# Россия и Ближний Восток. Сто лет в сопряжении войны и мира

Леонид Иванович Медведко

Л.И.Медведко


доктор исторических наук, академик РАЕН


РОССИЯ И БЛИЖНИЙ ВОСТОК:


СТО ЛЕТ В СОПРЯЖЕНИИ ВОЙНЫ И МИРА


Пожары имеют свойство разрастаться и время от времени снова воспламеняться там, где их, казалось, уже потушили навсегда. Это неоднократно происходило на Балканах. Затем на Ближнем Востоке. Теперь - на Кавказе...

"Балканизация", связанная с распадом Австро-Венгерской империи в Европе, привела к Первой мировой войне. Завершилась она крушением монархий не только в России и Германии, но и в Турции. Процесс "пале-стинизации" как составляющая раздела Османской империи и заката западного колониализма отозвался затем еще более громким отголоском после окончания Второй мировой войны. Палестинская проблема стала тогда сердцевиной самого продолжительного в XX веке регионального конфликта на Ближнем Востоке. Он сопровождался многими войнами и революциями. Народ Палестины - пишет Абу Мазен, - пережил четыре восстания и пять так называемых "малых" войн после ухода оттуда Англии [1]. Ближний Восток не миновали и обе Великие мировые катастрофы. Каждая из них имела свои "холодные" войны. Отмечавшееся на исходе века пятидесятилетие холодной войны проецировалось на такую же годовщину полувекового арабо-израильского конфликта.

После перенесения его центра тяжести в Персидский Залив новый региональный кризис, вызвавший "иракизацию" Ближнего Востока, стал рассматриваться как одно из главных препятствий и тормозов распространения на него процесса глобализации, набирающего в конце века все большую силу. Ближневосточный конфликтный узел стал после этого многосоставным, можно сказать, многоочаговым.

В столетней ретроспективе просматривается определенная взаимосвязь не только между разными его очагами. Происходит своеобразное сопряжение между вспыхивающими здесь великими войнами и поиском выхода из них. Пики той и другой активности, можно сказать, с точностью до года, повторяются в трехгодичном диапазоне, совпадая с подъемом и спадом солнечной активности продолжительностью 10-11 лет. Такая взаимосвязь солнечных и земных явлений была прослежена великим русским ученым-энциклопедистом А.Л.Чижевским. Она отмечалась не только на протяжении последних двух тысячелетий, но, как это выясняется к концу нынешнего столетия, и в течение последних двух веков [2]. Это происходит как на региональном, так и глобальном уровнях. Ближнее зарубежье России ныне сталкивается тоже со своеобразной российской моделью "палестинизации". Появление уходящих своими корнями в конец прошлого века самых заметных движений в планетарном и региональных масштабах - коммунизма, сионизма и исламизма, - которые возникали под лозунгами объединения пролетариев, евреев или мусульман всего мира, предстает теперь как проведение первых экспериментов своеобразной "глобализации" и "регионализации" по классовому, национальному или религиозному признакам. Пережив за прошедшее столетие свои взлеты и падения, они завершились на его исходе не столь уж триумфально. Собрать и соединить воедино ни тех, ни других, ни третьих не удалось. Не менее безуспешными оказались и проводившиеся опыты собирания в едином государстве всех арабов, тюрок или персоязычных мусульман в региональных масштабах.

Процессы, называемые ныне на научном языке "глобализация и регионализация", проходят то параллельно, то сливаясь на новых постимперских витках и на Ближнем Востоке, и в наших "родных палестинах". Их сопряжение происходит и на геополитическом, и социальном, и на геоцивилизационном уровнях. В отличие от геополитики, отдающей приоритет "местоположению", геоцивилизационные процессы обусловлены в большей степени многомерными параметрами "условия пребывания". Они выступают как компоненты синергетической триады социоестественной истории "Природа - Человек - Общество". В этих измерениях проблемы глобализации экономики сопрягаются в многополюсном мире со многими духовно-культурными составляющими. На языке информациологии их можно назвать информационной энергетикой социумов.

Затянувшийся постколониальный "транзит"


Для России Ближний Восток всегда был и остается самым близким географическим, историческим, во многом даже родственным по духу зарубежьем. Это родина трех авраамистических верований - христианства, ислама и иудаизма, которые издревле исповедуются на Руси. "Святая земля" и распространенное на Руси понятие "родные Палестины" выражают идею их цивилизационного родства.

Большинство арабских стран Ближнего Востока в обеих мировых войнах оставалось как бы в стороне от основных театров военных действий в Европе и Азии. Но арабские народы вовсе не были безучастными наблюдателями двух великих войн XX века. Однако характер их последствий в значительной степени определялся не столько самостоятельной ролью этих стран, сколько тем местом, которое им отводилось инициаторами и участниками возникавших кризисов. Сами ближневосточные страны и их народы выступали, как правило, не субъектами, а скорее объектами той политики, продолжением которой становились эти войны. Отсюда вытекает и противоречивость геоцивилизационных итогов двух мировых войн для нынешних стран Ближнего Востока. После них они начали отстаивать свое законное право полноправных субъектов международных отношений.

Ближний Восток, часто называемый "колыбелью цивилизаций", после двух мировых войн, можно сказать, снова стал на этот раз постколониальной колыбелью возрождения "прерванных" цивилизаций. Процесс этот, сопровождаемый становлением новых государственных образований, оказался мучительно затяжным. Иначе и не могло быть. Он развивается в двух противоположных направлениях. Веками и даже тысячелетиями закупоренная "свободолюбивая" энергия арабов, как и других этносов, народностей и непризнанных наций, стремилась найти выход, чтобы развиваться в "свободном", то есть "открытом" режиме. По разным причинам они не сумели самоидентифицироваться как социумы. Теперь эта энергетика вырвалась наружу. Различные векторы сил приобретали как центробежное (на этноконфессиональном уровне), так и центростремительное (в параметрах прерванных макро- и микроцивилизаций) направлениях. На Ближнем и Среднем Востоке это стало находить проявление, с одной стороны, в гиперэтнизме, когда едва ли не каждый этнос или конфессия стремятся, если не к государственности, то к автономии. С другой стороны, - в супердержавности на основе собирания всех арабов, евреев, тюрок или персоязычных народов. Каждый из них хранит историческую память о своих "золотых периодах" некогда великих древних или средневековых империй [3].

