут?

- Как ее зовут, даже не знаю. У нее псевдоним Анжела. Она... поет в каком-то ресторане. Вся из себя секси, знает эти штучки... В общем, скрутила голову моему идиоту... Ой, Инга... - Рита снова глотнула воды.

- А как же это получилось? Он что, вас не познакомил с ней до свадьбы?

- Никого он не знакомил, потому что он как-то надломился после того, что с ним произошло на первой работе.

- А что, что произошло? - спросила Инга, подлив Рите в стакан воды.

- А произошло то, что он никак не мог усвоить, что в Америке все серьезно. Что если начала действовать какая-то тенденция в общественной жизни, с ней нельзя не считаться. Ну, короче, на него накапала сотрудница, обвинив его в "секшуал харазменте", потому что он при ней рассказал неприличный анекдот. И все началось. Его вызвали к начальству. Он здорово перепугался. Просил прощения. И мы были рады, что ему предложили уйти спокойно, что она не подала в суд. Сейчас же Америка помешалась на "секшуал харазменте". Каждому на работе постоянно присылают пособия с разъяснениями, что есть "секшуал харазмент" и как его избегать. Там разъясняется, что нельзя вожделенно смотреть на представителя противоположного пола, делать комплименты с сексуальным намеком, рассказывать анекдоты и шутки с сексуальным намеком... ну целые тома... И знаешь, сколько судебных процессов, когда женщины предъявляют иски? И закон в основном на их стороне. Вот, пожалуй, когда я пожалела, что не являюсь юристом здесь... А в университетах что делается. У меня клиент-профессор, кстати, соотечественник, русский. Он мне рассказывал, что в инструкциях написано, что профессор не должен беседовать со студенткой по любому вопросу за закрытой дверью. Дверь должна быть только открыта, чтобы избежать интриг. А как-то - он мне рассказывал - он подверг себя риску, о котором и не подозревал. Он случайно столкнулся в коридоре университета со студенткой, которая сдала очень успешно экзамен. Он чисто по-отечески положил руку ей на плечо и сказал какие-то хвалебные слова. И это заметил другой профессор, который вовремя дружески предупредил коллегу, чтобы он никогда так более не делал, дабы не нарваться на неприятности, так как если студентка это воспримет как жест сексуальной направленности, он может даже потерять работу безвозвратно.

- А что это такое, почему это происходит в Америке? Какой-то парадокс. С одной стороны, все хотят выглядеть "секси", свободная страна...

- Да, Инга, именно так это и выглядит. И я задала как-то этот же вопрос своей клиентке - коренной американке, с очень успешной карьерой. И она мне ответила, что это все в концепции борьбы женщин за свои права, за равенство. Женщина раньше была унижена в области сексуальных отношений. Любой мужчина считал себя подарком для нее и считал, что достаточно его желания одарить каким-то вниманием женщину, и она уже должна быть счастлива этим. А теперь женщины заявили, что нет, так они не хотят. Они не хотят больше сексуального бесправия и не хотят быть пассивным объектом мужских вожделений. Раньше любой (в том числе начальник на работе) мог женщину потрогать, похлопать по всем местам, ущипнуть, еще хуже - склонить к удовлетворению его сексуальных желаний. И женщины наконец решили положить этому конец. Они не хотят позволять мужику без ее согласия, без ее "запроса" даже смотреть на нее как на объект сексуальных вожделений. И знаешь, Инга, я тебе скажу, что в целом американки молодцы. Они добились много. Конечно, и здесь есть драмы, разводы, одиночество. Но, по большому счету, у американок ментальность независимого, полностью равного человека. Потому многие даже не хотят замуж выходить. Ну скажи, зачем ей муж, если он не есть то, что приносит ей женское, чисто женское счастье? Я вот где-то прочитала, что если в 1950 году 35% американок были незамужними, то сейчас их число приближается к 50%. Представляешь - половина наших подружек не хотят замуж выходить.

- Извини, Рита, - прервала Инга. - Я тебя отвлекла своим неуместным вопросом. Так что же случилось с твоим сыном потом, и из-за чего он приходил?

- Так у этого идиота снова неприятность, которая грозит потерей работы. -Рита почти истерично выкрикнула эти слова и снова разрыдалась. - Ну просто нету сил, Инга. Опять по тому самому поводу. Ну, с того случая на баб он смотреть не стал своим раздевающим взглядом. Уцепился за свою стерву, и все. Я уже была спокойна хотя бы из-за этого. А тут такое. Он был в командировке. Приехал и стал беседовать с сотрудницей о том, что было во время его отсутствия. Ему показалось, что она слишком многословна, и он в шутку ей сказал, чтобы она не занималась "word masturbation" (словесной мастурбацией). И вот она накатала на него телегу начальству. Его вызвали уже. И он боится, что его уволят. Ой, не знаю, Инга, что делать. Я его и жалею, и ненавижу одновременно.

- Ну, Рита, Риточка, ты чуть перегнула. Ты его очень любишь, а не ненавидишь. - Инга положила свою ладонь на трясущуюся от волнения руку Риты.

- Да, Инга, конечно. Мне жаль его, он был таким несчастным. Его шлюха еще его оскорбила за это. У меня душа разрывается, Инга.

- И чем можно ему помочь?

- Не знаю, не знаю. Я ему посоветовала позвонить этой сотруднице, несмотря ни на что позвонить. Попросить у нее прощения, покаяться на все времена вперед. Объяснить, что ему грозит потеря работы, которую он очень любит... Попросить ее забрать заявление, пока ему не дали ход. Пока об этом знает только менеджер их департамента. Только это может помочь. Если его выгонят с работы, я его содержать не буду. И не потому, что я такая жадная. Нет. Я хочу, чтобы он наконец мобилизовал свои возможности, талант и все, что в него вложено. И еще... Инга, чего греха таить, старость вещь не очень красочная, и мало кто из детей получает большое удовольствие от общения с родителями. А родители страдают. Явно, неявно страдают, потому что в старости они неизбежно, объективно теряют все - былую красоту, былое величие, былой статус. И тут ничего не поделаешь. Что же можно поделать? А вот что: добиться материального превосходства перед детьми. И тогда они будут хоть как-то с тобой считаться. Вот отец одного из моих клиентов. Ему семьдесят восемь лет. Он еще вполне ничего мужик. Живет сам в своем доме. Ездит в путешествия. Но ведь хочется, чтобы и семья - дети, внуки хоть какое-то внимание ему уделяли. И что он придумал. Он придумал, что основные праздники: "Кристмас" (Рождество), "Thanksgiving" (День благодарения), "Индепендент дэй" (День независимости), еще пасху, еще некоторые дни рождения - он устраивает у себя дома. И все родственники приходят. И знаешь почему? Потому что они ждут чек. Да, он всем дарит чек. Но суммы разные, в зависимости от того, кто как себя вел по отношению к нему за время от предыдущей встречи. Конечно, никто об этом вслух не говорит, это неписаное правило. А чек может быть и в десять тысяч долларов, и больше, и меньше. Я просто тебе рисую масштаб стимула в долларах. И так в каждый праздник. Вот молодец мужик, скажи?! - воскликнула восторженно Рита.

- Ой, Рита, - вздохнула Инга. - Честно говоря, мало радости покупать внимание родственников, тем более детей.

- Да, Инга, да, ты права, - вздохнула Рита. - Ну а что делать, если семья катастрофически распадается... Он покупает. Но он хоть в праздники не один. А вообще: "Что наша жизнь?... Игра..." Все игра, Инга. И этот мужик играет. Благо имеет на что. А вообще он человек замечательный. Он даже пытался приударить за мной. Представляешь? - Рита кокетливо улыбнулась. - И если б я не познала преимущества молодых мальчиков, кто знает... - Рита громко расхохоталась, затем внезапно сказала: - Ой? Я вижу, как я тебя утомила. Пошли спать...

- По-моему, ты сама еле сидишь. Тебе нужно отдохнуть.

Рита подошла к Инге, прижала ее к себе, как близкого, любимого человека, приговаривая:

- Ой, Инга, ты просто прелесть. Дай я тебя поцелую. Я тебя полюбила. Твое семейство - круглые идиоты. Они бы должны были хвататься за любой миг, чтобы быть с тобой рядом. Ты же - редкое явление. Поверь, я не бросаюсь такими словами. Как же здорово, что Грегори, мой любимый племянник, нас свел. Мы победим, Инга!


Х Х Х


- Инга, Инга, тебе еще сколько собираться? - крикнула Рита.

- А я уже готова. Вот, - ответила Инга, подойдя к порогу Ритиной спальни, откуда доносился ее голос.

- Инга, ты куда это? - Рита расхохоталась. - Ты куда так разоделась?

- Ну, на концерт все-таки, - ответила Инга смущенно, как школьница, не уверенная в своем ответе учителю.

Рита снова расхохоталась.

- Нет, туда, конечно, ты можешь одеться как хочешь. Там как раз будут наряды такие, каких на американцах никогда не увидишь по такому случаю и в таком месте. Но наши туда только и ходят, чтобы показаться друг перед другом. Из страны дефицита они приехали в страну изобилия, а привычки остались те же, совковые. Но просто я тебе говорю, чтобы ты не разочаровалась, и мне кажется, что ты лучше себя будешь чувствовать, если оденешься попроще.

- Ой, ладно, Рита. Просто лень. Ну и кто меня там знает. У меня, ей Богу, нет желания переодеваться.

- Ну, о'кей, - сказала игриво Рита. - Я тебя предупредила. Пеняй на себя. А что, в ваш город никогда не приезжали русские артисты?

- Нет, Рита. У нас некому на них ходить. Так что за все годы проживания в Америке я впервые иду и очень рада. Просто чувcтвую какое-то ликование от встречи с ним. Я как-то в Москве не могла на него попасть.

- Ну, о'кей. Только я тебе советую свои роскошные высокошпильковые туфли положить в машину, если тебе так хочется ими сразить нашу эмигрантскую публику. Но сейчас надень что-нибудь полегче, потому что мы будем долго гулять до концерта. Я хочу наконец тебе показать Брайтон. Мы уже едем туда, так убьем сразу двух зайцев.

- Хорошо, Рита. Это ценный совет. Одну минутку.

Когда Инга вышла в полуботинках, держа в руках мешочек с вечерними туфлями, Рита уже ждала ее внизу у двери.


- Итак, мы на Брайтоне, а точнее, в нашей любимой Одессе, только не у Дерибасовской, а у твоей любимой Молдаванки, - сказала Рита, захлопнув дверцу машины. - Пошли. - Она взяла Ингу под руку, и они вышли на многолюдную, наполненную какой-то особой энергией Брайтон Бич Авеню. Здесь все отражало жажду дополучить, ухватить то, чего они были лишены там, на том, другом берегу океана. Всюду слышна только русская речь, русская реклама, русские магазины, русские рестораны. Над одной из "АПТЕК" было написано: "Мы говорим по-русски". Одна из витрин привлекла разнообразием красивой обуви, и Инга предложила туда зайти. В торговом зале никого не было, но из-за стены его доносилась такая нецензурщина, что Инга почувствовала, что вступила в лужу грязи.

- Пойдем отсюда, - предложила она Рите.

- Да ты что, Инга. Ты испугалась их речи? Это здесь норма. Причем это характерно не только для ремесленного люда. Но и люди с высшим советским образованием здесь порой превращаются... - Рита пожала плечами, выражая недоумение. - Я смотрю порой на них и представляю: там, где-нибудь в Москве, в Одессе, во Львове, в Челябинске и т.д. он был, может, бухгалтером на предприятии, может, даже врачом, инженером, мало ли кем... ну был вполне интеллигентным человеком... а здесь что с ними становится...

А между тем за стеной торгового зала кто-то изъяснялся по телефону так громко, что казалось, вся обувь с красивой витрины вот-вот свалится и убежит.

- Слушай, знаешь что?! Я таких, как ты, еще в Одессе... как следует. Ты поняла? Или ты мне принесешь кэш, или я тебя так окешаю, что мало тебе не покажется. Больше не захочешь. А? Перестань мне вешать на уши макароны. Мне до одного места, что ты там будешь чекать (проверять) в твоем банке. Я ж тебе русским языком говорю: немедленно неси кэш. Ты поняла? Это тебе не одесский толчок, и не Привоз. Это тебе магазин, где нужно честно расплачиваться. А? Слушай, сучка, если ты еще будешь оскорблять мой магазин, я тебя-таки достану. Всучила мне какую-то бумажку, которую банк выплевывает, и еще мне тут вешает спагетти на уши. Так, я тебе, стерва, даю срок.

- Рита, я не хочу здесь быть. Пошли, - сказала с ноткой раздражения Инга, потягивая Риту за рукав.

Они вышли на улицу, и воздух показался особенно чистым и освежающим.

Инга ходила вдоль этой улицы - героини почти всех фильмов и рассказов последних волн эмиграции, и не верила тому, что предстало ее взору.

Погода выдалась настолько теплой, что плащ показался тяжелым. Однако никакая погода не могла воспрепятствовать стремлению брайтоновских "мадам" демонстрировать свои меха. Они всюду сновали в основном в длинных, норковых, с виду роскошных шубах, а некоторые и в таких же шапках. Они разгуливали, стреляя во все стороны глазами, дабы удостовериться, что кто-нибудь из знакомых из заметил и был сражен наповал. В ушах и на пальцах, конечно, бриллианты. Может, это цирконий, может, недорогие настоящие, а может, и дорогие, но все равно слепят глаза от изобилия и вычурности. А напротив галереи магазинов, вдоль улицы стоят вполне прилично одетые, ухоженные, с профессиональными прическами, немолодые женщины и выкрикивают: "Русский анальгин", "Тройчатка", "Аллохол", "Зеленка", "Ромашка", "Шалфей, прямо из России".

- Что это? - спросила Инга Риту. - Неужели это кто-то покупает? Там мы все гонялись за импортными лекарствами, а здесь покупают это?

- Представь себе, Инга, - отвечала Рита серьезно. - И представь себе, что многие наши старики без наших старых лекарств жить не могут. Они утверждают, что они им помогают. А на самом деле, Инга, это не что иное, как ностальгия. Вот нам нужно зайти в русский продовольственный. Здесь недалеко. Вот там ты поймешь, что есть ностальгия. А пока давай зайдем сюда. Здесь бывают очень красивые платья, каких ни в одном американском магазине не найдешь, потому что они сделаны на наш вкус. Я не знаю, как ты, но мне американский стиль и вообще концепция одежды не нравится. Этот ихний "кежуал" меня уже заколебал. Вот мои клиенты, когда меня приглашают на парти, уже мне не пишут "вери кежуал" (в очень свободном стиле), потому что знают, что я оденусь так, как хочу. А у них строго распределено - там "формал дрес" (официальный костюм), там "кежуал элегант" (свободный, но элегантный костюм), там просто "кежуал".

- Да, Рита, тут я с тобой согласна. Мне тоже это не импонирует. И у меня дома я сразу задала такой тон, что ко мне приходят нарядно одетые мужчины в пиджаках, а женщины в нарядных платьях, а не в свитерах и джинсах. - После этой фразы Инга как-то сникла, ей стало тяжело при мысли о ее доме, который и не ее уже, кажется.

Рита, сделав вид, что не заметила этого, громко, весело воскликнула:

- Вот тут мы сейчас себе накупим красивых платьев, и жизнь станет прекрасной.

Инга не успела опомниться, как они оказались в небольшом, уютном, красиво оформленном торговом зале. Две длинноногие, длинноволосые молодые красавицы-брюнетки, подражая навязчивому сервису фирменных магазинов, сразу же одарили вошедших вниманием и сверкающими улыбками пригласили к стойкам. Одежда - платья, костюмы, кофточки, юбки, меховые изделия - все было действительно красивым, оригинальным.

- Ну надо же, - сказала Инга восторженно. - Какие красивые вещи. И выглядят добротно.

- Ну конечно. Они же должны выдерживать конкуренцию в условиях такого изобилия вокруг. И цены не маленькие, но все же не то, что в Нейман-Маркусе и Сакс Фифт Авеню. - Рита сняла со стойки платье и сказала: - Инга, вот померь это. Смотри, маленькое черное платье. Но что-то в нем есть особенное. Это для тебя, твой размер.

- Рита, я не буду ничего мерить. Во-первых, у нас времени мало. Во-вторых, мне сейчас не до платьев, ты же сама знаешь.

- Ну, Инга, я просто хочу посмотреть, - сказала Рита с сестринской заботой.

- Риточка, - сказала Инга, нежно погладив подругу по плечу, - я испорчу прическу, и мне, честно, не до этого.

- Ну ладно, извини, - сказала Рита, возвращая платье разочарованным продавщицам. - Тогда пошли в русское "сельпо". - Рита рассмеялась.

- А что это? - спросила Инга.

- Это я так называю один здесь русский продовольственный. Здесь уже есть русские супермаркеты, красивые, богатые, двухэтажные. Мы еще посмотрим. А сейчас зайдем в этот. Он характерный, потому что именно такие, ну похожие, в других городах Америки.

Они вышли из магазина, и Инга подалась к расположенному неподалеку газетному киоску, пестрящему русскоязычными названиями газет, журналов, сувенирами из России.

- Ой, как интересно! Я даже не представляла, что столько всего выходит на русском языке здесь. Я хочу кое-что купить, - сказала Инга.

- О'кей, - подхватила Рита. - Ты тут постой, а я забегу в магазин, попрошу, чтобы мне позволили позвонить. Я забыла свой сотовый, а мне нужно очень.

- Конечно, конечно, Рита. Иди, не волнуйся и звони сколько тебе нужно. Я тут осмотрюсь, что бы поинтереснее купить.

Через несколько минут Рита с довольным видом подошла к Инге.

- Ну как, все в порядке, дозвонилась?

- Да-да, все в порядке. Ну побежали.

Русский магазин действительно был похож на заезжее сельпо. Неуютный, неаккуратный, какой-то неуклюжий, небольшой, обставленный стеллажами со всевозможными продуктами в банках, в коробках. За стойкой энергично взвешивает, упаковывает, подсчитывает и выдает чеки дородная, лет сорока крашеная блондинка. В застекленной части этой стойки лежали продукты, возвращающие в эпоху СССР, когда за ними нужно было выстаивать в очередях, да еще и количество лимитировалось талонами. Колбасы: "советская", "одесская", "московская" и др... сыры: "советский", "российский", брынза "одесская", "болгарская", икра черная и красная, всевозможные балыки, тут же английскими буквами названия молочных изделий: "tvorog", "kefir", глазированные сырки в шоколаде, подсолнечное масло с осадком в тех самых "советских" бутылках, минеральная вода "Боржоми", русский квас в бутылках, гречневая крупа, сушки. В банках - икра "заморская", баклажанная, шпроты, сайра, бычки в томате... весь набор бывших советских конфет: "Мишка косолапый", "Мишка на Севере", "Кара-кум", "Коровка", "Белочка" и другие... Цены на уровне недешевых супермаркетов. В этом магазине, как и везде, можно отовариваться и по "фудстемпам", то есть талонам, которые выдаются лицам, живущим на пособия, как дополнительная льгота.

И несмотря на то что вокруг, как везде в Америке, не счесть стандартных, красивых, чистых супермаркетов, здесь толпится уйма народу, и взаимодействие покупателей с продавцом соответствующее:

- Манечка, ты мне оставила язык? - спрашивает подобострастно пожилая женщина.

- Вы что не видите, что мне не до вас? Столько тут набралось народу!

- Манечка, а почем сегодня икра, а она свежая? - спрашивает так же подобострастно пожилой мужчина.

- Возьмите глаза в руки и посмотрите. Там все написано. Вы видите, что творится? Сегодня сумасшедший день.

- Манечка, так это ж хорошо, ты должна радоваться, значит бизнес хороший. Это же капитализм. Если б нам не нравилось у тебя, мы бы пошли в супермаркет, в этот супермаркет, что напротив...

- Ну и идите, - сказала размягченная комплиментом Манечка, осчастливив покупателя кокетливой улыбкой. - Идите в супермаркет и кушайте ихние безвкусные продукты. Пожалуйста, я вас не держу. Кушайте ихний "коттедж чиз" -отраву, вместо нашего творога, ихние накрахмаленные йогурты вместо нашего кефира и ихние накрахмаленные сосиски без чеснока. Пожалуйста.

- Ну, Манечка, ты ж знаешь, что мы никуда не пойдем, мы тебя любим.

- Манька, а торт "Ля Мур" у тебя есть? - энергично вопрошает под звон ключей от машины влетевшая в магазин длинноногая, с модной короткой стрижкой красотка в кожаном брючном костюме.

- Ой, "Ля Мур"! - повторяет восторженно пожилая очередница другой, стоящей рядом. - Вы ели этот торт когда-нибудь? Послушайте, что я вам скажу. Я прожила всю жизнь до Америки в Одессе. Вы знаете, какие там были кондитеры. И вообще... Одесса, что стоили только одесские бублики. А! Так вот, как одесситка, я кое-что в кондитерских делах разбираюсь. Так вот, этот торт - "Ля Мур" - это гениально. Этот кондитер, который их делает - он гений. Кто сказал, что этот торт похож на "Киевский". Боже сохрани! Не верьте. "Киевский" - это безе с кремом, с орехами... А "Ля Мур" - это что-то совсем особенное. Не знаю, из чего он состоит, но то, что там есть душа кондитера, это я вас уверяю. Мне этот торт дома держать вообще нельзя. Потому что у меня нет сил устоять, чтобы его кушать по частям. Я могу скушать все сразу и не отрываться. А у меня и так сахар повышенный. Так что про этот торт мне лучше не говорить и вообще не показывать, а то я теряю голову и забываю про свой сахар. - Она говорила громко, весело, чтобы ее все слышали. Маня рассмеялась первой, и вся толпа ее поддержала, дружелюбно глядя на ораторшу, которая создала в магазине атмосферу веселья.

Выслушав еще немало смешных реплик, Рита с Ингиной приблизились к стойке и, купив продукты, с тяжелым пластиковым мешком направились к машине.

- Да, этот магазин и эта толпа меня потрясли, - сказала Инга, как только они отъехали от паркинга.

- Понимаешь, - заговорила Рита. - Это ностальгия. Они, наши люди, захотели все привезти с собой. Даже дефицит. Вот кругом изобилие, в каждом супермаркете можно купить или заказать язык. А вот ей нужно, чтобы Манечка ей оставила, чтобы ей его дали из-под полки, что подразумевает, что языка мало, он в дефиците и его нужно ей оставить по блату. Понимаешь, кажется, так у Райкина: "Пусть будет все, но дефицит в чем-то должен остаться". Ну привыкли наши люди к бегу с препятствиями. Это ж неинтересно - просто пойти и всегда, в любое время купить язык. Или зайти в супермаркет, где все приготовлено, расфасовано - бери и клади в корзину. Это ж неинтересно нашим, это ж, как сказала Маня, без чеснока. А вот потолкаться в очереди, чтобы ноги отекли в стоянии, пока Маня все нарежет, посчитает, - вот это то, что нужно. Зато как вкусно, когда купил в очереди, -рассмеялась Рита.

- Да, забавно все это, - сказала Инга, усаживаясь вместе с Ритой в машину.

Она не успела оглянуться, как они подъехали к зданию, напоминающему школу.

Когда они вошли в зал, Инга сразу поняла, насколько Рита была права, посоветовав ей не надевать этот элегантный черный брючный костюм из натуральной тончайшей шерсти. И атмосфера, и поведение публики были, мягко говоря, не адекватны тому, что Инга себе представляла. Зал был еще заполнен примерно на треть, но каждый сидящий, разложив на соседние сиденья какие-то бумажки, держал мест по пять. К какому бы более не менее приличному месту они ни подошли, им говорили: "занято". Инга хотела взорваться от возмущения. С разных мест раздавались выкрики: "А ты занял (заняла) места для Лившицев, Козловских, Воробьевых?" Со всех концов слышны неуместные здесь дивные мелодии классиков из сотовых телефонов и реакция на них, типа: "Мила, ты уже уложила их спать? Что, они плачут? Ну скажи им, что я скоро буду дома". "Алло, Севка, привет. А? Да, сижу. Ну что делать. Любка затащила. Ну я давно уже остыл к этому. Ну что делать, это же Америка, разве здесь можно с женщинами спорить? Она же подаст на меня в суд за моральный ущерб". - Мужчина расхохотался так, что аж закашлялся.

Зал постепенно заполнялся публикой разного возраста, и казалось, что все друг с другом знакомы. Средних лет женщина, оказавшаяся на сиденье рядом с Ингой, почесала затылок пышноволосой особе, сидящей впереди. Та обернулась и радостно воскликнула:

- Ой, Клара! Привет! Хаю ар ю? (Как поживаешь?) Я давно тебя не видела. Ну как дела? Нашла работу?

- Да, в компании. Все нормально, слава богу. И зарплата ничего, и иншуренсы (страховка) хорошие. Ой, я так рада, что он к нам приехал! Я его обожаю. Вообще я люблю наших артистов. А знаешь, когда приезжала Алла Пугачева, моя приятельница, в то время безработная, специально подрабатывала в ресторане, чтобы купить билеты.

- И что, стоило того?

- Она говорила, что стоило. Говорила, зал, кажется, на 4 с половиной тысячи, был забит, негде было сесть. Я знаю? Ну вообще-то я тоже люблю Пугачеву. Но ради того, чтобы ее увидеть живем, мыть посуду в ресторане я бы не стала, тем более что я ее вижу постоянно по ТВ. Хотя они крутят все, что им хочется. Представляешь, какое старье они нам крутят. Так же с Аллой Пугачевой. Недавно ее показывали, она снова, мягко говоря, в теле. Год записи не указан. И не знаешь - это она еще пополневшая или уже снова пополневшая. Но для нее это неважно. Что-то есть в этой женщине, не знаю, но что-то в ней есть. Какая-то особая энергетика.

- Ну, все, все. Повернись. Вот он выходит.

Артист вышел на сцену, осмотрел шумный, пока еще продолжающей жить своей жизнью зал, который, судя по всему, не очень вдохновлял его.

Сцены как таковой не было, а была лишь площадка, покрытая паркетом, в отличие от остального зала, пол которого покрыт карпетом (синтетическим ковровым покрытием).

Артист явно негодовал внутренне из-за того, что разговоры, сотовые телефоны не умолкают. Но на то он и артист, чтобы уметь владеть собой и перевоплощаться. Он вдруг, изобразив военную выправку и размахивая руками, зашагал по сцене, потом остановился и громко, как в рупор, воскликнул, перефразируя известный призыв Юлиуса Фучика:

- Люди! Я люблю вас! Будьте бдительны! Не дайте вашим телефонам и соседям по сиденью не услышать меня!

Зал разразился бурными аплодисментами, хохотом. Довольный своей находкой, артист начал выступление. Он выкладывался по полной программе, но во всем чувствовалось отсутствие вдохновения и неудовлетворенность поведением зала. Между номерами он выдавал какие-то сатирические реплики о прежней совковой жизни или на эмигрантско-еврейские темы, желая угодить залу. Но это не вызывало той реакции, на которую он рассчитывал.

"За кого он нас принимает?" - услышала Инга женский голос сзади.

- Да, он не понимает, что мы уже давно ушли от этого, - ответил мужской голос за спиной. - И вообще одно старье. Больше не пойду. Уж лучше поставлю тарелку и буду смотреть по телевизору прямо из России, если захочу. Конечно, это две большие разницы, или выступать там, в лучших концертных залах на тысячи человек, или здесь, где нас не более, чем две сотни. Понятно, что ему не весело.

- Тогда зачем они едут? - спросил тот же голос.

- А доллары, доллары, дорогая моя, зарабатывать. Ну они здесь тоже, кое-кто выступают в Атлантик-Сити. Так и этот бы выступил в Атлантик-Сити. Но где он наберет желающих? Это только суперзвезды могут себе позволить. Они, моя милая, выступают всюду, потому что им нужны деньги. Это их работа. И хоть он видит, что мы с тобой болтаем, он все равно выступает. Это работа.

Инга не выдержала и повернулась, дав понять своим недобрым взглядом, что они ей мешают слушать, хотя никакого удовольствия концерт ей не доставлял. И не столько из-за содержания программы, сколько из-за ощущения, что артисту не нравится все: и зал, и публика, и он механически, без вдохновения рассчитывается с публикой за потраченные ею деньги.

Домой они вернулись с ощущением зря потраченного времени.

Рита, чувствуя себя виноватой, что затащила подругу на этот концерт, предпринимала все усилия, дабы поднять ей настроение.

- Так, сейчас мы приготовим чаек, накроем стол и начнем веселье. Куда нам торопиться. Я завтра дома. Могу выспаться, да, Инга?

- Конечно, - радостно подхватила Инга.

- Итак, гульба начинается, - вдохновенно сказала Рита и принялась выставлять на стол в кухне все купленное в русском магазине : красную зернистую икру, набор разных балыков, копченые колбасы, одесскую брынзу, сыр "Российский", кулек с конфетами и торт "Ля Мур".

- Ну ты даешь, Рита! Когда мы это все съедим?

- Ну, когда захотим, тогда и съедим. А сейчас мы разольем коньячок... Все по порядку.

Рита принесла бутылку "Хеннесси", поставила коньячные рюмки и, разлив, предложила тост:

- Инга, за тебя! Мне никогда не было так хорошо и комфортно, как в это время, что ты здесь. За тебя! - Рита залпом выпила и начала накладывать икру на сухое печенье-крекер. - Инга, не бойся. За один вечер фигуру не испортишь. Ешь. Лучше б мы посидели где-то в ресторане, чем на этом концерте.

- Да, Рита. Я тоже ожидала чего-то иного.

- Понимаешь, с этими артистами создается парадокс, - сказал Рита, выпив еще рюмку коньяка. - Только единицам удается устроить концерт в Атлантик-Сити, в Карнеги-Холле. И то это стало только недавно, когда понаехало много наших в последнюю волну. Понимаешь, многие уехали от относительно неплохой жизни там. Они привезли свои тела, а души там оставили. И чтобы дать этим душам жить как-то, они многое делают, что б что-то оттуда перенести сюда. Ведь телевидению как таковому уже сколько десятков лет? А эмиграции? И только последняя волна создала мощную телевизионную русскоязычную сеть здесь, масса газет, пытались создавать русские театры. Но с театром не получилось. Потому что телевидение они смотрят прямо из России, а театры, которые пытались создать здесь, не собирают людей, потому что наши люди хотят видеть артистов тех, которых они любили, прямо оттуда. Потому наши люди и ходят на все это. На шоу звезд еще ходит зажиточная русскоговорящая публика, работающая, которая включена и в американскую культурную жизнь... И для артистов эта публика интересна и приятна, потому что они знают, что их именно выбрали, а не пошли на них потому, что больше некуда. И как правило, все остаются взаимно довольны. А там, где мы были сегодня, в основном была та публика, которой больше некуда пойти, потому что для них американская культура - то же, что и марсианская. И этот артист сегодняшний в Атлантик-Сити не наберет народу, а то, что он может набрать, это то, что было сегодня, - в основном немолодые люди, которым больше некуда пойти из-за языкового барьера, транспорта и пр. Это живущие на пенсию, пособия люди. Молодых, сама видела, очень немного, и они тоже не из высшего сословия. И артисты это знают. Это не повышает их престиж в их собственных глазах. Их это, с одной стороны, угнетает, а с другой - нужно зарабатывать деньги. И это понимают зрители, понимают, что не ради них он приехал, а только ради долларов. Ну везде так, у артистов концерты - это их хлеб. Но все же публика, когда ее много, когда она сидит в бархатных креслах, когда она пришла не потому, что больше некуда, а сделала выбор, когда в ее числе много молодых, и еще присутствуют высокопоставленные особы или собратья по профессии, - это определяет совершенно другой настрой у артиста. И понравиться этой публике, раскрыться перед ней - это не менее важно, чем просто деньги заработать. А здесь у них ничего этого нет, здесь совсем другая атмосфера в зале. Она их не только не вдохновляет, но и угнетает. Но все равно они едут и едут, и на них ходят и ходят. И круг замыкается. Сейчас, минутку.

Рита вдруг встала и вышла из кухни. Через мгновенье она вернулась с толстым журналом в руках.

- Что это? - спросила Инга.

- Это ежегодник "Побережье".

- А кто его издает, где он выходит? - спросила Инга, взяв из рук Риты объемистый том альманаха, мягкая белая обложка которого была иллюстрирована оригинальной картиной, символизирующей художественное творчество, театральное действо. Инга открыла журнал, чтобы посмотреть имя художника. И прочитала, что в оформлении обложки использована работа "Искусство" Матико Мамаладзе.

- Интересная картина. И вообще журнал выглядит на уровне высоких стандартов, - сказала Инга, листая журнал.

- Да, Инга. И вообще история его создания - это тоже замечательный сюжет для нашей книги, сюжет о еще одной странице подвижнической деятельности наших эмигрантов на поприще русскоязычной культуры вне России. Это издание появилось в Филадельфии в начале 90-х годов. К тому времени известные западные русскоязычные журналы "Грани", "Континент" перебрались в Россию, полагая, что они свою роль противостояния советской власти выполнили. Тогда Максимов и другие были вдохновлены идеями перестройки, новой Россией. Да, журналы-то переехали, а пишущая братия, если они не Аксеновы, например, должна была где-то печататься. Это и старшее поколение, и молодежь. Кто они, какие они писатели, что они сотворили, это уже решит будущее. Но появилась насущная необходимость в толстом журнале здесь. Ну, есть "Новый" журнал".

- Да, мне Грегори рассказывал волнующую историю этого журнала, - перебила Инга.

- Это правда волнующая история, - сказала Рита. - Мы все эти материалы тебе дадим, Инга, если захочешь к нам присоединиться. Так вот, в Филадельфии, где проживает многотысячная русскоязычная диаспора, нашелся замечательный человек, эрудит, писатель, поэт Игорь Михалевич-Каплан, который, вдохновившись идеями энтузиастов, взвалил на свои плечи создание ежегодника. Ну ты все это увидишь из материалов, которые мы тебе дадим. А сейчас, - Рита рассмеялась, - опять меня унесло куда-то от темы. Видишь, сколько всего накопилось, чем хочется поделиться. И вернемся к ?7 "Побережья" за 1997 год.

- Итак, - сказала Рита методично, замедленно, подражая учительнице, - читаем... что читаем? Читаем статью Бе-лл-ы Е-зер-ской "Театральная жизнь русской эмиграции". Послушай:

"Что делать иммигранту-россиянину, не мыслящему себе жизни без театра? Что делать ему, безъязыкому, в театральной столице мира, которая обернулась к нему пустыней Сахарой". - Ну я всю статью читать не буду, - перебила себя Рита. -Только фрагменты к нашему впечатлению о сегодняшнем концерте. Так вот, фрагмент следующий: "Чего ждет эмигрантская душа, тоскующая вдали от родины? Конечно, песен. Рынок чутко отреагировал на спрос. Кто только не услаждал за истекшее двадцатилетие уши ностальгирующей иммиграции!"

- Ну я не буду все читать, конечно, - снова перебила себя Рита. - И вот что характерно. И это то, что мы чувствуем, о чем с тобой говорили - то, как они, эти артисты, к нам относятся. Вот послушай, что пишет Езерская далее: "По терминологии московских театральных тусовок, такие гастроли получили название "поездки по гарнизонам". "Гарнизоны" - это мы с вами, дорогие читатели: озверевшие от тоски по родине иммигранты, которые съедят любую халтуру, лишь бы она была на русском".

- Какой ужас! - воскликнула Инга. - Если б я раньше это прочитала, я бы и сегодня не пошла. Потому что я чувствовала именно такое к себе отношение сегодня на концерте. Я даже представляю себе, когда он приедет в Россию, будет говорить в интервью: "Я только вернулся из успешных гастролей по городам Америки..."

- Именно так, Инга, - сказала Рита. - Я тут таких историй наслышалась. Моя приятельница рассказывала, что в одном из городов Америки (не помню точно) ее подруга занималась устройством концертов русских артистов. Ты не представляешь, чего только она для них не делала. Помимо того, что находила приличные залы, добиваясь скидок за их рент, она их поселяла у себя дома, кормила, поила, покупала подарки, возила, когда было время, на экскурсии. Они ей, пока жили и пользовались ее гостеприимством, в любви и дружбе на всю жизнь объяснялись. А уехали - наплевали ей в душу. Даже открытки никогда не прислали. А однажды она решила одарить гастролера роскошным ужином в роскошном ресторане. Она организовала небольшой круг эмигрантов, которые вскладчину этот ужин оплатили. Все лучшее ему разрешено было заказывать, дорогие коньяки, деликатесы. А когда публика в ресторане собралась, он смотрел на всех отчужденно, грубо отвергал малейшую попытку кого-либо заговорить с ним. Люди расходились с ощущением горечи униженных и оскорбленных.

- Ну, может, звезда, не захотел за одним столом лишь бы с кем, - сказала Инга.

- Так в том то и дело, что она его предупредила, что будут люди. И он бы мог просто сослаться на плохое самочувствие и отказаться. Так нет же, он согласился пойти в самый дорогой ресторан. И этим людям, каждой паре там стоило, может, по триста долларов. Ведь они же за него заплатили. Ну хотели люди посидеть с ним за одним столом. Посмотреть, ну задать какой-нибудь вопрос. Так они же за это заплатили. Мне как-то пришлось быть на концерте крупного музыканта из Европы. И я купила билеты дороже самых дорогих, потому что это давало право участвовать в коктейль-парти после концерта. Так знаешь, и сам он, и вся его группа со всеми общались, фотографировались. Люди заплатили, чтобы приобщиться к знаменитости, причем знаменитости - звезде мировой величины! А наши... А ведь американцы же на них не пойдут. Так будьте благодарны, что соотечественники ходят. Хотя со сцены признавался в любви к эмиграции, говорил, что чуть ли жить не может без заокеанских соотечественников, из-за чего и едет сюда. И вот такой парадокс получается: им нужны наши деньги, но не нужны мы, а мы отдаем им нашим деньги, потому что они нам нужны. Это как любовь без взаимности...

- Я больше ни ногой ни на один концерт, - сказала с грустью Инга.

- Вот я чувствую, - сказала Рита, - что у тебя зарождается такое же настроение, как у нас, желание проанализировать, что же есть эмиграция.

- Да, это действительно стоит сделать. - сказала Инга.

- Ну вот мы и приняли решение! - обрадованно сказала Рита. - А теперь я тебе объявлю о следующем мероприятии. Оно состоится через два дня. Мы с тобой приглашены на супер-парти! Такого ты еще точно не видела.

- А кто, что это за публика там будет?

- Там будут богачи. Богачи - без разбора, кто чем занимается. Это и врачи, и лоеры, и бизнесмены. И очень образованные, и имеющие несколько классов советской школы. Но все богатые, успешные. Например, Алекс, тот, к кому мы едем, у него целый парк такси. Машин двести. Еще у него ювелирные магазины. В общем, богатый человек. Правда, его жена немного обчистила при разводе. Но ничего. Ему кое-что осталось, и немало. Так что завидный жених. - Рита рассмеялась.

- А чего он развелся?

- А кто его знает. Чужая жизнь - потемки. У него один сын - тоже богатый. У него свой бизнес - мебельные магазины, еще что-то. И вот с женой разбежались. Думаю, он ей изменял. Он красавец. Примерно наш ровесник. Он следит за собой до умопомрачения. Прически, маникюры, педикюры. Роскошно одевается. Бабы липнут.

- А тебе не приходило в голову?..

- Ну что ты, Инга. Я хоть и хочу танцевать, но отдаю себе отчет. Я скорее могу понравиться молодому, неискушенному парню, чем такому, как Алекс. Это разбалованный, тертый мужик, уверенный в себе. Ему не нужен кто-то для души. Я думаю, что он теперь возьмет себе какую-нибудь девственницу юную и будет с ней играться. Тебе там будет просто интересно. А может, и для нашей будущей книги что-то извлечем. Там такие будут типажи, такие будут наряды и бриллианты. И это тебе не Брайтон-Бич. Здесь все будет по-настоящему дорогое. Тут спуску не дадут. Они отвернут воротник и посмотрят на бирочку - какой фирмы. Здесь все соревнуются, у кого дороже дом и ремонт в нем, у кого дороже машина, шуба, даже тапочки должны быть не менее, чем Сакс Фифт Авеню.

- Ой, я, признаться, ничего такого даже не взяла с собой, хотя у меня дома есть дорогие вещи...

- Ну, не беспокойся. Вот, померь. - Рита достала из пластикового мешка то самое "маленькое черное платье", которое Инга отказалась мерить в магазине.

- Ты что, Рита! - воскликнула она.

- Инга, это тебе мой подарок. Если оно тебе подойдет, это тебе от меня.

- Но, Рита. Я не могу от тебя принять...

- Так, сначала померь, - сказала Рита Инге, как старшая сестра бы сказала младшей. - Может, нам и говорить не о чем. А потом посмотрим.

Инга смущенно взяла платье и поднялась наверх. Через несколько минут она спустилась в этом едва прикрывающем колени черном платье и во взятых с собой белых лакированных итальянских лодочках на высокой шпильке.

- Ну как на тебе сшито! Все, теперь я спокойна, Инга! У тебя наряд есть, он тебе очень идет. У меня тоже кое-что найдется. Так что перед бомондом не ударим лицом в грязь.

- А что ты наденешь, покажи? - сказала Инга с нетерпением в голосе, как малыш, который что-то просит у старших.

- О'кей, ван момент, - сказала Рита и, пританцовывая, пошла наверх в свой гардероб. Через несколько минут она, имитируя королевскую походку, спустилась по лестнице в длинном облегающем платье. Оно было черного цвета, с белой отделкой, которая узкой полосой, как змея, проходила наискосок вдоль всего силуэта, придавая стройной фигуре Риты изумительные очертания. Черные, с белой отделкой, изящные туфли были как будто специально изготовлены к платью одним и тем же дизайнером.

Она взяла Ингу под руку, подвела к большому зеркалу и сказала:

- Ну посмотри, какие же мы красавицы. А знаешь что, давай выпьем. Пошли. - Она потащила Ингу за руку в кухню, налила еще по рюмке коньяка и сказала: - Инга, я тебя ждала много лет. Спасибо, что приехала, дорогая Инга.


ХХХХХХХХХХХХХ


- Инга, какой санаторий?! - весело отреагировала Рита на вопрос подруги. - Здесь нет такого понятия. Какой санаторий ты имеешь в виду? Как в Одессе или в Сочи? Ну ты даешь!

- Он такой огромный, белокаменный. А колонны, аллеи, клумбы вокруг с фасада и прямо на берегу, вот и напомнило мне наши курорты, - комментировала Инга свой вопрос.