Если арабы и тюркские народы обращают свою память к Великим халифатам, "мировым" империям "чингисидов" "великих моголов" и османских династий, то евреи и персоязычные народы, включая курдов, не в меньшей степени подпитываются энергетикой своей исторической памяти о могущественных империях Дария и Кира, царей Давида и Соломона и еще более древних халдейских, ассирийских, мидийских владык и египетских фараонов. Такой исторической памятью подпитывались и идеологии, взятые на вооружение различными современными националистическими и освободительными движениями на Ближнем Востоке.

На смену оставшейся не у дел после распада Советского Союза "советологии" ныне в западной политологии появилось новое направление, называемое "транзитологией". Как правило, оно ведет исследования общественных, в том числе цивилизационных, процессов постсоветского периода, оперируя понятием "транзита". Связывают его в основном с тоталитаризмом бывших коммунистических стран. Между тем ряд режимов периода колониального правления в ближневосточных странах тоже мог быть отнесен к "транзитам" инонационального господства. Это особенно наглядно проявлялось в Палестине. Она пережила наиболее длительную "постколониальную трансформацию". Преодоление связанных с ней "транзитов" на Ближнем Востоке оказалось чревато рецидивами старых и появлением новых видов авторитарности теократии и этнократии. Опасности и последствия порождаемых ими войн и кризисов оказываются не менее ощутимыми, чем те, что исходят от "посткоммунистических транзитов".

Затянувшиеся на Ближнем Востоке и по соседству с ним сложные формационные и цивилизационные процессы, безусловно, связаны с такими постколониальными "транзитами". Трудности их преодоления обусловлены причудливым сплавом древних мифов, полузабытой или искаженной историей со всеми сопутствующими им традиционными и модными идеологиями, воинственными доктринами и противоречивыми экономическими интересами.

Сравнительный опыт трудного рождения новых государственных образований на Ближнем Востоке дает достаточно оснований для более глубокого переосмысливания недавнего прошлого и более широкого видения будущего через настоящее. Оно может формироваться в их временной взаимосвязи в рамках складывающейся синергетической парадигмы геоцивилизационного видения истории и политики в их пространственно-временном сопряжении.

Мир ислама в преддверии и в ходе мировых войн, в их размытых хронологических рамках и пространственных фаницах оказался ареной не столько "глобальной идеологической конфронтационности", сколько межимпериалистической, а затем и межблоковой борьбы за раздел колоний и зон влияния. Но и здесь не менее остро продолжают давать о себе знать кризисы и войны цивилизационного характера, связанные и с обострением межнациональных и межрасовых отношений. Указывая на особенность войн "цивилизационного типа", К.Клаузевиц писал, что без накала чувств и страстей никакая война не начнется и не продлится сколько-нибудь долго [4].

Во временных измерениях социоформационной истории весь период мировых войн для Ближнего Востока был, по предлагаемой И.Дьяконовым периодизации, переходным этапом двух поздних исторических фаз -"шестой" (с относительно стабильно-абсолютистским постсредневековьем) и "седьмой" (с устоявшимися или развивающимися капиталистическими отношениями). "Восьмая фаза", в которую ныне на Ближнем Востоке вступает лишь один Израиль, для ряда мусульманских стран ассоциируется не только с некой неопределенной для них "постколониальной эпохой", но и с выбором их собственного исламского пути. Он видится им как нечто среднее между посткапитализмом и постсоциализмом, с внедряемой в ряде из них так называемой "таухидной экономикой" [5].

Выбор этого пути связывается с начавшимся в 70-х годах процессом "возрождения" ислама. После победы иранской революции этот процесс получил более динамичное распространение как на Ближнем Востоке, так и во всем афро-азиатском регионе. Он стал приобретать характер межци-вилизационного противостояния восточного "мира ислама" ("дар-уль-ислам") с западным "миром войны" ("дар-уль-харб").

В условиях неурегулированности арабо-израильского конфликта "дар-уль-харб" в глазах мусульман стал ассоциироваться прежде всего с той частью "иудейско-христианского мира", которая поддерживает Израиль. К ней стала теперь причисляться и Турция. С ней арабские идеологи и раньше связывали и начало, и закат исламской цивилизации из-за падения авторитета религии, отчуждения власти от общества и привлечения к управлению государством "инородных групп".

Мировые войны в глазах мусульман до сих пор воспринимаются как проявление отголосков межцивилизационных войн. Прогнозируемые С.Хантингтоном на грядущие столетия "столкновения на разломах цивилизаций" циклически повторялись и до, и после мировых войн XX века. Они сопровождались локальными, региональными и "межмировыми" войнами как на "разломах", так и на стыках субцивилизаций и суперэтносов. В годы Первой мировой войны тоже имело место столкновение ара-бо-мусульманского и тюрко-мусульманского миров. После Второй мировой войны началось противоборство между "иудейско-христианским" и му-сульманско-арабским мирами, между арабо-суннитским и арабо-шиитским направлениями ислама, между арабами и персами, турками и курдами, между индусами и мусульманами в Индостане.

Это обусловливалось не только геополитикой, но и ее цивилизацион-ной природой. Эволюционные процессы в ней проявляются прежде всего в определенной цикличности самой истории человеческой цивилизации, самовоспроизводящей конфликты и узлы противоречий [5].

Все это определяет насущность и актуальность в наши дни историко-политологической проблемы взаимосвязи итогов мировых войн XX века в геополитических и геоцивилизационных параметрах. Исследование их имеет две взаимосвязанные цели. Во-первых, - пересмотр существующего европоцентристского подхода к хронологическим и географическим координатам мировых войн и обоснование геополитическо-фазовой периодизации этих войн как межцивилизационных столкновений. Во-вторых, - подведение геополитических итогов мировых войн в расширенных хронологических и географических рамках, с учетом демографических сдвигов и территориальных изменений, последовавших за распадом прежних империй. Отсюда вытекает новая расстановка сил в системе геополитических координат, в которых определялся ход и исход мировых войн. Они обусловили и то особое место Ближнего Востока, куда во второй половине XX века начал перемещаться один из основных центров противоборства как по линии Восток-Запад, так и по линии Север-Юг. В исторической ретроспективе представляется целесообразным выделить следующие фазы скорректированной периодизации мировых войн. Первая - это вступительная, периферийная с преимущественно косвенным или ограниченно прямым участием великих держав в региональных конфликтах и войнах, в ходе которых происходило формирование военно-политических блоков (коалиций).

Вторая - это военно-кризисная фаза с глобализацией военных действий после распространения их на Европу с политическим подведением предварительных итогов военного противостояния.

Наконец, третья, инерционная стадия кризиса с диверсификацией средств реализации целей, не достигнутых военным путем. Она связывается с обострением противоборства бывших союзников на перифериях, которое дополняется экономическим, идеологическим и информационным противостоянием. Сама дипломатия выступает здесь как продолжение войны. Этот процесс, как правило, завершается закатом империй, распадом прежних и созданием новых блоков (коалиций).

В геополитическом плане незавершенная мировая война становится не столько "продолжением политики иными средствами", сколько одним из проявлений межцивилизационного столкновения с переносом его центра тяжести на сферу экономики, культуры, идеологии. Как правило, такие столкновения продолжаются десятилетиями, а в более ранние периоды -даже столетиями.

Такое трехфазовое военное и другое противостояние сопровождается последовательным переносом его центра тяжести с афро-азиатской периферии на европейский континент, а затем - возвращение его военных очагов "на круги своя" - снова на периферию. Этим, в частности, и обусловлено сохранение послевоенного конфликта на Ближнем Востоке, периодически приобретавшего при перерастании в кризисы международный характер. Это отражало не только межблоковое, но и межнациональное противостояние. Затянувшийся и растянувшийся на всю вторую половину века ближневосточный конфликт породил многие локальные войны. Они происходили на фоне новой фазы мирового межблокового столкновения. В свою очередь, это сопровождалось острыми кризисами на социально-классовом, межнациональном и конфессиональном уровнях. Подлинная цена побед и поражений на всех его фазах складывалась не только из потерь, но и из всех его других последствий - экологических, экономических, гуманитарных. Совокупная разрушительная сила "малых" войн, многочисленные жертвы и другие издержки "холодной войны" в целом сопоставимы с масштабами потерь и разрушений Второй мировой войны, если ее ограничивать только второй фазой (1939-1945 гг.).

Активизация политического ислама на третьей фазе Второй мировой войны обусловлена стремлением освободившихся стран и народов стать самостоятельными субъектами мировой политики, приобщиться тем самым к подведению геоцивилизационных итогов Второй мировой войны и определить свое место в новом миропорядке.


Теория синергетики и практика


"универсального эволюционизма"


Уже в начале XIX века генерал К.Клаузевиц рассматривал войну не только как "продолжение политики", на чем обычно делается акцент до сих пор, но и как составляющую цивилизационной спирали истории. Говоря современным языком, Клаузевиц усматривал в войне синергетическое сопряжение трех главных сил ("тенденций") - политических, физических и духовных. При этом он придавал особенно большое значение тому, что ныне называется "информационно-психологической подготовкой" войны. Она предстает как совокупность многих элементов с проявлением "непредсказуемых страстей, вероятностей и случайностей". Поэтому создавая теорию войн, писал Клаузевиц, следует сохранять "равновесие между всеми тремя тенденциями" [4]. В современных условиях число упоминаемых Клаузевицем "точек притяжения", в которых сходятся, расходятся и сопрягаются различные векторы сил, неизмеримо выросло. Еще труднее поддаются оценке и измерению сами тенденции и силы, особенно информационные и техногенные, которые сопрягаются не только в войне и политике, но и в процессах экономической глобализации.

В многочисленных трудах, посвященных Первой и Второй мировым войнам, на базе новых архивных материалов проанализированы почти все аспекты этих войн как в мировой политике и экономике, так и в военной стратегии. Однако до последнего времени вне поля зрения все еще почему-то остаются предпосылки и последствия этих войн в сфере межцивилиза-ционных отношений. Очевидно, это происходит потому, что они относятся не столько к политическим, экономическим или военным наукам, сколько к социоестественной истории. Они проявляются с гораздо большей задержкой, чем все другие последствия войн. Цивилизационные процессы поддаются анализу, тем более прогнозированию, лишь в значительных временных ретро- и перспективных периодах - от четверти века и больше. Такой минимальный срок обычно и используется методологией синергетики применительно к "альтернативной истории" и в прогнозах на будущее [6]. Использование метода синергетики при анализе глобальных и региональных кризисов в межцивилизационных отношениях представляется особенно актуальным. Он поможет, на наш взгляд, избежать, елико возможно, в оценках событий в прошлом и прогнозировании их на будущее идеологизированной эмоциональной окраски и политической ангажированности.

Возрожденное физикой синергетическое мировоззрение все продуктивнее ныне используется в общественных науках, утверждая себя и в социосинергетике.