- Это и есть дом Алекса, который он купил с моей помощью. Он стоит около десяти миллионов.

- Он что, действительно так богат?

- Он очень, очень богат. Я ж тебе говорила. Наш Алекс любит шик. Еще бы, ведь он одессит с Молдаванки. Сегодня у него новоселье. Не исключаю, что там мы встретим моего суженого Аркашеньку. Когда-то в Одессе Алекс за какие-то "мальчишьи игры" чуть не сел на скамью подсудимых. Его спас Аркадий. И здесь они встретились. Короче, Инга, готовься к спектаклю.

Рита с Ингой нажали на кнопку дверного звонка, и дверь им открыл высокий, с пышной, волнистой черно-бурой шевелюрой, огромными, живыми черными глазами красивый мужчина, в облике которого Инге угадывалось что-то знакомое с раннего детства. Он, как принято в Америке, формально обнял и поцеловал в щеку Риту, затем протянул руку Инге, пристально вглядываясь в ее глаза. Инга уловила тень смущения на его лице.

- Велком! Рад, что пришли, - сказал он и сквозь просторную, украшенную зеркалами и огромной хрустальной люстрой прихожую провел их в центральный холл, который потрясал великолепием и изысканнностью убранства.

Он был уже заполнен гостями, возраста примерно от сорока до семидесяти − семидесяти пяти лет. Мужчины в дорогих костюмах, женщины в роскошных вечерних платьях, с изысканными прическами и дорогими украшениями.

Вдоль зала сновал специально приглашенный обслуживающий персонал - стройные брюнеты (судя по всему, испаноязычные) в черных костюмах, белоснежных сорочках, в белых перчатках разносили на серебряных подносах напитки и деликатесные закуски, которые и по размеру, и по красоте оформления напоминали ювелирные изделия. Крошечные, на "один укус" тосты, корзиночки, наполненные черной и красной икрой, паштетом из печени редких птиц, какие-то микроскопические "штучки" из слоеного теста, фаршированные всевозможными морепродуктами. На отдельных подносах разносились нарезанные на мелкие кусочки дорогие французские сыры, обложенные виноградом, дольками апельсина и кусочками дыни.

Хозяин, держа за руку Риту, вывел ее с Ингой к середине зала и громко похлопал, чтобы обратить на себя внимание гостей.

- Внимание, внимание! Хочу вам представить виновницу сегодняшнего торжества, Риту, благодаря которой мне достался этот великолепный дом, - сказал торжественно Алекс. - Но Рита и не подозревает, судя по всему, какой подарок она сделала мне к новоселью.

Рита посмотрела на Алекса удивленно.

- Да-да, Рита. Ты мне сказала, что придешь сюда с подругой, которая приехала к тебе в гости. Поскольку я к тебе отношусь с доверием, я даже не спросил тебя ни одного слова о твоей подруге, по принципу: "твой друг - мой друг". И мне было все равно, потому что я тебе доверяю и знаю, что плохого человека ты в мой дом не приведешь. - Алекс, засмеявшись, поцеловал Риту в щеку, и все гости захлопали в поддержку порыва хозяина. - Так вот, Рита, ты даже не представляешь, кого ты привела. - Он посмотрел на Ингу и продолжил: - Вот она, Инга, она меня явно не узнала. А я ее сразу. Она, с тех пор как я стал себя осознавать принадлежащим мужскому полу, была недосягаемой девушкой моей мечты! Мы жили когда-то давно в одном дворе.

Инга вся похолодела, когда тут же вспомнила свой двор, этого красавчика Алика, которого она презирала из-за абсолютно противоположных черт образа жизни его семьи и ее семьи, из-за пропасти жизненных устремлений ее и Алика. Семья Алика слыла одной из самых богатых на их улице. До детского сознания Инги тогда, в условиях той бедности, в которой жила ее семья, едва доходило значение разговоров о том, что семья Алика - "подпольные миллионеры". Алик плохо учился, но всегда был лучше всех одет, каждое лето уезжал с родителями на дачу на шестнадцатую станцию Большого Фонтана, ничем из того, что любила Инга, не интересовался: он никогда не занимался общественной работой, его трудно было представить на симфоническом концерте, куда Инга ходила с подружками по абонементу. Его трудно было представить корпящим над учебниками в библиотеках.

После школы Инга пошла работать в правоохранительные органы, чтобы заработать стаж для поступления на юридический. Алик же пошел работать с отцом-мясником на Привоз. И они стали словно классовыми врагами. Инга была проникнута идеями борьбы с одесскими спекулянтами, всякими жуликами, Алекс и его семья были для нее олицетворением этого жулья и спекулянтов. А когда однажды мама Алика под видом просьбы помочь разобраться в каком-то документе заманила Ингу к ним в квартиру и стала предлагать ей "золотые горы", если она будет дружить с ее сыном, Инга приняла это как оскорбление и, не считаясь с этикетом, унизила мать Алика грубыми репликами. Спустя года два мама Алика снова предприняла попытку войти в контакт с Ингой, так как по иронии судьбы в прокуратуре, где Инга работала, в производстве находилось уголовное дело, в котором подозреваемым был Алик. Мама Алика, придя к ним домой, попыталась у юной, неопытной Инги раздобыть какую-то информацию о деле. Но Инга без разговоров, в самой бескомпромиссной форме выгнала женщину, а та посылала непреклонной девушке в ответ жуткие оскорбления и проклятия.

И вот встреча. Встреча. Через сколько же лет... Почти через сорок лет. Кто бы мог подумать! А Алекс между тем продолжал:

- Вы не представляете, чем и кем была Инга в нашем дворе. Моя мама не переставала говорить: "Откуда в такой бедности могут появиться такие аристократические девушки". Инга была как ангел в нашем дворе. А какая у нее была коса! Ну что говорить, я мечтал о ней, но я даже не смел к ней подойти... И вот, встреча...

Инга стояла молча, в оцепенении. Ей было гадко, противно, она не хотела здесь быть и не знала, что делать. Рита смотрела с любопытством то на Алекса, то на Ингу. Она видела, что Инга не разделяет восторга хозяина от этой встречи, и уже попрекала себя тем, что затащила сюда Ингу.


В это время раздался звонок в дверь. Алекс извинился и пошел открывать

Инга с Ритой сразу воспользовались моментом и заняли места на диване в дальнем углу холла. Из этого угла была видна "дайнинг рум" (столовая), не менее изысканно и богато обставленная, чем главный холл. В центре находился длинный стол и в комплекте с ним царственные стулья... У Инги складывалось впечатление, что дизайнеры, которые оформляли дом Алекса, за основу взяли убранства европейских дворцов, чтобы повторить все здесь в миниатюре.

Однако свое мнение ей пришлось поменять, когда они с Ритой, следуя совету стоявших рядом гостей, направились в "художественный салон" дома. Эта комната казалась вызовом классике и демонстрацией того, что и хозяин поклоняется не только классическому, но и ультрасовременному стилю. Прежде всего поражала мебель. Она была абсолютно вся стеклянная: и стол посредине, и что-то вроде этажерки, и тумбы, и потрясающие воображение скульптуры и вазы (большие и маленькие) из стекла. Все было в голубовато-розовых тонах. Посреди комнаты, на полу под столом, располагался выполненный по заказу белый ковер, воспроизводящий в абстрактном рисунке тона мебели. На стенах картины современного авангарда в дорогих, современного дизайна рамах.

- Да, Инга, когда есть деньги... - говорила Рита, восторженно вертя головой.

- Ну, еще нужно иметь вкус, все это любить, - сказала Инга, следуя за Ритой снова в большую гостиную.

- Ну, Инга. Так об чем мы будем говорить. Это же Алекс! - засмеялась Рита. - Чего-чего, а вкуса и любви к роскоши Алексу не занимать.

- Аркадий! Аркадий! Привет! Привет! - послышалось отовсюду.

- О, господи! - сказала Рита Инге, закатив глаза. - Я ж тебе говорила, что мое бывшее сокровище может здесь оказаться. Ну теперь можешь быть спокойна, Инга, если тебе неприятно здесь быть в центре внимания. Ты от него избавлена. Все внимание будет на моем бывшем муже. Если гости сами его не направят на него, то он сам на себя все перетянет. Он не может быть на вторых ролях. Так что считай, что он уже нас прикрыл.

Аркадий, холеный, ухоженный, элегантно одетый, в окружении восторженной толпы примерно из тридцати человек внес себя в гостиную. Он сразу увидел бывшую жену с подругой и направился к ним.

- Здравствуй, Риточка. Рад тебя видеть, - сказал он и формально поцеловал ее в щеку.

Затем он приветливо поклонился Инге, протянул ей руку, внимательно заглядывая в глаза.

- Эти прекрасные глаза мне уже встречались когда-то, - сказал он с аристократическим изыском.

- Вот старый бабник, - рассмеялась дружелюбно Рита. - Все может забыть, но глаза женщины - никогда. Это - Инга, Инга! Узнаешь? Она когда-то работала в Одессе в прокуратуре.

- Да-да, что-то припоминаю. Вы участвовали в наших адвокатских семинарах, кажется, да?

- Ну, это нельзя назвать участием, - улыбнулась Инга по-детски застенчиво. -Просто я приходила слушать, мне было страшно интересно, ведь я пришла в правоохранительные органы сразу после школы, - ответила Инга, чувствуя себя некомфортно из-за невольной почтительности к Аркадию, вопреки внутреннему негативному к нему настрою под влиянием сказанного о нем Ритой.

- Да-да! Теперь отчетливо вспомнил. Еще бы не вспомнил. Наверняка облизывался, глядя на юную красавицу, - снова рассмеялась Рита. "Говорят, что муж с женой, прожившие долго вместе, становятся похожими друг на друга с годами. Эта пара являла, очевидно, редкий пример того, как с годами их первоначальное, как всех людей на земле, различие только усугублялось, что и привело к разводу", - думала Инга, наблюдая за ними.

- Аркадий, Аркадий! Иди сюда! Иди к нам! - слышалось отовсюду.

Аркадий улыбнулся, мол, вот видите, как я всем нужен, поклонился женщинам и направился к зовущим его гостям, которые столпились в противоположном углу. Путь ему пересек официант с подносом. Аркадий взял бокал белого вина и тут же оказался в окружении своих поклонников.

На сиденьях сидели женщины и энергично беседовали друг с другом. Обрывки их диалогов мог услышать каждый, кто сам молчал в этот момент:

- Ну конечно из "Нейман Маркуса", ты же знаешь, я только там одеваюсь. Ну да, и туфли оттуда. Был большой сейл там, и я их купила всего за триста долларов. А юбка, юбка тоже была на сейле. И я ее купила за семьсот долларов. Не потому, что на сейле. Просто она мне очень понравилась.

- А это, это я купила в Италии. Да, недавно вернулись. Я обожаю Италию.

- Сын, сын заканчивает Гарвард. Он будет юристом. Да, очень талантлив. Я думаю, что он будет получать когда-нибудь по 400-500 долларов в час, не меньше. И будет зарабатывать еще больше, чем наш доктор Дима.

- А что, что Дима, кто сказал "Дима"?! - вдруг откликнулся один из группки мужчин, окружавших Аркадия.

- Никто не сказал "Дима", - ответила одна из женщин. - Просто Женя тебя упомянула в сравнении с сыном. Она говорит, что когда он кончит Гарвард и станет юристом, он будет получать еще больше тебя.

- Ну, дай, Бог. Я ему от души желаю, - участливо отреагировал Дима. - Только для этого мало кончить Гарвард. Нужно еще здорово поработать на авторитет.

- Он поработает, не волнуйся за него.

- Я не волнуюсь. Пусть он переплюнет меня, я даже буду рад.

- Аркаша, а ты помнишь этот суд, как ты меня защищал? - раздавалось громко из окружения Аркадия. - Я сам поверил в то, что ты говорил обо мне тогда, и мне таки было стыдно за себя. Ну что было делать, советская власть не хотела, чтобы я был богатым. Я хотел быть. У меня был талант в бизнесе. У меня была целая подпольная сеть трикотажных цехов. Если б мне дали делать это легально, я бы платил налоги, как здесь в Америке, и всем было б хорошо, и мне, и родному государству. Так нет, им только хотелось, чтобы я на этой трикотажной фабрике получал копейки. И все. Ну они меня таки схватили, посадили. Хотели пришить и торговлю валютой. Но наш Аркадий, он же гений! Он мне таки скосил срок. И когда я вышел, я сказал: все, гуд бай, СССР. Я уеду, и будь что будет, но я хоть буду знать, что я сделал все, что мог, чтобы жить так, как я хочу, а не так, как мне кто-то там сверху диктует. Здесь мне диктуют только одно, что я должен платить налоги. Так что я предлагаю выпить за Аркадия. Он многих нас тогда вытащил.

- О'кей, о'кей, - снова захлопал, встав в центре холла, Алекс. - Тосты приберегите для стола, куда мы сейчас пройдем. У нас сегодня ровно сорок один человек. Игорь не смог. Потому некомплект немного. Потому в одной дайнинг-рум двадцать шесть человек, в другой - пятнадцать. В билетиках, которые вам дадут, будет указана только комната. В маленькой столовой на пятнадцать человек окажутся только одесситы. Это же не день рождения, где все хотят сидеть с именинником. Это просто я пригласил вас, чтобы вы познакомились с моим новым домом, отметили мое начало жизни в нем. Поэтому неважно, кто будет сидеть со мной. Я здесь сегодня равный, такой, как вы. Так что не обижайтесь. В маленькой столовой только одесситы и более старшее поколение. Но в каждой комнате я все делал самым случайным образом, так что не обижайтесь, если кто-то сядет не так.

- А если я на Димкину морду смотреть не могу и он окажется напротив, так что, нельзя подать жалобу в партком? - сострил дородный толстяк по имени Ефим.

- Придется потерпеть меня, Фима, - расхохотался Дима. - А жалобу можешь подать в суд, и тебе Аркадий поможет ее составить.

- Но мужья с женами окажутся в одной комнате? - спросил сутуловатый высокий мужчина по имени Веня.

- Да, так предусмотрено, что супружеские пары не окажутся разделенными.

- Ой, какая жалость, ну хоть бы один вечер... - неудачно пошутил сверкающий весельем мужчина.

- Слушай, Веня, если я тебе надоела, то пожалуйста, - не считаясь с праздничной обстановкой, воскликнула вполне серьезно дородная дама в роскошном платье. - Я сама с тобой не сяду рядом.

Веня, явно смущенный таким поворотом событий, сказал в шутливом тоне, чтобы сгладить бестактность жены:

- Вы видите, что делает Америка с нашими, раньше покорными, женами. Скоро нам, мужчинам, придется бороться за свои права. - Он громко рассмеялся.

Жена же, чувствуя себя королевой в платье за полторы тысячи долларов, не настроена была опускаться до шуток в свой адрес. И, не считаясь с тем, что снижает планку всеобщего веселья, сказала:

- Так, Алекс, я хочу сесть в ту комнату, и все!

- Ну конечно, конечно. Кому, как не нам, сидеть с молодежью. Я тоже туда пойду, - пытался еще шутить Веня.

- Это твое личное дело, - ответила сварливая супруга и направилась в большую столовую.

Гости быстро стали рассеиваться по соответствующим комнатам, так как никого не радовало быть свидетелем семейной разборки. Алекс предложил двум мужчинам - отцу ( шестидесяти пяти лет) и сыну (примерно сорока двух лет).- занять сиденья недружной пары Отец, Михаил Семенович, был вдовцом, а жена его сына Бориса была в туре по Франции с подругой. Боря был одет по самым высшим стандартам моды. На шее тяжелая золотая цепь, с пальца руки слепил глаза огромный бриллиант. Отец и сын - оба красивые, ухоженные. Но насколько они походили лицом друг на друга, настолько их лица отличались своим выражением. Если лицо сына выражало самодовольство, абсолютную уверенность в себе, самоощущение победителя и хозяина жизни, то лицо отца выражало абсолютную неудовлетворенность собой, отсутствием почвы под ногами.

Алекс, не задумываясь о желании Инги и Риты, обняв их за плечи, повел к сиденьям, расположенным рядом с хозяйским. Причем Инге он предложил сесть непосредственно возле него.

- Инга, ну как тебе у меня? - спросил Алекс, как только сел за стол, дав последние распоряжения на кухне и официантам.

- Все великолепно. Ты молодец, Алекс, если смог так устроить свою жизнь.

- Ой, Инга, поверь, что ничто мне с неба не упало. Это все трудом добыто. Но я надеюсь, что еще расскажу тебе подробно о себе.

Алекс встал, зазвенел хрустальным колокольчиком, и сказал:

- Так, нам нужно избрать тамаду. Я предлагаю Диму. Он умеет и любит спикать (говорить). Правда, я не знаю откуда. Здесь врачи не очень-то тратят время на дебаты с пациентами. - Алекс рассмеялся. - Ну неважно. Давай, Дмитрий, вступай в свои права.

Дима, подтянутый, элегантный, невысокий мужчина лет шестидесяти, вдохновенно встал и сказал:

- Итак, у всех налито. Наши официанты постарались всех вас обеспечить алкоголем. Слава Богу, в Америке сухой закон давно отменен. Правда, нас лимитируют наши машины, но, может, мы договоримся с нашими женами. Они сядут за руль.

- Ну конечно! - раздался женский голос. - Буду я себе отказывать в пользу мужа. Еще чего. Нет, я сегодня сама хочу напиться.

- Ну ладно, Милочка, моя прелесть, - превратил все в шутку Дима. - Ради тебя я даже готов не пить сегодня. Напейтесь оба с Витей, и мы вас обоих отвезем домой.

- А куда мы нашу машину денем, прицепим к твоей? - засмеялась Мила.

- Ну, ради тебя мы прицепим к моему "мерседесу" твой "лексус" - это будет вери найс (очень мило). Это будет даже выглядеть сексуально. - Дима расхохотался, и за ним гости. - О'кей? Итак, - вступал в свои права Дима, - у нас сегодня настоящий праздник. Вот этот дом! Он теперь будет и нашим домом, так ведь, Алекс?

- Конечно! Велком, всегда пожалуйста! - подтвердил с пафосом Алекс.

- Итак, за прекрасное наше общее новоселье. Ура! - произнес Дима и, чокнувшись с теми из гостей, до кого дотянулся рюмкой, сел.

Все закричали: "Ура!" и дружно выпили.

Дав гостям освоиться за столом, Дима снова встал и сказал:

- А теперь... Знаете, поскольку у нас здесь такая интимная обстановка, нас мало и можем предаться воспоминаниям. Я предлагаю вспомнить какие-нибудь смешные, веселые истории из вашей прошлой жизни в Одессе. Ведь не зря же Алекс здесь объединил нас, одесситов. Так давайте говорить за Одессу. Ну, конечно, Одесса и ее жители познали немало, и каждому есть что вспомнить и трагического, и грустного. Но у нас праздник. Потому вспомним только веселое, из таких, ну... как сказать... не главных сторон жизни... И мне будет особенно интересно, потому что я-то в Одессе не родился. Это мои родители - одесситы. Я их обожаю, обожаю их истории за Одессу, обожаю за то, что они меня заставляли учить русский язык. Благодаря им я прочитал всю русскую классику на русском языке. Ну ладно, что это я о себе... Итак, значит, истории об Одессе, и это будут тосты за Одессу... Итак, Раечка, тебе слово.

- Мне, так сразу?! Ну, дай подумать...

Рая опустила голову, словно желая "высыпать оттуда наружу" хранящиеся в памяти соответствующие истории.

- Так, об Одессе, ну да. Да. Это было давно. Жили бедно, и на день рождения родственники собрали деньги мне на сапожки. Тогда были модны такие коротенькие, китайские. Мы с "мешком" денег, - Рая говорила эмоционально, вдохновенно, энергично жестикулируя руками, - поехали с мамой на толчок. А где еще можно было что-то купить тогда. Ой, это был ужасный, холодный, мокрый, пронизывающий день. Мы крутились с мамой, ничего не могли найти и, совсем замерзнув, уже решили уходить, как вдруг какая-то тетя нам предлагает сапожки, точно такие, как я хотела. Мы посмотрели, все нормально. На подошве иероглифы подтверждают, что они - сапожки китайские. Довольные, купили даже чуть дешевле, чем рассчитывали, и на сэкономленные рубли поехали даже на такси домой. Ведь мы просто околели от холода. Ну что вам сказать. Как я плакала, когда через два дня они разлетелись... Я пошла к дяде Жоре - нашему сапожнику. Я плакала и говорила: как же так, это же китайские! И что вы думаете, что было? Дядя Жора показал мне какой-то штампик и сказал: "Хочешь, я на все твои туфли это поставлю, и будет тебе все китайское".

- Так, у меня был такой же случай, - смеясь, заговорила подтянутая блондинка Алла.

- Так, Аллочка, подожди, - сказал Дима, - давайте выпьем сначала за Одессу, как договорились. Ура, за Одессу!

- Теперь можно? - спросила игриво Алла. - О'кей. Сенк ю (спасибо). Ду ю ремембер (вы помните) эти английские гофрированные платья, которые продавали жены моряков? Этим платьям же сносу не было. Эту гофрировку даже при желании никаким утюгом нельзя было разгладить. Сейчас этого барахла полно всюду. Но тогда нам казалось, что это что-то волшебное. И наши одесситы тоже решили стать волшебниками. (Отовсюду за столами раздались смешки в знак понимания, что имеет в виду Алла). Так вот, наши фокусники научились делать эту гофрировку из простых простыней. Как они это делали, как им удавалось?! Но эти платья были очень похожи на настоящие. Может, потому, что мы плохо разбирались, не знаю. И вот мы с сестрой, "ту стюпед герлз" (две глупые девочки), на толчке купили платье на двоих у одного типа в морской фуражке. И, конечно, при первом жарком дне, когда в автобусе все прилипали друг к другу из-за пота, я вышла и оказалась в мешке из простыни с подтеками облезлой краски и без намека на плиссировку. Вот и вся история. Так выпьем за Одессу, так, Дима?

Официанты между тем сновали вокруг стола, поднося блюда, заменяя тарелки. Но гости так были увлеченным затеей тамады, что, казалось, и сами не замечали, что они ели, надкусывали, выпивали.

- А я всегда вспоминаю наш двор, - не дав перерыва, встала следующая рассказчица, Люба, худощавая шатенка. - Это же не двор был, а дом родной. Нас же соседи воспитывали. В каждом дворе была своя бабушка-полисмен, мимо которой нельзя было пройти с нечищенными туфлями или неглаженными бантами. А предметом шуток в нашем дворе была женщина... Я даже не помню ее имя. Потому что ее все называли тетя Шьюся. Почему? Она больше всех одесситок на свете любила красиво одеваться, хотя все одесситки это любят, как мы знаем. У нее был старый "Зингер", к ней приходила иногда портниха, которая ей все шила, перешивала, и она хвасталась перед соседями, говоря: "Я каждый месяц шьюся". Так ее и прозвали: "тетя Шьюся". Так наши мальчишки однажды... Там был один, мы его называли "художник", потому что он любил рисовать. Вообще был талантливый...

- В Одессе все талантливые, - послышалась реплика.

- Вот именно, - согласилась Люся. - Так вот, он на большом ватмане нарисовал голую женщину с лицом точь-в-точь, как у "тети Шьюси"... Она лежала, как кусок ткани, перекинутая через "Зингер". По обе стороны машинки свисали голова и ноги. А вдоль талии ее как бы ее строчила машинка. - Люба расхохоталась, очевидно, точно воспроизведя в памяти старый рисунок. - И эту картину они повесили на ее двери, с внешней стороны, естественно, и надписали: "Сегодня я шьюся". А "тетя Шьюся" в тот день, как назло, вышла из дома лишь после обеда. И полдня картина висела. Ее квартира находилась недалеко от ворот двора. Потому каждый, кто входил и выходил со двора, ее видел. В общем посмеялись. За Одессу, ура!

- А мы с родителями любили ходить купаться в Аркадию, - тут же встала Майя, сухощавая, ухоженная женщина с высокопрофессиональной прической "каре" красно-каштановых волос. - И вот в одно лето там где-то, может, на даче, жила одна дама. Мы, бедняки, выбирались на море с родителями на этих переполненных трамваях на целый день, с утра до вечера. Ну вы все помните. Это только те, кто жили на дачах, могли себе позволить приходить на пляж несколько раз в день, в удобное время, чтобы не жариться весь день на солнце, как мы, бедняки, которые выбирались туда не чаще раза в неделю. И вот в то лето, когда бы мы ни приехали, уже часам к пяти вечера с двумя детьми к пляжу спускалась очень величественная, красивая женщина. Она подходила к пляжу,как царица, и я уже издали ее замечала. Я была в нее просто влюблена...

- Эй, эй, поосторожней с такими репликами сейчас, а то мы заподозрим, - выкрикнул, смеясь, мужчина с другого конца стола.

- Ну Виктор, перестань! Дай человеку слово сказать, - одернул его сосед по сиденью.

- Каждый раз, - продолжала Майя, словно не услышав реплик, - когда мы приезжали, я ее выглядывала и хотела на нее смотреть. Она была как будто из той жизни, которую я только видела в кино или читала в книжках. Вы не представляете, как я, соплюшка, восхищалась ею и как ей завидовала, как я хотела быть такой, как она. На ней было роскошное, светло-розовое, длинное платье-халат, с большими рюшами у подола. И рукава-крылья. Когда она шла, все это от морского ветерка развевалось - это было что-то особенное. На ней всегда была белая шляпа с большими полями, и за руки она держала двух мальчиков, лет семи и пяти... Она мне казалась какой-то неземной. Мне не верилось, что эта женщина кушает, как мы, спит, как мы. Она была небожительница в моем представлении... И дети шли всегда рядом смирно, послушно. Я мечтала, что когда вырасту, стану такой же, величественной, недоступной, неземной. Она подходила всегда к одному месту, и я всегда просила родителей останавливаться именно там. Мы приезжали раз в неделю, и я всегда боялась, что не увижу ее. Это было для меня чем-то вроде кино о сказке, о красивой жизни. Эта женщина, конечно, никогда не лежала на песке, вообще не находилась на пляже, как весь простой народ. Она только приходила искупаться с детьми. Она грациозно развязывала поясок, и халат словно сам спадал с нее, обнажая стройную фигуру. Она брала детишек и спокойно, величественно входила с ними в воду. Она никогда не погружалась в воду выше уровня роста детей. Не плавала, так как не упускала рук детей. Я пользовалась этим и тут же заходила в воду и крутилась вокруг, разглядывая ее, слушая ее красивый голос и ласковые слова, обращенные к детям. Искупавшись, она, так же держа детей за руки, выходила на берег. Обтирала себя и мальчиков красивыми яркими полотенцами и так же величественно уходила. Такое мог себе позволить только тот, кто жил на даче прямо здесь, в Аркадии... Даже мама как-то обратила на нее внимание и сказала: "Наверное, она артистка или жена генерала". И вот однажды она не пришла в обычное время. Я не могла уйти, не увидев своего кумира, образ своей мечты. Я боялась, что родители захотят уйти. И действительно, мама стала собираться. Я уже готова была расплакаться. И тут появилась она. Она остановилась перед песчаной частью берега, чтобы снять босоножки, и младший мальчонка, воспользовавшись свободой от ее руки, как оголтелый помчался сам к воде. Старший растерялся, а она во всем своем одеянье бросилась за малышом, отчаянно крича: "Постой, постой, Костик". Пока отдыхающие сообразили, что к чему, она уже была в воде. По-видимому, оступилась и упала, окунувшись в соленую водой с головой в шляпе, которая тут же свалилась. Она вышла, держа мальчика на руках. Халат был мокрый, как и утратившие форму и блеск волосы, которые, облепив, обезобразили лицо. Я стояла и плакала. Я увидела обычную женщину, потрясенную страхом. Я увидела, что она плачет, как я, целует мальчика, как меня целует мама. Мне так не хотелось ее видеть такой, земной, обычной... Мне было очень грустно тогда, и я больше не хотела ездить в Аркадию в то лето. - На глазах Майи засверкали слезы. − За нашу Одессу! - сказала она, и все подняли бокалы.

- Да, красивая история, Майя, - сказал Дима. - Вот сколько лет живем, а ты мне эту историю никогда не рассказывала. Ай-яй-ай.

- Димочка, я боялась, что ты влюбишься в эту женщину. Я из ревности, - рассмеялась Майя.

- Но солнышко, разве я тебе когда-нибудь подавал повод? Я же натерпелся этого всего в первом браке. И теперь я даже не смотрю ни на кого.

- А красивые пациентки? - спросила ехидно Рая.

- Пациентки? Да ты что, хочешь, чтобы меня за секшуал харазмент лишили лайсенз (лицензии)? Я слишком много учился, чтобы из-за какой-то бабы рисковать. Кому это надо? Так! Мы, кажется, отвлеклись и заболтали такую красивую историю моей жены. Выпьем за Одессу! А сейчас, а сейчас... Знаете, среди нас есть замечательный, может быть, единственный интеллигентный человек. - Дима сделал паузу.

- А можно мне? - перебила тамаду ярко крашенная блондинка. - А то тут не прорвешься. Я хочу кое-что сказать.

- Конечно, Розочка, конечно. За Одессу всегда пожалуйста, - подыграл обиженной Дима.

- Нет, представьте себе, что мой тост не за Одессу.

- Как это, как это?! - шутливо возмутился тамада. - И мы дадим ей слово не за Одессу?!

- А я сама возьму! - выпрямив объемную грудь и кокетливо улыбнувшись, сказала Роза. - Я хочу выпить за наш Брайтон. За Брайтон! Это было наше первое место. Пусть мы сейчас уже живем в дорогих сабдивижинах (районах) и дорогих нейборхудах (микрорайонах), но Брайтон - это Брайтон. Вспомните, чем был Брайтон, когда мы сюда прибыли. Заколоченные окна. Тогда дом с магазином (!) можно было купить за пять тысяч долларов... Это сейчас нам кажется, что это копейки. А тогда, у кого тогда было больше ста долларов в кармане?! Ну я не говорю за тех, кто привозил бриллианты там... Но все равно - это было ничто, эти бриллианты. А там они имели ценность. Ну что такое здесь кольцо за пару тысяч долларов. Да его и продать некому. В Америке проблема не купить, а продать... Ну ладно, не об этом я хочу говорить. И не говорю за всю Одессу. Я говорю за нас, простых советских эмигрантов. У нас не было ничего, даже бабушкины ложечки забрали на таможне. Но мы приехали, и мы это сделали! У нас не было ничего, но было трудолюбие. И мы сделали этот Брайтон конфеткой. Я недавно читала в русской газете, что с 1978 по 1980 год в Нью-Йорк прибыло без малого 23 тысячи эмигрантов, и я в том числе, - горделиво улыбнулась Роза. - И большая часть из нас осела как раз на Брайтоне. Мы создавали бизнесы, конторы. Мы трудились. И мы добились. Потому Брайтон... Вдумайтесь, как он звучит. Брайтон - это наш брат, потому что его родила Одесса, как и нас. Одесса - мама, а Брайтон - брат. Мы приехали к нему. Мы уже были рождены Одессой, а с ним мы росли, мы развивались.

- Брайтон - Братан, здорово звучит. Молодец, Роза, - громко вставил кто-то из гостей за столом и рассмеялся.

- Так давайте выпьем за наш Брайтон. Ура!

- Ура! За Брайтон! − подхватили все.

Через несколько минут поднялся Фима и, повернувшись к тамаде, сказал:

- Так, я тоже сам скажу слово без разрешения начальства. - Он рассмеялся и, тут же посерьезнев, сказал: - У нас за столом сидит человек, которому я благодарен всю жизнь. Ну когда-то давно было дело. У нас в Одессе. Я был завскладом. - Он рассмеялся. - Ну, мы красивые дела там делали, не скрою... Ну попались... Нам грозил срок приличный, честно вам скажу. - И наш Аркадий, он был виртуоз, он гений. Если б не он... ну что вспоминать. Тут мы все знаем. Это же счастье, что нас свела судьба с ним в этом прекрасном городе... И вот наш Аркадий! Я очень сожалею, что у него нет здешнего диплома, хотя уверен, что ни один здешний лоер его подметки не стоит. Ну что сказать, ирония судьбы. Но наш Аркадий нам дает советы. За Аркадия!

- За Аркадия! - послышалось отовсюду.

Все встали со своих мест и потянулись рюмками к Аркадию, который с царским достоинством, как должное, принимал всеобщее выражение ему почета и благодарности.

Между тем официанты накладывали на тарелки все новые деликатесы. Алекс ухаживал за Ингой, стремясь при любой возможности поймать ее взгляд, чтобы передать охватившее его чувство влюбленности в нее, как в далекой юности. Инга это чувствовала, и ей было крайне неприятны эти знаки внимания.

- Так, кто желает еще выступить с тостом? - спросил тамада громко.

- Знаете, - встала Рая, - вот мы, здесь сидящие, все преуспели. Мы живем хорошо и богато. Благослови Бог эту страну. Но у нас там остались родственники, друзья. Они живут не так, и когда я покупаю себе туфли за семьсот долларов, я всегда думаю о том, сколько бы могла купить моя бывшая подруга из Сибири на эти деньги.

- Откуда у тебя - одесситки, подруга из Сибири, Раечка! - спросил игриво Виктор.

- А представьте себе, мы с ней на пляже познакомились, когда она приехала в отпуск, и подружились на всю жизнь, - вдохновенно говорила Рая. - Я такого искреннего и порядочного человека никогда больше не встречала. И знаете, когда я уезжала, я ей дала знать... Конечно, не письмом. Я ей передала. Так она, единственная, не побоялась и приехала меня провожать. Она уже бывала у меня в гостях здесь, как началась перестройка. Но все равно... я всегда о ней думаю...

- Ты молодец, Рая, - сказала Алла, чтобы все слышали. - Я люблю твое доброе сердце. Но почему оно должно разрываться из-за них. Они-то остались там, у себя, где все ясно и привычно. А мы двинулись в неизвестное. Вспомни, сколько нам досталось. Сколько слез я пролила, проклиная тот день, когда решила уехать. Мне иногда казалось, что небо на меня упало и прибило, так было плохо. Но они-то ничего этого не знают. Они не знали, что когда я ходила убирать в домах у американцев и надрывала свой живот, двигая пылесосом по этим дурацким карпетам, получала триста долларов в неделю, или тысячу двести в месяц, я из них платила налоги, платила шестьсот долларов за квартиру, за страховки, за все. И я делила один банан на два дня... Но я пошла на курсы, выучилась парикмахерскому делу, взяла в банке кредит, открыла свой салон. Слава Богу, он мне дает хорошую жизнь. Ну, конечно, мой Зайка (она поцеловала мужа) в основном нам дает такую жизнь. Но я себя уважаю! Я и сама кое-чего добилась. Но я никому не обязана, ни дня не сидела на велфере или пособии по инвалидности, хоть все знают, что у меня больная печень. Я, конечно, посылаю, кто просит, вношу всякие пожертвования...

- Конечно, - перебил Аллу Фима. - Это только в Америке. Ты вносишь пожертвования, тебе дают квитанцию. И ты эту сумму списываешь, когда платишь налог, это только в Америке, - рассмеялся он. - А знаете, кому принадлежит эта популярная фраза: "Только в Америке"? Вот вы молчите, хотя все ее употребляете. А она принадлежит, между прочим, нашему земляку, известному комедианту Якову Смирнову. Да-да. Он здесь такой популярный, что его даже президенты принимают. И это наш одессит.

- Так, друзья мои, - встал Алекс, - это все интересно. Мы об этом каждый раз говорим, как ни странно. Но не забывайте, зачем вы пришли, - он рассмеялся, обнажив ослепительно белые зубы. - Вы пришли на мое новоселье. Я хочу предложить тост за виновницу этого торжества - прекрасную Риту. Знаете, что я вам скажу: Рита, она гениальный агент по продаже домов. Она чувствует вкус, потребность своего клиента, она точно знает, что он хочет. И она не продавец, она партнер со своим клиентом. Она не из тех, кто пытается "втюрить" клиенту любой дом. Она хочет принести своему клиенту счастье его покупкой. Выпьем за Риту, друзья! Рита, за тебя! - протянул Алекс рюмку к Рите, а взор обратил на вставшую со всеми Ингу.

- Спасибо, спасибо, - говорила Рита, чокаясь с теми, кто до нее дотянулся.

За столом воцарилась "деловая" атмосфера, когда официанты, как в ресторанах, стали опрашивать гостей, что бы они пожелали на горячее из предложенного списка морепродуктов, всех разновидностей мяса и птицы.

Когда официанты удалились, снова встал Дима:

- Итак, друзья. С нами за столом оказалось двое не одесситов. Но, может, это даже очень интересно. С нами за столом двое бывших москвичей - отец и сын. И этот человек, который сидит рядом со мной, не кто иной, как профессор, доктор педагогических наук Михаил Семенович. Я хочу сказать, что очень сожалею, что встретился с ним уже взрослым парнем. Я думаю, что со мной хорошему педагогу неплохо было бы поработать. - Дима рассмеялся. - Ну что делать, уже поздно. Но я хочу ему дать слово сегодня. Может, он нас всех сразу чему-нибудь научит. Михаил Семенович, пожалуйста.

Михаил Семенович встал с рюмкой коньяка в руке и с улыбкой сказал:

- Мне очень приятно быть здесь, среди вас, соотечественников, которые здесь преуспели. Я вижу по своему сыну, что это результат труда, напряжения. Богатство, деньги - это все прекрасно. Знаете, когда-то в СССР кто-то приехавший из заграничной командировки нам рассказал, что в Америке издаются биографические справочники "Who"s Who" ("Кто есть кто").

- Знаем мы, заплати деньги - и ты уже там, в этих "Кто из ху", - иронично вставил Виктор, неугомонный муж Милы.

-Так, Витя! Ты-то ни за какие деньги не будешь там! - огрызнулся Дима. - Я знаю эти справочники очень хорошо. Есть платные, но и туда не каждый попадет. Но есть по-настоящему престижные, типа справочников Маркуса. Они, их эксперты, сами рыщут по миру и отыскивают чем-то отличившихся людей. И туда ни за какие деньги тебя не примут по твоей заявке. Они только сами находят. Ну это я так, для справки. Так что не волнуйся, Виктор. Даже если ты захочешь заплатить, у тебя никто там деньги не возьмет. Извините, Михаил Семенович, - обратился тамада к почтенному гостю.

Михаил Семенович, словно не слыша всего этого, продолжил тем же мягким, интеллигентным тоном.

- Я, друзья мои, упомянул эти справочники потому, что мне кажется, это не случайно, что они родились именно в Америке. Старейшему справочнику Маркуса, кажется, уже сто лет. В Америке каждый может проявить себя и показать, кто есть кто. И я это вижу на примере своего сына и на примере всех вас, процветающих здесь людей. Я слышал, что в Америке действует такая... ну, скажем, формула: "Бедным быть стыдно, потому что если ты не богат, ты либо дурак, либо лентяй". Это замечательно. В этом есть большая доля правды. Но я бы хотел вам напомнить, что все же не хлебом единым жив человек, и не в богатстве только счастье.

- Ой, мой папа без этих советских штучек жить не может, - рассмеялся Боря, перебивая отца.

Все, в том числе и Михаил Семенович, сделали вид, что не слышат Бориса, и тостующий продолжил:

- Знаете, моим любимым писателем всегда был Максим Горький. И я хочу его словами выразить свой тост. Слова следующие: "Я хочу, чтобы каждый из людей был Человеком"! Так выпьем, друзья мои, за это! - Он протянул к середине стола свою руку с бокалом, и каждый, кто дотянулся, чокнулся с ним, даря почтительные улыбки.

- Так получилось, - сказал, снова встав, Дима, - что хоть Алекс всех молодых усадил в большой комнате, но по воле обстоятельств (он иронично улыбнулся, как бы напоминая всем о сварливой жене Вени) и за нашим столом оказался преуспевающий представитель молодого поколения. Я с Михаилом Семеновичем согласен и потому думаю, что его сын дополнит или разовьет идею своего отца. Давай, Борис. Скажи нам, старикам: что такое жизнь и как с ней бороться. - Дима рассмеялся. - Вы ведь, молодые, все знаете.

Борис охотно встал и начал говорить:

- Знаете, я с юности грезил об Америке. Я мечтал о ней и завидовал всем, кто в ней живет.

- Что значит − с юности мечтал? - перебил его отец.

- А то значит, папа, что я с юности мечтал об этой стране.

- Что ты чушь несешь, Борис! - взорвался отец. - Ты не только не мечтал, но осуждал тех, кто уезжает в юности.

- Папочка, это ты осуждал, а я нет.

- Что же это значит, Боря! Я гробился, трудился, преодолевал невозможное, защищая кандидатскую, докторскую, чтобы тебе создать профессорские условия жизни, а ты всем этим пользовался и ненавидел, мечтал уехать? Мы жили так замечательно, такие люди собирались у нас дома, у тебя был статус сына профессора, твои приятели за честь почитали зайти в наш дом. Я гордился своими успехами. Мои книги по современным тенденциям образования были известны. Я сам корпел ночами, учил английский, чтобы знать, что делается в мире на этом поприще. Ты же гордился мной, нашим домом!

- Ой, папа! Я помню, как тебя пригласили на какой-то конгресс в Европу и ты со своим английским, который там был основным языком, не мог выехать. Я помню, как ты переживал... Я помню, как мама за тебя переживала. А поехали с твоими книгами и статьями другие.

- Но ведь не это же главное. Главное - то положение, которое я занял в науке, в обществе.

- Что твое положение, папа? Вот я тебя взял в свою фирму из-за твоего английского на секретарскую работу фактически. И ты уже объездил весь мир за несколько лет. А там ты всю жизнь прожил и ничего в мире не видел. И где, где оно твое положение здесь? Кому нужны твои книги? Кто хоть хотел говорить с тобой в университете здесь? Что ты мог им предложить?..

- Да как ты смеешь мне говорить. Я приехал в таком возрасте. Я же из-за тебя все бросил. Твоя мама, моя прелестная жена Оленька, пусть земля ей будет пухом, была раздираема противоречиями. Она не могла жить без тебя, но она не могла и уехать. У нее сердце не выдержало. Она так любила ту жизнь, тех людей, что нас окружали. Да как ты смеешь все это оскорблять!

Все сидящие за столом словно сжались, не зная, как себя вести. Если б это все происходило с кем-то другим из них, они бы одернули его, а тут, хоть и в прошлом, но все же профессор. Алекс подошел к Борису, положил руку ему на плечо, чтобы обратить на себя внимание, но Борис сбросил его руку и не унимался.