В переводе с греческого "синергус" означает "самоэнергетика" или "совместно действующая энергия". Близким к нему по смыслу синонимом является емкое старое русское слово - сопряжение. Глубокий смысл его в свое время раскрыл Л.Толстой в романе "Война и мир". В 1977 г. бельгийскому ученому русского происхождения Илье Пригожину за применение метода синергетики в исследованиях саморегулирующихся систем была присуждена Нобелевская премия. Ученые, выделяя теперь из нее особое направление - социосинергетику, приходят к заключению, что это дает ключ к новому осмысливанию и моделированию межцивилизационных отношений. Они развиваются чаще не в столкновении, а в сопряжении различных этносов и цивилизаций. Синергетика служит ориентиром в поисках давно известного на Востоке "Срединного пути" в саморегулирующемся хаосе нелинейного мира. Равнодействующая различных векторов сил (аттрактор) определяется в нем не столько в точках бифуркации войн и революций, сколько в их сопряжений в ходе называемого академиком Н.Н.Моисеевым "универсального эволюционного процесса и самоорганизации" [7]. Синергетика не исключает, а скорее подтверждает основополагающий закон диалектики сг единстве и борьбе (в столкновении и сопряжении) противоположностей. При этом противоположности не уничтожают, а дополняют друг друга. Они взаимодействуют, как китайские "инь и ян", хаос и порядок, тьма и свет, чувства и мысли, безмолвие и звук. Синергетика отражает эволюцию развития и изменения "русского космизма" - Вселенной и всего живого на Земле, в том числе цивилизаций и социумов. Формирование "порядка из хаоса" сопровождается постоянным нелинейным движением от реальности низшего порядка через состояние нового сменяющегося хаоса к внешнему порядку. Это происходит одновременно по дополняющим друг друга законам диалектики (от Единого ко Многому). История человечества предстает, с одной стороны, как история общечеловеческой цивилизации, прошедшей в XX столетии через две мировые войны, с другой - как история многих цивилизаций разных народов. Диалектика Единого и Многого отражается в событиях прошлого и будущего. Прошлое уже раскрылось многими смыслами. Будущее до поры до времени имеет пока только один общий смысл. Он определяется цикличностью развития. При этом не исключается и многовариантность его сценариев.

Синергетика позволяет подходить с единых позиций к решению многих проблем. Это - взаимосвязь эволюционных процессов и преодоление их кризисов. Выработка и поиски моделей устойчивого мира как самоорганизации хаоса. Выход на обоснованные социально-экономические и культурно-исторические прогнозы. Все эти и другие составляющие могут сопрягаться в синергетической парадигме социоестественной истории применительно и к Ближнему Востоку.

Такая парадигма дает ключ к сопряжению так называемой "памяти о будущем". Она находит проявление в определенной цикличности кризисов и других повторяемых событий в триаде "Природа - Человек - Цивилизация". Именно разрыв взаимосвязи прошлого и будущего в сфере межцивилизационных и межсоциумных отношений чаще всего мешает "самоорганизации хаоса". Возможности такой самоорганизации неоднократно упускались в XX веке, особенно в периоды "холодной войны" и постколониальной трансформации на Ближнем Востоке, в Северной Африке, в Центральной и Южной Азии. Цивилизационная неупорядоченность с преувеличенной ролью "исламского фактора" давала и дает о себе знать в войнах с применением обычного оружия, и в возрастающей угрозе ракетно-ядерной конфронтации на глобальном и региональном уровнях. Хотя ближневосточные страны находились в стороне от главных театров военных действий двух мировых войн, после их окончания так называемый "меняющийся Средний Восток" в расширенных после распада СССР границах между Средиземноморьем и Каспием превратился в арену наиболее ожесточенных битв и столкновений. Это происходит в моменты как эволюционных, так и революционных кризисов. Игнорирование при этом социоестественных процессов мешает "самоорганизации" хаоса в периодически возникающих здесь кризисах. Жизненность получивших наибольшее распространение в этом столетии идеологий в значительной степени проверялась в различных странах способностью политических сил, взявших их на вооружение, сохранять естественную связь с "Природой - Человеком -Обществом", укореняться в конкретной цивилизационной этноконфессиональной среде. Память об упущенных здесь возможностях в прошлом и их правильное осознание в настоящем, наверное, лучше всего может гарантировать от повторения ошибок в будущем. Оно не должно и не может быть простым повторением "незаконченного прошлого".

Крушение колониальных империй и ряда федеральных государств привело к мельчанию и увеличению числа национально-этнических образований. За 30 - 50 лет число суверенных государств возросло в мире более чем в три раза. В момент создания ООН их было меньше 60, теперь их около 200. Из них, по крайней мере, около 60 родились после распада колоний. Приблизительно столько же осталось еще этносов, добивающихся признания за ними права на самоопределение и вступление в ООН как субъектов международных отношений. В их числе не только маленькая Чечня, но и Курдистан, Бедуджистан и Пуштунистан с многомиллионным населением.

Как и большие войны, так и национально-этнические столкновения, завязываемые в сложные и конфликтные узлы, стимулируют бесконтрольную гонку вооружения и цепную реакцию социоэтнических "взрывов" на фоне надвигающейся угрозы экологической катастрофы. Все это создает устойчивое неравновесие "цивилизационного кризиса", в который, как считает академик Н.Моисеев, уже вступило человечество.

Гражданские войны, этнические и конфессиональные конфликты происходят как внутри однородных цивилизаций, так и между государствами или группами, принадлежащими к различным цивилизационным или субцивилизационным мирам. Первые из них имеют меньший "потенциал распространения вовне". Столкновения же на так называемых "разломах" цивилизаций, подобные арабо-израильским войнам, или силовым "бурям" вокруг Залива и Каспия, вызывают плохо контролируемые деструктивные процессы, направленные и вовнутрь, и вовне. Опыт и уроки событий конца нынешнего столетия показывают, что наибольшим кризо-генным потенциалом обладают конфликты не столько на "разломах" и стыках цивилизаций, сколько на разломах, совпадающих с границами бывших многонациональных империй. Это, пожалуй, наиболее заметное проявление постколониальной трансформации.

Возникший после раздела Палестины на Ближнем Востоке очаг напряженности породил самый затяжной региональный конфликт века. В научной литературе его обычно называют арабо-израильским или ближневосточным конфликтом, продолжающимся уже более 50 лет. Некоторые исследователи называют этот конфликт и "столетней", и "восьмидесятилетней войной". Но чаще его связывают с началом открытой военной конфронтации между арабами и евреями и с массовым изгнанием палестинцев после раздела Палестины. Этот неоспоримый исторический факт признается теперь и "новыми историками" Израиля в подготовленной ими книге-досье "Подлинный грех Израиля", вышедшей недавно в Париже [8].