- Ой, не надо только вспоминать маму в этом ключе, папа. Ну и что, что она, жена профессора, видела, кроме очередей за всем на свете и погони за спекулянтами, чтобы хоть что-то приличное надеть? А сколько она из-за тебя, из-за твоей карьеры испереживалась. А сколько ты ждал эту трехкомнатную квартиру на Вернадского? Так что мама здоровье свое надорвала не из-за того, что ты говоришь. Она ведь все пропускала через свое сердце. И поэтому оно не выдержало. И не надо все валить на мой отъезд, папа. У нас была замечательная, интеллигентная семья, тебя уважали. Я был сыном профессора. Все так, никто этого не отрицает. Ты замечательный, порядочный человек. Но ты и то, чем ты занимался, - это две большие разницы. И почему ты принимаешь это на свой лично счет? Ты жил в таких условиях. Ты должен был приспосабливаться. Но теперь посмотри правде в глаза. Ну хоть здесь не лицемерь, папа. Твои статьи и твои книги, они начинались с Ленина, Брежнева и других генсеков, и ими же кончались. Не ты ли шутил, что мысль ученого-гуманитария - это кратчайшее расстояние между цитатами генсеков. И ты уехал, когда рухнул СССР, твое детище.

- Ну, знаешь, сын. Я, кажется, зря потратил свою жизнь, если слышу такое от своего сына.

Эта перебранка между отцом и сыном жутко подействовала на состояние Инги, потому что все страдания этого несчастного отца ей были понятны, как никому. Хотелось встать, крикнуть что-то оскорбительное этому сыну-наглецу.

- А что такое ты слышишь, папа? - продолжал истязать отца сын. - То, что ты писал в своих книгах, ты по-настоящему думал? Или ты писал искренне в своей критике "буржуазной", как ты называл, системы образования и не видел, как СССР плетется в хвосте развитых стран во всех передовых технологиях? И ты, папа, как и тебе подобные советские гуманитарии, если хочешь знать, не диссертации защищали! Вы защищали ложь и лицемерие, которое было всюду. Вот вас и называли потому работниками идеологического фронта. Да, вы были верными бойцами этого фронта. Вы готовы были глаза выколоть, язык вырвать каждому, кто хотел не только сказать правду, но посмотреть правде в глаза.

- А я вообще считаю, - вдруг вклинился в перебранку Фима, - что все профессора там, ну, может, кроме тех, кто был математиком, физиком, - все эти историки, философы, они все были на службе у КГБ.

- Что, что вы сейчас сказали?! - крикнул буквально посиневший от негодования Михаил Семенович. - Да как вы смеете! Я вам не позволю оскорблять мою чистую, светлую, полную творческих завоеваний жизнь. Вы - неучи, не хотели там корпеть в библиотеках, дни, ночи. Вы хотели легкой жизни, легких денег, спекулировали, обсчитывали и обвешивали в магазинах, вы летом загорали на дачах, когда я сидел в библиотеках. А я сидел и добился всего сам. А вы при выезде из страны писали в своих легендах, что не стали профессорами только потому, что евреи. И теперь здесь вы мне не можете простить мой успех, мой честный успех там. Он ведь разрушает ваши легенды о том, что там никто из евреев не мог ничего добиться по национальному только признаку.

- Знаете, Михаил Семенович, - вставил снова Виктор, - Боря прав, что вы не диссертации защищали, а защищали эту систему лжи и лицемерия. Вот мы, диссиденты...

- Витя, - перебил его Дима, - ну только не надо. Ты же толком и не знаешь, что значит это понятие. Ты хорошо устроенный, ну зачем, перед кем ты выпендриваешься?.. У меня здесь полно друзей - бывшей советской еврейской интеллигенции. Много профессоров, юристов, врачей, инженеров. Образованнейшие люди. Ну приехали они сюда. Ну захотели... Приехали по разным причинам. Это их дело. Ну не у всех здесь все складывается. Это понятно, это очень нелегко начать все заново, когда уже в той жизни потратил столько сил и таланта для своего реального успеха там. Но зачем ты их оскорбляешь? Эти люди своим горбом там много добились. Наоборот, они достойны уважения, что даже в тех условиях, когда кое-кто, как ты, цеплялся за еврейство, чтобы спрятать свою леность, неумение и нежелание учиться, учились, работали и добились. И кстати, все вспоминают свой путь с уважением к себе, к тем людям, с которыми их свела судьба там. Так что оставь это. Здесь почему-то многим хочется говорить о себе как о диссидентах и сочинять свои подвиги...

- Знаешь что, Дима! - не унимался Виктор. - Ты ничего не знаешь. Ты же там не жил. А я тайно давал читать книги Солженицына у нас на заводе.

- Ой, оставь, не надо, - прервал Дима с иронией. - Я уже наслышался о стольких "диссидентах" от своих русских пациентов. Показывал из кармана дулю портрету члена политбюро - и он себя величает диссидентом здесь. Ну зачем, зачем это надо. Те, кто диссиденты, их все знают. Зачем приписываться. Найдите себе другие подвиги на благо человечества. Ну живем хорошо, что еще надо. А Михаил Семенович... - Дима обратил взгляд к профессору. - Мне, честно говоря, неудобно перед ним за нас. Человек там добился такого положения... Ну посмотрите, ведь у него на лице написано, что он профессор, что он на пять голов выше нас по своей образованности, интеллигентности...

Михаил Семенович заморгал из-за слез и быстро вышел из-за стола. Сын последовал за ним.

- Ну погоди, папа, если ты хочешь домой, я тебя отвезу... Ну ладно, извини, папа. Что-то я разошелся, выпил лишнего. Успокойся...

- Нет, пожалуйста, вызови мне такси, - трясущейся рукой вытирая глаза, сказал профессор.

- Не надо такси, я вас отвезу, - сказал Дима, подойдя к Михаилу Семеновичу.

- Ну я тоже тогда поеду, - подошла Мая. - Что ты будешь туда-сюда ездить.

Как только они ушли, Рая разразилась в адрес вмешавшихся в перебранку между отцом и сыном мужчин:

- Ну какого черта вы влезли подливать масла в огонь?

Виктор виновато молчал.

- А что я такого сказал, - ответил Фима. - Я действительно так думаю. Ну как мог еврей просто так стать там профессором, или еще больше - поступить потом в аспирантуру.

- Ну послушай, Фима, - перебила Рая. - Ну ты сначала узнай, что это значит. Ты же понятия не имеешь. Ну я тебе объясню, на всякий случай, - говорила она, еле удерживаясь от смеха, - вдруг ты захочешь стать профессором. Запомни, ну просто для себя, последовательность. Чтобы стать ученым, человек сначала после вуза поступал в аспирантуру. Там он учился, сдавал экзамены, писал кандидатскую. После кандидатской, если у него были большие результаты в науке, он защищал докторскую. А потом он должен был еще ждать, подготовить других аспирантов, опубликовать еще работы, чтобы получить титул профессора. Ты понял?

- И вообще, Фима, - вставила Мила. - Ну зачем тебе было уважаемого профессора обижать. Ты вообще книгу в руках держал, кроме учебника младших классов? Ну здесь ты преуспел со своим электронными магазинами. Молодец. Честь тебе и хвала. Но там же тебя палками нельзя было заставить учиться. Я тоже не стала профессором, даже инженером, и я знаю почему. Я не хотела учиться, как нормальные люди. И я не сваливаю это на мое еврейство. А ребята, которые учились, они добились...

- Это не важно, если я не знал, что сначала аспирантура идет, - защищался Фима. - Это неважно, и это не меняет мою точку зрения.

- Фима, - снизойдя до спора, сказал спокойно, величественно Аркадий. - Разве я для тебя не пример?! Я был известным адвокатом, как ты знал. И получил юридическое образование без всякого блата. И всего добился сам. Проблема была, была... Мы знаем. Но все же...

- Ну ладно, я лучше пойду, - сказал Фима. Он все мог стерпеть. Но нарекание самого(!) Аркадия - это уже было выше его сил. С опущенной головой он встал из-за стола и махнул головой в сторону Аллы, чтобы она следовала за ним. Тут же встал Виктор, и Мила последовала за ним...

Когда Алекс вышел в переднюю, чтобы проводить четверку к выходу, в прихожей, надутые и не глядящие друг на друга, уже стояли и Веня с женой.


- Ну чего не бывает в жизни, - сказал вернувшийся Алекс. - Они выпустили пар. Помирятся. Родные люди. А мы уже забыли об этом. Все. В каждой семье что-то бывает. Наш стол опустел, в сумме нас стало меньше на десять человек. Преобладающее большинство осталось, и причем большинство молодежи. Так что праздник продолжается. Сейчас посмотрю, что там. - Он вошел в другую, точно так же обставленную "дайнинг рум".

Безмятежно потреблявшие деликатесы гости этой комнаты, не подозревая о конфликтах, произошедших в другой, сразу набросились на Алекса с вопросом:

- Алекс, а танцы будут сегодня?

- Вот для этого я и пришел, чтобы пригласить вас на танцы. Итак, через десять минут прошу в холл.

Женщины побежали в туалетные комнаты. Мужчины, кто вышел покурить, кто расселся в креслах в холле.

Инга посмотрела на Риту, но ничто в ней не проявляло желания уйти. Видно было, что у нее зародился интерес к одному из гостей, молодому красивому мужчине, который приехал без пары и несколько раз подходил к ней с какими-то вопросами. Видно было, что Рита ждет танцев. А Инга представила, как ей будет неприятно, когда Алекс ее пригласит танцевать, будет прижимать ее к себе. Но выхода у нее не было. Нужно было перетерпеть.

Алекс включил музыкальный центр, и тут же зазвучали мелодии популярных "одесских" песен. Музыкальная программа была тщательно продумана и распределена так, что мелодии для танцев были записаны циклами, которые играли без перерыва: цикл быстрых одесских и советских мелодий, цикл зарубежных ритмов, в том числе "латинос", и цикл медленных танцев.

Началось с песен: "Ах, Одесса, жемчужина у моря", "Мясоедовская улица моя". И пошли подпевать гости и отбивать роскошный паркет, дрыгая всеми частями тела и конечностями, подпитанными этим особенным энергетическим источником, сформированным Черным морем, воздухом украинских степей и южным солнцем. Инга в танцах не участвовала, зато Рита, поражая знанием и грациозностью движений всех современных танцев, без устали прыгала со всеми.

Затем зазвучали песни из репертуара Аллы Пугачевой, "Все могут короли!" и другие. После последовали западные популярные мелодии, и все с такой же энергией плясали под "Ван вей тикет". Когда гости уже совсем обессилели, зазвучали сентиментальные звуки медленных танцев, известных душещипательных танго. Первой в этом цикле опять же была песня об Одессе. "Есть город, который я вижу во сне, о, если б вы знали, как дорог" - запел Утесов, и Алекс пригласил Ингу.

Инга сразу отметила, что Рита не зря ждала танцев, потому что и ее сразу же пригласил тот молодой мужчина, который привлек ее внимание, как только она его увидела.

- Вот видишь, Инга, как бывает в жизни. Вот и свела нас судьба, - говорил Алекс, прижимая ее к себе и пытаясь поймать ее взгляд. - Если б моя мама дожила до этого момента! (Инге захотелось вырваться из его объятий при упоминании о его маме). Как она хотела, как она мечтала для меня тебя... Я бы очень хотел с тобой где-нибудь встретиться. Я совсем не тот человек, которого ты помнишь. Я отслужил в армии. После того как я чуть не попался, тогда, в Одессе. Грозило изнасилование... Но я там был-таки ни при чем. Пацаны, мои дружки, хотели на меня свалить, потому что девки были мои, я их пригласил на танцы в санаторий какой-то. А мои пацаны... В общем, дело прошлое... Но могли упрятать. Меня защитил Аркадий. И он мне сказал: "Дурак, зачем тебе это нужно. Искалечишь себя на всю жизнь". Короче, меня взяли в армию. Вернулся другим человеком. Папа умер, меня хотели втянуть в дела папины бывшие компаньоны. Мой папаша был дельцом еще тем. Мы жили... Никто не знает, как мы жили, потому что все прятали от глаз соседей. А когда их нагрели, моего папу взяли прямо на пляже, когда мы были на даче. У нас все конфисковали. Папа всего этого не выдержал, умер. Я пошел работать на завод. Вечерами учился. Потом начали уезжать родственники, и мы с мамой за ними. Короче, приехали. Тут папины бывшие друзья открыли свои бизнесы на Брайтоне. Они мне помогли, дали взаймы, под проценты, конечно... Я открыл бензоколонку. Все сделал своими руками. Подзаработал, отдал долги. И так пошло. Теперь у меня парк на 200 такси, семь штук бензоколонок, пять ювелирных магазинов, причем прямо на Манхэттене. И еще кое-что. Короче, я не бедный. Было б счастье... Можно жить. - Алекс так глубоко вздохнул, что Инга ощутила себя стиснутой давлением его грудной клетки. - У меня офис на Манхэттене, это мой второй дом. Ты должна посмотреть. А еще... у меня есть мой личный фонд. - Алекс рассмеялся и прижал Ингу к себе еще тесней. Ей были неприятны его прикосновения, и хотелось вырваться. Но и обижать его было не за что, и в знак вежливости она терпела его рассказы. - Так вот - у меня личный фонд. Каждый месяц я откладываю определенную долю дохода на Одессу. И посылаю городу на всякие дела, на восстановление памятников, на обустройство. Вот хочу дать приличную сумму на реставрацию Оперного. Я за эти годы, как началась перестройка, уже бывал в Одессе несколько раз. Ты не представляешь, как это было. Первый раз, когда приехал, ничего не хотел, только ходить по Одессе. Я ходил и ходил, и плакал. Я зашел в наш двор. Что тебе сказать, Инга. Конечно, все одряхлело. Полно новых шикарных особняков, а сам старый город... Я просто плакал. При мне там обвалился где-то балкон, в каком-то доме, из-за дряхлости. Ах, Одесса, жемчужина у моря, - вздохнул Алекс. - Зато некоторые наши ребятки там разбогатели. Шикуют, гуляют. Рестораны полны. Я жил в "Лондонской". Представляешь, Инга, в "Лондонской" гостинице на бульваре, где раньше поселяли только иностранцев, а нас, советских людей, на пушечный выстрел не подпускали. Я вставал утром, гулял по бульвару. Ой, Инга. - Алекс тяжело вздохнул. - Тебе одной скажу. Иногда думаю, не вернуться ли туда. Там все родное, и море... Наше море, такое веселое, такое теплое, такое родное. "Самое синее в мире, черное море". Инга, я зашел в море, оно меня так ласково обнимало, и я начал рыдать... Вот я и думаю вернуться в Одессу. Я не стал и не стану американцем. Я был и навсегда останусь одесситом. - Он попытался поймать Ингин взгляд. Но поскольку он был намного выше ростом, ей было несложно прятать от него глаза. - Инга, а поехали вместе в Одессу, - вдруг почти воскликнул Алекс. Воцарилась пауза, и он дрогнувшим голосом сказал: - Инга, я ничего не хочу тебя спрашивать о тебе. В нашем возрасте мы все уже относительно свободны. Дети уже живут своей жизнью. А что еще связывает? Выйди за меня замуж, прямо сейчас. Скажи - да, и я всем объявлю. Я тебя озолочу, я буду тебе служить. Ведь в жизни так редко бывает, чтобы человек уже в таком возрасте, после многих десятилетий, встретил свою звезду.

- Алекс, пожалуйста, не надо шутить. Этот разговор я даже не приму всерьез.

Инга с трудом дождалась конца уже третьего танго и, просто вырвавшись из объятий Алекса, предложила Рите поехать домой.


ХХХ


Инга сидела за столом напротив Риты, которая разливала чай. Раздался звонок. Рита побежала открывать дверь. Открыв ее, позвала Ингу. У порога стояла необъятных размеров роскошная корзина цветов.

- Инга, посмотри! Снова цветы. Каждый день. И знаешь, каждая такая корзина стоит долларов триста, а может, еще больше. Ну, дело не в деньгах, конечно, для такого богача, как Алекс. Но он сходит с ума, не скрывая этого. Звонит мне по сотовому. Умоляет меня сделать что-то, чтобы вы встретились. Я даже не представляла, что с ним такое может быть. Он мне казался несколько даже надменным, холодным, когда я с ним контачила при выборе дома. А тут он совершенно раскрылся передо мной, не скрывает своих чувств, даже заискивает... Может, ты встретишься, поговоришь, он все поймет и успокоится.

- Рита, пожалуйста. Я могу обидеться. Алекс - это другой мир.

- Инга, я тебя ни к чему не склоняю, не уговариваю. Еще этого не хватало. Но, может, чисто по-человечески ты с ним пообщаешься? Просто посидеть, поговорить. Алекс вполне уважаемый человек здесь.

- Тебе этого не понять, потому что ты все годы жила в Одессе и хоть твой бывший муж - аристократ, и ты сама не на Молдаванке выросла, - Инга рассмеялась камушку в свой огород, насчет Молдаванки, - но вы всю жизнь прожили в Одессе. А я попала на другую планету. На планету, где обитали люди другой национальности. Нет этнически они были разные, как везде. Но в их жилах при этом текла одинаковая, какая-то другая кровь. Но если об аристократах говорят, что это люди голубых кровей, то об академгородковцах можно сказать, что это были люди розовых кровей. Но тебе этого не понять, Рита. Это может понять только тот, кто там был. И во мне эта кровь течет, потому все, кто не похож на этих розовокровных, мне неинтересны, некомфортны, у нас не найдется общего языка. Рита, Рита, пожалуйста, не будем больше об этом. Я тебя прошу. Я не хочу обидеть Алекса. Я ничего против него не имею. Надо ему как-то дать понять, чтобы он оставил это, и цветы, и звонки. Меня это даже оскорбляет, потому что этими жестами он демонстрирует, что не теряет надежду. И вот эта его надежда мне оскорбительна. Я не хочу этого...

- Ну конечно, конечно, Инга! Еще не хватает, чтобы мы портили настроение из-за этого. Все, забыли. Звонил Грегори. Он собирается быть здесь в конце недели. Он приглашен на юбилей к своему приятелю. Он давно мне говорил об этом, но я забыла. Это русскоговорящий профессор из здешнего университета. У него юбилей, кажется, пятьдесят пять лет.

Грегори вообще предпочитает старших друзей, как я тебе говорила. Они ему интересней. Так вот, он нас приглашает составить ему компанию. Это будет в пятницу.


Х Х Х


Инга с Ритой уютно устроились на заднем сиденье "лексуса", который Грегори взял напрокат, чтобы не быть зависимым от Ритиной машины.

Он прилетел утром в пятницу и возвращаться домой собирался в понедельник, на который у него уже был билет.

Праздник был назначен на пять часов вечера. Весь этот день был солнечным, и в половине пятого, когда они выехали из дома, солнце светило еще вовсю, словно ликуя от значительного увеличения с наступлением весны своих возможностей дарить людям свет и тепло.

- Грегори, - сказала Рита, - мы даже не успели посмотреть, что ты купил в подарок.

- Я купил превосходный подарок. Очень красивые шахматы.

- Грегори, я просто хочу представить, на каком уровне подарок: скажи, сколько они стоят.

- Они стоят триста пятьдесят долларов.

- Ну, замечательно. Я не люблю дарить дешевые подарки. Это унизительно для меня. Грегори, я понимаю, что ты купил не на последние деньги. Но все же мы договаривались, что на паях. Я не хочу прийти на именины без подарка.

- Конечно, Маргуша. Я даже вложил открытку, где надписал: от Маргариты, Инги и Грегори.

Рита посмотрела на Ингу и, поняв, о чем она думает, сказала:

- Инга, это именно тот случай, когда я не буду вступать с тобой в дебаты. Мы договаривались на троих. Так и будет. Мы все точно разделим, и ты вернешь Грегори свою долю.

И прежде чем Грегори смог сформулировать протест на сей счет, Рита сказала:

- Грегори, ты хоть расскажи нам, куда мы едем, кто там будет, что за люди...

- Уверяю вас, вы не пожалеете, - ответил Грегори, глянув на Ингу в переднем зеркале. - Там будет наиинтереснейшая и интернациональная компания. Кроме нескольких человек американцев, там будут ученые бывшего СССР из разных республик- все это университетская публика.

- Грегори, - спросила Рита, - а что, все гости - фул-профессора? (статус полного профессора)

- Ну нет, конечно, - ответил Грегори. - Ты же знаешь, как непросто устроиться в университете. Многие пока сидят на грантах. Конечно, хорошего мало жить в такой неуверенности. Но они не унывают, рассылают резюме и надеются, что рано или поздно устроятся.

- Ну, в крайнем случае, будут искать что-то другое, не в науке, - прокомментировала Рита.

- О, нет! Только не это, - сказал Грегори. - Это фанатики науки. Их никто и ничто больше не интересует.

- Ну это кто помоложе. А те, кто постарше... Вот скажут ему: завтра все, денег на кафедре нет, и что он будет делать? - не унималась Рита.

- О, Марго, - взмолился Грегори, - спроси что-нибудь полегче. Я не знаю. Что я знаю - это то, что пока они рады тому, что у них есть... А что дальше - я их не спрашивал. Зачем сыпать соль на раны. Но они сами как-то проговариваются: кто-то думает вернуться назад, если так случится, кто-то, наоборот, намерен продать там свою приватизированную квартиру и как-то жить здесь. Не знаю. Но этого ничего ты сегодня не почувствуешь. Там будет веселье, шум, гам. Половина будет Левиного возраста, остальные - кто старше, кто моложе. Будет, кажется, и несколько аспирантов и аспиранток. - Грегори улыбнулся, а Ингу это кольнуло иглой ревности.

- Сам юбиляр - физик, - продолжал Грегори. - Он очень талантливый человек. И ему еще повезло. Он проработал лет семь, по сути, не имея надежд на получение там должности профессора. Но тут удача. Один из профессоров кафедры, европеец, кажется, англичанин, решил вернуться в свою страну. И место освободилось. Такие удачи не часто улыбаются русским ученым. Он плод смешанного брака - еврейки матери и русского отца. И имя у него - Лев Николаевич. - Грегори улыбнулся каким-то воспоминаниям. - И именно так его все величают, вопреки общепринятому в Америке отказу от отчества. Нет, на работе, в университете, американцы его зовут Лео. А здесь, в кругу друзей, даже жена его называет только Львом Николаевичем. Возможно, что это имя и отчество оказывали влияние на него, - улыбнулся Грегори, снова подняв глаза к зеркалу, чтобы посмотреть на Ингу. - По крайней мере, он любит копаться в саду, носить льняную косоворотку, к тому же у него усы, небольшая борода. И он постоянно что-то пишет. Пока вроде для себя. Но не удивлюсь, если выдаст какую-нибудь книгу, не по физике. Хотя и по физике он непрерывно публикуется. Но самое интересное, что жена у него Соня. Да, ее зовут Соня. Я так и не знаю, это совпадение или он жену выбрал себе с таким именем, - Грегори рассмеялся, - но факт есть факт. Она мне показывала свой драйв лайсенз (водительские права), чтобы доказать, что она действительно Соня. Она вообще-то Аркадьевна. Но Лев ее часто называет Андреевной. Софьей Андреевной или Сонечкой.

- Вот уж, чего в жизни не бывает! - сказала вдохновенно Рита. - А этот человек, твой друг, мне уже нравится. Я люблю людей, которые в любом возрасте не лишены желания поиграть. Вот он играет в Льва Николаевича, в жену Софью Андреевну. Мне нравится твой друг, Грегори. - Рита похлопала племянника по плечу.

- Что ж, я очень рад, Маргуша. Он действительно интереснейший человек. Жена оказалась молодцом. Она выучилась и подтвердила диплом врача-дантиста. Вот мы с тобой болтаем, - прервал себя Грегори, - а Инга скучает. Инга, как вы?

- Не беспокойтесь, Грегори. Мне очень хорошо и уютно. Вот слушаю, все это мне интересно. Я за это время, что живу у Риты, узнала об Америке и об эмигрантах больше, чем за все девять предыдущих лет.

- Узнаете еще больше, когда посмотрите материалы для книги об эмиграции, которые мы с Ритой собрали. Я, кстати, все привез. Надо не забыть вам отдать, а то я все сложил в одну сумку. .

Они остановились у большого одноэтажного дома в стиле "ранчо". Грегори вышел и подошел сначала к Инге, открыл ей дверцу, помог выйти, а потом то же проделал со стороны, где сидела Рита.

Весь фасад дома был украшен разноцветными шарами с надписями "Happy Birthday" (С Днем рождения!).

Хозяин, высокий, поджарый мужчина, очевидно, заметил их машину, когда они подъезжали, поэтому открыл им дверь, прежде чем они успели позвонить. Тут же подскочила с приветствиями его супруга - маленькая, худенькая, кудрявая брюнетка.

Просторная гостиная уже была заполнена гостями... Цветная (желто-коричневых оттенков) кожаная мягкая мебель ультрасовременного дизайна в американском стиле была расставлена вокруг камина, потому занимала всю центральную часть комнаты. Пол покрыт плитами какого-то камня бежевого цвета, похожего на мрамор, но не столь гладкого и без блеска. В углу стоял самый большой из предлагаемых электронной промышленностью для дома телевизор. Еще несколько тумбочек и столиков. На стенах большие картины с изображением пейзажей всех времен года, напоминающих природу средней полосы России.

Несмотря на то, что треть были американцы, основным языком парти был русский. Американцы со свойственной им доброжелательностью смотрели на все восторженными глазами и подхватывали все увеселительные мероприятия русских.

Раздался голос юбиляра.

- Так, ребята, вы знаете, что у нас всегда, независимо от повода сборища, полное самообслуживание по высшим стандартам демократии. Так что наполняйте свои тарелки и рассаживайтесь, кому как хочется. Наша усадьба не имеет ни одной огромной комнаты, поэтому столы в трех комнатах. Мы с Софьей Андреевной сядем туда, где вы выделите нам место, - сказал хозяин, рассмеявшись.

Пустые, покрытые скатертями небольшие складные столы были в трех комнатах, ответвляющихся от гостиной. В кухне на стойках располагались всевозможные угощения, которые гости накладывали в большие керамические тарелки, затем они выбирали из батареи бутылок напитки, наполняя ими бокалы, и рассаживались за столы. Все комнаты были наполнены смехом, веселыми разговорами.

Грегори оперативно сориентировался, и они все втроем оказались за столом юбиляра с супругой, где тосты, шутки, рассказы сменяли один другой. То и дело кто-то от другого стола подходил к главному, дабы произнести тост в честь именинника. И, конечно, не обошлось без "интеллигентских" дебатов о событиях в мире, в России, в Америке. Четко ощущалось деление на тех, кто больше симпатизирует демократам, и тех, кто - республиканцам. И как водится в академической американской среде, здесь преобладали либеральные взгляды на окружающий мир.

Когда по какому-то из вопросов спор накалился между "демократами" и республиканцами до угрожающих ссорой размеров, Соня тут же захлопала в ладоши и воскликнула:

− Ребята, бросьте свои интеллигентские советские штучки − говорить о серьезном за столом. Вы в Америке. Здесь принято на праздниках иметь фан и веселиться. Но если вы все же очень хотите жить по-интеллигентски, по-советскому (она засмеялась коверканью слов), то, пожалуйста: у нас есть кухня. - Она снова рассмеялась.

Когда трапеза подходила к концу, комнаты и столы как-то незаметно опустели примерно на десять гостей. Инга решила, что это конец вечера, и спросила Грегори:

- Что, нам уже собираться можно?

- Что вы, Инга! Сейчас только все начнется. Где-то они что-то репетируют или переодеваются. А вам, похоже, здесь скучно. Как-то вы совсем невеселы.

- Грегори, я словно окунулась в атмосферу своей ранней молодости, когда я только приехала в Академгородок. Наши вечерники были, ну, конечно, не в таких хоромах. Хотя тогда, как молодые ученые, мы имели такие жилищные условия в Академгородке, которые по советским меркам тоже можно было считать хоромами. Так что вы привели меня в мою молодость.

- Инга, поверьте, вы и сейчас очень молоды, - сказал Грегори, используя все возможные оттенки голоса для того, чтобы подчеркнуть искренность сказанного им.

В это время где-то внизу раздался звук настоящего пионерского горна, и Грегори предложил Инге спуститься вслед за ним.

- Так, прошу всех вниз! - крикнул кто-то.

Все спустились вниз и ахнули. Посреди большой, ухоженной комнаты было сооружение, точно имитирующее костер. Тонкая ткань - "пламя", пробивающееся поддувкой изнутри сквозь прутья, казалось, даже испускало запах костра. Складные стулья для зрителей расставлены вокруг. Не занята была лишь небольшая часть круга у костра, предназначенная для "сцены".

Как только все расселись, раздались звуки марша, издаваемого горном и барабаном. И стройными шагами вслед за "девушкой"-горнисткой вышла вся "пионерская дружина" - мужчины, независимо от возраста и размеров, в коротких голубых шортах, белых рубашках с алыми галстуками на груди. У женщин, тоже независимо от возраста и размера, одеянье такое же, только вместо шорт короткие юбочки в складочку. На головах у женщин - у кого бантики, у кого искусственные косички. Все зрители умирали со смеху, но "пионеры" невозмутимо и серьезно выполняли свою "пионерскую работу".

Они выстроились в шеренгу, и "председатель отряда", держа красный галстук, предназначенный для юбиляра, обращаясь к юбиляру, торжественно запел:


Радостным шагом с песней веселой

Дружно шагаем мы с нашим Левой

Близится эра светлых годов

Стать фул-профессором Лева готов!


Лева, для которого все было приготовлено в качестве сюрприза, между тем мгновенно, с присущей ему веселостью и находчивостью отреагировал абсолютно адекватно. Он подошел к "председателю" и, отдав салют, громко под общий хохот изрек: "Всегда готов!"

"Председатель", который слыл в этой компании мастером импровизации, почти как пушкинский герой из "Египетских ночей", тут же ответил:


Как повяжем галстук, береги его

Он частица детства, детства твоего.


Он повязал юбиляру галстук, и капустник на пионерскую тему длился еще с час..

Инга с наслаждением смотрела на это действо, и ее поражала живучесть академгородковских традиций, выражающихся и в манере поведения и общения друг с другом, и в шутках, в тематике разговоров, и в этом неугасающем романтизме.

После небольшого перерыва на чай и кофе хозяева снова предложили всем спуститься вниз.

Светильники в большой комнате были погашены, и она освещалась только за счет "костра". Все расселись, и власть перешла к гитаристам. Они запели, и все остальные гости дружно вполголоса подпевали нежным романтическим песням Окуджавы, Визбора, Высоцкого, Новеллы Матвеевой, Кукина, Кима.

"Ну точно Академгородок в те годы, когда мы туда приехали, - думала Инга, охваченная ностальгическими воспоминаниями по тем далеким временам больших надежд и ожиданий. Ведь не зря утверждали тогда в спорах, что не мы жили в Городке, "а он жил в нас". Действительно, вот живет Академгородок в них, и они привезли его дух сюда, в Америку. И как же эти люди несравнимы с теми, что были у Алекса. Они не хуже и не лучше. Это просто совсем другой мир. Вот почему при всем великолепии мне было так неуютно, так не интересно там... И вот почему мне так хорошо и уютно здесь. Потому что во мне, как и в них, живет Городок.

Инга, погруженная в свои мысли, словно очнулась, почувствовав на себе взгляд Грегори, сидевшего напротив, и вся сжалась. А Грегори перевел внимание на гитаристов и сказал им с ноткой мольбы в голосе:

- А вы бы не могли спеть песню Окуджавы о московском муравье?

Гитаристы не ответили, а тут же, не сговариваясь, ударили по струнам и запели:


Мне нужно на кого-нибудь молиться.

Подумайте, простому муравью

вдруг захотелось в ноженьки валиться,

поверить в очарованность свою!..


ХХХ


Инга сразу заметила, что на телефонном аппарате светится лампочка - знак месседжа, на который не обратила внимания Рита. Она сказала об этом Рите, которая, послушав месседж, воскликнула:

- О, это один из долго колеблющихся клиентов, просит меня завтра, в субботу, срочно встретиться. Ребятки! Это пахнет приличными деньгами. Это очень дорогой дом. Если все получится и мы подпишем контракт о купле, гульнем по-настоящему. Грегори, ты говорил, что у тебя какие-то дела завтра. Ты когда вернешься, чтобы Инге не скучать?

- Я постараюсь поскорее.

- Да вы не волнуйтесь. Что вы, - воспротивилась Инга, уже явно чувствуя себя надоевшей, неуместной в жизни этих занятых, преуспевающих, всем нужных людей.

- Ну ладно, сейчас, думаю, нужно идти спать. Утро вечера мудренее, - сказала Рита, уже погруженная мыслями в свои дела.

ХХХ

После тяжелой, со страшными сновидениями ночи Инга проснулась в десять утра и решила позвонить мужу, чтобы сориентироваться, когда ей лучше вылететь домой.

Саша отвечал хриплым, простуженным голосом.

- Что с тобой? - спросила Инга заботливо.

- Да ничего страшного. Обычная весенняя простуда.

- Что, была температура?

- Да, было немного. Но уже прошло.

- А что ж ты мне не позвонил, я бы приехала.

- Да ты что? Зачем, ерунда все это, уже проходит. А у тебя как дела?

- Я вот хочу определиться с вылетом.

- Решила все же возвращаться?

Инга похолодела от этого вопроса.

- А ты думал что?

- Я ничего не думал, просто спросил.

- Я, - ответила она озлобленно, - не собиралась оставлять навсегда свой дом! И вылечу, наверное, в воскресенье или понедельник. И не заботься о том, чтобы меня встретить. Я возьму такси. Будь здоров.

За окном лил дождь. Все в природе, как и во всей ее нынешней жизни, было неприветливо, тускло, не солнечно. Дом Риты ей показался надоевшим. Она набросила куртку и вышла в сад. На улице оказалось холодней, чем она думала. Но это не породило желания вернуться в дом. Почему-то ей все вдруг стало неприятным там. "Я объелась Ритой", - подумала она. Никогда в моей жизни такого не было, чтобы я так праздно проводила время один на один с кем-то (кроме семьи в отпускное время) так долго.

Рита свела до минимума в это время свои трудовые дела, и целые дни вместе, вот уже почти месяц. Еще этот Алекс - каждый день цветы, каждый день звонки Рите, чтобы она позволила ему приехать для встречи. Ингу просто тошнило при мысли, что Алекс может рассчитывать на то, что она захочет с ним хоть как-то провести время.

"Надо бежать. Надо бежать поскорее, - приказывала она себе. - Не важно, что меня там ждет. Но это мой дом, там я найду приют и уединение. Это мой дом. У меня никто его не забрал пока... Саша в любой момент может предложить разойтись. Тогда придется продавать дом. Но все равно, пока это мой дом, мой кабинет, моя кухня, мой компьютер!" - успокаивала она себя, страстно пожелав сейчас оказаться на своей постели, в своей кухне, в своей гостиной, в обустройство которых она вложила столько любви, творчества. Она рванулась к двери, чтобы немедленно войти и заказать билеты домой. Дверь оказалась наглухо запертой... Она отчаянно била кулаками, но дверь не открывалась. Произошел тот самый случай, о котором предупреждала Рита. Замок сам защелкнулся. Какой ужас! Дождь ожесточился из-за усиления ветра и бил холодными плетями по всем не прикрытым курткой частям тела. Уже промокли трикотажные брюки, вода заливалась за воротник в том месте впереди, где заканчивалась молния у шеи, но еще "не начинался" капюшон, из-за того, что она не надела никакого шарфика... "Что делать, куда бежать? Ни телефона, ни души вокруг. Соседний дом так далеко, что его и не видно. Да и не принято здесь, в Америке, так просто с улицы стучаться в дом. Да и что это даст, когда я даже не знаю ни Ритиного, ни Грегори телефона. Но если б добрые люди - соседи и были сейчас дома и позволили позвонить сюда, чтобы оставить месседж Рите или Грегори, то я не помню ни одного их телефона. Какое же я ничтожество, - бросала она себе. - Хоть кинься под машину, и все, конец страданиям... Да где взять здесь машину, в этом уютном богатом районе. Нет, их здесь полно, но им можно ездить только со скоростью пятнадцать миль и крайне осторожно, медленно, чтобы избежать провокаций таких сумасшедших, как я. А если решиться пойти пешком до магистрали, где машины мчатся со скоростью минимум 60 миль в час, то по пути туда наверняка будут останавливаться все проезжающие здесь машины и предлагать отвезти домой, или еще реальней - вызовут полицейского, мол, какая-то странная особа тут шастает пешком (!) и в такую холодрыгу". Деваться абсолютно некуда. И она обреченно села на крыльцо, над которым был небольшой козырек, прижалась к стене дома и отчаянно, как нищенка на дороге, рыдала с закрытыми глазами.

Она не слышала, как подъехала машина со стороны гаража, и очнулась от возгласа Грегори:

- Инга, что с вами?

- Грегори, это вы? Какое счастье, - говорила она, жалобно плача. - Защелкнулась дверь, и я вот тут...

- Пойдемте, пойдемте в машину быстро. Вы же вся мокрая. - Он обнял ее правой рукой, как бы пряча под мышкой, и быстро повел к машине, усадив на заднее сиденье.

Когда Инга оказалось в сухом, теплом салоне, истерика одолела ее.

- Инга, Инга, я понимаю ваше состояние. Ну, Маргуше я скажу. Что ж это она замок не исправит. Так, - сказал он после паузы, - у меня-то тоже ключа нет. Сейчас ей позвоним. - Грегори набрал номер по сотовому. - Так, телефон ее отключен. Наверное, она ведет переговоры. - Он мгновенье подумал и сказал: -Так, я знаю что делать.

Включил мотор и помчался по городу. Инга сидела, прижавшись к окну, чувствуя себя противной, неприятной этому молодому красавцу, который вынужден с ней возиться. Она сидела с закрытыми глазами, чтобы не видеть своего позора, падения.

Она потеряла ориентацию во времени, и ей казалось, что ехали они очень долго, пока достигли места, куда мчалась машина. Этим местом оказался роскошный отель, куда Грегори проскочил, предложив Инге побыть в машине. Через некоторое время он вернулся и предложил Инге следовать за ним.

Они зашли в богатый убранствами холл, поднялись в лифте и прошли в номер, состоящий из гостиной и двух спален.

- Инга, я им рассказал всю правду, и потому они пошли навстречу, дали этот номер без предварительной резервейшн. Но я обманул их в одном. Я сказал, что вы - моя жена, потому что у вас нет никого удостоверения личности. Если б у вас был с собой драйв лайсенз, я бы вам взял отдельный номер. Но я не думаю, что вы будете стеснены.

Инга смотрела на него, не проронив ни одного слова. Ей было стыдно, ей было гадко, ей было противно, одиноко и жалко себя. Она даже не сказала ему спасибо, а молча прошла в спальню, которую он предназначил ей. Там была персональная ванная комната, с уютным, шелковым сверху и махровым изнутри розовым халатом с огромным капюшоном. На полу, под халатом, лежали в тон ему мягкие тапочки, запечатанные в прочный пластиковый пакет.

В ванной было тепло, изысканно красиво и, погрузившись в теплую воду, Инга ощутила особый уют и комфорт. Ею овладели чувства благодарности, нежности к Грегори, и захотелось ему сказать теплые слова. Полежав минут двадцать, она вышла, повязав голову маленьким розовым полотенцем, превратив его во что-то вроде чалмы. Она туго подвязала поясом халат, который был рассчитан на более крупную особу, надела тапочки, развесила на радиаторе свои вещи для сушки и вышла в "гостиную". Ей показалось, что никого вокруг нет.

"Наверное, Грегори, выполнив свой гуманитарный долг, поехал по своим делам, сообщив Рите, чтобы она за мной заехала", - только успела подумать Инга, как дверь спальни, которую Грегори выбрал себе, отворилась и он вышел совершенно голый, во всей своей молодой, подобной Аполлону, телесной красоте. Он не дал Инге даже опомниться и прильнул к ней, сбрасывая с нее халат...

Уже было темно, когда в постели Грегори набрал по сотовому домашний телефон Риты, выдумывая на ходу причины, чтобы оправдаться в том, что не позвонил или не оставил месседж. Но домашний телефон не отвечал. Он позвонил на сотовый, Рита сразу откликнулась и заговорила так громко, что лежавшей рядом Инге было все слышно.

- Ой, наконец-то! Что случилось? Я звоню, звоню. Я уж решила, что связь прервана из-за шторма.

Грегори рассказал Рите все, что случилось, солгав лишь в том, что он снял два номера в отеле, и, конечно, утаив главное...

Ему очень не хотелось расставаться с Ингой, когда Рита прикажет скорее ехать домой к ней. Грегори стал придумывать что-то для объяснения, почему они останутся здесь с ночевкой. Но все решилось само собой. Рита сказала, что находится далеко, на границе с другим штатом. И завтра ей снова нужно встречаться с клиентом. Из-за этой ужасной погоды нет смысла ей мотаться на ночь домой. Потому она заночует в отеле и будет благодарна Грегори, если они с Ингой останутся еще на одну ночь в гостинице, поскольку у него тоже нет ключа.

- Ну конечно, конечно, - говорил он, внутренне ликуя от такого поворота событий. - Что мотаться. Созвонимся завтра, и когда ты освободишься, приедешь сюда. Мы погуляем, поужинаем в ресторане, и ты заберешь Ингу. А я уж останусь здесь и в аэропорт прямо отсюда, - успокаивал он Риту.

Ничего не заподозрившая Рита горячо одобрила этот вариант и перед прощальными словами попросила Грегори не забыть зарядить сотовый телефон, чтобы не терять связь.

Инга словно онемела от всего происшедшего между ней и Грегори и за все время не произнесла ни слова. Она только своим телом выражала весь масштаб того голода по любви, нежности, близости с мужчиной, которые в ней накопились за годы отчуждения от нее мужа... Она не хотела открывать рта для каких-то слов, которые бы засвидетельствовали, что она на земле со всеми земными проблемами. Она ощущала себя во власти доброй феи из того прекрасного фильма о Золушке, которая мановением палочки перенесла ее с прекрасным принцем в рай. Ей не хотелось ни о чем говорить, ни о чем думать. Только ощущать себя в раю, с этим, столь щедро, столь искренне дарящим ей любовь молодым мужчиной.

Грегори заказал в номер самый деликатесный из возможностей гостиничного ресторана ужин. Инга и во время трапезы также не проронила ни слова, а взглядом удивления и восторга смотрела на все это словно со стороны, как на прекрасный фильм, который вот-вот кончится.

На следующий день их потревожил звонок Риты после полудня. Она сказала, что приедет, вероятно, поздно, так как клиент просит подождать прибытия его жены для окончательного решения вопроса о покупке дома в этот уикенд.