В общей череде периодически возникающих кризисов, эпицентры которых перемещались сначала с Палестины в зону Суэцкого канала, а затем - из Ливана в зону Персидского залива, Октябрьская война 1973 года и ливанский кризис 80-х годов занимают, пожалуй, особое место. Они как бы обозначили переходный этап перерастания арабо-израильского в более широкомасштабный ближневосточный конфликт.

Октябрьская война 1973 года, разразившаяся более четверти века назад, была не только историческим перевалом пятидесятилетнего арабо-израильского противостояния. Она, можно сказать, стала и его кульминацией. После этой войны конфликт получил новые измерения. В преддверии и в ходе войны впервые эффективно было задействовано арабское "нефтяное оружие". После нее более активную роль стали играть циви-лизационные и религиозные факторы. Этноконфессиональный аспект палестинской проблемы после Октября 1973 г. в определенной степени спроецировался на весь ближневосточный конфликт. Он все больше стал обретать социоцивилизационную и этнорелигиозную окраску. В Египте Октябрьская война была провозглашена как мусульманский джихад, получив название войны "священного месяца Рамадана". В Израиле ее назвали войной иудейского "Судного дня". Она стала одновременно прелюдией нового этапа регионально-международного кризиса. По своим военным итогам и еще более противоречивым политическим, экономическим и цивилизационным последствиям этот кризис занимает особое место в ряду всех арабо-израильских войн.

С одной стороны, война разморозила ситуацию "ни мира, ни войны" на Ближнем Востоке, дав импульс мирному процессу политического урегулирования. С другой стороны, Октябрьская война, направив этот же конфликт в побочные русла этноконфессиональных, междоусобных и межнациональных столкновений, открыла целую полосу еще более длительных кризисов в Ливане, в зоне Персидского залива. Будь то война в Заливе или. кризис в Ливане, или сопровождающая их "палестинская интифада" - все это было следствие снова зашедшего в тупик после Октябрьской войны 1973 г. ближневосточного урегулирования.

Противоречивость итогов и последствий Октябрьской войны на глобальном уровне была обуслоовлена тем, что США, как признал позднее в своих мемуарах Г.Киссинджер, стремились максимально использовать предвоенный период и саму Октябрьскую войну, а также наступившее после нее перемирие и весь переговорный процесс не только для ликвидации советского влияния на Ближнем Востоке, но и для свержения режимов в Сирии и Ираке. "Мы, в США, не хотели платить за советско-американскую разрядку монетами, взятыми из американского геополитического позитива, на Ближнем Востоке". Из этого многозначительного откровения Г.Киссинджера советский посол того времени в Вашингтоне А.Добрынин пришел в своих воспоминаниях к более верному заключению. "Разрядка, - отмечал он, - выдержала испытание ближневосточным кризисом 1973 г., но она тогда дала свои первые трещины" [10].

Октябрьская война не привела к победе ни Израиль, ни арабские страны. Скорее она подтвердила поражение силовой политики обеих сторон. В мире ислама война была воспринята как "качественный перелом в борьбе с вековым врагом". Мусульмане во всем мире впервые ощутили некие реальные плоды проявленной ими солидарности с "арабскими братьями по вере". Последующую затем победу "исламской революции" под руководством Хомейни в Иране они рассматривали тоже как докатившееся до Ирана "эхо" октябрьских событий 1973 года. Октябрьскую войну называют и "войной сюрпризов", и "войной загадок". Среди них неразгаданной до конца можно считать тайну о степени ее "внезапности" для Израиля и США. Невыясненной остается реальность угроз Израиля применить в этой войне ядерное оружие, которым 2н к тому времени, скорее всего, не обладал. До конца не ясна и та роль, которая отводилась Вашингтоном шаху Ирана в ближневосточных делах, если бы Октябрьская война и ее последствия полностью развивались по американскому сценарию.

На состоявшихся в 1998 г. многочисленных научных конференциях и симпозиумах по итогам Октябрьской войны обсуждались едва ли не все аспекты ее последействий и в военной стратегии, и в мировой экономике, и в межарабских отношениях, и во внутренней и внешней политике Израиля, и в деле разрядки на мировой арене для перспектив ближневосточного урегулирования. По понятным причинам до последнего времени вне поля зрения исследователей остаются последствия этой войны в сфере межцивилизационных и межэтнических отношений.

Прошедшая четверть века позволяет в исторической ретроспективе сделать хотя бы предварительные оценки таких последствий. На исходе нынешнего столетия это представляется тем более актуальным, что в грядущем веке прогнозируются чуть ли не глобальные, по выражению С.Хантингтона, "столкновения цивилизаций" с последующим "абсолютным хаосом" [11].