- Грегори, так что, как ты понял, я тебя прошу еще на одну ночь остаться в гостинице. И еще я хочу тебе сказать серьезно. Я-то знаю, что ты разбалованный и снимаешь только самые дорогие гостиницы. Потому я настаиваю, что за Ингин номер я заплачу сама. Тем более что, если продажа состоится, я очень неплохо заработаю.

- О'кей, о'кей, Маргуша! Как говорится: свои люди - сочтемся. Не волнуйся. - Он громко рассмеялся, дав понять, что не намерен воспринимать эти Ритины слова всерьез. - А как же завтра поступить, я-то утром улетаю?

- Это неважно, - весело ответила вдохновленная верой в успех Рита. - Из гостиницы обычно выписываются в полдень. Ты себе улетай утром. А Инга пусть останется в своем номере и ждет меня там. Передай ей привет. Я думаю, что тебя не обременяет времяпровождение с таким интересным человеком, как Инга. Более того, я считаю, что тебе просто повезло. - Рита рассмеялась и, завершив разговор стандартными для американцев словами "Ай лав ю" (я тебя люблю), отключилась.

Грегори, обрадованный возможностью провести еще столько времени наедине с Ингой, подумал предложить ей пойти куда-нибудь или спуститься в ресторан. Но вспомнил, что застал ее под дождем в домашнем одеянье, и снова заказал обед в номер.

Когда официанты внесли сервировочный столик, он их поблагодарил, дал чаевые и отказался от их услуг по сервировке стола. Он все делал сам с явным удовольствием.

Вечером, перед сном, не решившись перейти на "ты", Грегори сказал:

- Инга, я все знаю о вас. Мне Рита рассказала. Я знаю, что вы ничем и никем не связаны. Поехали завтра прямо ко мне. Я Марго все объясню. Она поймет. Это ее удивит, а может, и нет. Ведь она меня знает как облупленного. И она не могла не заметить, я думаю. Но это неважно. Я свободный человек и ни перед кем не должен держать ответ.

Ингу словно парализовало от этих слов. Ей стало даже страшно. Реальность заявила о себе и пыталась все расставить на свои места: замужняя женщина приехала к подруге и влюбила в себя ее племянника, которого та любит больше сына родного и который подруге по возрасту в сыновья годится.

Инга лежала на спине, глядя в потолок. Его слова вызвали такие реакции в организме, что все тело покрылось испариной и, казалось, излучало жар на всю спальню. Это почувствовал и Грегори. Он повернулся к ней, укрыл все ее тело собой, говоря взволнованно:

- Инга, я люблю вас. Я влюбился в вас еще тогда, на пикнике, потому одолевал Риту, чтобы она вышла на вас... Я знаю, о чем вы думаете, - о разнице в возрасте. Знаете, Инга, вы меня тогда приручили. Да-да, вы меня приручили. Я потерял голову. Я сдерживал себя, не приезжал, хотя хотел прилететь снова сразу же после того приезда в Нью-Йорк. Я себя проверял, Инга. Я даже продолжал встречаться со своей герлфренд. Я вам честно говорю. Но я понял, что мне никто не нужен теперь, кроме вас. И знаете, кто-то, какие-то высшие силы потворствуют мне. Они подстроили эту ситуацию с Ритой, с ее отъездом. И вот случилось то, о чем я грезил во снах. Инга, я уже не смогу жить без вас.

Инга замерла в его объятиях и была не в силах даже открыть рот.

Когда она открыла глаза на следующее утро, Грегори уже не было. На столе в гостиной она обнаружила большую папку и на ней конверт. Там был листок бумаги, на котором она прочитала:

"Инга, папка - это материалы к книге. Вы сказали, что завтра полетите домой. Возьмите ее с собой. Может, это Вас вдохновит на приобщение к нашей с Ритой идее. Но главное вот что: я купил Вам билет - раунд-трип с открытой датой для прилета ко мне из Вашего города. Эти цифры и буквы - конфирмейшен намбер (код покупки), по которому Вам в аэропорту выдадут билеты. Я буду ждать. Я не могу жить без Вас. Все теперь только связано с Вами. И помните, Инга: "Мы в ответе за всех, кого приручили". Всегда Ваш, Грегори".

У нее не было ничего с собой, куда бы это спрятать, и она, чувствуя себя преступницей перед Ритой, испугалась, что это письмо попадется Рите на глаза. Поэтому она его сложила и спрятала в проверенное советскими женщинами место - в бюстгальтер, а для папки взяла пластиковый мешок, которыми снабжены все номера в гостиницах, для того чтобы складывать туда вещи, предназначенные для стирки и глажки.

Инга решила, что лучше ей ждать Риту в холле, поскольку, завидев этот номер, она усомнится, что такой трехкомнатный "люкс " был заказан для одного человека. Поэтому она спустилась, вернула ключ портье и расположилась в холле в ожидании Риты. Ингу охватило жуткое волнение при мысли о встрече с Ритой. Она не могла себе представить, как она будет смотреть ей в глаза. Между ними уже были два дня, проведенных в гостинице с Грегори.


Рита прибежала счастливая, довольная. Поцеловала Ингу со словами:

- Инга, ты мне принесла удачу. Это самая успешная сделка за всю мою работу в риалэстейте..

- Я рада, Рита, - сказала Инга, улыбаясь.

Рита осмотрела холл гостиницы и сказала:

- Ну да, мой принц в других отелях не проживет. Инга, что с тобой, ты какая-то не такая, не в себе, - воскликнула Рита с тревогой в голосе. - Что случилось, уж не простудилась ли позавчера под дождем?

- Нет-нет, - сказала Инга, избегая смотреть подруге в глаза. - Мне нужно завтра же полететь домой.

- А что случилось? Я столько денежек заработала, думала, мы гульнем с тобой. Я даже надумала съездить куда-нибудь: ну, например, в Париж!

- Спасибо, Риточка. Но понимаешь, мне нужно. Потом расскажу. А сейчас... Да я уж тебе надоела, - Инга рассмеялась.

- Инга, неужели ты решила рассориться со мной? - сказала Рита.

- Наоборот, я к тебе все больше привязываюсь.

- Так когда ты улетаешь?

- Хочу прямо утром завтра.

- О'кей, Инга. Но я тебе благодарна за то счастье, что ты мне подарила за этот месяц. Я думаю, что это только начало нашей дружбы.

Они приехали домой. Инга тут же заказала билет на самый ранний рейс и стала собираться. Когда чемоданы были упакованы, она их снесла вниз, а Рита сказала:

- Сейчас, еще одна вещь.

Она вышла, спустилась в библиотеку и, вернувшись с кассетой в руке, каким-то особо игривым тоном сказала:

- Вот это, Инга, посмотришь на досуге. Тебе это будет особенно интересно.

- А что это? - спросила Инга, разглядывая пакет, в который была уложена видеокассета.

- А вот посмотришь. - Рита загадочно улыбнулась.


ГЛАВА 2


- Послушайте, но тут вы вообще ни при чем. Это не для вас. Это мое и только мое.

- Но ты же закиснешь и потеряешь перспективу в жизни?

- А вам-то что? Ну и пусть. Может, я этого хочу - ничего не хотеть. И вы себе живите как хотите. Совершенствуйтесь, развивайтесь.

- Ну как ты не понимаешь, что нам всегда есть дело до тебя, потому что мы все повязаны.

- Ну что ты ерунду плетешь, Тело. Ну почему мы повязаны все? Разве ты не можешь жить-поживать только в союзе с Мыслью, без меня? Или сама по себе.

- Ну как же можно быть такой непоследовательной, Душа? Ну разве не ты причитала, что без тебя я превращусь в скотину, в растение, что и тебе без меня неприкаянно? Почему же ты себе изменила? Мы все можем жить отдельно друг от друга. Но ведь из этого же ничего хорошего не выйдет. Ну, например, я могу какое-то время пожить только с Мыслью. Союз Мысли и Тела без тебя - явление имеющее место быть. Но что дает этот союз? Разве мы не знаем?

- А пусть вас это не волнует.

- Ну как это - пусть не волнует? Это и нас ведь касается, особенно при нынешней ситуации. Конечно, ты можешь витать в облаках, уноситься куда хочешь относительно независимо от нас, только в позитивных устремлениях. Тут нам не всегда возможно угнаться за тобой. Но это хоть не надрывает нас с Телом. А вот когда ты впадаешь в негативное состояние, тут уже позволь вмешаться, потому что это всегда действует разрушительным образом и на меня, и прежде всего, на Тело.

- А мне нет дела до вас. Ступайте. Оставьте меня в покое. Надоело. Все.

- Послушай, Душа! Ты не боишься греха. Ведь уныние - есть грех именно в том случае, который ты являешь. Потому что уныние - тогда грех, когда на нем зацикливаются и не видят за этим унынием красоты жизни вокруг. То, что приводит к унынию, временно, оно пройдет. А жизнь вокруг: цветы, солнце, небо - это вечно. И если ты не способна это ценить, тебя может ждать такое наказание, что будешь лишена возможности воспринимать это навсегда. Вот это и есть наказание за грех. Вот это и есть страшно. Так что зацепись за нас, включись в общие наши дела, пусть противоречивые, пусть порой неуклюжие - но это дела, это работа, которая тебе позволит выйти из оцепенения.


Х Х Х


ИНГА расположилась на мягкой раскладушке под зонтиком, закрыла глаза.

Грегори! Может, это награда за что-то, награда за какие-то заслуги, за то, что сохранила молодость души, накопила кой-какие ее богатства. Но слишком поздняя, когда уже не ощущаешь полностью ее значимость, когда она уже не столько стимул, сколько досада.

Да, этот мальчик влюбился, влюбился, может, по-настоящему. И это любовь, потому что он, пресыщенный плотскими сторонами любви, не может довольствоваться только ими, будучи человеком высокодуховным и ищущим духовность в любви. Жаль его. Эти его постоянные наезды сюда, в этот город, съем самых дорогих отелей для свиданий и страстные уговоры приехать к нему. Он твердит, что сходит с ума, что жить без меня не может. Он потерял голову... Нечего лукавить: меня это радует, греет, но это бесперспективно. Ему нужна семья, дети. Ему нужна молодая женщина, способная удовлетворять его пылкую страсть во всем. Насколько меня хватит для этого? А может, не думать? Жить сегодняшним днем, и будь что будет? Ведь, по сути, и мой муж выбрал такой путь. Он живет наездами своей пассии и краткими командировками в Россию. Что там у них, что будет дальше?

Кто мог подумать, что так сложится жизнь. Вот уж действительно: "Никогда не говори никогда". А я очень любила именно так говорить, и более всего о том, что "никогда не пойму женщин, которые могут позволить себе увлечься молодым парнем, и тем более вступить с ним в близкие отношения"... Так случилось. Упала с неба соломинка. Утопающий хватается за соломинку, но это не означает, что она его удержит. И что будет дальше?

Ход ее мыслей прервал звонок.

- Привет, Инга, это я! - услышала она голос Риты.

- Привет.

- Инга, уже сколько времени прошло, а мой дом еще дышит тобой. Как было хорошо. Может, приедешь? А давай поедем в круиз на Миллениум. Сейчас самое время заказывать туры.

- Спасибо, Рита. Но меня очень зовет дочь. Я, наверное, поеду к ней. Вернее, они хотят, чтобы мы все полетели встречать миллениум в Париже. Так что, по-видимому, я поеду к ней.

- Я понимаю, Инга, - сказала Рита и, чтобы скрыть свою грусть, тут же перевела разговор на другую тему. - Ну как? Ты уже наконец открыла нашу папку? Мы продолжаем с Грегори работать. Так что смотри, не теряй шанс. Время-то не ждет. - Рита рассмеялась. - Инга, не сердись. Просто немного тоскливо от очередного разочарования во всех, во всем...

- Ты имеешь в виду Теда, с которым познакомилась у Алекса?

- Лучше б не познакомилась. Неинтересно. Только время потеряла. А в моем возрасте это непростительно. Нужно каждый день делать себе счастливым. А этот ничего не дал. Знаешь, с виду такой большой, сильный, а душонка хлюпика. Не мужик, понимаешь? Не мужик! Нет, я не имею в виду постель. С этим как раз нормально. Но во всем остальном... Понимаешь, ему нужна мамка, чтобы принимала решения за него, чтобы во всем проявляла инициативу. А мне не надо. Надоело за всех лямку тянуть. Я сама хочу быть чьей-нибудь дочкой. Даже мой бывший муженек, который старше меня на пятнадцать лет, умудрился меня сделать своей заботливой мамкой. Хватит. Надоело.

- Но этот Тед, он же процветающий. Зачем ему тебя использовать, если он все может купить. Значит, ты ему, вероятно, понравилась как женщина, как личность...

- Ой. Оставь, Инга. Ему не нужна никакая личность. Да, наверное, на трудовом поприще он что-то из себя представляет. А так, ему бейсбол подавай, попкорн в кино... И вообще никого не надо... Даже клуббистов не хочу видеть. Они что-то там суетятся, сборник готовят к публикации, но я все отговариваюсь от встречи. И у себя не собираю, и ни к кому не хожу. Еще мой племянник, мой принц Грегори, что-то совсем замотался, и с тех пор, как ты была, ни разу не приехал. Правда, звонит регулярно. Что-то с ним происходит. Мне кажется, что он влюбился. Но не буду загадывать. Рано или поздно он признается, я его ведь знаю. Он с детства так привык, что должен передо мной очистить свою душу. А вообще он - настоящий мужик. Таких сейчас мало. Вот хочу ему предложить собрать компанию в круиз. Пусть берет свою возлюбленную, друзей. Хоть кого. Мне бы только знать, что я поехала не одна. А там я им навязываться не буду. Буду сидеть себе на палубе, и когда меня кто-нибудь спросит, с кем я, я отвечу: "С племянником и его друзьями". Красиво, да? Ну ладно, Инга. Я тебя заболтала. Не спрашиваю ничего о тебе, раз ты не говоришь. Захочешь, сама позвони. Я тебя люблю, Инга. Спасибо, что ты появилась в моей жизни и я могу тебе позвонить в такую минуту.

- Рита, дорогая, - растрогалась Инга. - Я... знаешь, знаешь... только сейчас пришла в голову мысль. Ты знаешь мою обстановку дома. Но сейчас я подумала, может, разработать мне такой вариант, чтобы ты ко мне приехала. Я поговорю с Сашей. У нас с ним вполне хорошие отношения. Я узнаю, не собирается ли он куда-нибудь уехать надолго, ну хоть недели на две. Может, ты ко мне приедешь?

- Спасибо, дорогая. Я очень тронута. Подумаем. Но до Нового года вряд ли я смогу вырваться... Нужно все же помочь моему лоботрясу. Ну что делать: я мать, я должна быть выше всех обид и оскорблений, которые от него получаю. Но что меня радует, что он, кажется, собирается все же уходить от этой твари, его жены, из этого дна.

- Так он переедет к тебе жить?

- Ну что ты, Инга. Я же сойду с ума, только от его разговоров. Нет, конечно! Я ему сниму жилье, пока он не устроится, буду за все платить я. Ну ладно, Инга. Извини, что заболтала. Если передумаешь ехать к дочери, дай мне знать. Ай лав ю... Целую.

Рита положила трубку, и Ингу охватил страх. Страх от того, что рано или поздно Рита узнает об их отношениях с Грегори и это будет для нее тройным ударом: боль за любимого племянника, который связался с женщиной, годящейся ему в матери, боль от того, что эта женщина - тот человек, в лице которого она хотела приобрести друга, и боль за сестру, маму Грегори, в глазах которой она может выглядеть сводней в этой связи сына.

Раздался звонок ее сотового телефона. Это мог быть только Грегори, потому что этот номер знали только три человека, Саша, Рита и Грегори. Саша звонил недавно. Рита только позвонила. Значит, остается только Грегори. Но разговаривать с ним не было ни сил, ни вдохновенья.

Голова пухла... Вот он снова звонит. Этот сильный, огромный красавец при встречах плачет, как мальчик. Это дурман какой-то для него, который пройдет. И мне принесет еще большее несчастье его отрезвление. Поэтому нужно первой порвать. Что-то придумать. Может, лучше сейчас поехать к дочке в Москву... а с Миллениумом видно будет.

Она набрала телефон дочери, никто не отвечал. В кухне работал телевизор, но звук Инга выключила, когда звонила дочке в Москву. По CNN показывали кадры какого-то теракта. Почему-то заколотилось сердце. А когда до сознания дошло, что в Москве, в подземном переходе на Пушкинской площади, произошел взрыв, от которого погибли 13 человек, ранены 118 человек, ей стало плохо. Эта станция метро было именно той, через которую пролегал маршрут Анюты домой и из дома, когда ее не возил на машине Игорь или когда она не пользовалась маршруткой. Сама она в Москве машину не водила, так как не справлялась с преодолением вечных пробок и сложностей с парковкой.

Инга, истязаемая страхом, металась по комнате, нажимая кнопки телефона со все большей силой, от которой, казалось, зависела проходимость ее сигнала до ушей дочери. И вдруг, в мгновенье паузы между очередным набором цифр, телефон сам зазвонил в ее руке.

- Алло, алло, Инга. Я догадался, что ты уже знаешь эту новость. Я тоже волновался. Но мне удалось связаться с Игорем. У них все в порядке. Анюты нет дома. У нее на это время как раз апойнтмент (назначено) в салоне красоты. Катюша ночевала у подруги на даче. Так что не волнуйся, все у них в порядке. Я думаю, что дочка сама тебе позвонит в ближайшее время. Но Игорь с ней связался, и она знает, он со мной общался...

- Спасибо, Саша, - сказала Инга с максимально возможной теплотой в голосе и со слезами на глазах. - Я тебе очень благодарна за звонок. Я действительно была потеряна от страха.

- Ну вот. Теперь можешь успокоиться. Когда прилечу, обсудим все спокойно. Ну пока.

Муж положил трубку. Инга посмотрела вокруг. Вся красота в доме, казалось, попрекала своей ненужностью в ее ставшей столь некрасивой жизни.


ХХХ


ЛИНА стояла у входа в ресторан, ожидая, пока Алеша припаркует машину. На ней было легкое, кофейного цвета платье, которое, она знала, ей к лицу. Она чувствовала себя молодой, как будто вновь родившейся. И это в большой степени было правдой, потому что снова высшие силы уберегли ее от гибели. Это просто мистика - второй раз она оказалась в Москве и второй раз чудом спаслась от гибели во время террористического взрыва. Если б не проспала чуть после расставания с Майком накануне и не была вынуждена взять такси, то могла как раз быть в метро во время взрыва. Неужто Бог вознаграждает меня за мои страдания в прошлом? Неужто наступило время компенсации, время для счастья для меня? У детей все хорошо. Алешу, судя по всему, ждут прекрасные перспективы в науке. Он встретил редкую по нынешним временам скромницу Ксюшу. И Майк!.. Мысли о Майке сообщили ее телу сладострастные импульсы... Сколько счастья он подарил ей за эту неделю в Москве. Боже, боже, даже страшно думать, чтобы не сглазить. Разве так может быть в жизни.

Как хорошо все! И хотелось одарить весь мир улыбкой, радостью, всех и все любить. И тут она почувствовала, словно внезапный укол гнуса, червоточину тревоги в душе. Что это, почему? Она стала копаться в себе и тут же "вычислила". Это разговор с сыном, когда они назначали свидание в этом дорогом ресторане. Это сын так решил отметить то, что мать снова чудом избежала возможной гибели в теракте. Но он ни разу не употребил местоимение "мы", а говорил: "я". Может, он все равно имел в виду, что будет с Ксюшей. Почему мне в голову не пришло уточнить. Правда, он сказал, что приедет прямо с работы, но и в таком случае он мог заехать за своей герлфренд. Именно Ксюша с ее нежной душой и отзывчивостью как раз бы хотела отметить это событие. "Конечно, конечно, это я фантазирую. Конечно же, он приедет с Ксюшей. А как же иначе? Если они живут вместе, они еще не надоевшие друг другу супруги. Так с чего бы ему хотелось идти вечером в ресторан без возлюбленной?" - успокаивала себя Лина.

Но тут же ей пришлось ощутить горечь разочарования, когда она увидела Алешу, вышедшего из машины одного..

- Алешенька, а почему ты один, где Ксюша?

- Ксюша дома. Я не мог за ней заехать. Но она не обиделась, ведь мы виделись несколько дней назад. Так что не волнуйся. Все нормально. К тому же мне просто захотелось побыть с тобой. Ведь Ксюша все же мне не жена. А мы с тобой давно не общались просто один на один, - говорил Алеша, держа мать под руку, когда распорядитель предложил им следовать за ним к зарезервированному для них столику.

Как только они сели, Алеша тут же заговорил:

- Мама, мама, тебя действительно Бог бережет. И есть за что, мама. А там было ужасно. Мы на работе смотрели репортажи... Ну ладно, не будем об этом. А выглядишь ты, мама, потрясающе. Ты помолодела еще лет на пятнадцать. Я счастлив за тебя... Мне твой американский коллега очень понравился. Мне кажется, что он даже чуть влюблен в тебя. - Алеша засмеялся в смущении от своих слов.

- Знаешь, сынок, - у Лины потекли слезы из глаз. - Ты как чувствовал, что и мне самой нужно с тобой поговорить. И в это смысле хорошо, что ты пришел один. Ты уже взрослый мужчина. И я тебе должна сказать что-то очень важное... Ну, в общем, сынок, Майк... сейчас он приехал фактически ради меня... И он мне сделал официальное предложение. Ну так получилось.

- Да? - чуть не упал со стула Алеша.

- Представь себе, сынок. Я даже не могу поверить, что все это происходит со мной.

Подошел официант, и сын с матерью, не желая тратить на него время, быстро выбрали что-то понравившееся из меню и продолжили беседу, во время которой чисто автоматически общались в дальнейшем с официантом и так же автоматически потребляли принесенную им пищу.

- Мама, мама, - говорил сын, нежно глядя на мать. - Мама, ты заслуживаешь счастья, и оно к тебе пришло... Я рад за тебя. Майк произвел на меня впечатление человека, близкого нам по духу. И что еще интересно - он знает наш родной язык. Это же действительно чудо! Тебе действительно судьба улыбается, мама. И я счастлив за тебя.

- Ой, сынок. Трудно передать мое состояние. Но я, знаешь, хожу по улице, езжу в транспорте, смотрю на небо и все время чего-то боюсь. Боюсь, что что-то случится, что-то встанет на моем пути, что-то помешает. Знаешь, я даже философствовала на эту тему и пришла к выводу, что когда человеку плохо, в целом ему легче, потому что он борется за то, чтобы преодолеть проблемы, он надеется на лучшее. А когда хорошо, то он в постоянном страхе, что это хорошее исчезнет.

- Интересная философия, - улыбнулся Алеша. - Но все же это философия человека, обожженного невзгодами. Поэтому когда ему выпадет счастье - это для него что-то необычное, свалившееся как бы с неба. Хотя именно таким людям с неба ничего не падает. Майк увидел в тебе добропорядочную, интересную личность, женщину, которая сумела сохранить и молодость души, и молодость во внешнем облике...

- Боже, какой ты у меня взрослый и мудрый, сынок, - Лина с нежностью посмотрела на сына. - А теперь расскажи, что у тебя? Не жалеешь, что снова вернулся в науку и оставил практическую работу?

- Нет, мамочка. Я очень счастлив. Я правильно все сделал. Наступающий век считают веком взлета наук о человеке, и прежде всего, биологии и медицины. И я хочу участвовать в этом процессе. - Алеша засмеялся. - И к тому же мне никто не запрещает продолжать практиковать, делать операции. Я от этого не откажусь никогда, хотя на некоторое время придется сделать перерыв небольшой. Но об этом потом... Давай сначала закончим обсуждать твои дела, потом перейдем к моим, потому что они могут оказаться связанными.

- Да? Каким образом?

- А я потом скажу, - Алеша улыбнулся. - А ты скажи, Майк хочет, чтобы вы поженились официально?

- Именно так, сынок. И он хочет, чтобы я переехала к нему жить.

- В США?

- Да, именно так. Он подсчитал, что на все оформление уйдет примерно год. Но это не значит, что мы не будем встречаться до этого. Следующая встреча будет в Европе. Он хочет составить программу тура так, чтобы Миллениум мы встречали в Париже. Весной он снова приедет в Москву, и мы распишемся. Конечно, пышной свадьбы не будет, естественно. Но мы всей семьей соберемся здесь, в Москве. Майк закажет гостиницу для всех. Я хочу, чтобы вы все, мои дети и внуки, были здесь при этом. А в Америке Майк хочет то же самое со своими детьми. Весной он будет очень занят, приедет только на неделю. А летом он хочет, чтобы мы поехали в свадебное путешествие, может, в круиз. Он хочет купить новый дом к моему приезду, а старый продать. Первое время мы будем жить в аппартментах, которые он снимет. Будем оформлять дом и покупать мебель на мой вкус. Он сказал, что хочет начать новую жизнь в американско-русском стиле. И тогда он будет, - Лина рассмеялась, - самодостаточен, поскольку его предки из России.

- Да, красиво придумал, - сказал Алеша. - Действительно, все выглядит так, мама, как будто ты вытянула счастливый билет.

- Именно так, сынок. Если все получится, для всей нашей семьи это будет как бы расширением масштаба жизни. Вы все будете ко мне приезжать. Я думаю, что смогу работать в их фирме. Ведь я была там в командировке. Меня там знают. Высоко отзывались о моих деловых качествах. - Лина рассмеялась. - Ну каким-нибудь клерком там буду. Это богатейшая фирма. Буду иметь и свой доход, чтобы вам всем помогать. Ой, аж голова кружится от этих перспектив...

- Да, мама. Это здорово! И тогда я тебе сообщу еще одну новость, которая тебя порадует. Как-то удача начинает существенно поворачиваться к нам лицом. Мне предложили на год поехать поработать в медицинском исследовательском центре в Нью-Йорке. Так что не исключено, что я тебя буду встречать, когда ты прилетишь в Америку.

- Правда?! - воскликнула Лина. - Ну это действительно поворот! Просто как будто кто-то нас вывел на нужную колею. Ведь ты же понятия не имел, что так может повернуться моя судьба, когда принял решение вернуться в науку, которая тебе даст возможность поехать в США, куда и меня забрасывает судьба. Просто мистика. Аж холодно. - Лина поежилась, как от пронизавшего ее сквозняка. - А как же Ксюша? - спохватилась Лина с тревогой во взгляде.

- Ксюша еще не знает, - сказал Алеша деловым тоном. - Ты пока единственный человек, с кем я поделился. Мой вылет планируется на весну следующего года. За эти полгода я подучу английский, все оформлю. И въеду в следующий век прямо в Америку...

- А как же Ксюша? - не унималась Лина.

- Посмотрим... Ксюша - замечательная женщина. Но она мне не жена. Я к ней привязан, но я не готов еще жениться. Жить вместе - это, скорее, была ее инициатива. Но я ей ничего не обещал.

- Но она тебя так любит.

- Но я же ее не бросаю. Я поеду и не возьму с нее никаких обещаний, и сам не дам. Это будет проверка наших чувств. Если я пойму, что жить без нее не могу, и у меня там все сложится, я постараюсь ей там подыскать работу, чтобы ее вызвали. Правда, ей нужно заняться английским для этого. Но это все возможно, если она постарается. Но если она встретит другого человека, от меня она не услышит слова упрека, и мы разбежались.

- Но ты же знаешь, что она никого не встретит. Она вся тебе отдана.

- Мама, никто ничего не знает. И мы себя часто не знаем. Я - ее, можно сказать, первая любовь, первый мужчина. Так что, кто знает. Она красивая, хорошая, совсем молодая. Может, встретит еще "нового русского", который ее будет купать в золоте.

Лина смотрела на сына, и сейчас он ей показался, как никогда, похожим на отца. Та же буйная энергия при внешней уравновешенности, та же прущая наружу сексуальность, и то же сочетание буйной страстности с пугающей холодностью.

- Наверное, ты ее не любишь по-настоящему, Алеша. Иначе ты бы так не рассуждал. Но тут я ничего не могу поделать. Мне будет горько, если ты испортишь ей жизнь. Такие девушки сейчас ох как нечасто встречаются.


Х Х Х


НОННА набрала телефон Аси.

- Алло, Асенька, как дела? Что ж ты не звонила уже несколько дней?

- Все хорошо, мама. Просто немного закрутилась. У меня теперь друзья. У меня никогда не было таких друзей. И мне хорошо с ними. И сегодня я как раз была у них. Вот только домой вернулась. Это был волшебный вечер. Дело в том, что Миша, муж Аллочки, он еще к тому же пишет песни, рассказы. Он прекрасно играет на гитаре. И у них есть здесь что-то вроде клуба, называется "Графолюб". Остроумно, да? - Ася рассмеялась. - Они говорят о президенте своего клуба, как о Боге. Говорят, это потрясающая женщина. Я уже мечтаю с ней познакомиться. И они периодически группками или все вместе собираются. Сейчас они готовят какой-то сборник. И вчера было что-то вроде редколлегии сборника, все собрались у Аллы с Мишей. Мама, это было потрясающе. Они пели, Миша играл на гитаре. Мама, это просто счастье. Мне их Бог послал. Знаешь, мама, хоть я выросла здесь, но я почувствовала именно среди них себя в своей среде. Все как-то понятно, все мое.

- Так твои друзья же здесь временно. Кажется, ты говорила, что они уедут скоро, - сказала Нонна.

- Да, они собирались. Но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Ну, это, может, грешно так говорить. Но Аллу и Мишу, ее мужа, так напугал этот теракт в московском метро сегодня, что они стали подумывать, может, еще остаться здесь. Они планируют обзавестись ребенком, и Алла заволновалась.

- Похоже, дочка, что тебя судьба этой пары волнует больше, чем своя собственная. Тебе нужно о себе подумать, Ася.

- Мама, мама, ну что ты такое говоришь. - Ася разрыдалась и бросила трубку, впервые в жизни.

Нонна почувствовала, что подскочило давление и началась жуткая головная боль. Она приняла таблетку аспирина, вышла в сад.

Круглолицая луна улыбалась ей, и эта улыбка показалась Нонне настолько неуместной, незаслуженной ею, что она сразу вернулась в дом.

Она набрала телефон дочери.

- Асенька, извини. Я поступила бестактно. Но ты же знаешь, как я тебя люблю, как я думаю о тебе постоянно, как скучаю по тебе. Может, прилетишь к нам на День Благодарения? Он уже не за горами. А хочешь, прилетай со своими друзьями...

- Ну куда, мама, еще почти три месяца до Дня Благодарения. Но вообще хорошая идея - приехать с ними. - В голосе Аси появились радостные нотки. - Я у них узнаю, спасибо, мама. Я прощаюсь с тобой и сразу же позвоню им. Целую.


ХХХ


ИНГА поставила в духовку противень с мясом и решила позвонить Рите. Она что-то давно не звонила, это на не похоже. Может, что-то случилось. С возвращением домой она все более убеждалась, что привязалась к этой неугомонной женщине. Рита уже стала составляющей ее жизни, как и ее племянник Грегори, о чем Рита не догадывается. И Инга чувствовала себя перед Ритой преступником, который невольно вовлечен в антизаконное действо, никому неведомое, но постоянно грозящее наказанием. И она решила положить конец страданиям хотя бы на этом поприще. К счастью, Рита сразу откликнулась.

- Рита, что с тобой? У тебя все в порядке? Ты давно не звонила.

- Да, Инга, а у тебя?

- Ну, относительно.

- А что это значит? - спросила Рита со свойственной ей проницательностью.

- Рита, Рита, я должна тебе кое в чем признаться... Но я не могу больше скрывать от тебя, потому что я тебя глубоко уважаю, дорожу нашей дружбой и мне будет тяжело ее потерять. Это-то меня и сдерживало от признания. Но я больше не могу лицемерить перед тобой, потому что ты честна и искренна со мной... Случилось то, за что ты можешь презирать меня. Но случилось.

Рита словно замерла на другой стороне провода. Ну хоть бы чихнула, ну хоть бы одним словом подтолкнула к самооправданию. Нет. Она слишком умна, эта Рита. Она оставила Ингу один на один со своей ношей и терпеливо ждала, когда подруга ее сама сбросит.

- Рита, понимаешь, - заговорила Инга, - ну как тебе сказать. Грегори. Между нами... Я виновата перед тобой, перед твоей семьей. Я понимаю, как безобразно, гадко это выглядит. Ты вправе мне ни в чем не верить. Ты знаешь, что меня муж фактически бросил, и резонно думать, что из-за одиночества я соблазнила этого блестящего мальчика. Никто по-иному и не может видеть эту картину. И я бы тоже так ее видела... И я никак не могу это опровергнуть. И ты...

- Остановись, Инга, - прервала Рита. - Не мучайся. Я все знаю. И самое главное для меня то, что ты сама первая заговорила со мной об этом. Значит, я в тебе не ошиблась. В конце концов, я тебе никто. Мы прожили всю жизнь, ничего не зная друг о друге, и ты могла на меня плюнуть и забыть обо мне. Но ты поступила по-другому, показав, что я что-то для тебя значу, нет, не я, что у тебя есть нравственные принципы, через которые ты не переступаешь. И это самое главное. Я все знаю. Я знаю своего племянника. Я видела с первого вечера, что он в тебя влюбился. Нет, вернее, еще раньше, когда он мне рассказывал о вашей встрече на пикнике. Но я полагала вначале, что это влюбленность чисто человеческая. Ему свойственно влюбляться в красивых, интересных людей. Но оказалось, что это другое. Грегори мне звонит каждый день. Я для него стала частицей тебя. Он по-настоящему влюбился. Я это знаю. Не мне судить тебя и его. Моя сестра - его мама - пока ничего не знает. Но такого с ним не было. Он прилетал специально на прошлой неделе. Потому я не звонила. Он плачет, он сходит с ума. Он хочет на тебе жениться. Когда-то я ему рассказала о том, что у тебя случилось с мужем. Потому он считает, что может тебя уговорить оформить развод и выйти за него замуж. Я ему сказала, что не хочу в этом участвовать. Но и осуждать тебя или его я не вправе. Я понимаю, что тут все могло произойти без провокации с твоей стороны. У меня был в жизни подобный случай. Ну, не совсем, потому что масштаб личности у того юнца был совсем не такой, как у Грегори. Грегори сложившийся человек, он четко знает, что хочет от жизни. Ну, конечно, он сейчас немного потерял рассудок. Но это же счастье, когда человек так влюбляется. Мне даже казалось, что он так пресыщен вниманием прекрасного пола, что уже и не способен на такое сильное чувство. Поэтому тут никто не вправе и не в силах вмешиваться. Ну а что делать мне? Я не могу из-за этого отвернуться от тебя или от него. Вы встретились без меня, и Грегори такой, что, если б не у меня, он бы нашел способ тебя найти и встретиться.. Я не могу дать совет ни тебе, ни ему. Но я его понимаю, таких, как ты, женщин не так часто встретишь. Но все! Мы поговорили об этом, и все. Дальше меня все это не касается. Я и Грегори сказала. Ты мужик, действуй, добейся, делай что хочешь и что можешь. И то же я скажу тебе: люби его не люби, переезжай к нему не переезжай. Это ваше личное дело. Единственное, что для меня будет очень трудным, это если мы соберемся втроем до тех пор, пока это не станет достоянием моей сестры. Я не знаю, как она это воспримет. Но если отрицательно, в ней будет сидеть ко мне упрек. В остальном все остается, как было. И я всегда буду тебе рада. Я понимаю, что тебе было не до книги. Но если ты решила не участвовать, все равно материалы пока придержи. Когда встретимся, передашь из рук в руки. Как говорят американцы: "донт вори, би хэппи".

Разговор, с одной стороны, снял "камень с души", с другой, отяжелил душу рассказом Риты о признании ей Грегори. Значит, это настолько глубоко. И что будет дальше. Он совсем потерял голову. Прилетает постоянно с предупреждением и без него и просит встреч. В этой связи ей уже виделось что-то роковое. С одной стороны, он был ее стимулом, ее каким-то внутренним ликованием от того, что ее так самозабвенно любит молодой мужчина, да еще такой! С другой - он был ее страданием из-за ощущения греховности и бесперспективности этой связи. Каждый день она боялась его звонка и в то же время ждала.

Он грозился приехать, пытался уговорить приехать к нему или поехать куда-то с ним в День Благодарения. Она уже чуть было не дала согласие. Но тут Саша. Он позвонил из университета и сказал, что приглашает ее на ужин в ресторан. Причем именно тот, который любят посещать его коллеги.

Когда они сели за столик в отдаленный угол уютного ресторана, он начал диалог, к которому Инга совершенно не была готова:

- Инга, - сказал он. - Я высоко ценю твое мудрое поведение. Но мы должны расставить все точки над i. Я не скрываю от тебя своего увлечения Светланой. Я не знаю, к чему приведут наши с ней отношения, но мне кажется, что я люблю ее. Я и сам не разобрался.

Еще полгода назад эти слова для нее были бы подобны ножу по сердцу. Но сейчас ее сердце, как панцирем, как щитом, было защищено любовью Грегори, и потому она спокойно, по-деловому выслушала мужа и так же спокойно спросила, что Сашу явно уязвило:

- А она тебя любит?

Саша посмотрел удивленно в глаза жене, минуту помолчал, словно его этот вопрос застал врасплох. Внутреннее напряжение обнажилось выступившими жилками у виска.

- Не знаю, - ответил он искренне. - Мне кажется, что да.

- А ее муж знает?

- Я не знаю, но похоже, что у него кто-то есть в Москве. Но меня это не касается. Я и сам не знаю, чего я хочу от наших отношений. Я не знаю даже, женился бы я на ней, если б она была свободна. Но я точно знаю, что я влюблен в нее и живу нашими встречами. Может, я виноват перед тобой. Но я себя оправдываю тем, что когда-то был в похожем положении, когда у тебя был роман с академиком.

У Инги выпал из рук прибор. Она была уверена, что об этом не знала ни одна душа на земле.

- Ты удивлена? - спросил Саша, посмотрев ей в глаза. - Я понимаю. Но я знал об этом.

- Откуда? - подавленно спросила Инга.

- Откуда... - Саша нервно рассмеялся. - Тебя несколько раз видел с ним Толя Болтунский. Он тебя видел с ним в Москве, в гостинице "Академической" в ресторане, он видел тебя с ним в Ленинграде, и он видел тебя, выходящей из его коттеджа.

- Так что, он следил за мной? - спросила взбешенно Инга. - Мы виделись-то с Останговым всего ничего, и из всех встреч почти половину засек Болтунский?

- Не знаю, Инга. Но главное, что это не клевета, а правда.

- И он что, тебе прямо так и докладывал тогда, в России? Ну сволочь, негодяй.

- Да, он благородством не отличается. Он мне всегда завидовал, завидовал и из-за тебя. Поэтому не без злорадства сообщил о твоей измене. Ему доставляло удовольствие видеть меня уязвленным. И сейчас, мне кажется, он тоже по секрету всему свету что-то сплетничает о нас. Я, собственно, поэтому и решил завести этот разговор с тобой...

- А почему ты со мной не поговорил, не устроил мне скандал тогда?

- Инга. Уж это ты оставь мне... Почему, почему? Это мое. Я не буду сейчас говорить о себе, что я чувствовал и каково было мне. Я видел, как ты страдала, когда мы принимали решение об отъезде, и уже был готов к тому, что ты откажешься ехать. Но ты выбрала семью. Это правда. Но поверь, я не собирался тебе мстить со Светланой. Хотя, может, если б не было твоего романа с Останговым, я бы не позволил себе предаться увлечению. Ведь в жизни нас всегда сопровождают соблазны, от которых нас спасает чувство долга. Но ведь чувство долга должно быть взаимно.

- Но именно оно, чувство долга и победило меня тогда, - сказала нервно Инга. - К тому же мы с тобой в совершенно неравных условиях. Там ты был на вершине карьеры, востребованный, всем нужный человек, как и я. А здесь у тебя все осталось, а я все потеряла и попала в полную зависимость от тебя.

- Все так и не так, Инга. Это был твой выбор. Я бы тебя не насиловал, если бы ты тогда решила остаться с академиком. Я уже был готов ко всему. Но и сейчас все не так, как ты говоришь. Ты не так уж от меня зависима. Дошло бы дело до развода или нет, по всем законам морали и права здесь ты - обеспеченный материально человек. Все, что мы обрели за это время в материальном отношении, принадлежит нам обоим. Но в любом случае, мы прожили всю жизнь вместе, и я не такой подлец, чтобы выставить тебя на улицу без ничего, даже если б ты не была защищена законом здесь. Но кроме того... - Саша сделал паузу, потом посмотрел в упор в глаза жене и сказал:

- У тебя ведь есть мужчина, сейчас!

Инга вскинула взгляд на мужа.

- Ты опять удивлена, - он улыбнулся, покачивая головой. - Знаешь, я давно понял, люди делятся на врожденных лгунов, тех, кто волей обстоятельств зажил лживой жизнью и с ней смиряется, и тех, кто ни при каких обстоятельствах не может лгать. Ты из этой, последней породы. И это потому, что ты предпочитаешь душевный комфорт, жизнь в согласии и гармонии с собой. Но ты еще незаурядная женщина, и к тому же красавица. Слишком многие такую женщину хотят. Она сопротивляется, но соблазны столь велики... И если она сдается, вопреки желанию, постоянно выдает себя этим. Со стороны это так видно, Инга. И кроме того, передай своему возлюбленному, пусть он тебе всегда звонит по сотовому, а то может еще раз произойти такой, один из редчайших случаев.

- А что это за случай? - взбудоражилась Инга.

- Где-то завис ваш телефонный разговор. Я приехал, когда тебя не было дома, поднял трубку и услышал ваши голоса. Я понял, что ваш роман совсем недавний... Я понял, что этот мужчина потерял из-за тебя голову. И я могу его понять. Как собака на сене, я почувствовал себя немного уязвленным. Но, с другой стороны, мне стало легче тем, что мы квиты. И не будем больше философствовать. И вот что я предлагаю. Мы уже не так молоды. Давай сохраним все как есть. Анюта скоро вернется. Нет худа без добра. Эти теракты в Москве ее таки здорово напугали. Но все равно у нее своя жизнь. Она не должна знать, что между нами происходит. Это отравит ее жизнь. Вспомним, как она жила там, в России, в этом общежитии. Ведь ради нее мы и двинулись. Зачем же ей отравлять жизнь. Она - хорошая дочь. Она нас любит. У нее немного кружится голова от этой роскошной жизни, что на нее свалилась. Но она - наша опора в старости... Я не хочу, чтобы на кафедре судачили про нас. Я хочу, чтобы внешне все сохранилось. Я всегда приду тебе на помощь во всем. Все счета останутся по-прежнему на два имени. Мы будем жить в этом доме. Я не сделаю ничего неожиданного, что застанет тебя врасплох, и уверен, что ты будешь поступать так же. И я хочу тебя попросить устроить у нас дома праздник Дня благодарения. Я хочу пригласить сотрудников кафедры. Это мне очень нужно. Так что, пожалуйста, не откажи мне.

- И что, Светлана будет? - спросила тревожно Инга.

- Нет, она улетает в Москву, как раз накануне, и мы будем работать над продлением ее контракта. Раньше конца января она не вернется. Но в конце года я собираюсь в Москву, а потом я тебя попрошу составить мне компанию в Париж. Ты полетишь отсюда, а я из Москвы. Анюта очень мечтает, чтобы мы всей семьей встретили вместе Миллениум в Париже, а оттуда все вместе вернемся в Америку. Игорь к тому времени завершит все дела, и все. Из Москвы они уезжают... Так что мы снова будем все на одном берегу.

"Слава Богу, слава Богу!", - сказала себе Инга, пробежав в памяти весь диалог с Сашей. - Слава Богу, что Анюта скоро будет здесь.


ХХХ


НОННА была счастлива присутствием в ее доме дочки с друзьями. Алла с Мишей оказались замечательными молодыми людьми. Алла, светлая шатенка с мелкими чертами лица и непропорциональными им необыкновенно большими карими глазами. Худенькая, маленькая. Ей можно дать не более двадцати лет. Миша - наоборот, высокий, широкоплечий, длинноносый брюнет с лицом добродушного, не способного ни к какой воинственности человека.

С приездом молодых дом наполнился жизнью, весельем, музыкой. Молодые женщины ходили по дому, Ася была гидом дома мамы. Миша разговаривал с Бобом. Ужин был веселый, радостный, как прелюдия к завтрашнему празднику.

Нонна испытывала вдохновенье от того, что было для кого готовить, накрывать стол, потому что с момента разрыва Аси с Майком они с Бобом никого домой к себе не приглашали, да и сами редко стали посещать приятелей, боясь у кого-то из них столкнуться с человеком, который обманул их надежды на счастливый брак Аси..

К шести часам, как было условлено заранее, все, нарядно приодевшись, сели за праздничный стол. Алла не переставала восхищаться домом, Асиной мамой, Бобом, общей обстановкой в доме.

- Ася, какая ты счастливая, - говорила Алла искренне, восторженно, - какая ты счастливая, что у тебя здесь мама. Если б моя мама была здесь, мне бы уже ничего не надо было в жизни.

- А я? - пошутил Миша.

- Ну, ты - это само собой, - ответила Алла игриво, тоном маленькой девочки.

- Ну вот, так бы и спела, как твоя великая тезка: "Мама, дочка, ты и я".

- У вас есть дочка? - спросила Нонна.

- Нет пока, но будет, - сказал Миша. - Да, Аллушка? - Он подлил жене вина, она выпила, и, очевидно, перешла свой предел допустимой дозы алкоголя. Щеки у нее разрумянились, голова закружилась, и она начала без устали говорить, выплескивая в разных историях свою ностальгию. Истории эти были о маме, о Ленинграде, о старой школе, об институте, о том, как она познакомилась со своим мужем, как они поженились... И вдруг расплакалась.

- Если б вы знали, - говорила она, - как мне тяжело. Я не хочу в Америку, я не хочу здесь жить, но у меня там мама больная. Она перенесла операцию, мне нужно ей помогать. Мы пять лет женаты, а у нас еще нет своего жилья, из-за чего вот мотаемся и не решаемся родить ребенка. А ведь мне уже тридцать три года. Я так хочу доченьку. Но куда? Сейчас мы не можем. Жили с мамой в двухкомнатной хрущевке. Надо накопить денег хоть на что-то. А там снова эти теракты. Ну накопим мы денег на квартиру... Но где гарантия, что ночью нас не взорвут там, когда мы вернемся. И почему, почему наша страна, эта бедная Россия, так несчастна? Я боюсь туда и не хочу здесь. Мне страшно, мне страшно жить в этом мире. Я не знаю, что делать.

- Аллочка, ну успокойся, - обнял жену Миша. - Ты немного выпила, расслабилась. Мы все решим. У вас так по-домашнему уютно, вот моя жена и расслабилась, - оправдывая ситуацию, говорил Миша с теплотой в голосе, обращаясь к хозяевам. Затем, поглаживая голову Аллы, обратился к ней: - Аллунчик, ну что ты. Просто за мамой соскучилась. Вот скоро поедем. А вы знаете, - сказал Миша, снова обратившись к хозяевам, - что моей Аллушке не продают алкоголь без удостоверения личности. Не верят, что ей за тридцать... Да, Аллушка?

- При чем тут это, - истерично крикнула Алла. - Сколько б мне ни давали, мне уже тридцать три года. Когда я буду детей рожать? Если даже я рожу в тридцать пять, а раньше уже просто не получится, значит, когда мой ребенок будет еще подросток, я уже буду старуха.

Нонна бросила тревожный взгляд на Асю и увидела в ее глазах слезы.

- Так, так! Я все же имею что сказать, как говорили в Одессе, - встала Нонна с бокалом в руке. - У нас сегодня праздник!

- Ай эм сори (извините), - вдруг перебил жену Боб. - Ай эм сори, Нонна, но я прошу сказать этот пьервый тост. Это у вас, русских, замечательный традитсия говорит тост.

- Конечно, конечно, Боб, - сказала Нонна, благодарно глядя на мужа за столь вдохновенное участие в приеме дочки и ее гостей.

Боб поднялся.

- Я вот хочу сказать. Сегодня у нас в Америка один из мейн холидэй (главных праздников). Вери интерестинг стори (очень интересная история). Ит из импортент (важно), что ест спешиал дэй (особый день), когда люди думают об апрешиайшин, благодарност. Благодарност Бог, благодарност перентс (родител) споуз (жьена, муж), чилдренс (дети), эврибоди (всьех). Я хочу сказать спасибо моей жена Нонна, который дал мне хороший лайф (жизн), познакомил с русской культура, который я очен любить. Я благодарен мой дочь Ася. - Ася со слезами на глазах посмотрела на этого удивительного человека, упрекнув себя в том, что так мало знает мужа своей мамы, который дал ей такую прекрасную жизнь. - Она тоже мне много учил об Раша, - продолжал Боб. - Анд ит из май плежур (и мне очень приятно) быт с вами сьегодня, тудэй. Вот Алла тут плакал за свой проблем. Я тоже ей апрешиайт (благодарен). У нас, американ, так не принято, говорит о своих проблем прямо за стол с гостям. А мне понравилось. Значит мы фор ю близкий френд (для вас близкие друзья), Алла... И все у тебя будет о'кей, Алла. В Америка, в Россия - все будет, потому что ты гуд персон (хороший человек). Этот богатый, красивый мир нид ю, нуждается в тьебя. Ай лов олл оф ю (я всех вас люблю). Сенк ю (спасибо). - Боб поцеловал Нонну и первый глотнул вина.

Тост Боба словно отрезвил Аллу, она повеселела, и весь обед прошел в атмосфере веселья с шутками, смешными историями, анекдотами...

Боб не скрывал своего восторга и прекрасного настроения от такого праздника.

Ночью в постели он сказал жене, что был бы счастлив, если бы Ася, выйдя замуж или просто родив ребенка, жила с ними. Он бы хотел, чтобы в доме стоял шум жизни, чтобы кухня источала запахи пищи. И Нонна впервые задумалась над тем, что бывает у человека и усталость от комфорта, от тишины и покоя, на который настраиваются большинство американцев к пенсионному возрасту.

- Боб, май диэр (мой дорогой) Боб, - сказала она. - Я тебе обещаю, что все это будет. Моя дочь еще устроит свою жизнь, и мы будем бебиситтерствовать с ее детками... Все это будет. Ася мечтает о ребенке, и он у нее обязательно будет.

На следующее утро, за завтраком, словно услышав разговор Нонны и Боба, Ася сказала:

- Мама и Боб! У нас родилась идея. А не приехать ли нам к вам сюда через месяц на зимние праздники - Крисмас и Новый год?

- Да! Да! - подхватила Алла. - Это мое предложение. У вас так хорошо, по-домашнему. Я так соскучилась по семье. Мы с Мишей изменили свои планы. Наш контракт вообще-то до января. Просто мы думали уехать раньше. А сейчас решили все же остаться до конца контракта.

- Я быть очен рад, - первый сказал Боб.

Нонна поцеловала мужа в щеку и живо откликнулась:

- Лучшего Нового года, чем с дочкой и с вами, я себе не пожелаю. Мы украсим большую елку! И знаете, я установлю у нас к вашему приезду русский канал, и мы будем, как в России, смотреть новогодние передачи всю ночь.

- Ой, мамочка, как здорово! - Ася крепко обняла мать.

- Ну никто не скажет, что вы мать с дочкой. Сестры и сестры, - сказала Алла, глядя восторженно на красавиц Асю и Нонну.

- И знаете, мы обязательно приготовим салат "Оливье", - засмеялся Миша. - Я сам приготовлю. Аллушка не даст соврать, у меня получается лучше, чем у нее.

- Ничего удивительного, - сказала Нонна. - Все лучшие повара всегда были и есть мужчины.

- Так что, Мишенька, поберегись, - сказала Ася. - Твоя инициатива будет наказуема. Мы тебя назначим главным поваром на все десять дней нашего пребывания здесь.

- О'кей, я именно этого и хочу, а то в Америке мы уже отвыкли от домашней пищи. Ходим только аут (в город) в основном. А тут приедем и все десять дней будем готовить сами.

- И кушать, и кушать, и худеть... - смеясь, добавила Ася.


Х Х Х


ЛИНА проводила врача и снова легла в постель. Температура еще держалась. Врач сказал, что грипп уже отступает, но придется побыть дома еще несколько дней.

Она уснула, но сквозь сон услышала телефонный звонок. По-видимому, звонили долго, упорно, пока она не сообразила, что это реальность, а не сон, и не протянула руку к прикроватной тумбочке, где стоял телефон.

Звонил Алеша.

- Мамочка, привет. Ну как ты?

- Все нормально, вот только была врач. А у тебя как?

- У меня тоже все нормально. Уже почти определился срок моей поездки. Март − апрель. И если вы с Майком сможете на это время назначить ваше бракосочетание, я, соответственно, договорюсь уже о точной дате и оформлю контракт.

- Конечно, сынок. Я тебе благодарна, что ты об этом думаешь. Когда позвонит Майк, я ему все скажу.

- А когда он тебе позвонит? Мне нужно знать как можно скорее.

- А он каждый день звонит. И сегодня по-нашему это будет часов одиннадцать вчера. И я сразу тебе дам знать.

- А как с поездкой на Новый год? Собираешься?

- Да, Майк уже все сделал. Так что я прилечу числа двадцать шестого. Побуду в Москве дня два, потом прямо в Париж, там у нас встреча. Мы будем неделю в Париже, потом неделю в Ницце, а оттуда электричкой поедем в Канны, Монте-Карло. Ой, сынок, я говорю это и не верю, что о себе. Просто боюсь сглазить.

- Мама, я счастлив за тебя. Ты это заслужила. Ну хорошо, увидимся примерно через месяц.

- А ты как Миллениум будешь встречать, сынок?

- Ну, у меня уже будет чемоданное настроение. Но мы с Ксюшей, наверное, пойдем в компанию моих коллег или в ресторан.

- Она уже знает, конечно, что ты уезжаешь на год?

- Да, мама, знает.

- Ну и как она отнеслась?

- Нормально отнеслась. Ну немного расстроилась. Но ничего. Посмотрим. Если все будет нормально и мне там понравится, и все будет, как я тебе говорил, я ее туда вызову. Так что не волнуйся, мама.

- А жениться ты не хочешь? Еще можно успеть свадьбу сыграть...

- Мамочка, ну пожалуйста. Мы же все с тобой обсудили. Я не готов к этому. И я думаю, что мне нужно разобраться в моих чувствах к Ксюше... Я вообще бы не хотел об этом говорить больше, мамочка. Мы с тобой никогда раньше не спорили. Ну кто тебе Ксюша, в конце концов. - Алеша засмеялся. - Ты наконец нас четверых вырастила, с двумя невестками установила хороший контакт и еще с одним зятем. Тебя любят внуки. У тебя начинается новая, счастливая жизнь. Ну что ты себе портишь настроение из-за чужого человека.

- Да я не хочу портить ни тебе, ни себе настроение. Но я ее полюбила всем сердцем. Я вижу, как она тебе верна и преданна, как она любит нашу семью. Ни одного праздника она не пропускает, чтобы всех не поздравить, чтобы не позвонить. Ее все полюбили, когда ты приезжал с ней Новосибирск...

- Но я не готов еще жениться. Я еще не определился со своей карьерой, будущим. Почему же я должен жениться? Наоборот. Если у нас не будут оформлены отношения, мы скорее проверим, что мы есть друг для друга по сути, а не по бумажке. Сейчас другие времена, мама. Сейчас все так живут. Никто не женится с бухты-барахты. Ну все, мы уже оба устали. Выздоравливай, мамочка. Целую...

Лина накрылась одеялом, расслабила тело так, как ее учили на уроках аутотренинга. Тут раздался дверной звонок. Наверное, Мария Ивановна, как обещала, решила Лина, нехотя направившись к двери. Она чувствовала, что температура поднялась, и не было желания с кем-то общаться. Но в дверях вместо Марии Ивановны стоял представитель почтовой службы UPS и предложил расписаться в получении бандероли из США от Майка.

Лина расписалась, закрыла дверь и трясущимися от волнения и температуры руками стала отрывать липкую ленту, чтобы скорее добраться до содержимого пакета. Первой ей в руки попалась твердая, необыкновенной красоты открытка-книжка, которая при развороте изображала сюжет празднования Дня Благодарения веселой кукольной семейкой в уютной комнате. На столе у них лежала такая же кукольная индейка... На левой лицевой стороне открытки отштампованные типографией слова: "For the special person in my life" (особому человеку в моей жизни), а справа рукой Майка дописано: "Дорогая Лина. У нас в Америке сегодня самый замечательный праздник, Thanksgiving (День Благодарения). Я его провожу со своими детьми. Но все время думаю о тебе. Спасибо за то, что ты есть в моей жизни. И это тебе подарок от меня. I love you, your Mike (я люблю тебя, твой Майк)". Лина открыла коробочку, и бриллиант кольца заиграл своими лучиками, словно отломленный от играющего в этот морозный день солнца, чтобы принести в дом тепло и праздничное настроение.


Х Х Х


ИНГА затянула молнию на чемодане и была рада, что туда еще можно кое-что положить. Это - вечная проблема: что брать, что не брать при перелете через океан. Осталось два дня до вылета в Париж, где ее уже будет ждать вся семья для встречи Миллениума. Все было готово, осталось только пойти в парикмахерскую, где назначила аппойнтмент на завтра, и все... Встреча с дочкой, с внучкой. Все хорошо. Нужно позвонить Рите.

- Алло, Инга! - тут же ответила Рита. - Давно не общались. Не будем лукавить, нам стало нелегко общаться. Но мы сильные бабы и справимся. Опять стал меня одолевать Алекс насчет тебя. Наверное, ты роковая женщина, Инга, если мужики так теряют голову. - По всему чувствовалась, что Рита в хорошем настроении, и Ингу это радовало.

- Ну, Рита, - также в шутливой манере сказала Инга. - Какая же я роковая, если мой муж...

- Ну, раз ты уже можешь шутить на эту тему, значит, все нормально, Инга.

- А у тебя как, Рита?

- Так, ничего особенного не произошло, если не считать того, что у меня появился замечательный друг. Нет, не бой-френд. Я с ним не сплю. Он мой ровесник. - Рита многозначительно хихикнула. - Но просто друг. Мой бывший клиент. Замечательный, интереснейший человек. Знаешь, из этих - голубых кровей. Он недавно овдовел. Они были так счастливы, когда дом купили. Новый, уютный. Мы с ним встретились случайно в супермаркете. Он меня пригласил на ланч.. Просто ему захотелось с кем-то поделиться. И так пошло... Сам он интеллектуал, образованнейший. Короче, мы с ним коротаем иногда вечера. Ходим ужинать, в кино, и он меня пригласил присоединиться к его семейной поездке в круиз на Миллениум... Еще поедет его дочь с мужем. Она профессор на кафедре славистики в университете, где и работает ее отец. Правда, он сам математик. Она неплохо знает русский, в общем, очень интеллигентная семья. Видишь, как бывает. Не зря американцы говорят: "You never know" (никогда не знаешь)... А ты едешь в Париж?

- Да, еду. Уже вот почти собралась.

- Ну, читаешь наши материалы?

- Ой, Рита, виновата. Ни разу не посмотрела. Ты же знаешь...

- Да-да, все знаю. Это "ап ту ю" (на твое усмотрение). Держи сколько хочешь. Мне тоже сейчас не до этого. Тут мы сборник выпускаем. Да, Инга, я как-то тебе давала кассету, помнишь?

- Да, я помню, Рита, но я даже не брала ее в руки.

- Ну зря, конечно. Но я бы тебя попросила мне ее выслать. Она мне понадобилась для дочки Пита.

- Конечно, конечно, Рита, извини, пожалуйста. Завтра же.

- Ну это не так уж чтобы завтра. Но вышли, когда выберешься на почту. Ну пока.

Инга попрощалась с Ритой и заволновалась, не потеряла ли она эту кассету.

К счастью, сразу вспомнила, куда положила фильм по приезде. "Что это такое мне Рита подсунула? - размышляла Инга, настраивая видик. - От нее же можно ожидать чего угодно". Инга нажала необходимые кнопки пульта, расположилась в кресле, и экран явил ей что-то непостижимое.

ХХХ

Инга вставила кассету, нажала необходимые кнопки пульта и увидела нечто совершенно непредполагаемое ею.

Небольшой зал, заполненный людьми в основном не очень молодого возраста. Они сидят, на складных стульях, как на собрании в каком-нибудь ЖЭК в СССР.. . Перед ними на небольшом расстоянии от первого ряда за столом восседают трое мужчин, одетых во что-то вроде мантий и четырёхугольных шапочках с кисточкой на голове. Двое по бокам, среднего возраста - в черном одеянье. У того, что в серединке, судя по всему самого старшего, одеянье зеленого цвета. Между столом "президиума" и залом с микрофоном в руках разгуливает элегантный, весьма интеллигентного и интеллектуального вида мужчина, возраст которого определить трудно. Это может быть ухоженный , потому выглядящий моложе своих пятидесяти-пятидесяти пяти, либо по-настоящему сорока пяти-пятидесятилетний мужчина.. Светлый шатен, с большими светлыми живыми глазми, с гусарскими усиками, он бы вполне сошел за актера, мастера художественного чтения, настолько красив его голос и великолепен русский язык. Это ведущий , судя по всему, какого-то "ток-шоу" на русскоязычном телевидении, которое существует в Нью-Йорке с 1990-года и уже распространилось по всей Америке. Это явно Нью.-Йорк, и скорее всего Бруклин. Судя по всему запись осуществили не с самого начала, потому что первое, что Инга услышала, это были слова ведущего ,обращенные к яркой, красивой, молодой брюнетке в черных брюках и яркой красно-коричневой (насколько точно мог передать цвет экран) жакетке, сверкающей люрексом.:

"Пожалуйста, у вас есть ответ?".

-"Я могу ответить на этот вопрос так как я его понимаю, - энергично ответила брюнетка, взяв у ведущего микрофон. - Дело в том, что между Лениным и Плехановым были разногласия и я Вам скажу честно, по какому вопросу: по вопросу крестьянства.

"О май Гош! Что это?,- воскликнула вслух на американский манер Инга, поворачивая голову с явным сожалением о том, что она одна дома.- Что, кто это? Причем тут Ленин с Плехановым, здесь в Америке и в этой обстановке. А брюнетка, не подозревая, что где-то на нее с удивлением смотрит доктор философских наук, Инга, тратившая немало времени и сил на организацию ленинских чтений каждый год 22 апреля в прежней жизни в СССР, продолжала, как мастер и знаток темы, уверенно жестикулируя второй, незанятой микрофоном рукой. -

-Плеханов говорил Ленину: "Ты можешь делать все что угодно с рабочими, ты можешь давать им все орудия производства, но крестьянство не трогай, оно должно быть на земле и ты не имеешь прав забрать эту землю из-под кре6стьян. И Ленин здесь расходился с ним. Как любой человек он имел свои недостатки. Вы согласны со мной? Плеханов был гениальный человек, гениальный. Поэтому его могли потом арестовывать как угодно, но он не сходился в этом с Леиным. В этом его беда. Была...

-А как все-таки получилось, так? - Встает, перебивая брюнетку явно скрывающая желтой краской седину волос большеглазая дама в черной кожаной куртке,- что крестьянство, которое в тот момент было 83 процента, по моему, я не историк, но, по-моему, никто из них, землю которую он декларировал отдать крестьянам, так и не отдал? Вот и все!"

Микрофон перехватывает ведущий со словами, обращенными к залу: "Вопрос понятен: "Почему тот Декрет о земле, который был прият на втором Съезде советов был извращен в конечном итоге, тем же Леиным. Вы готовы ответить на этот вопрос? Почему все крестьянство лишилось земли. Есть ответ? Ответа нет., Тогда мы переходим , я обращаюсь к большому залу мы переходим к обсуждению.

"Что такое " к большому" залу?,- подумала Инга, сожаления , что ей не доступно начало этой записи, которое судя по всему не так близко от этого момента, и где пояснены для телезрителей правила организации и ведения этой передачи.

Есть ли у кого-то своя точка зрения на вопрос, еще раз повторяю на вопрос,- говорил методично ведущий -: Что было сделано Лениным и его сторонниками с 1917-по 1924 год? Обычно ленинизм и сталинизм стараются разделить друг от друга, заявляя, что сталинизм это - одно, ленинизм-это другое. Поэтому я еще раз концентрируя ваше внимание на вопросе, что было сделано самим Лениным.

-Значит с семнадцатого по двадцать четвертый год семь лет,- откликнулся невысокий большеглазый, с пышной седой шевелюрой мужчина в джинсовой куртке-Из этих семи лет до 20-го года включительно шла еще война, гражданская война. Но война была в Росси. А фактически гражданская война в России закончилась 22-м году. Значит с 22-года, (Леин умер в январе 24-го). Остался 22-й,23 год. Фактически из этих лет примерно год Ленин болел. Значит, ему осталось фактически трудоспобных лет, ну будем говорить, где-то полтора. Что успели за это время сделать? Во-первых, победить в гражданской войне раз, создать, как-то сформировать государственные органы власти. Ну а КГБ входит везде. КГБ - это не только в России было. Это атрибут государственной власти. Любой власти, хоть социалистической, хоть капиталистической, любой Создать органы власти. В-третьих, удалось начать преобразования внутри страны вот за эти полтора года его жизни. И мне кажется, что это была плодотворная деятельность. Но уже к концу своей жизни, Ленин понял, что то, что намечалось, о чем думали, так дальше идти нельзя. Введение НЭПа. И если бы Ленин был бы жив, мы бы пошли совсем другим путем. Вот что я хотел сказать."


Выступающий вернул микрофон ведущему, который обратился к публике: кто еще желает высказать свою точку зрения?

Оператор показал публику. Инга стала рассматривать ее и ей показалось, что

выражение лиц одних, напоминают прилежных учеников, которые пытаются старательно поглотить и переварить в голове знания, которые преподносит учитель. Выражение лиц других напоминает учителей, которые с трудом укрощают себя до того часа, когда им будет предоставлена возможность выпалить, выплеснуть, поделить с окружающими рвущиеся из сердца и из головы выводы, обобщения, может накопленные годами, десятилетиями. И, кажется, для них не столь важно убедят они кого-то в чем, или нет. Да это и не требуется здесь. Важно высказаться, поделиться в условиях свободы слова, где можно говорить открыто так, как тебе хочется и можется с учетом обретенного.

-Вы знаете, я всегда против точки зрения, когда создается такое мнение, что было что-то и о нем надо забыть, надо вычеркнуть из жизни. Так не бывает, -подхватила дискуссию пожилая, худощавая дама в темных очках, синей вязанной шляпке с типичным для южных провинций быбшего СССР акцентом.- И мы прожили в России много лет, мы знаем, что были там хорошее, и что было плохое. Я вполне на сто процентов поддерживаю моего соседа с его точкой зрения. Еще хочу сказать: Что Ленин, если вы помните, он не хотел оставить Сталина у власти. Значит он знал его, он понимал, он понял, что с этого ничего хорошего не получится, и мы в этом убедились. А то, что Ленин был человеком, с которого можно было взять пример, я его, например, взяла и очень много в жизни приводила несколько примеров с его жизни, старалась следовать, потому что плохого он не успел сделать. Он только старался сделать только хорошее."

Микрофон тут же перехватил другой участник дискуссии - немолодой мужчина, с огромной чёрно-бурой шевелюрой, в очках с огромными оправами, в коричневой кожаной куртке.

-История делается всеми, но возглавляется одним человеком,- говорил он медленно, уравновешенно, как школьный учитель.- И все что происходит с течением времени ассоциируется с тем, кто возглавляет и кто ведет нас за собой. Я считаю, что Ленин гениально понял тот момент, когда можно было взять власть. И он это сделал гениально - взял эту власть. Почему он ее взял? Потому что коммунистическая партия, возглавляемая Лениным проповедовала идеи, которые были близки простому народу. Заводы рабочим, землю крестьянам. Об этом мечтали тысячелетия, я не говорю о поколениях. И он это сумел совершить. Что он сделал еще: он подписал позорный Брестский мир. Позорный для Росси. Он развязал гражданскую войну. И все это благодаря тому, что нужно было прийти к власти. Он уничтожил российскую императорскую семью и тоже благодарю тому, что это нужно было, чтобы прийти к власти. Я считаю, что если бы Ленин был жив, он пошел тоже по тому пути, каким пошел Сталин.

-Понятен Ваш ответ,- сказал ведущий передав микрофон другому выступающему со словим : "Представьтесь пожалуйста".

Элегантный, немолодой, седовласый с аккуратной бородкой мужчина, назвал фамилию, которую. Инга не разобрала.

- Я хочу обратиться в первую очередь к тем, - начал он, - кто превозносит идеи Ленина и считает их прекрасными. По -моему вся беда наша, предыдущих поколений, состоит в том, что идеи Ленина ...( Инга не расслышала слово), утопичны. Они прекрасны, но мало ли прекрасных сказок существует в мире


Да, они звучали как притягательные, к ним тянулись люди. Но они в своей основе были утопичными. Общественная собственность на средства производства-это путь в никуда. Это погибель, что и подсказала последующая история и не только России, но других стран. Устройство общественно-политическое, социальное устройство общества тоже порочно. Советская власть и подобие советской власти в других государствах, так называемой народной демократии, тоже потерпели крах. Вот по-моему здесь и ответ на все вопросы.

-Спасибо, спасибо Вам за ваш ответ,- Сказал ведущий, переняв микрофон. - Я чувствую, что пора сделать паузу. Позиции у нас определились. Часть зала у нас поддерживает, и попыталась доказать почему поддерживает Ленина и ленинизм, другая часть определилась тоже достаточно определённо в своей позиции. Но прежде, чем предоставить слово нашим уважаемым экспертам.-он указал рукой на троих, сидящих за столом, которые, как и ведущий, судя, по обращенным к ним взглядам присутствующих, были людьми весьма известными и почитаемыми русскоязычной "коммюнити".- я хотел бы сделать небольшую музыкальную паузу, потому что наши дискуссии должны проходить не только в условиях противоборства, но и в условиях хорошего настроения. Вы согласны?

К электророялю подошла та самая брюнетка, с выступления которой начиналась запись на кассете этого ток шоу. Рядом с ней встал гитарист и они, аккомпанируя себе, запели очень красивую, сентиментальную песню, на русском, еврейском и английском.


Участники по выражению лиц уже не делились на учащихся и учителей. Они были охвачены сентиментальным настроением, навеянным музыкой и каждый вспоминал свое. Кто-то может свое детство на далекой Родине, кто-то обратил взгляд к могилкам предков, кто вспомнил школу, ленинскую комнату, а кто-то ленинские чтения, или партсобрания, посвященные дню рождения или смерти, Ленина, где они в общем хоре произносили речи о его гениальности, бессмертии и тех благах, которые он принес народу.

-Спасибо вам уважаемый дует, спасибо!.- Сказал ведущий, когда музыканты завершили пение.- Спасибо за музыкальную вашу паузу, которая разрядила несколько обстановку, которая стала накаляться Я только попросил бы Вас,- засмеялся ведущий,- только не переходить в рукопашную, потому что я смотрю Ленин и теперь живее всех живых для некоторых. А теперь я хотел прежде чем продолжить дальше наш диалог в малом и большом круге я бы хотел предоставить слово нашим уважаемым экспертам. Кто из вас готов ответить на наш вопрос который был задан и который получил ответ в малом и большом круге,- обратился ведущий, к почтенным мужам, сидящим за столом в шапочках с кисточками.


Инга не имела ни малейшего представления об этих мудрецах.

"На что, на что ушли у меня годы здесь?,- посыпала она упреки в свой адрес. Я ничего не познала из жизни Америки, американцев, и ничего не знаю о жизни соотечественников здесь. А ведь она бьет ключом. Вот у Риты этот клуб, вот это, очевидно не разовое мероприятие, судя по тому, что все эти люди знают друг друга. Эти люди. Они немолоды. Когда, кто из них приехал? Десять, двадцать, год назад? Может большинство из них сидят на велфере, а может, заработали здесь пенсию, кто-то на пособии по инвалидности. Бывшая советская интеллигенция: врачи, учителя, научные сотрудники, инженеры, руководители клиник, завучи школ., юристы...Наверняка большинство из них не смогли здесь работать по прежней профессии, применить этот багаж знаний, который сидит в каждом. Эти знания может здесь никому не нужны, им даже некому рассказать о них здесь, они не интересны их детям и внукам. Но они не сдаются. Они не хотят свой интеллектуальный багаж, для приобретения которого, были отданы лучшие годы, выбрасывать на свалку. Да, они обеспечены, им не нужно стоять в очередях за продуктами, спорить о маленькой пенсии, жаловаться на плохую медицину Им эта страна дала все за так, по праву их причастности к роду человеческому, заслуживающему достойную жизнь. Так что же им неймется? Почему они так заряжены и взволнованы? Потому, что они прошли школы, вузы, которые, при всех недостатках той жизни, их учили тому, что "душа обязана трудиться". И они рады всякой возможности нагружать трудом свою душу, которая может в значительной степени живет все же там, где они сделали первые шаги, произнесли слово мама, и прочитали первые буквы в букваре. Сейчас они спорят и размышляют не о Ленине, как таковом, а о своей судьбе, которую определил этот человек и его последователи, о судьбе, наполненной войнами и страданиями, страхом в прошлом и тревогой о будущем. Они здесь, и при всех трудностях адаптации, которую им пришлось перенести, они полны энергии, знаний на том языке, который здесь не нужен. И если в жизни человека, в его появлении на свет, есть какой-то смысл, то в чем же смысл той глыбы персональных знаний, которые человек обретает на протяжении жизни. Куда они деваются потом. И зачем они. Неужели только для индивидуально потребления для собственных карьерных нужд? Ну, писатели, ученые, художники - они оставляют потомкам свои труды, произведения, которые вливаются в общечеловчееский сундук духовных сокровищ. А что же со знаниями тех, кому не дано счастье зафиксировать свои знания в своих опубликованных трудах? И вот эти люди..Кто-то уже плохо говорит по русски и не совсем грамотно выражает свои мысли и делится своими знаниями. Но они бурлят в нем, они ищут применения... А ведь не разломайся жизнь, не отделись от внука языковым барьером, мог бы поделиться с ним, мог прийти в старую школу рассказать новым учащимся то, что накопил.... . .


Слово взял эксперт, сидящий справа, красивый мужчина с одухотворенным выражением лица, к которому, к тому очень шла шапочка с кисточкой.

:-На этот вопрос ответить напрямую почти не возможно,- начал он на прекрасном русском языке,-. Можно сказать о результатах этих четырех лет. Это тринадцать миллионов, погибших во время гражданской войны, это полностью разрушенное хозяйство, это целиком разрушенная страна, полное смещение интеллектуальных, духовных ориентиров. Вот это я, пожалуй, бы назвал главными итогами. Ну я не говорю, о том, что пожалуй первое самое существенное, к этим пятнадцати тринадцати миллионам, десятки тысяч интеллигентов, которые вынуждены были покинуть Россию, и по сути дела, если это не буквально обезглавило народ и страну, то по крайней мере в значительной степени обеспечило предпосылки тому, что последовало за тем сразу после гибели Ильича, которого здесь явно кто-то любит. Между прочим, Бертран Рассел назвал Ленина самой злонамеренной личностью в истории человечества.

Это совсем не исключает, что у кого-то может другая точка зрения, - вставил с улыбкой ведущий.. Сейчас отвечают эксперты.


Отвечал Владислав Цаплин, редактор газеты " Взгляд", а теперь слово предоставляется господину Люленчику, профессору истории. Пожалуйста.

Профессор Люленчик, тот, кто сидел слева, тоже в одеянье черного цвета, взял микрофон и начал говорить, так, как только говорит профессионал, для которого поделиться своими знаниями уже само по себе ценность.

Во первых,, -по поводу того что ленинизм это утопия. - говорил он. Утопия дословный перевод-это место, которого нет. Ленинизм был реализован в какой-то степени. Не забывайте, что сейчас существует Китай, Вьетнам, Куба, правительства этих стран руководствуются в своей деятельности идеями ленинизма. Потому это далеко не утопия.

И видимо не зря уважаемый Владимир Борисович (судя по всему им имелся в виду ведущий) эти проблемы вынес на столь широкий круг телезрителей, потому что проблема по прежнему остаётся злободневной. Вопрос другого порядка: в ленинизме видимо Россия нашла то, что она искала в 1917 году. И для любого историка революция семнадцатого года, это не заговор, это не случайный захват власти. А Россия видимо искала этого. Почему она именно остановилась на Ленине? Вот вопрос, который мы должны были задавать сами себе. Теперь, что касается ленинизма. Нам следует четко разграничить марксизм, ленинизм и марксизм-ленинизм. Марксизм- это идеи о социализме, это учение существует и по ныне и его изучают. Ленинизм-это идеи Маркса в русском преломлении. Маркс в свое время говорил, что марксизм я создал не для России и не на материалах России. И он говорил, что ни одна формация не может быть ликвидирована, пока она не исчерпает всех своих возможностей. В России капитализм своих возможностей еще не исчерпал. Ленин поставил все с ног на голову Он попытался раньше захватить власть, а потом построить социализм. Отсюда все беды и все искажения.


Инга почувствовала усталость и не готовность к восприятию того, что говорили с приглашенные эксперты - судя по всему признанные авторитеты в области истории того периода России, которому посвящена передача


Она стала прокручивать кассету в ускоренном темпе, чтобы добраться до финала передачи дабы получить представление о том кто и когда ее организовал.


Она вернулась к нормальной скорости, когда вновь на первом плане появился ведущий.

- Минуточку, уважаемые друзья,- говорил он.- Спор наш не окончен. Но всему есть своя мера и свой предел. По-моему мы дошли до отметки, когда кипим и немножко нужно остыть. Но я хотел бы сейчас напомнить вам, - в голосе ведущего появились нотки задушевности,- что при всех страданиях и муках, которые довелось испытать народам в годы правления большевизма, песни то были хорошими. Так ведь? Эти песни мы любим, эти песни мы помним, и сейчас послушаем. Музыканты подошли к инструментам. Но они не сразу приступили к своим обязаннгостям,так то и дело кто-то из публики просил слово для выступления, потом выдавали призы. Но Инга все это видела лишь в ускоренной скоростью мелькающих картинках до тех пор, пока, снова не появился ведущий для заключительных слов.

-Ну что ж дузья. Наша первая встреча первый первый опыт подошел к концу. Я не знаю, мне трудно сейчас сказать как это произошло. Но повторюсь, это опыт, первый опыт наш с Вами, и если Вам это понравилось, мы будем встречаться еще много раз, раз чтобы продолжить наше общение в большом и малом круге. И сейчас я попросил бы наших исполнителей закончить наш вечер, ставшей уже теперь традиционно песней Булата Окуджавы " Виноградную косточку в теплую землю зарою". Зазвучала щемящая мелодия и проникновенное пение певицы под аккомпанемент гитариста и ее собственного аккомпанемента на электророяле.

Зазвучавшая мелодия унесла Ингу, в те далекие годы, когда она только обустроила жизнь со вторым мужем в Академгородке. В первый отпуск в Одессу они поехали через Москву, где у Саши проживал друг студенческих времен Петя. Друг еще неженатый, с родителями жил в большой коммуналке. У него была своя комнатушке и с какого-то невообразимого, ужасно звучащего магнитофона, она впервые услышала Окуджаву... Что это, что это? Она попросила еще и еще раз повторить прослушивание. Петька снисходительно и понимающе улыбаясь, угождал гостье. Они тогда не спали всю ночь. И Инге казалось, что она стала другой после этих песен. Ей казалось, что они позволили, разрешили не прятать свою душевную нежность, не прятать желание любить, желание быть любимой и восхищаться красотой мира. Они эти песни утверждали право на личное, на веру, надежду и любовь, когда всюду звучало "раньше думай о родине, а потом о себе". И вот сейчас, опять эта песня, звучала для нее как молитва. И она почувствовала, что слезы облегчения и надежды потекли по щекам.


В темно-красном своем будет петь для меня моя дали,

В черно-белом своем преклоню перед нею главу,

И заслушаюсь я и умру от любви и печали.

А иначе зачем на земле этой вечной живу?

Песня уже закончилась, уже появилась на экране запись:

Передачу подготовили Владимир Гусаров, Виктор Панченко, Александр Беликов Яков Посельский, Юрий Пирагс, Елена Матусовская, Наталья Рогстова, Нонна Петрова, Маргарита Каган Компания WMNB ,"Шор Фронт" за оказанную помощь This has been a presentation of WMNB-TV division of Rassian-American broadcasting Company Copyright 1996

А Инга сидела и не переставала плакать.


ГЛАВА. (3)


− Ну все, друзья мои, нужно отдохнуть. Мы все устали. Как же это замечательно, когда между нами мир. Мы все вместе можем горы свернуть.

− Ну вообще-то я против уравниловки. Ты, конечно, устало, Тело. Трудно спорить. Тебе нужно отдохнуть. Но я трудилась не меньше тебя. Без меня тебе бы не справиться с этой работой. Это я тебя стимулировала. И я, между прочим, не жалуюсь на усталость. Наоборот, я чувствую прилив сил и вдохновенья.

− Ну что с тобой стало, Душа! Ну что ты все время споришь и противопоставляешь себя всем.

− Да-да, это верно. Я не считаю справедливым, что Душа постоянно претендует на главенствующую роль во всем. Я считаю, например, что в этой работе основная роль принадлежит мне, Мысли. Ну что бы вы без меня делали. Вы бы просто зашли в тупик. Ну какая творческая работа может обойтись без Мысли? Мысль творит идеи, Мысль с Телом работает над их осуществлением.

− Позвольте мне с вами не согласиться. Вы путаете просто работу и работу творческую. Просто работу вы можете осуществлять и без меня, а творческая работа не только невозможна без меня, но она просто не есть творческая без Души. А вообще я считаю, что и просто работа, и вообще любая работа не есть работа без Души. Это - ремесло, для которого и Мысль не нужна.

− Ну, наконец, Душа, ты признала и мою значимость, ну спасибо!

− Ну хватить вам спорить. Давайте наконец поймем, что никакая работа не может быть работой, если она не выполнена единым союзом: Тела, Мысли и Головы. И не будем больше об этом. Вы как хотите, а я отправляюсь на отдых.

− Ну ладно, Тело, не сердись на нас. Ты отдыхай, а мы еще поработаем. Нам сегодня было, как никогда за последнее время, хорошо с тобой, мы вдохновлены тобой и мы еще воздадим тебе за это вдохновение.


ХХХ


ИНГА открыла наконец эту папку, на которую уже смотреть не могла, так как она постоянно бросалась в глаза и попрекала отсутствием интереса к ней. Истина состоит в том, что творческой работой творческий человек должен заниматься тогда и поскольку, когда и поскольку он не может ею не заниматься. Конечно, этот постулат применим для таких "свободных художников", каким сейчас была Инга. Для основной массы творческих людей их творчество - это еще и "кусок хлеба", ради которого они не могут себе позволить думать, хочется ли, можется ли им заниматься, даже когда нет вдохновения и сил.

У Инги же, погруженной в свои проблемы, неприкаянной и неприспособившейся к жизни на другой стороне планеты, не было никакого стимула что-то делать. Она просто не видела в этом смысла и уже жалела, что позволила Грегори с Ритой всучить ей эту папку.

А с тех пор как вернулась Анюта, она уже жила только семьей дочки. Ездила несколько раз к ним, дочка с семьей приезжала сюда, и Грегори с Ритой с их планами о вовлечении ее в работу над книгой об эмиграции отошли куда-то на задний план настолько, что она уже хотела все это вычеркнуть из жизни.

А тут позвонил три дня назад Грегори и сказал, что им с Ритой нужна эта папка и он прилетит за ней недели через две. Конечно, это только предлог для него. Парень весь извелся, моля о встрече, для которой Инга не находила ни времени, ни вдохновенья, поскольку, даже при всей ясности ее отношений с мужем, угнетала двойная жизнь, необходимость вывертываться, лгать всем вокруг, и прежде всего дочери. При каждой встрече с Грегори ее одолевал страх, что кто-то из знакомых увидит ее в обществе молодого красавца, который даже в общественных местах неприкрыто выражает свою влюбленность и страсть к ней объятиями, поцелуями на улице, в холле гостиницы, в ресторане.

При всей их близости она все же ни разу не переступила черту - пригласить любовника к себе домой во время отъездов Саши. Она бы никогда не смогла использовать свою семейную постель для любви с другим мужчиной, хотя они с мужем уже давно ее не разделяли.

Сам же Грегори никогда не напрашивался к ней в гости, хотя не раз его приезды совпадали с отсутствием Саши в городе, о чем он знал. И это потому, что Инга, эта почти годящаяся ему в матери женщина, стала для него стимулом проявления самых романтических устремлений, демонстрации своих широких материальных возможностей - плода его успеха как профессионала и как личности. Ему нравилось тратить на нее деньги, нравилось обустраивать их встречи в роскошных отелях с заказом в номер потрясающих корзин с цветами, застолий с дорогими винами. Он предлагал отправиться в путешествие, поездить по бывшему СССР, и в первую очередь с заездом в Москву и в Одессу, куда Инга так и не выбралась за все время.