Вывод в том, что Октябрьская война 1973 г. была "первой войной вничью", в которой не было победителей и побежденных, не совсем точен. Она выявила поражение политики силы вообще в геоцивилизацион-ной сфере. В долгосрочном плане проявилась опасная для Израиля и США тенденция к консолидации сил и мобилизации природных ресурсов арабо-мусульманского мира. Помимо возможностей использования "нефтяного оружия" и приобщения мусульман к ядерному клубу, в их пользу заработали такие природно-естественные факторы, как постоянно прогрессирующий рост народонаселения и обладание несравненно большими, чем у Израиля, природными, особенно нефтяными и водными ресурсами. Все это подытоживает веру ислама в свою силу и даже, как считает Хантингтон, в превосходство и богоизбранность мусульман [12]. Арабский мир, имея общую территорию в 12,3 млн. кв. км, почти удваивает численность своего населения через каждые 20 лет. Что же касается в целом мира ислама (с общей его площадью более 30 млн. кв. км), то население его некоторых стран увеличилось более чем в три раза [13]. При этом более половины населения составляют дети и молодежь в возрасте менее 20 лет. Всего в 54 странах, причисляемых к миру ислама, проживает 1,2 млрд. людей, из них в арабском мире на начало 80-х годов насчитывалось около 250 миллионов человек. Мусульманские государства обладают колоссальными природными богатствами. Только в арабском мире добывается 62,4% нефти и 21% газа. Но эти богатства распределены крайне неравномерно: некоторые страны лишены вообще или добывают ничтожно малое количество нефти, не удовлетворяющее даже их внутренние потребности. К примеру, Иордания в 1991 году добыла меньше 1 тысячи тонн, в то время как Саудовская Аравия - более 400 тысяч тонн. Отсюда и огромный разрыв между непомерным богатством одних и прогрессирующей бедностью других. Это, в свою очередь, придает возникающим здесь межнациональным конфликтам не столько этнонациональную, сколько социальную окраску. Это нашло свое отражение, по убеждению М.Хейкала, и в ирано-иракской войне, и кувейтском кризисе. Кризис в Заливе, как и Октябрьская война, разразился в переходный период постиндустриальной и информационной эпохи, сами военные операции поэтому стали как бы развитием информационной войны, все еще продолжающейся как на глобальном, так и региональном уровнях. Это же одновременно выводит происходящие события за рамки "обычной" войны. Происходит столкновение не цивилизаций, а различных видов и информатики, и продукции. Однако это не всегда сопровождается обеспечением постоянных потоков объективной информации и поддержанием надежной обратной связи. Это и приводит к поражению в таких "информационных войнах" [13]. Россия не смогла выйти победителем в "холодной войне" в глобальном масштабе, США не сумели довести до победного конца ни "Бурю в пустыне", ни последовавшие за ней другие операции, включая "Гром в пустыне" на региональном уровне. Однако выявившиеся тенденции и сам механизм глобализации подобных локальных кризисов свидетельствуют о постепенном их перерастании в своеобразные субмировые войны или, по выражению Хантингтона, в квазивойну между цивилизациями [14].

Результатом подобных комплексных информационных войн с использованием силы становится, по замечанию наиболее авторитетного их исследователя С.П.Расторгуева, иррациональное поведение поверженных систем, проявляющееся в хаосе, бесцельной смуте и - особо подчеркивает он, - в "терроризме на различных уровнях и разном проявлении". Таким образом, понятие "информационной войны" выходит за рамки и традиционной классической, и "кибернетической войны". Она является, делает он вывод, понятием "более широким и подразумевает целенаправленные информационные воздействия информационных систем друг на друга с целью получения выигрыша в материальной сфере. Кстати, при этом следует, очевидно, уточнить, что не столько применительно к вопросам на международном уровне, сколько в материально-духовной сферах, если иметь в виду, что "под термином цивилизация понимается мыслимая как реальность совокупность живых существ со своей материальной и духовной культурой..". "Современная информационная война - это война цивилизаций", - заключает С.Расторгуев [15].

В этом противостоянии совершенствование оружия приводит к тому, что каждая следующая война включает в свою орбиту все больше и больше людей. В результате от войн страдают не те, кто принимает участие непосредственно в боях, а наиболее беззащитная и далекая от военных действий часть населения. Новое оружие изменило не только саму природу войны, но и роль войн в эволюции человечества. Война перестала быть его механизмом применительно к отдельным системам и социумам, а стала механизмом воздействия на них, "механизмом эволюции цивилизаций". Она ведется уже не между отдельными государствами, а между современными цивилизациями. В подобных войнах трудно подсчитывать как человеческие жертвы, так и материальные издержки. Все это наглядно прослеживается в эволюции кризиса в Заливе на фоне затянувшегося ближневосточного урегулирования после Октябрьской войны.

Конфликтный узел в Заливе все туже стал затягиваться после распада Британской империи и ухода оттуда Англии. (Аналогия подобной постимперской трансформации и перерастания конфликтов в кризисы стала проецироваться в последующем и на другой богатый нефтью район вокруг Каспия после распада СССР и начавшегося ухода оттуда России.) Взаимные территориальные претензии предъявляют друг к другу почти все образовавшиеся там ныне "субъекты" и независимые государства. На их границах, которые в старые времена сознательно не демаркировались, насчитывалось в зоне Залива около 50 спорных районов. Почти столько же и на постсоветском пространстве. Скрытая конфронтация, пограничные столкновения и войны отражают не только борьбу за нефть, но и исторически сложившуюся напряженность в межэтнических и межрелигиозных отношениях. В частности, между суннитским большинством арабского мира и шиитами Ирака, между курдами, арабами, турками и персами. Узел еще туже стал затягиваться после падения шахского режима в Иране и последовавшего за этим кризиса в ирано-американских отношениях. Разразившаяся вскоре после этого ирано-иракская война приняла затяжной характер. В условиях "холодной войны" на пожаре старались погреть руки и великие, и многие "малые" державы. Около 100 стран*, в том числе СССР и США, снабжали оружием обе воюющие стороны. Уже тогда геополитическая особенность района Залива проявилась в быстром перерастании локального конфликта в региональный кризис с глобальным резонансом. От "минной" и "танкерной войны" в Заливе пострадало более 3000 судов. Под предлогом защиты судоходства туда было стянуто свыше 60 иностранных военных кораблей. Самая продолжительная в этом регионе война побила тогда многие рекорды. В ней было убито и ранено около 2 млн. человек, выведена из строя треть предприятий обеих сторон. Она обошлась, по одним оценкам, в 300, по другим, в 500 млн. долларов США. Но она так и не погасила инерцию гонки вооружения в этом регионе, придав новый импульс старым конфликтам [16].

Развернувшийся вскоре после этого кувейтский кризис и последовавшая за ним "Буря в пустыне" получили еще больший глобальный резонанс. Предшествовавшая "буре" операция многонациональных сил "Щит в пустыне" сопровождалась самой массированной переброской "сил быстрого развертывания" США и многонациональных сил, в которых участвовали около 30 стран. "Буря в пустыне" быстро переросла в информационно-силовую "субмировую войну". С подобным видом глобального конфликта человечество столкнулось впервые. По своим "убойно-разрушительным показателям" эта операция своими масштабами превзошла все предыдущие войны не только на Ближнем Востоке.

За два месяца войны в Заливе и в последовавших за ней карательных и "наказательных" операциях с обеих сторон убитых, погибших и раненых солдат и мирных жителей оказалось во много крат больше, чем во всех арабо-израильских войнах. Общие морские потери Ирака, по заключению независимой международной комиссии, оцениваются в 250 тысяч человек, из которых большую часть составило мирное население. Потери иракской армии составили 100 тысяч, из них не более 20 тысяч погибли в боях на суше, остальные - от бомб и ракет, обрушившихся с воздуха [17]. Это был первый широкомасштабный военно-политический кризис после "холодной войны". Хотя в нем и не нашло отражение противоборство между прежними мировыми блоками, он вылился в такую коалиционную войну, которая имела как для России, так и для США более значительные геополитические прямые и косвенные последствия, чем все предыдущие региональные войны.

Значительно иссякшие за время кризиса в Заливе авуары арабских нефтедобывающих стран только в зарубежных банках вне мусульманского мира все же не исчезли. Они достигли в 1993 г. 670 миллиардов долларов по расчетам западных финансистов, работая, в основном, на западную экономику. На каждый 1 доллар, вложенный в арабских странах, приходится не менее 60 долларов инвестиций вне их границ. Это значит, что арабские инвестиции в собственных странах не превышают 12 миллиардов долларов, в то время как только нефтедобывающие арабские страны Залива оперируют более 300 миллиардами долларов на финансовых рынках Запада и приблизительно на такую же сумму владеют недвижимостью тоже в основном за пределами мусульманского мира [18]. Огромные, можно сказать, рекордные суммы направляются ими на приобретение оружия и на покрытие других военных расходов. Капиталы используются уже не столько для противостояния с Израилем, сколько в других локальных и региональных войнах между самими мусульманскими и арабскими странами. Но и после приостановки (но все еще не окончания) этих, возможно, самых дорогостоящих войн XX века спираль гонки вооружения в этом регионе продолжает по-прежнему раскручиваться. Страны Залива и после 1999 года остаются рекордсменами по закупке вооружения и другим военным расходам. На эти цели ими истрачено более 50 млрд. долларов, из них 35 млрд. - по контрактам на закупку оружия только с США. До 2000 года арабскими странами Залива, входящими в Совет сотрудничества, планируется еще израсходовать не менее 10 млрд. долларов, а Ираном - более 5 млрд. долларов. Эти суммы направляются на пополнение их оружейного арсенала, а также на увеличение численности вооруженных сил арабских стран Залива (исключая Ирак) со 165 тысяч до 250 тысяч человек, а Ирана - до 500 тысяч в рядах регулярной армии и до 700 тысяч в иррегулярных войсках. Не собирается отставать от военных планов своих соседей и Ирак, хотя он понес самые большие потери в обеих войнах, продолжавшихся для него с небольшими перерывами почти 20 лет. Это срок тоже вполне достаточный для подведения не только военно-экономических, но и геоцивилизационных последствий этих войн для некогда процветающих стран. Целостность, безопасность и суверенитет Ирака, подвергающегося, по существу, до сих пор экономической и военной блокаде, все еще находятся под серьезной угрозой.

Между тем войны в Заливе привели к огромным прямым и косвенным потерям не только их прямых участников (Ирана, Ирака, Кувейта). Издержки всех других ближневосточных стран составили не менее 670 млрд. долларов [19].


"Большой" или Новый Ближний Восток.


Примитивные общества, которых А.Тойнби насчитал за человеческую историю не менее шестисот, породили в своем эволюционном развитии к концу XX века, по разным оценкам, от 6 до 12 современных цивилизаций. (Такой разрыв обусловлен разными классификациями "великих цивилизаций".) На исходе второго тысячелетия только одна из них, называемая Западом, сумела, став на рельсы технического перепроизводства, с убыстряющейся скоростью обгоняя Восток (вернее, Востоко-Юг), претендовать на роль некой "неоимперии" в наступающей информационной эре, называемой "Постмодерном" [20]. Но человечество так и осталось неприкаянным, не обретя мира в водовороте братоубийственных войн.

Уходящий век сумел вобрать в себя едва ли не все формационные эпохи, которые он теперь завершает. Он максимально спрессовал время. В Европе ход истории был настолько убыстрен, что она сумела кое-где ускоренным темпом, миновав феодализм, не только шагнуть в капитализм, но и долго не задерживаясь в неразвитом капитализме, заглянуть в так называемый "развитой социализм". Затянувшиеся на многие годы и десятилетия "постколониальные войны" и постимперская трансформация сумели вобрать в себя не только несколько формационных, но и цивилизационных циклов. Процессы становления новых государственных образований при преодолении "постколониальных транзитов" сопровождаются здесь рождением не только новых государственных и этнических образований, но и возрождением так называемых "прерванных" субцивилизаций. И здесь феномен Израиля может оказаться не исключением. Вслед за ним может появиться, например, Курдистан. Отсюда проистекает высокая степень кризогенности Ближнего Востока. На самый продолжительный конфликт века вокруг Палестины продолжают наслаиваться новые конфликтные узлы.

Недавно рисовавшиеся в воображении сценарии ожидаемых столкновений на разломах цивилизаций быстро приобретают черты реальных угроз. Толчки ощущаются вдоль всех южных границ России. Вокруг бывших эпицентров непотушенных до конца пожаров появляются все новые и новые очаги напряженности и на Ближнем Востоке. Социальная природа таких тектонических сдвигов имеет глубокие исторические и этнорелигиозные корни. Взаимопроникновение, взаимодействие, взаимовлияние, как и столкновения разных векторов сил, происходят в синергетическом сопряжении этносов, наций и цивилизаций. Любые взрывы, будь то на меж-цивилизационных или на постимперских развалах в современных условиях вызывают цепную реакцию. Она может стать и ядерной.