В этом поведении Грегори проявлялось желание постоянно подтверждать, что его намерения в отношении нее, его чувства серьезны и подлинны, в чем, не без основания полагал он, Инга сомневается из-за разницы в возрасте между ними.

Саша же совсем успокоился после того их разговора, и Инга при каждом возвращении от дочки или со свидания с Грегори находила следы пребывания у нее в доме любовницы мужа.

"Все смешалось в доме Облонских...". "Все смешалось в моей семье", - с горечью применила Инга слова Толстого для формулировки ситуации в ее семье.

"Вся моя жизнь превратилась в нераспутываемый клубок лжи. Лжи, связанной с сокрытием перед дочкой и окружающими подлинных отношений с мужем, лжи, связанной с сокрытием перед окружающими отношений с Грегори... А тут еще эта работа... И зачем взялась?"

Благо Саша улетел на две недели. Значит, можно вести свой "совиный" образ жизни, не думая о "режиме дня", который волей-неволей устанавливается в доме, когда Саша на месте.

"Боже, сколько работы они проделали", - с восхищением думала Инга о Рите с Грегори, раскладывая содержимое папки: книги, документы, тексты, справочные материалы.

...Есть все же еще, есть люди, которые не хлебом единым живы. И как радостно, что есть такие среди поколения Грегори - прагматиков, карьеристов, желающих жить красиво, на широкую ногу, этих яппи (yuppie) - молодых урбанизированных профессионалов.

И чего тут только нет в этой папке: и книга М.Поповского "На другой стороне планеты", и документы по истории современных русскоязычных изданий: "Нового Журнала", "Побережья", "Арзамаса", "Нового русского слова", "Панорамы", биографии их основателей, биографии интересных, популярных литераторов.

Инга сортировала эти документы и постоянно натыкалась на знаки вдохновенной радости Грегори от работы, которую он на себя взвалил. Вот записочка Рите к материалам о "Новом Журнале":

"Ваше величество, королева Марго! Сей труд я посвящаю Вам, поскольку Вы меня к нему принудили... Оцените, Ваша милость, мое усердие. Ваш верноподданный, Грегори".

Далее текст Грегори совершенно потряс Ингу. Ей никогда не могло прийти в голову, что этот выросший в Америке молодой миллионер может заглядывать в произведения "пролетарского" писателя М.Горького, читать его и цитировать в таком контексте и в таком стиле.

"...В часы усталости духа я вызываю перед собой величественный образ Человека... В моем воображении этот образ собирательный. Он вбирает в себя величественные образы тех людей, чей личный пример помогал и помогает всем существом моим понять смысл жизни... И сейчас для меня этот величественный образ собирается из тех, кто на этой американской земле выполняет великую миссию сохранения, развития, приумножения ростков культуры, объединенной тем языком, на котором мы впервые произнесли слово "мама", - читала Инга, охваченная любовью к Грегори, вмещавшей на сей раз оттенки даже более материнского чувства, чем чисто женского. - "Какое счастье иметь такого сына".


Она не успела оглянуться, как пролетело десять дней напряженной работы над обзором, а она не чувствовала никакой усталости. Жаль было времени даже на сон, поскольку к приезду Грегори она хотела все выполнить по максимуму. Осталась уже последняя пачка документов, с которой, по ее прикидкам, она вполне успеет справиться за оставшиеся дни. Сейчас в ее руках был большой почтовый белый конверт, на котором рукой Грегори в свойственной ему шутливой манере было написано: "Ваше величество, королева Марго. Ваш верный слуга старался как мог. Раздобыл еще кое-какую информацию и дополнил своими комментариями. Надеюсь на Ваше снисхождение, если сей труд не окажется безупречным. Ваш верноподданный. Грегори".

А вот еще одна шутливая заметка в том же духе.


"Информация к изучению, размышлению, дополнению, исполнению, завершению..."

Содержимым конверта были справочные материалы об известных личностях эмиграции.


Наступил момент, когда Инга поставила точку, закончив изнурительную работу по неумелому выстукиванию по клавишам букв, которые порой представали на экране таким невообразимым сочетанием, что приходилось напрягаться, чтобы вспомнить те слова, которые должны были быть на этом месте. Так, считывая и перечитывая, выправляя-исправляя, она доводила свои тексты до более-менее "читабельного" уровня, испытывая неимоверную радость от того, что это зафиксировано уже навсегда в компьютере, где текстами можно управлять как угодно: исправлять опечатки без надобности оттирания их резинкой (как при печатании на пишущей машинке), переносить фрагменты, разъединять и объединять тексты.

Она еще раз перечитала написанное и решила, что как основа для будущей работы это вполне может сойти.

Все прошедшие дни для облегчения себе работы Инга все написанное по каждому источнику помещала в разные файлы. Сейчас она все объединила в один большой файл и выключила компьютер.


Довольная собой, она легла в постель уже заполночь и сразу погрузилась в сон, который прервался страшной болью в животе. Боль физическая усиливалась болью душевной от страха одиночества. Что делать, кому пожаловаться, кого позвать на помощь? Позвонить дочке в другой город? Навести страх и панику? А если ничего страшного... И когда Анюта прилетит? Если я даже сейчас ее разбужу, найдется ли в такую пору прямой рейс. За это время можно просто сдохнуть, и никто до приезда Саши не узнает. А что делать сейчас? Хоть звони Сьюзен. При мысли о Сьюзен показалось, что боль усилилась. Ни души, к которой можно обратиться за помощью. Стала лихорадочно вспоминать все народные средства: чай мятный с медом с сухариком - не помогло. Теплая минеральная вода - не помогла. Привезенный Анютой из России активированный уголь - не помогло. Боль была такова, что впору было корчиться на полу. Пришлось набрать 911.

Когда ее уложили на носилки и доставили в эмердженси рум (отделение скорой помощи), казалось, что она попала в тиски монстра, сконцентрированного на поиске страшной болезни, которую непременно найдет и уже не выпустит из своих лап. Медицинский комплекс поражал своей "индустриальностью", выражающейся в изобилии конструкций и всевозможных приборов. Но вскоре она ощутила, что вся холодность беспристрастной аппаратуры, усугубляющаяся масштабом помещений и абсолютной чистотой, словно уравновешивается, нейтрализуется веселостью, неформальным обращением к ней медицинского персонала. И врач, и nurses (медсестры), персонал типа нянечек, санитарок улыбались, шутили, говорили комплименты, что вольно-невольно отвлекало от тяжких размышлений, какие не могут не посетить любого в госпитале.

На всевозможные обследования: анализ крови, рентген, электрокардиограмму, ультразвук, лежание под капельницей - ушло более 6-ти часов. Уже рассвело. На кровати с колесиками ее перевезли в огромную комнату, разделенную шторой на две части, в одной из которых лежала черная женщина. Ингу оставили на этой же кровати в свободной части помещения и сказали, что когда врач подытожит результаты всех обследований, он к ней зайдет и все скажет. Медсестра пояснила, что подлокотники с обеих сторон кровати откидываются при необходимости, и указала, как пользоваться кнопками и пультом, которыми подлокотники снабжены. С их помощью можно кровати придать любую удобную для пациента форму, что позволит поднять и опустить голову, ноги, спину. Нажатием красной кнопки можно вызвать немедленную помощь, а с помощью пульта включать висящий над кроватью телевизор, регулировать мощность звука и выбирать канал. Кровать была снабжена кислородной подушкой и еще какими-то приборами. Инга смотрела на все это и невольно вспоминала выступление на каком-то заседании академика Академии Медицинских наук В.П. Казначеева, который в упрек отечественному здравоохранению говорил, что стоимость советской койки в сравнении с койкой американской отличается в пятьдесят (!) раз. Когда Инга это услышала, она не могла вообразить, как это может быть? Что может быть такого в "койке", чтобы она столько стоила, хотя понимала, конечно, что под словом "койка" подразумевался общий сервис по содержанию больного в больнице. Но все равно в голове не укладывалась такая разница. А сейчас ей уже казалось, что академик даже сократил разницу в стоимости, столь разительно здесь все отличалось от советских больниц.

Инга размышляла над всем этим, чтобы отогнать от себя тягостные мысли. С наступлением утра к черной женщине начали непрерывно валить посетители: дети, внуки, сестры, другие родственники. "Вот оно, счастье, - думала Инга. - Этой женщине одиночество не грозит". А я? Даже не знала, что отвечать на вопросы медсестры при заполнении ею анкеты, кому позвонить в случае чего... Какой ужас... На что потрачена жизнь. Зачем все нужно было - учеба, ученые степени, карьера? Вдруг стало страшно: а вдруг что-то найдут? А вдруг подкрался страшный недуг - немудрено при этих стрессах.

К черной женщине пришел врач и сообщил, что у нее что-то обнаружено (что, Инга не могла разобрать на английском), из-за чего ее оставляют для подготовки к срочной операции, которую сделают к вечеру. Инга не видела, естественно, реакцию женщины за тяжелой шторой, но ей самой стало страшно. А вдруг ей скажут то же и оставят в госпитале? И захотелось убежать, выскочить, вырваться. Та, здоровая жизнь за пределами госпиталя стала казаться несбыточной мечтой. Как же было все замечательно там, когда можно ходить куда хочешь, видеть цветы и солнце. Только бы вырваться, только бы еще хоть немного пожить во здравии. И начать заново, начать с любви к жизни как таковой и ни на какие стрессы ее не расходовать.

Пришел врач - красивый седовласый мужчина, сообщил, что ничего страшного нет. Это было что-то вроде пищевого вируса от какого-то продукта... Врач поинтересовался, какой национальности у нее акцент. Когда Инга пояснила, что русской, он сказал, что у него был коллега русский, "very nice person" (очень приятный человек), который научил его одной хорошей песне. И к Ингиному восторгу он спел на неуклюже зазубренном русском "Эх, дубинушка, ухнем".


ГЛАВА 4.


− Любовь! Вот мы все спорим, спорим, кто кого важней! И уж на сей раз, я думаю, вы спорить не станете. Здесь уж я точно - главная.

− Ну как тебе не стыдно, Душа. Ты провоцируешь скандалы между нами. Постоянно. Ну что тебе задалось постоянно самоутверждаться?

− А самоутверждается чаще всего тот, кто страдает комплексом неполноценности. А комплекс неполноценности - есть продукт унижений, пренебрежений. Это именно то, что я постоянно испытываю. Я сейчас оказалась самой униженной и отстраненной. Даже в самом святом - любви. И в любви уже сейчас мной пренебрегают. Все, все делают, чтобы украшать тело! Для тела - полно журналов, для тела всякие шоу. А почему почти нет специальных журналов, например, для меня. Чтобы меня пропагандировали, чтобы обо мне говорили, чтобы меня афишировали, внимание ко мне делали модным? Например, такой журнал: "Что сегодня в моде для души! Для души модно - милосердие". И чтобы иллюстрировали, как красива милосердная душа... И чтобы показывали, как это прекрасно. Сколько всего можно добиться при великодушии. Но нет, ничего этого. А я, между прочим, страдаю. И я хочу в любви раскрыться полностью. Я хочу, чтобы в любви меня востребовали. Я не хочу быть придатком тела в любви.

− Я тебя понимаю. Мне тебя жаль. И поверь, я, Мысль, готова уйти в сторону, быть незаметной в любви, если Тебе с Телом повезет, и вы, хоть в одном случае, достигнете гармонии. Я пожелаю счастья этому вашему союзу.


ХХХ


ИНГА ходила из угла в угол, словно свалилась сюда из небытия, и восклицала: "Я дома, я дома!" Теперь уже радовал сам факт, что здорова. Жизнь продолжается, нет, жизнь начинается заново, на ином витке отношения к ней как к высшей ценности. После полудня ее дом из-за положения по отношению к солнцу приобретал особые краски и уют. Но сейчас, даже если б за окном лил проливной дождь, ей бы все казалось озаренным солнцем. Она глянула на часы. Где-то в это время должен объявиться Грегори. "Какое счастье - этот Грегори. Боже, какое счастье, что я здорова, что я не в госпитале. Как же можно отказывать себе в радости жизни. Кому нужны эти самоограничения, кто воздаст за них. Я жива и здорова, и я хочу вкусить полностью то счастье, что мне подарено судьбой".


По просьбе Инги Грегори никогда во время их свиданий в гостинице не спускался в холл, чтобы ее встретить. Она не переставала бояться, что кто-то из знакомых может ее увидеть.

И обычно, припарковавшись, Инга, зайдя в холл гостиницы, как шпион или преступник, сначала оглядывалась вокруг, а затем с опаской и оглядкой проскакивала в лифт.

А сейчас она уже пожалела о том, что не попросила Грегори ее встретить. После больницы эти мелочи ее уже не беспокоили. Хотелось только поскорее оказаться в объятиях Грегори, хотелось удостовериться, что она жива и здорова. Скоростной, с прозрачным стеклянным фасадом лифт через мгновенье доставил ее на двадцать третий этаж. Она постучала в дверь номера, ожидая, что Грегори уже с порога голодно и страстно начнет выражать радость встречи после относительно долгой разлуки.

Но когда она переступила порог, он встретил ее сдержанно, как почтенного коллегу, с которым связывают официальные отношения. Обращаясь снова на "вы", он сказал дружелюбно: "Проходите, Инга, вот пожалуйста", - и указал на расположенные у окна гостиной два богатых кресла, разделенных красивым журнальным столиком.

Инга была растеряна. Поведение Грегори ее обескуражило. "Ему надоело. И правильно. Ну что я есть для него, - думала Инга, и ей казалось, что боль в животе снова дала о себе знать. Она вспомнила госпиталь, и это отрезвило. - Все - нет так нет. Но я жива и здорова - это главное. А Грегори - это рассеявшийся туман. Надо забыть. Главное, что обещанную работу я сделала и мне не будет стыдно перед Ритой. Хотя, что Рита? И она сейчас может исчезнуть из моей жизни. У нее новый друг... Значит, так тому и быть", - рассуждала Инга, вынимая из сумки обещанную Грегори папку.

- Грегори! - сказала она - Если честно, то вначале у меня не лежала душа к этой работе. Но когда я втянулась, то поняла, сколь замечателен ваш с Ритой замысел. У меня просто нет слов. Ведь, как я поняла, то, что в этой папке, это лишь часть.

- Конечно, Инга, - сказал вдохновенно Грегори, тоже достав из дипломата какую-то небольшую папку.

- Грегори, - сказала Инга. - Я обработала почти все материалы, написала что-то вроде макета обзора. Это мой, можно сказать, первый опыт работы с текстом на компьютере. Я там все набрала. Но очень плохо. Масса ошибок, опечаток. Нужно все вычитать. К тому же у меня еще нет принтера. Потому я не смогла скачать ( Инга рассмеялась столь непривычному в ее лексиконе слову) - на бумагу. Но в ближайшее время приобрету принтер.

- Ну, это не принципиально. Главное, что это уже сделано, - сказал Грегори, вопреки обычному, избегая заглядывать ей в глаза. Вдруг он встал со своего кресла и вышел как бы за чем-то в другую комнату номера.

Инга не могла не видеть, что он нервничает. "Ведет себя необычно, даже официально. Может, сейчас объявит, что за это время встретил другую женщину... или наоборот не скажет, но даст понять, что все кончено, - думала Инга, чувствуя, что ее сердце куда-то падает. - Конечно, как мне в голову это не пришло сразу. Ведь он, по сути, приехал за папкой."

Грегори вышел. На волосах у лба были видны капли воды, как иногда бывает после мытья лица.

- Инга, - сказал он, - я заказал в рум сервис (обслуживании номеров) кое-что, чтобы не отрываться от работы. Сейчас нам что-нибудь принесут, и я бы хотел выслушать ваше впечатление. Вообще, что вы думаете обо всем этом.

"Так и есть, - сверлила мысль, - так и есть. Он уже, вопреки обычному при последних встречах, не приглашает в ресторан. Точно, все кончено. Он приехал за папкой и отдает этим ужином дань вежливости".

- Что я думаю, - сказала Инга, опустив голову, чтобы Грегори не заметил, сколь трудно ей сосредоточиться. - Я думаю... Нужно понять, что же вы хотите сказать... Но нужна концепция, нужна теория, что же есть эмиграция вообще, когда речь идет о такой эмиграции, как та, что началась со времен перестройки, и особенно с 90-годов, когда была полная свобода выезда в относительно мирное время. Ну, то, что я сказала - это тоже натяжка. Конечно, людей гнала отягощенная прошлым память. Люди боялась, что свобода может кончиться, что железный занавес еще не заржавел настолько, что его нельзя будет снова использовать... НО это было все же в воображении. А в реальности люди делали свободный выбор.

- Инга, вы попали прямо в точку, - сказал вдохновенно Грегори. - Вот я немного подробней познакомился с жизнью и творчеством Романа Гуля, о котором вы уже знаете из истории "Нового журнала". Вы слышали о его книге мемуаров "Апология эмиграции". Чем больше я знакомлюсь с этой личностью, тем более поражаюсь. Литературовед О. Коростылев, который предварял предисловиями каждый том "Апологии эмиграции", писал: "Сейчас даже трудно представить себе человека, одновременно дружившего с Константином Фединым и Керенским, Ю. Тыняновым, В. Маяковским и генералом Есениным, Мариной Цветаевой и Светланой Аллилуевой. Книги его вызывали негодование Е.Д. Кусковой и одобрение Максима Горького, их читали В.И. Ленин и М. Тухачевский..." И это лишь те имена, которые я запомнил.

- Так и хочется перефразировать Лермонтова: "Да, были люди не в наше время..."? - перебила игриво Инга.

- Именно так, - поддержал Грегори и продолжил: - Он к тому же еще автор 16 романов, повестей, многочисленных публицистических статей, и этого трехтомника мемуаров "Апология эмиграции". Эти три тома включают: "Россия в Германии", "Россия во Франции" и "Россия в Америке", что отражает периоды его жизни: Германия - 20 − 30-е годы, Франция - 30 − 40-е. С 1950-го до кончины в 1986-м - Америка. Сейчас, минуточку.

Грегори открыл дипломат и достал какие-то листки.

- Вот, смотрите, - сказал он, найдя то, что ему было нужно. - Вот, я нашел в библиотеке... В книге "Россия в Америке" он пишет: "По-моему, в эмиграции мы живем более-менее благополучно только потому, что у нас как-то нет времени задуматься о том, как страшно это наше безвоздушное существование, как страшна всегда всякая эмиграция, а затянувшаяся на полвека - в особенности. Многие эмигранты неосознанно волокут эту жизнь - до конца, до кладбища на Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем, или до Нового Дивеева под Нью-Йорком... Что же спасает нас от страшности этого существования? Нас спасает - как это ни банально звучит - только духовная связь с Россией. С какой Россией? С советской? С Советским Союзом? С другой, той вечной Россией, которой мы - сами того не осознавая - ежедневно живем, которая непрестанно живет в нас и с нами - в нашей крови, в нашей психике, в нашем душевном складе, в нашем взгляде на мир. И хотим мы того или не хотим, - но так же неосознанно - мы ведь работаем, пишем, сочиняем только для нее, для России, даже тогда, когда писатель от этого публично отрекается". (Т. 3. С. 191 - 192).

- Волнующе, правда? - сказал Грегори, завершив чтение. - Но знаете, почему я выбрал именно эту цитату, потому что мне увиделось противоречие между тем, что там написано, и названием его трилогии. Я даже специально посмотрел в словарь под редакцией Ушакова, думая, что я не знаю точно, что такое понятие "апология". - Грегори засмеялся. - Я даже его выписал. Вот, пожалуйста. - Грегори вытащил из папки очередной листок. - Так, - сказал он, улыбаясь. - Вот какое определение дает нам словарь: "Апология (греч. аpologia). Защита, устная или письменная, оправдание, восхваление какого-либо лица, учения, идеи и т.п."

- Все верно, - засмеялась Инга. - Нам, советским гуманитариям, это слово хорошо было известно. "Апологет капитализма" - это был самый страшный ярлык для тех, кто не клеймил гневом этот самый капитализм.

- Точно, точно. Так как же он мог быть апологетом эмиграции, если он так воспринимал ощущение эмигрантами себя в другой стране?

А вот его другое высказывание: "...передо мной, естественно, как перед всяким "изгнанником", вставал выбор меж двумя ценностями: родина иль свобода? Не задумываясь, я взял свободу, ибо родина без свободы уж не родина, а свобода без родины, хоть и очень тяжела, м. б. даже страшна, но все-таки - моя свобода".

И еще одна интересная цитата: "Я всегда чувствовал свою бытийственную, личностную связь со всем миром, а не только со "своей страной". Весь мир - мой, весь мир - Божий". Или: "В этой свободе нищеты, свободе человека... переживания счастья "остаться самим собой". А это, может быть, даже самое большое человеческое счастье: ...быть вообще эмигрантом на земле, еле соприкасаясь со всем тем, что тебя окружает".

Грегори только закончил чтение, как в дверь постучали. Он открыл, и черный официант, одаряя постояльцев улыбкой, вкатил красиво сервированный столик, на котором кроме яств стояла корзина с великолепными красными розами.

Грегори щедрыми чаевыми поблагодарил официанта и предложил Инге начать с ним застолье параллельно с обсуждением вопросов, которые его волновали.

Среди прочего в серебряном ведерке была бутылка шампанского, которую Грегори ловко открыл и наполнил бокалы.

- Ну что, выпьем за успех нашего безнадежного дела? - засмеялся он, протягивая к Ингиному бокалу свой. Он чокнулся, сделал несколько глотков. Инга тоже отпила игристый полусладкий напиток и закусила долькой французского сыра с несколькими виноградинами, при этом не упустив из виду, что Грегори не выпил залпом напиток, что делал всегда при их встрече для усиления чувственного накала. Это было еще одним сигналом, чтобы удостовериться, что все кончено. И ее охватила тоска, ностальгия по тому, совсем недавнему времени, когда Грегори каждым жестом демонстрировал, что сходит с ума от любви к ней.

- Так что вы думаете, Инга, по этому поводу? - сказал Грегори, словно заметив, что что-то мешает Инге быть по-деловому сосредоточенной. - Вам не кажется, что у Гуля явное противоречие. С одной стороны - он апологет эмиграции, считает ее как бы выражением стремлений человека к свободе, а с другой - вот такое тяжелое изложение сути самоощущения эмигранта. Как же можно быть апологетом эмиграции в таком случае?

- Я думаю, - сказала Инга серьезно, - ну, во-первых, по одним этим высказываниям трудно делать какие-то выводы. Нужно почитать его произведения от и до, чтобы судить о его концепции. Но поскольку, - Инга рассмеялась, - наш разговор не есть защита диссертации ни вашей, ни моей на данную тему, то я думаю, что это можно трактовать так. - Инга слегка пожала плечами, как бы этим показывая, что она не претендует на изложение истины в последней инстанции. - Я думаю, что Гуль здесь противоречит себе постольку и настолько, поскольку и насколько противоречив феномен эмиграции. Ну, например, вот он пишет, что всегда считал себя человеком земли в целом, а не только своей страны. Да, все это замечательно... Но есть одно "но". Человек рождается не в абстрактной точке Земли. А в конкретной стране, с ее историей, традициями, нормами жизни. И этим страна его, если выражаться терминологией Экзюпери... - Инга сделала небольшую паузу и посмотрела внимательно на Грегори, - страна его приручает.

- Я понял вашу мысль, - вдохновенно перебил Грегори. - Я понял: "Мы в ответе за тех, кого приручили".

- Да, Грегори, верно. Если страна нас приручает, она в ответе за нас. И приручение тоже может быть разным. В богатых, развитых странах - это приручение как бы однотипно. Поэтому люди этих стран перемещаются между ними, не чувствуя, не испытывая такой ломки. Ну что: переедет француз в Англию или даже англичанин в Америку... Да, конечно, эмиграция всегда требует приспособления и т.д. и т.п. Но все же это совсем не то, что эмигрант России... Россия всего стремилась идти своим, особенным путем... Это другая тема - ее евразийство... Я не специалист в этих вопросах. Но ясно, что есть объективные и субъективные особенности образа жизни России и россиян: он не европейский и не азиатский, как и Россия отличается и от Европы, и от Азии. И вот этим коктейлем особенностей она приручает свой народ. И именно поэтому, я думаю, эмигрантам России свойственны такие ностальгические настроения, о которых пишет Гуль: с одной стороны - эмиграция, конечно, это проявление устремленности реализовать свободу выбора образа жизни, условий жизни. А с другой - это все же несвобода, потому что эмигрант всегда чувствует на себе эти узы, - опять же по Экзюпери, которыми его "приручили" к своей стране.

- Инга, - сказал Грегори. - Я предлагаю перекусить. Пожалуйста, вот шримпы (креветки), вот севрюга отварная, сыры, фрукты. - И, не дожидаясь, пока Инга что-то выберет, сам наполнил ее тарелку всем понемногу и снова протянул к ней свой бокал.

Сделав несколько глотков, Инга почувствовала, что у нее щеки горят от оживления и радости от разговора на темы, которые близки ей. Пусть это не совсем то, чем она раньше занималась, но это все же в сфере гуманитарных наук, в сфере философии и социологии, то, что было сферой ее труда и раздумий на протяжении всей творческой научной карьеры...

- Вот знаешь, Грегори, - сказала она, отпив еще шампанского, - не менее важно ответить на вопрос, что же дает эмиграция эмигрантам, что теряет их историческая родина в результате эмиграции, и каков вклад эмигрантов в отечественную культуру и в культуру новой страны обитания.

Культура - произведения творчества, науки, искусства − не имеет границ. Каждый результат, каждый успех обогащает достижениями всю планету в целом, но и в то же время приносит славу исторической родине, народу, представитель которого этим достижением их прославил. Какая разница, где жили Куприн, Бунин или Гуль? Они принесли славу своему народу. А вот узнать бы, чем бы могли обогатить свою страну, мировую культуру, если бы они могли полностью реализовать себя в своей стране?! И, может, не стали б они рассуждать об эмиграции как единственной возможности обрести свободу в реализации себя как человека и как творца, и еще больше преуспели.

- Инга, - перебил Грегори, - а вот я нашел в Интернете статью некоей Л.Г. Березовой, посвященную первым волнам эмиграции. А фамилия какая! - улыбнулся Грегори. - Она пишет: "Покинувшие Россию в результате революции и Гражданской войны составили за границей уникальное сообщество. Исключительность его состояла в той сверхзадаче, что поставила перед беженцами из России история. Один из литераторов Российского зарубежья В. Абданк-Коссовский писал в газете "Возрождение": "Ни одна эмиграция... не получала столь повелительного наказа продолжать и развивать дело родной культуры, как зарубежная Русь" (Возрождение. Париж, 1956. ? 52. С.121). Сохранение и развитие русской культуры в традициях Серебряного века и ставит эмиграцию 20 - 30-х гг. в положение культурного феномена. Ни вторая, ни третья волны эмиграции из России общих культурно-национальных задач (да и вообще каких-либо объединительных целей) не ставили". А сможем ли мы сделать какой-то определенный вывод о последних волнах, как вы думаете? - спросил Грегори.

- Ну, я не склонна думать, что последние волны получали такой исторический наказ. Слишком отличаются эпохи во всем. И прежде всего - средства коммуникации. Мир сейчас живет в условиях глобализации и вышел из той замкнутости, в которой жили те люди. Сейчас уже литературу по обе стороны океана рассматривают в концепции единого литературного процесса. Сейчас в любой точке земли русские смотрят телепередачи прямо из Москвы. Но все равно работа, которую вы с Ритой инициируете, имеет огромное значение. Все равно, и при все расширяющихся масштабах глобализации, взаимовлиянии и взаимопереплетении культур, образа жизни, все равно каждая страна, каждый уголок земли живет своей жизнью и имеет свои особенности. Именно поэтому сейчас, когда можно прочитать в интернете любой журнал и газеты из России, здесь почти в каждом городе русскоговорящего рассеянья что-то делается, что связано с отечественной культурой, и прежде всего - средства массовой информации.И мне кажется, Грегори, что нужно составить какую-то методологическую программу, где определить концепцию анализа, составить нечто вроде классификатора, в рамках которого распределить эмигрантов по разным критериям: по уровню образования, по статусу на бывшей родине и в стране эмиграции, по шкале духовных и материальных ценностей, по возрасту, конечно... И тогда можно составить какую-то картину, насколько их жизнь обогатилась или обеднела в духовном плане. Потому что если, например, некий эмигрант там в России не бегал в поисках билетов даже в престижный Московский театр, а здесь пошел потому, что театр приехал прямо к нему, да еще денно и нощно за месяц до гастролей по телевизору зазывал рекламой, это еще не значит, что его духовная жизнь стала богаче. Или наоборот, если он вообще не ходит на русских артистов и не читает русскоязычную прессу, а полностью включился в здешнюю культурную жизнь - это не значит, что его жизнь стала духовно беднее. Тут важны критерии. В общем, Грегори, - Инга встала с кресла, - еще работать и работать.

- Да, еще, Грегори, - прервала себя Инга. - Вот в этой папке, которую я тебе возвращаю, есть очень интересный обзор Либермана на двухтомник поэта Елагина, подготовленный Витковским. У тебя есть представление, где этот двухтомник можно было бы достать?

- Интересно, Инга, - улыбнулся Грегори, снова открыв свой дипломат. - Вот из всего, что вы увидели в этой папке, вы сейчас заговорили об этой работе, а я вот принес именно тот выпуск "Нового Журнала", где напечатана беседа Валентины Синкевич с Витковским... Ну, вы встречали имя Валентины Синкевич на страницах "Побережья". Она очень известный поэт и одна из ярчайших фигур в эмиграции, много лет издает поэтический альманах "Встречи", была знакома со многими известными личностями, в том числе с Андреем Седых. Ну, - остановил себя Грегори, - о Валентине Синкевич мы еще отдельно напишем и соберем материалы... Я вам журнал оставлю, но раз уж зашел разговор, я вам зачитаю некоторые места, о контакте Витковского с Елагиным. Я, например, не знал, что Елагин был кузеном Новеллы Матвеевой.

- У меня с Новеллой Матвеевой связаны очень романтические воспоминания, - сказала Инга, глядя в окно. - Когда-то давным-давно, когда ты, Грегори, еще был совсем малышом, у нас в Академгородке в марте 1968 года был знаменитый фестиваль бардов. Ажиотаж был жуткий. Билеты достать было невозможно. К нам съехалось много интересных людей. Там дал свой единственный публичный концерт Александр Галич. Все ждали приезда Новеллы Матвеевой, но она приболела и не приехала. Было очень жаль, потому что именно ее мне хотелось увидеть, более чем кого другого. "Какой большой ветер упал на наш город..." - Инга, улыбнувшись своим воспоминаниям, посмотрела на Грегори. Но ей показалось, что он погружен во что-то совсем далекое, не связанное с ней. И стало грустно, одиноко. А в ушах зазвучал этот, ни с кем не сравнимый голос Новеллы Матвеевой, поющей одну из самых ее философских песен.


Это далеко! Ну что же? -

Я туда уеду тоже.

Ах ты, боже, ты мой боже,

Что там будет без меня?

.......

Белые конверты с почты

Рвутся, как магнолий почки,

Пахнут, как жасмин, но вот что

Пишет мне родня:

Пальмы без меня не сохнут,

Розы без меня не глохнут,

Птицы без меня не молкнут...

Как же это без меня?


Инга не успела "дослушать" последний куплет, как Грегори внезапно пылко обнял ее.

- Инга, Инга! Я больше не могу. Зачем, зачем ты меня мучаешь?! - Грегори перешел на "ты". - Я не могу жить без тебя. Я не могу. Я схожу с ума. Я не знаю, что делать.

Инга почувствовала всеобъемлющую страсть к нему и, сбросив все сковывающие ее разницей в возрасте тормоза, отвечала на все его порывы так же пылко и страстно...

- Инга, - услышала она слова возлюбленного, - у меня в дипломате билеты, билеты в Ниццу... Прямо завтра утром. Полетели. Я взял отпуск на месяц!


ХХХ


ЛИНА не могла оторвать глаз от Ксюши.

- Ксюша, моя милая, ну до чего ж ты хороша в этом костюме. Все, мы его берем.

- Но Галина Петровна, он очень дорогой, я не возьму от вас такой дорогой подарок.

- Ксюша, ну почему я не могу купить своей будущей невестке. Я могу себе позволить сейчас. Майк постоянно мне что-то подбрасывает. Пойдем, пойдем, расплатимся, а потом посидим где-нибудь в кафешке, обмоем.

Они вышли из ЦУМа и направились на Красный проспект в поисках уютного места, где бы поесть. Как только сели за столик, Ксюша сказала:

- А мне нравился Новосибирск. Красивый город. Я вообще кроме Москвы мало где была в своей жизни.

- Ну ничего, скоро увидишь весь мир. Вот Алеша там обоснуется, приедешь к нему. А потом ко мне все мои детки будут ездить.

- Галина Петровна, на вашем вечере, когда вы расписались, я наблюдала за Майком. Он вас очень любит. И вообще он мне очень понравился. Такой красивый, солидный, благородный...

- Ой, моя милая, если б ты знала, сколько мне в жизни досталось.

- Галина Петровна, спасибо за то, что вы меня пригласили... Вы словно угадали, что я и сама очень хотела с вами встретиться. Мне нужно с вами поделиться. Мне больше не с кем. Мама меня не поймет. Дело в том, дело в том, - она заплакала, - что я беременна.

- Ты ждешь ребенка от Алеши? - воскликнула ошеломленная Лина.

- Да-да. Я не знаю, как это получилось. Мы предохранялись. И, может, это произошло прямо перед самым его отъездом, может, прямо в ту ночь.

- Так какой у тебя срок?

- Ну вот считайте. Он улетел в конце апреля. А сегодня - десятое июля. Два с половиной месяца. Десять недель, врач сказала.

- А Алеша знает?

- Нет, он ничего не знает, и я не хочу ему говорить пока.

- Почему? Надо сказать.

- Нет-нет. Он и так почти не пишет и редко звонит. Наверное, очень занят. Я не хочу его расстраивать. Вот вы поедете, все там посмотрите и мне все напишете.

- Так, Ксюша, я вылетаю в начале сентября. Еще почти два месяца.

- Все равно, Галина Петровна. Только дайте мне слово, что вы до приезда в Америку ему не скажете... Мои родители пока ничего не знают. Я им не говорила из-за того, что боялась, что они меня будут заставлять сделать аборт. Мама почему-то не верит, что Алеша сюда вернется или заберет меня в Америку.

- Не волнуйся, моя милая, все будет хорошо.


ХХХ


НОННА с букетом цветов в руках с нетерпением ожидала появления дочки в толпе прилетевших ее рейсом пассажиров. Боб первый увидел Асю и махнул ей рукой.

Ася, стройная, в облегающих светло-голубых джинсах, белоснежной хлопчатобумажной тонкой кофточке, как юная девушка, подбежала к матери и отчиму и, счастливо улыбаясь, одновременно обняла их обоих.

- Ну вот и встретились! - радостно сказала светящаяся счастьем Ася.

- Да! - вторила радостная и счастливая Нонна. - С самого Нового года не виделись, более полугода. Но ладно. Главное, что я тебя вижу счастливой наконец, дочка. Это все оправдывает.

- Да-да, у меня все замечательно. А Аллочка с Мишей вам передают привет. Аллочка уже вот-вот должна родить. Им продлили контракт, вернее, их уже приняли в штат в фирму. Раньше они как бы стажировались. А теперь у них все прекрасно. Работают в том же здании, в "Близнецах". Собираются дом покупать. Вот я потому сейчас приехала, что когда Аллочка родит, я буду ей помогать и буду занята.

Дома, после ужина, Боб, понимая, что Асе хочется о чем-то поговорить с матерью, раз она приехала так срочно и всего на выходные, сразу пошел спать, а мама с дочкой уединились в саду у бассейна.

- Ну давай, дочка, рассказывай, что у тебя.

- Мама, ты права, у меня есть что сказать. Я влюбилась, и влюбилась серьезно, по-настоящему. Я понимаю, ты можешь сказать, что уже слышала это от меня. Да, слышала по отношению к Олегу. Да, я говорила искренне. Это была любовь, но какая-то, знаешь, какая-то острая, с перцем, и не совсем законная. Потом Майк... Поверь, мама, я была бы хорошей, верной женой Майку, если б он хотел создать семью со мной, родить детей... Ты все знаешь... А сейчас, мама, можно сказать, что я впервые встретила человека, который мне близок во всем. Он почти мой ровесник. Ну на несколько лет моложе. Но он солидный, порядочный, красивый. Ну все при нем... И удивительно... он жутко напоминает Олега чем-то. Ну он, как Олег - типично славянский типаж. В каждом народе есть такие - Ивановы, Петровы, Сидоровы, типичные образы. И знаешь, мама, я с тобой поделюсь совсем интимным. Он даже в постели точь-в-точь такой, как был Олег. Наверное, и в этом плане каждая национальность имеет свои особенности. - Ася застенчиво улыбнулась. - Потому у меня как бы слилось все, снова ожила прежняя любовь.

- Так он русский американец?

- Нет, он прямо из России, приехал сюда по контракту на год. Я с ним познакомилась у Аллочки с Мишей. Он приехал в конце апреля. Их кто-то познакомил, и он стал к ним приходить. В начале всегда одиноко человеку здесь. Ну и заходил он к ним... А у меня с ними сложились такие отношения, что мы уже с Аллочкой приходили друг к другу без предварительного предупреждения. И вот однажды я так зашла, а там сидел он. Мы попили чай вчетвером. Потом стали вчетвером ходить в кино, куда-то покушать. Он вел себя со мной чисто по-дружески, даже как-то настороженно. Потом он стал ко мне заходить, просто на чай. Мы болтали обо всем и ни о чем, пару раз пошли в кино вместе. Меня это устраивало, потому что с ним всегда было ощущение какой-то чистоты, ясности. Я даже его как-то братиком назвала. И вдруг, неожиданно для нас обоих, это само собой переросло... А ведь я записана в очередь на усыновление ребенка из России, так как уже потеряла надежду на то, что встречу достойного отца моего ребенка. И вот мне его Бог послал. Я хочу от него забеременеть. Я не знаю, что будет дальше. Потому что когда мы с ним просто дружили, он мне сказал, что у него есть герл-френд (подружка) в России, с которой он жил.

- Невеста? - спросила с испугом Нонна.

- Нет, он не сказал, что невеста. Более того, он сказал, что, уезжая, он ей никаких обязательств не давал. Но, в общем, я не знаю, что там. Но герл-френд - это не невеста. Я тоже была герл-френд Майка... Но даже и невеста - это не жена. Я не хочу ни о чем думать. Я молю Бога, чтобы он мне послал счастье увидеть положительный результат теста на беременность, потому что, по большому счету, я больше всего на свете хочу иметь своего ребенка, ребенка, который будет развиваться в моем теле. Если б ты знала, мама, как я завидую беременным женщинам... - Ася подошла к матери, села у ее ног, уткнув голову в ее колени, и горько заплакала.


ЧАСТЬ 111.


ГЛАВА 1


- Вот вы не считаетесь со мной! А я сейчас вам расскажу сказку. Слушайте. И помните: сказка ложь, да в ней намек. В некотором царстве, в некотором государстве, жила-была маленькая Душонка. Ее союзники, партнеры - Тело и Мысль - были нормальные, можно сказать, большие. Но вот не повезло им. Не повезло: Душонка им досталась маленькая. Ну что тут поделаешь. А делать им нужно было много чего. И решили они попробовать и с маленькой Душонкой. Ну, думали, хоть как-то она будет вносить свой вклад, и то хорошо, а то ведь совсем без нее нельзя.

И вот взялись они за один проект. Все долго ждали этой работы. Ко дню завершения были торжества. Никто не сомневался, что все будет прекрасно, были заготовлены заранее призы и награды. И вот, когда результаты проекта были выставлены на суд, наступило всеобщее разочарование. И никто не мог понять, в чем дело. Все видели только двух исполнителей - Тело и Мысль. Но никто не видел третьего - Душу. Она-то ведь невидима, как узнаешь сразу - маленькая она или большая. Видно было только, что чего-то в этой работе не хватает. А как, почему...

Плохо, тяжело было всем: и заказчикам, и исполнителям.

Заказчикам - из-за того, что проект сорвался. Исполнителям было стыдно и обидно из-за того, что не получили должных вознаграждений.

И пошли Тело и Мысль к великому Знахарю, чтобы дал средство для ускорения роста Душонки, которая из-за своего размера грозила им немалыми неприятностями.

Он долго их выслушивал и сказал:

- Друзья мои. Знаете, я вам мало чем могу помочь. Ваша Душонка останется Душонкой до тех пор, пока вы ее работу будете замыкать только на свои интересы. А ведь Душа, нормальная душа - это как условие и следствие взаимосвязи с другими. Насколько и как вы готовы использовать душу во взаимодействии с другими, настолько и определяется ее размер. Размер души определяется не от ее отношения с вами конкретно, а от ее взаимоотношения с другими. Понятие "великодушие" - содержит критерий того, насколько та или иная душа щедра и открыта по отношению к другим. Вот сами и решайте, что вам делать в дальнейшем.

ХХХХХ


ИНГА, счастливая покупкой, села на пассажирское сиденье рядом с дочкой.

- Мама, ну ты просто молодец, - заговорила Анюта, как только они выехали на хайвэй (шоссе). - Вчера мне все мои подружки звонили и говорили восторженные слова в твой адрес, просили узнать секреты твоей молодости. - Анюта горделиво улыбнулась.

- Ой, дочка! Секрет молодости один - не распускаться никогда, ни при каких невзгодах.

- Ну, мамочка, кто бы говорил! У тебя-то невзгоды...

- Я вообще говорю, - ответила Инга и почувствовала, что хорошего настроения как не бывало. Все эти три года, как муж завел роман с русской коллегой, она живет во лжи, чтобы скрыть от дочери свою драму. Благо живут в разных городах и дочь была долго в России. Теперь ее мечта сбылась, Анюта вернулась. Она спокойна. Вся семья здесь, в этой прекрасной стране, где нет этих страшных террористических актов, которые стали угрозой повседневной жизни россиян.

А тут... Муж продолжает вести тот же образ жизни, а ее связь с Грегори уже у той черты, когда может стать достоянием окружающих.

О поездке с Грегори в Ниццу она прямо сообщила тогда по телефону Саше, и тут не было проблем. Они договорились, что скажут Анюте, что мама поехала в отпуск с приятельницей, поскольку папа не мог отлучиться с работы на такой длительный срок. Все обошлось. Теперь ей нужно поехать недели на две к Рите на "мероприятия" по случаю ее бракосочетания с Питом.

- Мама, а почему все же папа не едет с тобой на эту свадьбу?

- Анюта, мы же тебе говорили, что как раз 9 сентября открывается конференция в Швеции, где он председатель секции. Он там быть обязан. Ведь конференции планируются за один- два- года. А Рита о своей свадьбе объявила месяц назад. У Пита, ее мужа, на Гавайях есть квартира, и они хотят туда поехать на несколько месяцев. Вот как бывает в жизни, - улыбнулась Инга каким-то воспоминаниям, связанным с этой женщиной. - Вот я смотрю на эту Риту. За семь − восемь месяцев знакомства и дружбы - да они чуть ли не полгода просто дружили - с этим Питом она стала совсем другой, "мягкой, пушистой", - как говорят в России.

- Я рада, что у тебя здесь появилась подруга, мама, причем близкая тебе по духу, одной с тобой профессии. Мне Грегори много рассказывал о ней, даже приглашал к себе домой, когда она как-то к нему приезжала. Он устраивал вечеринку у себя. Но мы не смогли пойти. Вообще он славный, этот Грегори. Такой красавец, умница, успешный, а вот подходящую пару себе никак не найдет. Ну понятное дело, такому, как он, найти непросто! - Анюта рассмеялась. - Если б я была не замужем... Ну он наверняка будет на свадьбе у тети. Уж она,наверняка ему подготовит партнершу,хотябы для свадьбы.Она ведь так волнуется, что он один..

Инга слушала дочь, цепенея от ее слов. Что будет, что будет, если она узнает. А "раскрыться" придется рано или поздно. Ну что делать?


ХХХ


ЛИНА, едва не поскользнувшись, подбежала к телефону.

- Алло! Алло, Ксюша. Да, я слушаю, что случилось?

- Да ничего, Галина Петровна. Я просто хотела узнать, когда вы прилетаете в Москву, я вас встречу.

- А что-то случилось?

- Нет, просто хочу побыть с вами перед вашим вылетом в США и хочу передать подарок Алеше.

- Ты давно с ним общалась?

- Ну, в общем, нет, дней десять назад.

- Дней десять? Это вы так редко общаетесь?

- Ну это ж все-таки не на соседней улице. - Ксюша смешком попыталась скрыть грусть.

- Ну хорошо. Запиши: я вылетаю утренним рейсом в Москву шестого сентября в четверг. А в Нью-Йорк - в субботу 8-го.

- Спасибо. До встречи, Галина Петровна.


ХХХ


НОННА улыбнулась мужу, когда он, свежевыбритый, благоухающий ее любимыми мужскими духами, вышел из ванной к завтраку. Он поцеловал ее в щеку и спросил на своем русско-английском языке:

- Звонил кто-то? Ася? Ит из сом гуд ньюз (есть какие-то хорошие новости)?

- Ой, Боб, не знаю. Как любите вы, американцы, говорить: бэд ньюз анд гуд ньюз (плохие новости и хорошие новости). Ася сообщила, что сделала тест на беременность и он дал положительный результат. Так что случилось то, что она хотела, чем жила последнее время. С другой стороны - она ничего определенного не может сказать о ее отношениях с этим парнем. Она говорит, что любит его и счастлива, что ее дитя будет от самого любимого ею в жизни мужчины, и, может, самого ясного, самого хорошего, чистого. Он холост, не был женат. Но будет ли этот отец ее ребенка когда-либо ее мужем, она не знает и говорить ему о беременности от него не намерена вообще, если он не сделает ей предложение.

- Но она хэппи (счастлива)? - сказал Боб, скорее, констатируя, чем спрашивая.

- Ой май деар (мой дорогой)! Вы, американцы, с вашим: "би хэппи, донт вору энд ноу проблем..." (будь счастливым, не беспокойся, и никаких проблем)

- Вот из бэд? Что плохо? Потому мы смайл (улыбаемся) на улице, ю рашиан глума (вы, русские, мрачные), - он засмеялся и потрепал жену по волосам, - ви эксепт лайф эз ит из...

- Да, вы принимаете жизнь такой, как она есть, чтобы не напрягаться, - сказала игриво Нонна.

- Это не совсем так, май хони (моя сладкая). Если б так быт, Америка не быт соу грэйт (такой великой). Мы любим работат, но жит писфул, мирно. Ася прегнант (беременная). Ши вил хэв а чайлд (У нее будет ребенок). Это то, что она мечтал. Ит минз зэт ши вил бе хэппи (Значит, она будет счастлива).


ГЛАВА 2


. Поймите, то, что происходит со мной сейчас, это не просто страх. Нет. Это совсем другое. Это боль. Это всеобъемлющая боль о том, что появились на Земле те, кто отказывается от моих собратьев вообще. Потому что, мы, Души, им мешаем. С нами они бы не могли так поступать. Тогда они нас просто изгоняют и делают ненужными, они нас убивают просто. Ну ладно, пусть они нас убивают. Но я не о нас, Душах, веду разговор. Не об этом мои страдания. Мои страдания о них. Что же будет с ними без нас? Без нас они же станут страшными монстрами. И как же мир удержится?


.


ХХХ


ЛИНА сразу увидела сына среди встречающих. Он стоял с большим букетом цветов, похорошевший, еще более возмужавший и даже, ей показалось, выше ростом. Стоял красивый, привлекательный, уверенный в себе мужчина.

Она бросилась ему на шею.

- Какой ты у меня красивый, сынок! - сказала она, восторженно глядя на Алексея.

- А ты, мама! Кажется, время начало крутиться в обратную сторону. Ты молодеешь и молодеешь. Это, кажется, называется "ретробиология". - Алеша снова поцеловал мать в щеку и подставил руку, на которую Лина тут же облокотилась. Багаж выдали как нельзя быстро, и они, вдохновленные встречей, пошли к машине.

- Ну вот! Добро пожаловать в Америку, - сказал Алеша, поворачивая ключ в машине. - Ну, тебе уже не впервой, - Алеша рассмеялся. - Вот приедем сейчас в мои хоромы и наговоримся власть.

- Да-да, сынок. У нас есть о чем поговорить, я думаю.

- Майк звонил вчера. Он счастлив, - сказал Алексей, как только они выехали на хайвэй. - Правда, сожалел, что ты не поддержала его идею приехать за тобой в Нью-Йорк. Он тебя так ждет, мама. Он влюблен по-настоящему. Он со мной делился своими планами на будущее. Он снял аппартменты недалеко от того дома, который купил. После недельного отдыха твоего он устроит тебе встречу с дизайнерами, чтобы ты обустроила дом по-своему вкусу. Потом вы будете ездить выбирать мебель. Он планирует сразу же тебя научить водить машину. Я его спросил о твоей работе... Но он категорически против. Он даже рассмеялся и с сказал, что ты будешь так занята, что дня не хватит. Он уже записал тебя в его гольф-клуб. Как он мне сказал, это один из дорогущих клубов. Он платит, кажется, тридцать тысяч годовой взнос. Ты будешь ходить в спа, если захочешь, на теннисный корт, в фитнес клаб... В общем, планы у него грандиозные. И еще он мне признался, что перейдет на консалтинговую работу. Он будет получать не меньше, а может, больше, поскольку один час такого специалиста ценится очень высоко. Это для того, чтобы иметь более свободный график, чтобы вы могли путешествовать побольше. Вот такая тебя ждет жизнь, мама. И я счастлив, и все мы счастливы.

Аппартменты сына Лине понравились, и понравилось то, что он попытался в оформление квартиры внести некоторые детали из своего жилья в Москве.

- Ты хорошо устроился, сынок? А это что, уже твоя машина здесь? Ты-то здесь - всего ничего, около пяти месяцев, и уже приобрел такую великолепную машину?

- А что, мама! Зря, что ли, я сюда рвался. Если мне все понравится, если я всем понравлюсь, - Алеша рассмеялся, - и мне продлят контракт, в следующем году куплю дом. Приедут все мои братья и сестра на новоселье. Ты с Майком. Загуляем!

- Тут, видишь, полный чемодан подарков, - сказала Лина, сияя от счастья, - подарки тебе от твоих братиков и сестрички, от Ксюши. - Лина посмотрела на сына, чтобы узнать его реакцию на имя Ксюши. И от глаз, вернее, от сердца матери не ускользнуло, что сын отреагировал неадекватно, не так, как должен был бы отреагировать на имя любимой.

Но это был слишком серьезный и слишком деликатный вопрос, чтобы заговорить о нем всуе, да еще прямо с порога. Нужно выждать, разобраться, чем сейчас живет сын, и понять, что стоит за всем этим. И тогда только сообщить, что в утробе далекой московской женщины уже пятый месяц растет его ребенок.

После суток адаптации к новому часовому поясу Лина чувствовала себя бодрой и сказала, что готова подчиняться всем планам сына, но при этом пояснила:

- Сынок, я не хочу никуда ходить. Просто побуду с тобой. Давай я тебе что-нибудь вкусное приготовлю. И мы посидим вдвоем. У тебя здесь так уютно.


− Алеша, ты мне скажи, - сказала Лина, когда, разлив по тарелкам ароматный борщ, села напротив сына в кухоньке его квартиры. - Ты мне скажи, почему ты ни разу не упомянул имя Ксюши. Почему?

- Почему, почему... - Сын, как школьник, который вынужден признаться маме в том, что с ним случилось, за что она может его поругать (подрался, не ту оценку получил), опустил голову. Он крутил ложкой в остывающем борще, не решаясь начать признание. И после продолжительной паузы, резко подняв голову и посмотрев на мать, произнес:

- Потому, потому, мама, потому что я понял, что не люблю Ксению. - Он впервые так произнес ее имя. - Не зря говорят, - продолжил он, снова опустив голову, - "большое видится на расстоянии". А раз не видится, значит, оно не было большим. На расстоянии мои отношения с Ксенией вообще исчезли из поля зрения. - Сын грустно улыбнулся своему философствованию и неуместному притягиванию известного изречения к своей ситуации. - И хорошо, что я уехал и сразу же это понял. Она такой человек, она... она из тех людей, которым трудно отказать в чем-либо, когда она рядом. Понимаешь, мама... Ну как тебе сказать... Вот Ксения с виду такая мягкая, нежная, а на самом деле она в итоге делает все что хочет... Осознанно, неосознанно. Но вот что-то в ней есть такое, что тебя подчиняет...

- Я не понимаю, сынок. Она моложе тебя, такое хрупкое создание, потом она тебя так самозабвенно любит. Что ей от тебя нужно, чтобы подчинять?

- Ей от меня ничего не нужно, только самая малость - я сам, со всеми моими потрохами. - В голосе сына почувствовались нотки раздражения в адрес Ксении. - Вот так всегда получалось почему-то, что она все делала так, как хотела она. И жить ко мне перешла, и к вам в Новосибирск поехала со мной, и на моих встречах с тобой она всегда была, и я вообще шагу не делал без нее.

- Не могу понять, сынок. Ты такой сильный, непокорный. Чем же это она так тебя ломала?

- А тем, мама. У нее есть одно, самое мощное оружие - слезы. Чуть что - она в слезы. Вот даже галстук надену не тот, что она хочет, слезы. Другие жены (я знаю по друзьям) спорят, ругаются... А Ксения - нет. Она не спорит, не ругается. Нет, она уходит в сторонку и начинает плакать. Я чумел от ее слез, и мы тут же менялись местами. Уже я начинал ее обхаживать, утешать и делать все, что она хочет. А здесь я почувствовал свободу от ее слез...

- Просто, сынок, я думаю, что ты ее не понимаешь, и утрируешь все. Она просто тебя самозабвенно любит. Она честный, порядочный человек. Простим ей ее женские уловки. На что не идет женщина ради любви. Ведь она же не уводила тебя от жены с детьми. Ты свободен, полно вокруг девиц. И она решила: "Ну чем я хуже". И правда: не хуже - лучше. Где сейчас найдешь такую. Чистая, честная, порядочная. Эта никогда не предаст, будет замечательной матерью и всем нам родным человеком. Я ее просто люблю...

- Я рад за тебя, мама... Но я ее не люблю, мама. В ней нет чего-то. Наша жизнь с ней будет серой. Вот здесь вначале было скучно и одиноко, и я взял в библиотеке пьесы Толстого. И вот Федя Протасов говорит о своей жене, которую променял на цыганку. Ну примерно, я точно не помню: "Хорошая женщина моя жена, но нет, нет игры в нашей жизни". Вот игры, какой-то непредсказуемости, которая делает жизнь ярче, интересней.

Лина слушала сына, и ей вдруг представилась вся ее жизнь с его отцом. "Возможно, и Олег так думал обо мне когда-то, когда я отдала ему всю себя, была ясная и абсолютно предсказуемая. Вот и стал он искать непредсказуемость в этой шлюхе Асе. И с сыном может произойти что-то похожее, и опять в Америке. История может повториться. Не зря Алексей больше всех похож на отца..."

- Сынок, - сказала она, - я не вижу в том, что ты сказал, большого недостатка в характеристике Ксюши. Ну плачет, пусть плачет, нежная душа. Но она никогда не изменит, не предаст. Да и сама она - молода, красива, уже врач. Ну любит она тебя и ищет свои пути завоевания тебя... И еще... и еще... боюсь, мой сын, боюсь, что у тебя, у тебя уже нет выбора. Ксюша на пятом месяце беременности...

- Что?!! - вскочил Алексей с выражением отчаянья на лице. - Что ты сказала! Мама, мама! Ну почему, зачем? Зачем мне это! Почему она мне сразу не сообщила?

- О чем ты говоришь, сын. Она тебе не сообщала, чтобы себя не навязывать.

- Нет, она мне не сообщала, чтобы я ее не уговорил делать аборт!

- Как бы ни было, ты же не будешь отказываться от своего ребенка! Побойся Бога, Алеша.

- А что мне бояться Бога. Разве мало людей разводится и при наличии детей?

- Да, там хоть дети имеют имя отца...

- Сейчас это уже не актуально, мама. Любая шлюха может родить без мужа, и никто ей слова оскорбительного не скажет. Она еще будет хвастаться, права качать, что она мать-одиночка.

- Ну почему, почему ты так жесток к женщине, которая тебя так любит?

- Потому что... - Алексей сделал паузу, посмотрел матери в глаза и сказал громче всего остального: - Потому что я люблю другую женщину, мама.

- Я так и думала, - сказала Лина, сникнув плечами. - Я так и думала. И что, ты хочешь сказать, что она тоже ждет ребенка?

- Нет, она не ждет ребенка. Но если случится, она так не поступит никогда.

- Ой, сын, сын мой, что ты мог узнать о женщине за такой короткий срок... Есть такие, на такое способные, что Ксюшины слезы тебе покажутся раем небесным...

- Знаешь, мама, я ничего такого из себя здесь не представляю, чтобы за меня биться головой об стенку. Кто я, что я здесь? Человек без статуса, только лишь с временной рабочей визой, неплохой зарплатой по российским меркам, но по здешним... как здесь зарабатывают врачи, которые имеют опыт и стаж... Так что я не вижу, из-за чего кто-то должен здесь изощряться, когда кругом парни, которые получают по сто пятьдесят тысяч в год... И кроме того, я эту женщину хорошо изучил, я ее знаю... - Алеша понял, что сказал лишнее, и пресек свою речь.

- А почему ты ее изучал? - спросила Лина. - Когда влюбляются, не наблюдают. Ведь не зря же говорят, что влюбленный даже не может ответить, за что он любит.

- Я присматривался к ней не специально. А так получилось. Мы познакомились и просто подружились. Мы с ней просто дружили. Она была одна, я был один. Мы с ней познакомились у ее друзей. А у этих друзей есть приятели в Москве, какие-то знакомые мамы Ксении, которые через кого-то вышли на меня, когда я уезжал, и просили передать им подарок. Они написали сопроводительное письмо обо мне и там написали, что у меня есть девушка в Москве. Потому мы вначале просто дружили, как две подружки, или два друга. И я ее видел и без макияжа, и во время уборки дома... Она не стремилась что-то делать, чтобы мне нравиться как женщина. Она была мне именно другом, она мне давала советы во всем. Мне с ней было легко, естественно. Она меня даже Лехой называла. И вдруг я понял, что люблю ее.

- Алеша, - сказала смиренно, подавлено Лина. - Я послезавтра улетаю к Майку. Может, ты мне ее покажешь хоть раз.

- Конечно, мама! Я это спланировал. Сегодня у нас ужин в ресторане втроем.


При подходе к крыльцу ресторана Лина почувствовала, что у нее зуб на зуб не попадает от волнения. У нее стали как лед руки, и Алеша даже испугался, когда взял ее за руку. По замыслу Алеши, они приехали на двадцать минут раньше времени, которое он назначил Асе. Лине он сказал, что неверно рассчитал время, потому они прибыли раньше. Он хотел, чтобы мать до встречи с Асей чуть успокоилась, выпив бокал вина, которое он тут же заказал для них. Он даже предложил Лине сесть лицом к входу, чтобы она увидела Асю во всей ее красе, когда она будет приближаться к их столу.

Лина чувствовала, что от волнения у нее пересохло во рту. Поэтому, когда принесли воду со льдом - непременный атрибут любого застолья в любом ресторане Америки, она тут же взяла бокал в руки, поднесла его к губам, сделала несколько глотков, стакан упал, и она сама покачнулась. Алеша успел ее подхватить, оглядываясь вокруг, и увидел убегающую Асю. Он ничего не мог понять и был в отчаянье. С одной стороны, нужно было держать упавшую в обморок мать, с другой - побежать за Асей. Он попросил официанта поддержать Лину, пока он вызовет скорую. Он выглянул в окно двери и увидел удаляющуюся от паркинга Асину машину.

Скорая прибыла через несколько секунд. Лине пощупали пульс, сказали, что нужно ехать в эмердженси рум (отделение скорой помощи). Алеша от испуга позвонил сразу Майку, рассказать о случившемся. Майк, не задумываясь, ответил, что завтра, то есть в воскресенье, будет в Нью-Йорке.

Они провели в скорой часов пять, и когда вернулись домой, он уложил мать в постель, сам пребывая в страшном стрессе от раздирающих его терзаний: с одной стороны, он недоумевал, что случилось с Асей, почему она убежала и не отвечает на звонки. С другой - он хотел дать отбой Майку, но тот не согласился и сказал, что вылет не отменит, и Алеша теперь не знал, как оправдаться перед мамой в вызове Майка. Он знал, что это ее расстроит: ничего себе "молодая жена", которая начинает со скорой помощи. И Алеша не ошибся. Когда он сказал, что Майк вот-вот появится, обморок чуть было не повторился. Ее охватил страх из-за того, что Майк может пересечется где-то здесь с Асей, которая мистическим образом снова появилась у нее на пути, теперь уже грозя забрать у нее сына. "Какой ужас, - думала она, - это рок какой-то. Эта ведьма преследует меня... А если бы здесь был Майк. Ведь он хотел приехать меня встречать в Нью-Йорке. И Алеша, ни о чем не подозревая, мог устроить такой же ужин с Майком... А как бы поступила эта Ася? Ведь Майк ее оставил ради меня? Может, она его еще любит... Его нельзя не любить. Тогда что - Алеша обманут? Как быть, как разобраться в этом клубке? И она меня ненавидит лютой ненавистью, ведь я как бы увела у нее Майка. Но ведь я не увела? Так получилось. Я же понятия не имела о ее существовании. И сейчас она понятия не имеет, что Алеша - сын Олега".

Лина лежала с закрытыми главами, раздираемая вопросами, на которые не знала ответа.

На следующее утро за завтраком Алеша спросил в упор:

- Мама, а теперь расскажи мне все, что случилось вчера. Что вас связывает с Асей? Мы должны поговорить начистоту. Между нами была всегда ясность. Нет. Не так. Сначала я тебе скажу. Когда мы хоронили отца, десять лет назад, ты меня попросила найти что-то в его бумагах, какие-то документы. И там я нашел фотографию. На ней был изображен отец с молодой красавицей. Я мучался вопросом, но не решался никого спросить, тем более тебя. Ведь ты нас так воспитывала, что наш папа - святой. Я забрал тихо фотографию, увез в Москву и иногда на нее отчаянно смотрел, чтобы разгадать тайну отца.

И вот, как-то к нам в больницу, в Москве, попал твой бывший начальник Данила Иванович, президент вашей компании. Я за ним наблюдал как врач. Мы с ним подружились. И когда он выписался, он пригласил меня в ресторан, чтобы мы поужинали вдвоем. Он чуть выпил. Мы разговаривали, он очень интересный человек. И он вдруг сказал: "У тебя мать - святая. Твой отец ее так обидел, а она хранит к нему любовь по сей день". Я был в недоумении. Он понял сразу, что проговорился. Но отступать было некуда. И он уже в двух словах сказал, что у отца был роман в Америке с эмигранткой, о котором ты случайно узнала. Но это было там очень коротко, ты отцу простила. Было очевидно, что Данила Иванович не договаривает что-то очень существенное в этой драме и что правду я никогда не узнаю. Но я почему-то связал этот рассказ с той фотографией. И вот, представь, я приезжаю сюда, прихожу в гости к этой паре, чтобы передать подарок от их московских друзей, и там... И там сидит молодая женщина с той фотографии.

Лина слушала сына, утирая глаза бумажными салфетками, чувствуя, что ее сердце вот-вот разорвется.

- И вот, - продолжал Алеша, - у меня появился азарт узнать эту женщину, узнать что-то об отце, об их отношениях. Но Ася никогда ничем не выдавала ничего из того, что мне было интересно. Я стал с ней по-настоящему дружить, я хотел войти к ней в доверие. И однажды, когда мы сидели у нее дома, выпили вина, я ее спросил, почему она, такая красавица, одинока, не имеет детей. И она мне честно, как брату, как священнику на исповеди, сказала:

- Я не заслужила семейного счастья, потому что на мне крест убийства.

Я был в ужасе от этих слов.

Она начала так рыдать... Мама, если б ты видела, как она рыдала, словно хотела этими отчаянными слезами смыть свой грех.

Мама, мне было ее так жаль, - говорил проникновенно Алеша. - Я знал, что она говорит об отце. Но она никаких подробностей мне не рассказала. И мне кажется, что именно в тот вечер я ее полюбил. Я с ней никогда не говорил об отце и вообще о родителях, о семье, так как не хотел, чтобы она догадалась, что я сын этого мужчины, с которым видел ее на фотографии. Вот видишь, мама, как бывает в жизни... Но почему ты так отреагировала на нее, а она на тебя? Вы же не могли встречаться, или ты тоже видела эту фотографию? Но она-то ведь не могла тебя видеть?

- Нет, сынок. Я ее видела не на фотографии, я ее видела живьем. Она приезжала в городок. Ее пригласил твой отец...

- Как пригласил?! Вы же не разводились. А где она жила в городке?

- А жила, жила... Он, сынок, ее привез прямо к нам домой, - сказала Лина, утирая слезы.

- А как же это? А люди вокруг, а если бы мы были?

- Так он все так устроил, чтобы она приехала, когда вы все были в отъезде. Еще так получилось, что именно в этом году вы все были одновременно в отъезде в августе. И он с меня взял слово, что я вам ничего не буду рассказывать первое время. А всем говорил, что это дочка его друга. А на самом деле намеревался с ней жить во второй части нашей квартиры.

- Так вот почему она была разделена, квартира наша?! - воскликнул Алеша. - А мы тогда из отпуска вернулись и не могли понять, почему вы разделили нашу квартиру, в которой остались жить вдвоем, а не делали этого, когда мы жили вшестером... Как же отец мог так с тобой поступить, мама? Это же издевательство! И почему же Ася мучается, что она его убила? Он сам, наверное, не выдержал своего преступления по отношению к тебе! Папа, папа! Я ведь молился на него, -причитал Алеша, вышагивая по комнате взад-вперед. - Мама, мамочка. - Он подошел к матери, обнял ее голову. - Как же тебе было тяжело. Ты ни разу ничем не выдавала перед нами ничего, что порочило память об отце. Я преклоняюсь перед тобой. Я больше никогда, никому не позволю тебя обидеть.

"Что же теперь ждет нашу семью, когда мой новый муж Майк увидит сына с Асей, от которой он ушел ко мне?" - думала Лина.

"А что же мне делать теперь, когда Ася узнала, что я сын того мужчины, из-за которого у нее сломана жизнь..." - думал Алексей.

Раздался звонок. Алеша взял трубку.

- Алло, Алеша! Это Майк, - услышал он. - Как Лина? О'кей. Я уже подъезжаю. Скажи ей, что это от того, что она просто устала от перелета, и мы идем сегодня в ресторан.

- О'кей, Майк, с приездом.

Через несколько минут Майк, в красивом белом свитере, в элегантных брюках и дорогих туфлях, с букетом цветов, вошел в маленький аппартмент Алеши. Он крепко прижал к себе Лину, поцеловал Алешу.

Лина выбежала в ванную, чтобы привести в порядок лицо, прическу.

Когда она вернулась, Майк объявил, что он заказал в ресторане на Манхэттене столик на троих и там же зарезервировал номер, где они с Линой уже останутся на ночевку. В понедельник они погуляют по Манхэттену. Во вторник у него с утра недолгая деловая встреча во Всемирном Торговом центре, и вечером они улетают.

- О'кей, Майк, - сказал Алеша. - Назови время, когда я должен быть. Я заеду за своей герлфренд и подъеду.

Сын поцеловал мать, многозначительно сказал: "Все будет нормально, мамочка", вложив в эти слова только им понятный смысл.

Лина села в машину, а Майк недоумевал, глядя на ее потерянный вид. "Боже, дай мне силы, - твердила Лина молча. - Хоть бы Алеша рассказал Асе подробности о моем муже, чтобы она догадалась, что это Майк. И если она умная женщина, то она не приедет в ресторан..."

Алеша так и не явился вечером на ужин в ресторан, сообщив по телефону, что герлфренд заболела, а один он не пойдет.

В понедельник утром Майк вручил Лине кредитную карточку, чтобы она могла независимо пользоваться счетом в банке. Он водил ее весь день по городу, по дорогим магазинам, и когда ей что-то нравилось, предлагал расплачиваться своей кредитной карточкой, чтобы набраться опыта. Ужинали они снова в том же ресторане при гостинице, где засиделись допоздна. Поскольку Майк накануне предупредил, что утром примерно до часу будет занят служебными делами, Лина попросила Алешу подъехать к ней с утра, чтобы поговорить один на один после случившегося, и кроме того, попрощаться. Лина поняла из разговора, что сын совершенно убит, но во встрече он не отказал.


После ресторана перед сном Майк сказал, что утром будить ее не будет, а когда он вернется после делового свидания, они успеют только на ланч, и потом прямо в аэропорт.

Во вторник утром Лина проснулась, и роскошный номер, вид из окна - вся красота вокруг показалось неуместной при той тяжести на душе, которую она испытывала. После утреннего туалета она привела себя в порядок и оделась так, чтобы после беседы с сыном уже не нужно было переодеваться в дорогу.

Завтракать не хотелось, она достала из мини-бара бутылочку апельсинового сока и включила телевизор, чтобы убить время до прихода сына. Там показывали какой-то боевик с самолетами, и она переключила на "Фокс Ньюс" канал. Что за черт, и здесь боевик? Но что-то было не похожее на кино в текстах, которые сопровождали кадр. Она стала прислушиваться. Террористический акт? В Торговом центре, куда пошел Майк? Хотела выйти из номера, но боялась, что ей позвонит Майк и не будет знать, где она. Она стала метаться по номеру. Набрала телефон на работе сына - телефон без конца занят. Уже время, когда должен прийти Алеша, но его нет. Кошмар. Она никого больше не знает в этом городе и в этой стране. Она вспомнила, что где-то, еще со времен командировки, у нее должны были быть телефоны работников компании, где Майк работает, в том городе, куда они улетают сегодня. Но ни одного телефона не нашла. В ее мини-блокнотике - только рабочий телефон Майка. А там отвечает автоответчик. А кадры на экране и сообщения - все страшнее. Она открыла дверь, надеясь хоть кого-то увидеть в коридоре гостиницы. Никого. Он стояла на пороге открытой двери, чтобы услышать телефон, когда он позвонит. Наконец появился какой-то человек. Да, он подтвердил, что нападение совершено на Всемирный торговый центр, здание продолжает рушиться, много жертв...


ХХХ


ИНГА ходила по саду, любуясь красотой сентябрьского нью-йоркского утра.

Два дня пролетели как миг, и ей казалось, что никогда в жизни ей не было так хорошо и уютно. Этот вечер в роскошном ресторане. И вечеринка клуббистов на второй день. Чего только они не напридумывали: и маскарад, и фейерверки, и театрализованное представление, и фотомонтажи. И главное - в лепешку разбились, но выпустили все же сборник.

"Молодец Рита, молодец! - рассуждала Инга. - Не сдалась, не скисла, а создала свою жизнь, и вот - награда, этот Пит - наследник большого состояния, богач, заслуженный профессор университета, эрудит, и главное - замечательный человек. Вот уж - каменная стена на старости лет. И я на это настроилась, приехав сюда. И вот... Но какие-то высшие силы мне подарили Грегори. Подарок, на который я не имела права... Казалось бы, разница в возрасте должна была меня заставлять волноваться, ревновать этого красивого, успешного, яркого мужчину. А тут все наоборот. Это он ежеминутно меня завоевывает, боится меня потерять. За что мне это? Грегори постоянно настаивает, чтобы я оформила развод с Сашей и вышла за него замуж. И почему, почему я должна себе отказать в этом? Кого я боюсь. В конце концов, Саша бы продолжал меня топтать по сей день, Анюта бы не вернулась из Москвы, если б ее не напугали теракты. И она бы не думала о том, что мне одиноко, что я, ради того, чтобы жить с ней в одной стране, отказалась от самой вершины карьеры... Надо решиться. Хуже, чем мне было до встречи с Ритой и Грегори, мне не будет. Сейчас у Риты начнется другая жизнь, они планируют много путешествовать, и ей будет не до меня, к тому же она остыла к работе над книгой... И я снова останусь одна, если откажусь от Грегори. Хоть пару лет поживу счастливо, а там... Я никогда не хотела жить сегодняшним днем. Всегда думала о "далеком далеко". И каким жестоким оно обернулось. Но есть, есть спасение..."

Инга засиделась в беседке наедине со своими мыслями. И очнулась, когда на плечах почувствовала горячие руки Грегори. Хотя Рита все знала об их отношениях, но приготовила для них две разные комнаты, на разных этажах, чему Инга была очень рада. Она бы и сама себе не позволила в Ритином доме спать с Грегори в одной спальне.

Он нежно поцеловал ее и сказал:

- "Молодые", наверное, очень устали. Не будем их тревожить. Давай сами позавтракаем. Я уже приготовил кофе. Пойдем в дом. Все же уже чувствуется осень, на улице прохладно с утра.

- Да, Грегори, ты прав, спасибо.

Они прошли в кухню, где без звука работал телевизор, лицом к которому сидел Грегори.

Сделав глоток, он сказал, весело улыбаясь:

- Я вообще-то телевизор смотрю редко, знаешь почему? Потому что, как только включаю, всегда сначала попадаю на какой-то боевик. - Грегори громко, как мальчишка, рассмеялся. - И вот, пожалуйста: с утра прямо. Я их не могу смотреть, эти боевики. Но этот, - Грегори расхохотался, - этот, кажется, видел. Да, точно. Самолет врезается в небоскреб. Они такое напридумывают с помощью компьютерных технологий. И что это за канал такой. Сейчас переключу. Ты не возражаешь, Инга?

- Ну что ты, Грегори.

Только Грегори встал из-за стола, раздался звонок по телефону.

- Ну что это они с утра, - сказала Инга, - разве не понимают, что по крайней мере до полудня Рита должна выспаться. Грегори, а ты не бери трубку. Нет, ты возьми и сразу положи, тогда звонок прекратится.

Он так и сделал, но телефон тут же зазвонил снова.

- Знаешь что, Грегори, давай я возьму трубку и деликатно дам понять, - сказала Инга и взяла трубку.

- Алло, алло, - услышала Инга возбужденный женский голос и, решив, что кто-то из клуббистов хочет в очередной раз выразить восторг о Ритиной свадьбе", тут же положила трубку.

- Может, Рита на нас обидится? - засомневался Грегори.

- Я думаю, что не обидится, - успокоила его Инга. - Ведь такие события не каждый день случаются. Она имеет право на полный отдых от всех сегодня.

- Да. Я думаю, что нам нужно уехать куда-нибудь на целый день, - сказал Грегори, подойдя к Инге. Он всю ее прижал к себе и прильнул к губам таким страстным поцелуем, что у нее закружилась голова. Снова зазвонил телефон, но Грегори не отрывался от Инги.

Телефон трезвонил, не считаясь с тем, что ему явно дают понять, что не желают слушать.

Тут выскочила в наброшенном поверх ночной пижамы розовом пеньюаре Рита. Неуместный звонок и то, что она застала Грегори с Ингой в такой позе в ее доме, вызвали раздражение, которое она, вопреки желанию, выплеснула:

- Да вы что, совсем голову потеряли? Почему трубку не берете?

Рита схватила трубку. Инга повернулась к Рите спиной, чувствуя себя униженной и сконфуженной до такой степени, что хотелось выскочить из этого дома, чтобы больше не возвращаться сюда никогда. Она повернулась к лестнице, ведущей к ее комнате, но увидела буквально изуродованное гримасой лицо Риты,которая кричала в трубку:

- Что, что, что ты говоришь! Где самолеты, какой терроризм, какой телевизор? Боже, какой ужас Боже, надо узнать. Там, в этом Торговом центре работает много моих клиентов. Там бывает Ленька по делам, - Рита была на грани истерики.. Включите телевизор!Вкючите все телевизоры- крикнула, она, ОБРАТИВ ВЗГЛЯД НА НАХОДЯЩИХСЯ рядом. Вышел Пит, и все сбежались в гостиную. Пит, поняв, в чем дело, начал плакать.

-

- И там еще эта пара молодая, Алла с Мишей, которые позавчера были у тебя. - вставила Инга. - Я с ней разговорилась. Она сказала, что после рождения девочки работает парттайм (неполное время). А Миша полностью. И как раз говорила, что по вторникам к ней приходит бебиситтер (няня) и она уходит на работу.

- Ужас! Какой ужас! - стенала Рита, бегая из угла в угол. - Кому звонить, у кого что-то узнать!

Она набрала телефон сына. Везде либо занято, либо телефон не отвечал. Она стала набирать телефоны всех, кого знала из работающих в торговом центре, но результат был тот же. Она бухнулась в кресло и начала рыдать.

Пит погладил ее по голове и вышел в сад. Он смотрел куда-то в небо, и Инге показалось, что он молится.


ХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХ


НОННА с перевязанной головой сидела у телефона, непрерывно нажимая кнопки, но телефон и у Аси дома, и на ее работе в госпитале был занят. Она сходила с ума от волнения, от страха. Телевизор постоянно показывал что-то новое, страшное, повторяя к тому же и кадр, изображающий врезающийся в знаменитые "Близнецы" самолет. Что делать... Боб, как в оцепенении, сидел в кресле и не говорил ни слова. Только существенно изменилась его привычная поза. Горделивая осанка и задранные по-американски ноги сменились опущенными плечами и прижатыми к полу стопами. Шея была втянута в плечи, чего Нонна никогда не видела у мужа за долгие годы совместной жизни.


ГЛАВА 3


− Да-да. Я молчу. Я устала. Нет, не устала. Я отупела. Я ухожу в кусты.

− Ну вот еще! А где твои лозунги, а где твоя бравада, мол, ты самая смелая?

− Я от всего отрекаюсь, потому что не способна выдать ответы, выдать решения, которые от меня требуются.

− Я тебе помогу, Мысль. Ты не раз на меня опиралась.

− Сейчас все потеряло смысл, Душа. Мне стыдно. Я опростоволосилась. Потому что я ничего такого не предугадала. Зачем же я нужна? Оказалось, что я годна для сиюминутных ситуаций. А в нынешнее время, когда у меня столько подспорий, я обязана, от меня требуется быть устремленной в будущее. А я оказалась...

− Не грызи себя, Мысль. Таков закон жизни. Его суть ставить все новые, неведомые ранее проблемы. Только благодаря этому закону ты и можешь развиваться.

− Тогда зачем же ты мне? И что ты навязываешься?

− Так все дело как раз в том, что ты, Мысль, не учитываешь все аспекты моей работы. А нередко в этой жизни все делается замечательно с результатами твоего труда. Но при этом забывается, что если результатами твоего труда пользуются те, кто отказываются от моей работы, твои лучшие плоды могут обрести свою противоположность. И если бы ты это всегда учитывала, Мысль, ты бы не была в таком трансе. Но жизнь продолжается. И мы еще многое можем с тобой сделать. Помни об этом. Пойми, что я - это именно то, что тебе больше всего нужно сейчас. Подумай, Мысль, подумай. На то ты и Мысль, чтобы думать...


ХХХ


ИНГА стояла рядом с Ритой в кухне, помогая ей раскладывать на одноразовые блюда и тарелки купленные закуски. На девятый день поминки о погибших - ее бывших клиентах, друзьях, клуббистах, в том числе и по Аллочке с Мишей - были назначены на пять часов вечера. Рита сама не знала, сколько народу придет. Позвонила нескольким клуббистам, чтобы по цепочке передавали, что каждый из соотечественников может приводить кто кого хочет, чтобы всем вместе сопережить трагедию и помянуть погибших. Ее щедрое сердце и добрая душа разрывались от горя, которое пришло в тот момент, когда она почувствовала себя счастливой. Слава Богу, что с сыном ничего не случилось. По иронии судьбы его спасла его безалаберность, из-за которой Рита его постоянно ругала. Он просто проспал время делового свидания во Всемирном Торговом центре.

Грегори с Питом привезли напитки, которые батареей выставили на столик в большой нижней гостиной, и принялись сносить вниз те тарелки и блюда, которые были наполнены едой. Публика уже начала собираться, и Пит с Грегори всех направляли вниз. Когда все было готово, Рита с Ингой спустились, и Инга сразу же увидела Нонну, сидящую в стороне одну на стуле, прямо у лестницы. На шее у нее был черный шарфик.

- Нонна, как ты здесь? - спросила Инга, с трудом скрывая ощущение ужаса. Ведь Нонна тогда, на пикнике, ей рассказывала, что у дочери что-то связано с Нью-Йорком, не то работа, не то учеба.

- Я здесь с Асей, - сказала Нонна, принеся облегчение сердцу Инге. -У меня же Ася здесь живет... Ой! Что я пережила. Я сходила с ума. Не могла дозвониться. Пока не услышала голос Аси, думала, что сойду с ума. Я хотела сразу вылететь. Но всюду пробки... Ну теперь я с ней. Боже, какой ужас. А здесь я потому, что погибли близкие друзья Асеньки, Аллочка и Миша. Боже, если б ты их видела - два ангела. -Нонна нервно достала из сумочки платок и стала утирать слезы. - А ты как здесь оказалась? У тебя дочка, кажется, в другом штате живет?

- Да. Я приехала еще две недели назад. Вот улетаю через пару дней. Рита, хозяйка этого дома, − это моя приятельница. Я приехала к ней по поводу ее бракосочетания.

- Мне Асенька о ней рассказывала, она как-то даже была у нее дома с Аллочкой и Мишей на их клубе. А она, эта Рита, что, только вышла замуж?

- Да, вот за Пита, замечательного человека. 10-го сентября мы были в ресторане, отмечали ее бракосочетание.

- Прямо десятого, накануне?...

- Знаешь, неудобно здесь говорить. Пойдем в сторонку, или.. здесь есть еще комната-библиотека. Пойдем туда.

Нонна охотно встала, вертя головой, чтобы увидеть дочку. Но ее не было видно... Когда они пробрались к выходу сквозь толпу скорбящих, они чуть не столкнулись со спускающимися по лестнице Линой с Алексеем. Лина мгновенье соображала, не галлюцинация ли это, потом стала бросаться попеременно подругам на шею, страшно рыдая.

- Мама, мамочка, ну не надо, - говорил Алеша, поглаживая по спине мать. Нонна посмотрела на Алексея и не могла не отметить, как он похож на своего отца в молодости. Алеша поймал на себе взгляд незнакомой женщины, который его страшно напугал. Это была его любимая Ася, только старше. "Это ее мама", -догадался он. Ася как-то сказала, что они с мамой очень похожи.

С того вечера в ресторане он так и не смог добиться встречи с Асей. Вначале он был счастлив только тем, что услышал ее голос, подтверждающий, что с ней ничего не случилось. Но только для того, чтобы сообщить это, Ася ответила на его звонок. Более ни на какие контакты она не соглашалась идти. Увидев здесь мать Аси, он, не раздумывая ни о какой "дипломатии", выпалил:

- А где Ася? Что, с ней что-то случилось, раз вы прилетели?

Нонна заплакала.

- Слава Богу, с Асенькой все нормально. Она здесь. Но лучше ее пока не трогать. Ей очень плохо.

- А что с тобой, Лина? - спросила Инга.

Лина только молчала. Она выглядела постаревшей лет на десять, и казалось, что может стоять на ногах только потому, что держится за сына.

- Пойдемте все туда, в библиотеку, - сказала Инга, взяв Лину под руку. - Раз уж мы встретились снова вместе, нам есть что сказать друг другу.

Алексей незаметно отошел, дав трем подругам детства побыть одним, и тут же ринулся искать Асю.

Инга вкратце шепотом объяснила Рите ситуацию и сказала, чтобы она не беспокоилась, если дверь библиотеки будет какое-то время закрыта. Инга взяла блюдо с закусками, бутылку водки, бутылку минеральной воды и предложила подругам следовать за ней. Подруги вошли в уютную комнату, две стены которой были полностью заставлены книжными шкафами с книгами.

Инга нажала в замке кнопку, чтобы он защелкнулся, сдвинула к диванчику два кресла, образовав из мебели дугу, к центру которой перенесла стоявший у стены журнальный столик, на который поставила блюда с закусками, напитки и пластиковые стаканчики.

Она наполнила до половины все стаканчики водкой и сказала:

- Давайте выпьем за встречу сначала. - Как только все глотнули водки, она тут же добавила: - А теперь помянем несчастных жертв трагедии. - Женщины, не чокнувшись, выпили, и Инга снова взяла слово. Она говорила вполголоса, с волнением, постоянно проглатывая "нервный ком" в горле:

- Вот я думаю: сколько в жизни каждого человека встречается разных людей. Одни встречи бывают случайными, другие порождают дружбу. Наш случай, наверное, уникальный. Три подруги детства. Хотели дружить, давали клятву верности. Но судьба, злой рок почему-то пересекает наши судьбы так, что порождает трагедии. И я думала - почему? Мы что, злодейки, мы не знаем, что такое дружба? Мы так плохи, что у нас нет ничего святого, что мы не находим никого, кроме самых близких подруг, чтобы разрушать им жизнь? Нет, это не так. Но что так очевидно, это - низкий уровень нашей духовной, эмоциональной культуры, который нам не позволил доверять друг другу или откровенно поделиться сомнениями друг в друге.

- Ты права, Инга, - вдруг перебила ее Нонна. - И потому я сейчас же хочу продемонстрировать пример, свидетельствующий о том, что я отхожу от старых привычек! - Нонна тяжело вздохнула и после небольшой паузы сказала: - Я открою еще один секрет. Он не должен выйти за пределы этой комнаты. Это опять касается наших с тобой судеб, Лина. Как судьба нас ни разводила, так она и переплела нашу кровь. Ася беременна от Алеши...

- Что?! - обреченно опустив плечи, сказала Лина. У нее уже не было никаких сил на потрясения, и она не готова была сопротивляться новым ударам судьбы.

- А вот то! - сказала Нонна спокойно, без эмоций. - Но почему это секрет? Потому что Ася не уверена, что Алеша ее любит... Но она столько настрадалась в жизни, что хочет чистых, ясных отношений, и она не намерена ни на что претендовать в отношениях с Алексеем... Потому она твердо решила, что если до тех пор, пока не начнет меняться фигура, Алеша не докажет как-то, что любит ее и хочет быть с ней, она уедет из Нью-Йорка к нам, окончательно порвав с ним, и он никогда об этом не узнает. Дальше жизнь решит. Но она не хочет на него давить, портить ему жизнь. Но Ася очень хочет ребенка. Ей уже под сорок лет. Она еще хочет удочерить девочку этих ее погибших друзей. Она уже нашла бебиситтера, и девочка у нее. Она ведет переговоры с больной, убитой горем матерью Аллочки и с родственниками Миши... Там они все малоимущие, живут где-то под Ленинградом. Там даже некому приехать посмотреть на эту малышку. Ей всего около трех месяцев. Но Ася уже позвонила агенту, чтобы снять больший аппартмент...

- Ой, боже ж ты мой, - сказала Лина, словно только сейчас поняв суть слов Нонны. - Как все это переварить в душе. Так это же будет и мой внук или внучка.

- Вот о том я и говорю, Лина, - сказала Нонна. - Теперь мы с тобой породнимся, если, дай бог, все будет хорошо у Аси и она выносит этого ребенка.

- Я думаю, что нам пора выходить, а то неловко как-то перед Ритой, да и перед всеми.

Инга нажала кнопку дверного замка, чтобы его открыть, и тут же в комнату вошла Рита.

- Рита, - сказала Инга, - познакомься. Это мои подруги раннего детства. Вот нас собрало горе.

- А что у кого случилось? - с печалью сострадания спросила Рита.

- У моей дочки Асеньки, - сказала Нонна, - погибли самые близкие друзья. Вы их знаете - Аллочка с Мишей.

- Так вы мама Аси! - сказала Рита, оглядев Нонну с ног до головы и протянув ей руку. - Я рада с вами познакомиться. Ваша Ася... Какая замечательная. Она хочет усыновить эту сиротку. Это же так милосердно. Я уже говорила с моим бывшим мужем. Он юрист в прошлом. Он займется этим. Он ей поможет найти лоеров. Мы ей все поможем. Мы так любили Аллочку с Мишей. - Рита заплакала. - А у вас что случилось? - спросила Рита, с состраданием посмотрев на Лину.

Лина расплакалась, не в силах сказать ни слова.

- У нее погиб муж, - сказала Инга.

- Он что, там работал?

- Нет, - ответила Инга, рассказав вкратце историю Лины.

- Так вы, по сути, еще и не жили вместе здесь. И что вы намерены делать?

- А что ей делать, - сказала Инга. - У нее уже обратный билет. У нее никого здесь нет. Сын временно, у него только рабочая виза на год. Он здесь всего несколько месяцев.

- Она ведь была законной женой этого Майка, - сказала Рита, сочувственно посмотрев на несчастную Лину. - Он, судя по всему, был отнюдь не бедным человеком. Значит, у него осталось наследство. К тому же наследники получат приличную сумму по лайфиншуренсу (страхованию жизни). К тому же сейчас членам семей жертв катастрофы наверняка будут выплачивать компенсации.

- Зачем мне все это? Я бы до последней нитки отдала, чтобы вернуть Майка, - снова разрыдалась Лина.

- Все понятно, Лина, дорогая, - сказала Инга. - Но жизнь продолжается. У тебя есть, ради кого жить. И вот могут появиться у тебя два внука почти одновременно, в Москве и здесь.

- Я не хочу жить. Я... вы ничего не понимаете, - всхлипывая, говорила Лина.

- Лина, извините, - сказала Рита, - но так нельзя. Можно понять ваше горе. Но если у вас четверо детей в России, у вас есть, ради кого жить. Я вам советую задержаться еще на какое-то время. Пожалуйста, можете пожить у меня. Мы найдем лоеров (юристов), которые все узнают. Может, вы уже богатая женщина. Если вам ничего не нужно, вы можете помогать своим детям. Они ведь у вас отнюдь не миллионеры там, в России, насколько я поняла. Если Майк вас так любил, наверняка он вписал и вас во все наследственные документы. Это у американцев так принято. Ну ладно. Вам Инга даст мой телефон, и мне - телефон вашего сына. Я с вами свяжусь в ближайшие дни. А сейчас мне пора, мой Пит уже меня потерял.

- Да, Рита, я пойду с тобой, а то мы бросили людей там...

Инга, выйдя из библиотеки, сразу поднялась наверх в кухню. Тут же к ней подскочил Грегори.

- Инга, где ты была, я тебя потерял.

- Я была в библиотеке. Это была волнующая встреча с подругами детства. Я тебе потом все расскажу. А сейчас иди к народу, а я тут подрежу еще кое-что из закусок.

Тут у Инги в кармане брюк раздался звонок сотового телефона. Очередной раз звонил Саша, справиться, все ли у нее нормально, и уточнить, когда она прилетает домой. Поговорив, она вернула на место сотовый телефон и почувствовала прикосновение чьей-то руки к своему плечу. Оглянулась и не могла понять, кто этот дружелюбно-загадочно улыбающийся ей мужчина.

- Инга, Инга, ты ли это? Не узнаешь?! Вадим, Вадим я! Помнишь нашу социологическую юность в Академгородке?

- Вадим?! Как ты сюда попал?! Где ты, что ты? (В мгновенье в памяти пронеслась вся ее социологическая карьера, импульс которой дал когда-то давно этот человек. На протяжении всей жизни с тех пор он постоянно объяснялся ей любви и хотел все бросить к ее ногам. Как он изменился! Потолстел, обрюзг. А был такой красавец, стройный, спортивный...)

- Я здесь был в командировке по бизнесу. Знаешь, мог тоже оказаться там под развалинами. Но вот бог хранит. А какая трагедия!

- А ты что, бизнесом занимаешься?

- Да вот, стал крутым бизнесменом, новым русским. - В этой обстановке неуместно было смеяться, и Вадим себя сдерживал. - Пойдем, выйдем немного прогуляемся, я так взволнован нашей встречей. Здесь как-то неудобно. Столько горя, столько горя.

- Хорошо, минутку.

Инга набросила куртку, уже чувствуя неловкость перед Ритой из-за того, что должна отлучиться. Еще не успела она переступить порог при выходе, как подскочил Грегори.

- Инга?! - вопросительно-тревожно воскликнул он.

- Грегори, я на несколько минут, извини, постарайся без меня справиться, -сказала Инга отчужденно, чтобы затушевать перед старым другом трудно скрываемую Грегори ревность.

Когда они вышли, Вадим сказал:

- Инга, а ведь этот парень в тебя влюблен, как я когда-то!

- Ну ладно, Вадим, не сейчас об этом.

- Да-да, извини. Я лишнего принял, друзья тут угощали. Они и привели меня помянуть коллег, которых и я знал. Надо же! А ведь я не хотел сюда идти, завтра улетаю... И кто бы мог подумать, что встречу именно тебя. Ну рассказывай, что ты, как ты? - говорил Вадим, заглядывая в ее освещенные луной глаза.

- Я так рада тебя видеть, Вадим! - перебила Инга. - Так что - ты изменил нашей социологии?

- Да, Инга, кому к черту нужны эти наши гуманитарные науки. Я во всем разочаровался. Ни черта мы не знаем ни об обществе, ни о людях, ни о нас самих. Да что мы стоим, если происходит 11 сентября? Никто ничего даже не предсказал. Я имею в виду не сведения разведки и всякое такое. Я имею в виду появление такого зла среди людей, такого явления среди людей - этих смертников. Присущий всему живому инстинкт самосохранения - он, получается, отменен нынче? Его уже нет?!.. Люди жили всегда ради жизни, ради созидания, а теперь появились среди нас, человеков, те особи, которые живут ради смерти, ради разрушения! Матери посылают детей на смерть и пляшут от того, что они погибли!? Зачем мы, гуманитарии, тогда нужны, если мы ничего не знаем про себя, про человечество как таковое, про процессы, которые происходят внутри этого организма, который называется - че-ло-ве-чество! В социально-демографической науке используется такой термин - "качество населения"... Я помню твою докторскую диссертацию. Ты тогда гениально...

- Ну брось, Вадим, - засмеялась Инга.

- Ну ладно, ладно: не гениально, но новаторски... - Вадим обнял Ингу одной рукой за плечи и поцеловал в щеку. - Но ты поставила этот вопрос: человечество эпохи НТР развивается или деградирует? И вот то, что сейчас произошло - это что?! Это произошло с человечеством, это произошло со всеми нами? Каждый из нас - отдельный индивидуум. Как в организме - каждый орган имеет свое индивидуальное назначение. А в целом - это организм.

Вот когда зоологи изучают, например, муравьев, или букашек, или горилл - они не говорят: "муравей Ваня" или "горилла Чита"... Они говорят: "этот вид насекомых" или "человекообразных"...

Если какие-то высшие существа действительно забросили нас на планету и изучают, им мы с тобой в отдельности не важны. Им важен ЧЕЛОВЕК, в том масштабе, о котором говорили Горький с Хемингуэем. Вот почему Хемингуэй гениально сказал: "Не спрашивай, по ком звонит колокол. Он звонит по тебе". Это гениально. Это именно о том, что каждый из нас частица целого. Все, что происходит с кем-то, где-то, происходит с каждым из нас, особенно сейчас, в условиях глобализации средств массовой информации и Интернета. Вот спрячется злодей в пещере.. Так раньше он бы там и сдох. А сейчас он может сидеть в этой пещере и рассылать оттуда "емели", - Вадим не удержался от смеха. - Это мы так e-mail называем...

Мы, гуманитарии, с нашими теориями разделили цивилизованный мир на капитализм и социализм. Мы сражались в словесных войнах, чтобы доказать: что вторично, что первично - бытие или сознание, не разобравшись в том, что есть бытие и что сознание! Что есть сознание у террористов, которые ездят в автомобилях, летают на самолетах, пользуются всеми новшествами научно-технического прогресса и верят, что разбившись добровольно в самолете для того чтобы кого-то убить и что-то разрушить, они улетят на небо, где им выдадут по семьдесят девственниц для секса? Это что? Где, где кто-нибудь из нас, гуманитариев, предсказал такое сознание? Мы ничего не знаем о ментальности тех популяций людей, где такие явления, такие парадоксы вообще возможны. И вот мы разделились в нашей антагонистической идеологической войне... И пока мы делились и враждовали, кто-то уже потирал руки, чтобы властвовать над нами. И вот, не благодаря нашим гуманитарным открытиям, - жизнь заставила теперь уже без всяких наших теорий объединиться, чтобы противостоять злу и средневековью, в которое нас хотят втянуть террористы. Жизнь заставила. А если б мы что-то из себя представляли, занимались тем, чем нужно, изучали бы процессы, которые происходят в сознании и поведении землян в их общности и различии, мы бы могли хоть предсказать. А предсказать не могли по определению. Что мы изучали о людях? Даже когда пытались изучать эту самую злосчастную категорию "качество жизни", мы-то ведь говорили - качество, а подразумевали - количество. Мы по количеству материальных благ определяли качество жизни. И вот, эти главари террористов, наркодилеры - по нашим критериям живут по высшему качеству. А качество жизни ведь в другом. Это в том, какие души у людей, на что хорошее они способны в этой жизни. Мы изучали и категорию "качество населения". И что мы там подразумевали? Образование, квалификацию - все, что угодно, только не душевные качества людей, такие как милосердие, доброта, способность хоть отвечать библейской заповеди. Вот этой, самой нужной сейчас заповеди: "Возлюби ближнего, как самого себя". И сколько всего упущено...

Вадим достал пачку сигарет и закурил. Инга видела, что внутренне он заряжен на то, чтобы высказаться перед ней - не только как перед старым другом, но и как перед коллегой-социологом, какие вряд ли сейчас имеются в кругу его приятелей на новом поприще его бизнес-деятельности.

- И нам, современникам страшного события, никогда уже не отделаться от последствий 11 сентября. "Мы уже другие теперь", - мы твердим. Но какие - какими мы стали, какими мы были и какими мы будем?.. Что мы, гуманитарии, можем сказать? А ни хрена. И я рад, что еще раньше плюнул на все это. Рад, потому что мне было бы стыдно за нас, гуманитариев. А так... я уже не с ними. Ну их всех, тьфу.

Вадим плюнул и рукавом дорогого пиджака вытер губы.

- Вот видишь, какой я стал грубый, Инга. Инга, Инга! - Вадим остановился и посмотрел Инге в глаза. - Как же я тебя любил, Инга, всю жизнь любил. Ты была моей звездой. А когда узнал, что ты уехала, все!... Вычеркнул из сердца. С женой я развелся. Наверное, я ее никогда не любил... А может... Может, когда встретил тебя, то увидел, что такие женщины, как ты, бывают не только во сне, но и наяву. И решил, ну чем я хуже твоего мужа. Вот и надеялся всю жизнь, что произойдет чудо я тебе понадоблюсь... Но, увы, увы. Не вышло. А жена... Я внутренне жил как бы двойной жизнью. Жил с ней, а мечтал о тебе. Ну и рано или поздно это должно было кончиться. Женился недавно на молодой. Я ее купил просто. У меня денег полно. Я купил. Она из шоу-бизнеса, поет неплохо. Захотел покрутиться в этой богемной тусовке. Бал правит тот, кто платит. Вот и кайфую. Бывшей жене помогаю. Дети преуспели. Сейчас в России жить интересно, особенно молодым. И особенно таким, как я, которые жили в несвободе. За свои деньги могу купить что хочу. Мы кайфуем. Пусть кто-то над нами смеется, что мы спускаем деньги в ресторанах, прочее. Но это от радости, от кайфа. За какой-то десяток лет - от талонов до изобилия в магазинах. Эх, Инга. Была бы ты там... Помнишь, как я тебя увидел на лесной дорожке в Академгородке? Сколько же лет прошло? А ты, кстати, знаешь, ты как-то даже мало изменилась.

- Ну оставь, Вадим, - сказала Инга, нежно посмотрев на старого друга и поклонника...

- Ну что оставь, Инга. Я же тебя с первого взгляда узнал, а ты-то меня - нет! Ну неважно. Я помню тебя тогда, на той дорожке в Академгородке, когда я тебя увидел. Ты плакала от того, что не могла устроиться там на работу. В тебе было что-то такое женственное, нежное, и какая-то незащищенность. Мне хотелось тогда бросить все дела, чтобы тебе помочь. И я это сделал. Пригласил тебя к нам домой на чай. И вот тогда ты меня и заарканила на всю жизнь. Мы пили чай, а ты сидела, в глазах была благодарность и восторг от того, что я тебе рассказывал о социологии... И тогда, тогда все и случилось. Ты-то хоть помнишь?

- Вадим, дорогой, я все помню. Я тебя всегда любила как человека, как друга. Но ты хотел иного. Ну что делать. Я часто о тебе думала. Я всю жизнь грею в душе память о нашей дружбе.

- Да! Золотое было время тогда в Академгородке. И песня Кукина, конечно:


Странные люди заполнили весь этот город:

Мысли у них поперек и слова поперек.

И в разговорах они признают только споры...


Вадим прочитал куплет и тихо засвистел эту романтическую мелодию, потом, словно испугавшись, что кто-то может услышать, умолк и сказал:

- Ой, что это я! Сегодня не тот день, чтобы петь. Даже такие ностальгические песни. Сегодня день, чтобы поплакать, поплакать о многом... Эх, Инга, Инга. Вот поговорил с тобой... Я давно уже не вел такие разговоры. Но я счастлив, что тебя встретил. Мы уже, наверное, поедем. Ребятам утром на работу. Вот моя визитка. - Вадим вынул карточку из бокового кармана пиджака. - Надумаешь когда-нибудь, пришли емелю. Может, захочешь в Москву приехать. Я тебе такой прием устрою. А что, приезжай, Инга. - Вадим схватил ее за плечи и так страстно поцеловал, что ей показалось, что ее губы тут же вспухли. Она не успела ему ничего сказать, как он исчез из виду.


ХХХ


ЛИНА с НОННОЙ сидели напротив друг друга в кухне дома Нонны.

- Лина, может, ты хочешь кому-нибудь позвонить? Звони, пожалуйста, куда угодно, хоть в Москву, пожалуйста, не стесняйся, - говорила Нонна, разливая чай.

- Спасибо, Нонна! Спасибо за то, что ты мне предоставила возможность здесь пожить, возила на машине для встречи с юристами, - благодарно ответила Лина. - И я у тебя тут немного отошла. Ты просто как доктор, насильно подлечила меня. Я совсем потерялась. Ехала в роскошную жизнь, а попала в беспредельное горе. Знаешь, у меня там жизнь уже была как-то устроена, и даже совсем неплохо. Я завоевала авторитет на работе. Квартира неплохая. Зарплата. Дети рядом. И тут Майк... Он перевернул мою жизнь. Я узнала от него то, чего никогда не знала от мужчины, хотя мы были вместе так мало. Мы только готовились начать жизнь, - Лина делала усилия над собой, чтобы не плакать.

- Ну что можно теперь сделать, Лина. Ну не убивайся. Но что делать. Тебя должно греть, что Майк действительно тебя любил. Ведь ты вписана во все его документы. И можешь стать теперь ну если не богачкой, то очень зажиточным человеком, даже по-американским меркам.

Лина заплакала и, всхлипывая, вспоминала:

- А я не могла понять, зачем он так тщательно собирает все копии моих документов, заверяет у нотариуса свидетельство о браке. Да я бы все отдала, Нонна. Мне ничего не нужно. Мне так горько... Так обидно... Ну почему, ну почему такого человека не стало...

- Лина, я тебя понимаю. Но если ты будешь так убиваться, что это даст. Ведь, к несчастью, ничего нельзя изменить. Ты же не хочешь себя заживо хоронить. У тебя большая семья. А еще вот появятся два внука одновременно, и там, и тут... Ты познала счастье любви такого незаурядного человека. Ну пусть короткая, но это тебе была компенсация. Ты познала, что значит быть по-настоящему любимой. И к тому же жизнь не кончена. Ты не сделаешь никому легче от самоистязания. Возьми себя в руки. У тебя будут средства теперь... Ведь тебе же лоер сказал, что уже говорил с его детьми. У Майка были замечательные отношения с детьми. Он им уделял массу времени и после развода. Признаюсь, что Ася его даже немного ревновала к детям. Он мог на самое интересное мероприятие не пойти, если в это время он нужен был детям.

- Да, Нонна, - сказала Лина. - И что меня глубоко тронуло из того, что сказал юрист, что дети его хорошо знают обо мне. Майк им много говорил обо мне. Обещал им поехать со мной вместе когда-нибудь в Россию. Они хотят со мной познакомиться. Во всяком случае, они не намерены оспаривать мою часть наследства на том основании, что мы почти не успели пожить вместе. Вот я хочу с ними встретиться. Мне лоер обещал их телефон. Я обязательно с ними встречусь. Я же не разбила их семью. Майк на мне женился уже через несколько лет после развода. Я стану их другом. Это будет для меня как связь с Майком.

- Это замечательная идея, Лина. Ты молодец, что так настроена.

Лина снова расплакалась.

- Прости меня, Нонна, за все! Прости за то, что я всю жизнь тебя оскорбляла своим недоверием, думая, что это твоя инициатива была тогда давно с Олегом. У меня даже когда-то родилась страшная мысль, что это ты подставила Олегу свою дочь в отместку мне.

- Ладно, Лина. Все, что нужно было отстрадать от этого, мы уже отстрадали все! Все! Нужно смотреть в будущее.


ХХХХ

Инга, Лина и Нонна сидели у Инги дома в столовой комнате, за красиво сервированным столом.

- Ой, спасибо, подруги, спасибо вам за все. Повозили вы меня по Америке, одарили заботой и гостеприимством. Я счастлива, что обрела вас вновь. Обрела детей Майка.

- Лина, - сказала Нонна, - ты, вероятно, скоро будешь обладательницей приличного состояния. В том городе, где я живу, стоит купленный на твое имя твоим мужем Майком дом. Может, останешься? У тебя виза, у тебя статус вдовы респектабельного человека. У тебя здесь мы и, возможно, Алеша. У тебя появится внук или внучка, даст Бог.

- Лина, подумай, - добавила Инга. - Поживете с Нонной у меня еще несколько дней, потом ты полетишь с ней в город, где находится твой дом, или переберешься в Нью-Йорк, где Алексей. Подумай.

- Нет, подруги, нет, - ответила Лина. - Поймите, я приехала сюда не в Америку. Я приехала к Майку, к человеку, которого полюбила всей душой. Я хотела его сделать счастливым, как он того заслужил... Моя страна - Россия. Хоть и жестоко, но сама судьба мне так приказала. Знаете: что на роду написано... Так и у меня. У меня на роду написано быть с моей страной. И если мне действительно перепадет что-то от наследства Майка...

- Не перепадет, а уже перепало, - перебила Нонна. - Это только вопрос времени. Скоро ты все узнаешь, сколько и чего.

- Ну вот. Тогда я куплю домик под Москвой. Возьму к себе внучка от Ксении... Ко мне будут приезжать мои дети и сыновья Майка. Это будет их вторым домом в России. У меня там еще трое детей в Сибири. Дочка тоже мечтает о Москве. И еще.. У меня там есть очень близкий друг. Теперь мы с ней еще друзья по несчастью, по страшному горю. У нее два года назад погибла при террористическом взрыве в Москве любимая сестра, а у меня в Нью-Йорке любимый муж... - заплакала Лина.

- Да, ужасно, - сказала Инга, с печалью глядя на Лину. − Сестра твоей подруги погибла в Москве, твой Майк - в Нью-Йорке. Все карты смешались. Никто ни от чего не застрахован.

- И пример этих несчастных Аллочки и Миши - друзей моей Аси, - сказала Нонна. - Какая ирония судьбы... Ведь Аллочка, как и ты, Лина, не могла жить вне России. Но когда она забеременела, она решила остаться здесь, чтобы обеспечить безопасную жизнь своему ребенку. Как раз год назад, когда произошел теракт в московском метро, она испугалась возвращаться в Россию, чтобы жить здесь в безопасности. И вот... - Нонна стала утирать слезы. - И вот дитя осталось. Там, в России, у них никого нет, кто бы мог хоть приехать посмотреть на этого ребенка. И знаете, если б не моя милосердная Асенька, я бы, наверное, взяла этого ребеночка.

- Так Ася точно это решила? - спросила Инга.

- Она и не колебалась ни минуту. Она только хочет все официально оформить поскорее. Она обожает эту девочку. Он же родилась, можно сказать, у нее на глазах.

- Ну что, мне уже скоро пора, - сказала Лина, глянув на часы. - В Нью-Йорке еще побуду день с сыном. А потом домой через Москву. В Москве меня будет встречать Ксюша.

Лина подлила себе немного вина и, прослезившись, сказала:

- Спасибо за все, за то, что вы так щедро опекали меня все это время, вы подлечили мою душу... Боже, какие мне найти слова. Спасибо вам. И я хочу, я хочу, чтобы мы дали слово друг другу, что следующая наша встреча будет у меня в Москве. Теперь у вас будет там второй дом!

ХХХХ

Лина закрыла чемодан.

- Мама, я рад, что ты вновь обрела своих подруг...

- Да, сынок. Я нашла своих подруг, и это меня греет. Я также рада, что встретилась с детьми Майка. Я их полюбила, и мы будем общаться. Замечательные парни. - Лина заплакала.

- Мама, мама, ну не плачь, пожалуйста. Я решил тебе сделать подарок. Я решил вернуться в Россию до окончания контракта.

- Ты так решил точно?

- Да, мама. Я поеду, чтобы жениться на Ксении, а то ты мне не простишь, что я оставил ее с моим ребенком, твоим внуком или внучкой... Я не хочу, чтобы ты страдала еще и из-за этого.

- А как же Ася, ты же ее любишь...

- Может, я люблю ее. Но это пройдет. Меня с ней ничего не связывает, а там у нас будет ребенок.

В памяти Лины всплыл недавний разговор с подругами, где они подводили итог тому, сколько горя и страданий они пережили из-за недомолвок, сокрытия правды. И она, вопреки данному Нонне обещанию, сказала:

- Сын мой, еще большие страдания мне доставит, если ты не будешь счастлив в жизни. Ничего связанного с твоей личной жизнью не делай ради меня... И я должна тебе сказать, я обязана тебе сказать, что ты в равной степени связан и с Асей. Так уж у тебя получилось. Но я должна тебе рассказать то, о чем было приказано молчать, чтобы тебе ничего не навязывать. Ася беременна и ждет от тебя ребенка. Так что ты должен сделать выбор только на основании своих подлинных чувств, потому что лучше быть троим счастливым, чем пятерым несчастным. Вот и решай, сынок...


Х Х Х


ГЛАВА 4


- Итак, наступило это прекрасное время, когда мы достигли соглашения наконец. Союз навеки веков. Теперь мы будем жить в гармонии и безмятежности.

- Вы как хотите. А я так не могу. То, что вы предлагаете - это застой, это серое существование. Я так не хочу.

- Ну знаешь, Душа! Ты уже нас замордовала. Ты мечешься в разные крайности. Ну пора, пора уже успокоиться.

- Нет, я не хочу покоя. Я не хочу заслуженного отдыха. Я не хочу старости. Вы делайте что хотите. Живите как хотите, а я буду делать все, чтобы не стариться.

- Ну опять двадцать пять. Ты же не можешь существовать сама по себе. Ну можешь короткое время, допустим. А потом ты начнешь от нас требовать, чтобы мы тянулись.

- Ну и скажите спасибо, если так будет!..


ХХХ

Инга прибирала дом после отъезда подруг.

Сколько событий за этот месяц. Ритина свадьба, трагедия 11 сентября, встреча с Вадимом, поездка к Нонне с Линой и там кратковременная встреча с дочкой. Потом неделя с подругами у нее дома. Саша перед приездом подруг предусмотрительно улетел в десятидневную командировку. Грегори разрывал телефоны, но времени на него не было. Она сама уже соскучилась по нему, но обстоятельства объективно предопределяли разлуку. И вот все кончилось. Подруги разъехались. Грегори в командировке. После недели наполненности жизнью и шумом дом стал казаться угрюмым своим беззвучьем и пустотой.

Чтобы отвлечься от грустных мыслей, она решила в дополнение к тому, что сделали Грегори с Ритой, покопаться в интернете в исследованиях известных представителей гуманитарной науки, волей судьбы оказавшихся в эмиграции. Она создала отдельный файл для этих материалов и почему-то решила начать с Питирима Сорокина. Через rambler.ru вышла на множество сайтов, связанных с этим именем. Однако чувствовала, что ее "совиная" физиология сдает при жуткой усталости, не позволяющий работать вечером. Она выбрала фрагмент биографии известного социолога, который перенесла в файл. "П.Сорокин в 1919-1922 гг. был руководителем межфакультетской кафедры, затем - отделения социологии Петроградского университета. В 1917 г. он принял активное участие в революции на стороне партии эсеров. После Октября 1917 г. встал в оппозицию большевистскому режиму, принимал участие в политической борьбе на Севере. В 1918 г. дважды арестовывался большевиками и находился на грани расстрела. В конце 1918 г. он прекратил активную политическую деятельность и 23 декабря 1918 г. был восстановлен в числе преподавателей юридического факультета Петроградского университета, где начал чтение курса "Уголовной социологии". В сентябре 1922 г. П.Сорокин с группой других ученых, не принимающих марксистскую идеологию и большевистскую политику, был выслан из Советской России. Жил и работал в Праге. В конце 1923 г. был приглашен для чтения лекций в США....". Перечитав это, она выключила компьютер и пошла готовить постель ко сну.

Раздался звонок.

- Алло, Инга, - сказал Грегори взволнованно, с нежностью в голосе. - Я уже дома. Я справился с делами быстрее. Я уже скучаю... Я не могу жить без тебя. Я хочу быть с тобой всегда. Ну почему, почему мы не можем жить вместе. Давай что-нибудь придумаем. Мы пережили такую трагедию. Жизнь стала так опасна. Нужно держаться за каждый миг, который может нам подарить счастье. Инга, я люблю тебя.

Инга слушала его, не перебивая, все больше чувствуя себя виноватой перед ним. "Я разобью ему жизнь. Я эгоистично пользуюсь его страстностью, чтобы утешить себя в одиночестве. Он такой хороший, талантливый, блистательный, честный, он сам не осознает, что обкрадет себя нашим союзом... Нет, нет и нет. Я не позволю себе такого..."

- Инга, Инга, что ты молчишь, ты меня не слушала? - взмолился он.

- Грегори, дорогой, милый, я тебя слушала. Но я должна все осмыслить все, что происходит с тобой, со мной. Успокойся. Это хорошо, что мы разъехались.

- Инга, но ведь ты же не будешь меня мучить, как раньше, и запрещать мне приезжать в твой город, чтобы встретиться. К тому же Рита уехала. Нам сейчас предстоит с тобой вдвоем поработать над книгой.

Инга понимала, что он ищет предлог, чтобы уговорить ее приехать к нему, либо ему в ее город. Но сейчас она была рада, что может перевести разговор на книгу.

- Грегори, я понимаю. И, кстати, сегодня в Интернете нашла много интересного, связанного с именем известного социолога Питирима Сорокина для нашей книги. А сейчас я тебе вышлю то, что уже сделала. Мне интересно...

- Это замечательно, Инга, - обрадовался Грегори тому, что Инга так живо откликнулась на его предложение работать над книгой вдвоем с ним. - Высылай, конечно. Я жду. Получу и позвоню.

Инга включила компьютер.

В оглавлении она вышла стрелочкой к желтой клеточке под названием "My document" и вспомнила, что когда закончила свою работу перед приездом Грегори, она свела все файлы в один и может все сразу выслать Грегори. Она подвела стрелочку к этому файлу, открыла, но там была пустота. В отчаянье она водила стрелочкой, нажимала кнопки, но ничего, кроме пустоты, экран не являл. По глупости и неопытности она тогда ликвидировала все файлы, в которых были фрагменты обзора, и теперь экран являл ей пустоту и тут.

Ей уже казалось, что злой рок преследует ее малейшие попытки заняться здесь хоть каким-то творчеством. Все словно говорило о том, что все результаты и успехи, которые ей были отпущены судьбой, она уже получила в свое время и все предназначенные ей лимиты она выбрала,

"Какое ничтожество есть я. Зачем мне вообще было браться за это. Как же я им скажу теперь. Я ни на что не способна в этой жизни... И что этот Грегори будет со мной делать. Он меня возненавидит..."

Ее терзания прервал звонок. Снова Грегори.

- Инга, я почему-то ничего не получил, ты отправила обзор?

- Грегори, - сказала Инга, считая себя обреченной на презрение, - Грегори. Я... я потеряла все. Это был мой первый опыт с компьютером. И я не знаю, что случилось. Может, я забыла сохранить, может, не на ту кнопку нажала. Но текста нет...

- Инга, - засмеялся Грегори. - Инга, мы все через это прошли, когда начинали "роман с компьютером". Жаль твой труд, конечно, но не расстраивайся. Это бывает. Ну что делать. После 11 сентября все эти потери кажутся такими пустяками. Кроме того, может, еще не все потеряно. Наверняка у тебя в компьютере есть программа Backup Manager.

- А что это такое? - спросила Инга, обрадованная тем, что засветилась надежда на спасение.

- Программа Backup Manager предназначена для автоматического создания резервных копий файлов. И я, когда приеду в следующий раз, свяжусь с компьютерным сервисом и все узнаю. Я тебе закажу сервис на дому, они придут и все проверят.

- А если у меня нет этой программы, значит, все пропало?

- Ну, Инга. Не волнуйся. Сейчас ею, как правило, снабжены все компьютеры. Но даже если нет. Конечно, жаль твой труд. Но не это сейчас важно. Это сейчас уже не так важно для Риты, по крайней мере, в данное время. А для меня... Для меня самое важное то, что я люблю тебя. Хочешь, я прилечу прямо сейчас к тебе?

- Грегори, пожалуйста. Я тебя прошу, - взмолилась Инга. - Я тебя прошу. Я тебе все сказала. Пожалуйста. Пусть пройдет немного времени, нам нужно опомниться... Пожалуйста.

- Хорошо, Инга, хорошо. Но знай, что я люблю тебя, я не могу жить без тебя.

Грегори положил трубку.

Инга положила трубку и тут же пожалела об этом. "Я нужна, нужна этому парню. Пусть на год, но я нужна ему. И он мне нужен, зачем же я его мучаю". Она решила тут же перезвонить. Но снова не решилась. Подошла к компьютеру, чтобы написать письмо. Ведь в письме можно все изложить четче и определенней...

"Милый, дорогой Грегори, - писала она. - Я люблю тебя, и благодарна за то, что ты появился в моей жизни в ее самый тяжелый период. За то чистое, светлое и прекрасное, что ты вносишь в мою жизнь. Да, я не возражаю, если ты прилетишь в самое ближайшее время, и мы обсудим все на будущее, чтобы нам перестать прятаться и обкрадывать себя. Твоя Инга".

Инга перечитала свое письмо и уже хотела нажать кнопку для отправки, как услышала в компьютере сообщение, что ей пришел e-mail. Она подвела стрелочку к черточке, означающей операцию, при которой можно до отправки сохранить текст письма, чтобы в это время выполнить другую операцию. В таких случаях, если потом не проделываешь операцию для отправки этого письма, оно автоматически пропадает..

Неожиданно она обнаружила, что новым e-mail было письмо от мужа.

"Инга! - читала она. - Ты знаешь, что я не люблю и не умею писать длинные письма. У нас с тобой за плечами длинная, можно сказать, яркая жизнь. Не все было гладко, как, впрочем, и должно быть в жизни двух творческих, сильных личностей. Но мы с честью проходили все испытания. И здесь выпало еще одно. Ты знаешь, о чем я... Когда ты уехала первый раз в Нью-Йорк, я знал, что ты у подруги. Все как-то было ясно и просто. Но когда ты улетела в Ниццу, я понял, что все не имеет смысла в моей жизни без тебя. Оказалось, что мне никто и ничто не нужно без того, чтобы прийти домой и слышать твои шаги, знать, что когда бы я ни позвонил, ты дома. И я, как никогда, понял, насколько я не могу жить без тебя. Уже ровно десять лет, как мы живем на этом берегу океана. 11 сентября ты была в Нью-Йорке. Меня охватил ужас. Пока я не услышал твой голос, думал, сойду с ума. Видишь, я никогда не проявлял такую сентиментальность. И тогда я понял, что отдам весь мир, чтобы только увидеть тебя живой и невредимой. Десять лет, как мы здесь. И из всей нашей семьи для тебя они были самыми тяжелыми. Я только сейчас понял масштаб своей вины перед тобой.

Я тебе делал предложение дважды. Когда-то давно, когда кончил институт в Одессе, перед поездкой в Сибирь. Ты отказала мне. Потом второй раз, когда ты ушла от Бориса. Ты его приняла, и мы поженились. Теперь я делаю тебе предложение в третий раз. Я прошу твоей руки и сердца. И я сделаю все, чтобы ты чувствовала себя счастливой и любимой ежеминутно. Навсегда твой, Саша. PS Хочу тебя пригласить в круиз на пароходе куда-нибудь в Европу, вдвоем".


ХХХ


Корабль кренило в разные стороны. Инга стоит одна на палубе, где очень жарко. Легкое головокружение от качки. Всюду снуют пассажиры. Она их всех знает, они ее - нет. Это цвет российской интеллигенции, высланной Лениным. Какое счастье, что она попала в среду людей, близких ей по профессии и говорящих на родном языке, в ту среду, о которой грезила в снах на этой новой земле. Это чудо. Она верила, верила, что оно свершится и судьба ей воздаст за страдания от одиночества. Все кончилось, теперь она уже от них никуда... Они на этом известном корабле, высланные и отторгнутые своей страной, но ничто не выдает в них упадничества, растерянности, невостребованности. У них вид занятых, вдохновленных каким-то важным делом людей. Сейчас она присоединится к ним и уже никогда не будет ощущать себя не у дел. Она делает несколько шагов, но что-то ей мешает приблизиться к ним. Она протягивает к ним руки, а они смотрят на нее, но как будто ее не видят, проходя мимо. Как будто она - человек-невидимка. Она знает, что она есть, она тут, жива, полна энергии и желаний, а они ее не видят. Может быть, она не видима только им? Для них она -невидимка, потому что у них свое видение человека, свои критерии к этому видению. И по их критериям она не проходит, поэтому они смотрят на нее, но при этом не замечают. Она для них - невидимка. Какой ужас. Как горько, одиноко и беспросветно. Сдавливающие все органы рыдания охватывают ее. Она в отчаянье. Поворачивается к ним спиной, лицом к морю, низко склонив голову. За бортом морская пучина. Миг - она будет там... и все! Проблемы, страдания, ощущения своей ненужности, неуклюжести, неприспособляемости - пучина все поглотит вместе с ней. И все кончено! Качка склонила борт так близко к воде, что уже не нужно никаких усилий, чтобы оказаться там. Еще миг - и она просто соскользнет за борт. И в самый крайний момент, когда она уже, казалось, ощущала воду на своем лице, из-за спины ее обхватывают сильные мужские руки. Она, окольцованная руками мужчины, с трудом поворачивается, чтобы увидеть его лицо, и перед ней Грегори. Он держит ее в своих объятиях, и качка, подталкивая их тела друг к другу, способствует чувственному возбуждению. Это спасение. Ей хорошо, тепло, комфортно физически, но внутренняя тревога не исчезает. Их тела так слиты, что не ощущается даже тонкая ткань одежды между ними. Они предаются ласкам, боясь проронить слово, чтобы звуком не нарушить волшебство близости. Она освобождает из объятий одну руку и хочет погладить возлюбленного по голове. И тут Грегори преображается в Питирима Сорокина, с которым она уже встречалась когда-то на корабле. Да, и тогда это тоже был корабль с цветом российской интеллигенции, которую выслал Ленин. Те же самые лица. Они все знают друг друга, а ее нет. Ей одиноко, хочется к ним присоединиться, но она не может себе это позволить. Ведь они попали разными путями на этот корабль. Их выслали, а она здесь добровольно. Но так ли уж добровольно? Но все равно она чувствует разницу между собой и ими и не решается к ним подойти. И тут один из них, Питирим Сорокин - известный философ, трудами которого она зачитывалась, подходит к ней. Ощущения, которые она испытала тогда в объятиях философа, сейчас точь-в-точь повторились. Он держит ее в объятиях. Он ее успокаивает, внушает оптимизм. Но тогда она не знала еще, что ее ждет, куда она приплывет на этом корабле. Сейчас она снова на этом же корабле, с этими же людьми, но она уже знает, что с ней было. А было всего немало. И она рассказывает, изливает душу перед ним: так у нее все случилось, что не нашла себя в в другой стране... Он великодушен, он не станет загонять ее в угол. Он поймет ее страдания. И она изливается перед ним, рыдая. Но ей хорошо, ей становится легче. Она чувствует, что он видит в ней большее, чем то, чем она кажется в глазах других из-за своей растерянности и неприкаянности. Вдруг появляется Саша. Она не понимает, как он здесь оказался. Он смотрит на нее с упреком и жестом призывает подойти к нему. Но Сорокин ее берет за руку, подводит к пассажирам - его друзьям, коллегам, и они ей улыбаются. Она счастлива, что перестала быть невидимкой для них. Они ее заметили. Они ведут дебаты о происшедшей трагедии 11 сентября. Они что-то говорят о недооценке роли философии в современном мире. О том, что только усиление влияния философии и наук о человеке может спасти мир от социальных катастроф. Теперь они сами протягивают ей руки и просят приобщиться к этой дискуссии. Ее душа ликует от ощущения своей нужности. Питирим Сорокин ни на секунду не выпускает ее руку из своей. И его собратья по судьбе улыбаются ему и поощряют в выборе дамы сердца. Это подогревает его, и он ведет ее на палубу в уединенное место. Там он останавливается и снова охватывает в свои объятия. Ей хорошо так, как, кажется, не было никогда в жизни. Сейчас она растворится в нем, и ей ничего больше не нужно. Она тоже загорается страстью и начинает отвечать поцелуями. Она целует Питирима Сорокина, а ощущает... что целует Грегори. И она не может понять, кто же это: Грегори или Питирим. Они ей кажутся одинаково нереальными, хотя ее тело охвачено чувственными ощущениями от близости с ними в каком-то одном лице - то ли Грегори, то ли Питирима. Качка усиливается еще больше, периодически сталкивая их и так слитые в объятиях тела. Она чувствует каждую частичку его тела, слышит биение его сердца. Это очень сладко, от этого кружится голова. Он (то ли Питирим, то ли Грегори) целует все ее лицо, и особенно глаза. Кажется, что он своими губами впивается в них до такой степени, что печет веки. Она пытается открыть глаза, но не может из-за жения век от горячих поцелуев.

Она делает усилие и, открыв глаза, видит свой бассейн и понимает, что жжение на лице, в глазах - не от поцелуев, а от солнца, которому ее лицо открылось из-за перемещения тени от зонтика, пока она спала на кресле-качалке... Что за мистика! Сон трехлетней давности, точно в это же время приснившийся, повторился. Инга так была погружена в себя, что даже не заметила, что кресло, в котором она сидит, покачивается, покачивается без ее участия в этом. Стало жутковато, и она быстро соскочила с него, с опаской оглянувшись.

Держа обе руки на спинке кресла, перед ней стоял Саша, выжидающе глядя на жену...


Конец


-