Появление на постсоветском пространстве новых независимых государств, автономий, как и новых государственных образований на Ближнем Востоке, может усугубить трудности преодоления межцивилизационного, в том числе этнорелигиозного "сопряжения" на их внутренних и внешних рубежах. В границах Российской Федерации уже появляются свои этнорелигиозные автономии, "исламские республики", "независимые территории ваххабитов". После выхода к границам СНГ вооруженных исламистских формирований "талибов", за спиной которых стоит Пакистан с его "исламской ядерной бомбой", бывший "мусульманский Север" становится особенно уязвимым исламским "южным подбрюшьем" России. Наибольшую опасность представляет не столько сам факт "возрождения" ислама и даже не проявление религиозного фундаментализма, сколько сопровождающие их конфликты и войны, все труднее поддающиеся контролю на региональном и международном уровнях.

Происходит неравномерное отождествление исламского фундаментализма и экстремизма, в которых все чаще усматривается некая "исламская угроза". Но ислам, как и всякая другая религия, является лишь одной из моделей, или одним из информационных векторов организации того или другого социума. Рассматривая ислам как один из элементов не только виртуальной, но и действительной реальности в системе межцивилиза-ционных отношений, нельзя не видеть, что никакая религия не может сама по себе быть причиной вооруженных конфликтов и войн. Они чаще всего имеют, как это показано выше, социально-экономическую, особенно - нефтяную подоплеку. Это подтверждается, в частности, сделанными В.Вигандом расчетами, которые показывают, что в мусульманском мире степень глобализации (наверное, не только в экономике) снижается на протяжении последних 15 лет [20].

При анализе разразившихся острых кризисов в Персидском заливе и вокруг Каспия, роли в них нефти и военной стратегии многие исследователи (к примеру, египетский историк Хасанейн Хейкал и французский генерал Пьер М.Галуа, или американские политологи Дж.Кэмп и Р.Харкави) отводят им гораздо большую роль, чем "исламскому фактору", или вообще этноконфессиональным противоречиям [21]. Главную опасность расширения "меняющегося" Ближнего Востока в границах чуть ли не всего мусульманского мира американские авторы капитального труда "Стратегическая география и меняющийся Средний Восток" усматривают не в самом исламском факторе, а в других серьезных потенциальных угрозах, возникающих на путях транспортировки нефти и газа на мировые рынки из Персидского залива и Каспия через наиболее нестабильные в современном мире районы Кавказа, Курдистана и Афганистана [21]. С ними отчасти соглашается и В.Виганд, указывающий на совершенно разные функции религии и экономики. "Исламская составляющая" как по количественным показателям, так и по духовному воздействию в сравнении с другими цивилизациями, совершенно справедливо отмечает авторитетный российский африканист "не дает основания считать, что исламский мир может иметь свой особый региональный экономический базис. Попытки найти в шариате какие-то черты, допускающие создание собственной экономической системы, также бесполезны, как было суждено советскому социализму создать свой экономический базис [23].

Рождение ряда новых государств, сопровождаемое распадом прежних империй, появлением новых федеральных и автономных образований, порушило существовавшую здесь веками прежнюю модель "сопряжения" различных этносов. В результате создалось перенапряжение в их цивилизационных и социальных отношениях. Порожденный этим хаос после Первой и Второй мировых войн в их расширенных временных рамках приводит к дезорганизации всей системы международных отношений в обширном регионе на длительное время.

Причины и сущность этого хаоса предстают, на первый взгляд, в виде столкновения противоположных геополитических интересов и идеологий. Но выход из него видится не столько в глобализации этих столкновений, сколько в синергетическом сопряжении дополняющих и воздействующих друг на друга разных видов естественно-природной и социокультурной энергетики. В такой пространственно-временной взаимосвязи и формируется, по теории синергетики, особый вид информационной энергетики, называемой "памятью о будущем". Она проявляется в определенной цикличности повторяемых событий в сопряжении всех компонентов синергетической триады "Природа - Человек - Общество (Цивилизация)". Разрыв взаимосвязи прошлого и будущего в сфере межцивилизационных отношений чаще всего мешает "самоорганизации хаоса". Игнорирование социоестественных процессов в сфере межцивилизационных и религиозно-этнических отношений мешало и мешает урегулированию периодически возникающих здесь кризисов и конфликтов.

Выдвинутый 20 лет спустя после Октябрьской войны в процессе арабо-израильских мирных переговоров принцип "мир в обмен на территории" - это и есть связующее звено, которое призвано осуществлять сопряжение между политикой и синергетической триадой социоестественной истории "Природа - Человек - Общество".

С надеждой отзываясь о перспективах перестройки международных отношений, один из архитекторов "ближневосточной перестройки" Шимон Перес в беседе с Михаилом Горбачевым незадолго до ухода обоих с занимаемых ими высоких постов представил свое видение "нового Ближнего Востока", в корне отличающегося от "Меняющегося Ближнего Среднего Востока" в американской стратегической парадигме. Строительство нового Ближнего Востока, по его убеждению, должно включать в себя и разоружение, и водную проблему, которая в будущем веке может сказаться острее, чем территориальная, и реконструкцию, и кооперацию экономики. "Мы не хотим замыкаться на прошлом, - заявил он. - Израиль не может быть Островом Изобилия в море надежды. Поэтому надо сотрудничать с арабами, начав с территориального компромисса, чтобы строить теперь Новый Ближний Восток [22].

В Москве всегда проявляли заинтересованность в установлении арабо-израильского мира. "Мы не только были заинтересованы, но и работали в этом направлении, не забывая о своих многогранных интересах на Ближнем Востоке", - вспоминает бывший глава МИД и премьер-министр Евгений Примаков. Но формула, выработанная в Мадриде, не работает до сегодняшнего дня, а процесс политического урегулирования поэтому дает сбой. Здесь, по его убеждению, несомненно "сказывается менталитет вовлеченных в кровавый конфликт сторон, сложившийся на протяжении целого века". Но кроме того, удлиняет путь к компромиссу новая тактика США, стремящихся подтянуть к миру с Израилем одну арабскую страну за другой и отдельно палестинцев. Это, по убеждению Примакова, приводит к появлению "ближневосточного мифа", будто США способны в одиночку без координации действий с Россией и европейскими странами привести дело к ближневосточному урегулированию [24].

Если в видении из-за океана Ближний Восток изменяется только в координатах стратегической географии, то для России он представляется сейчас особенно близким и в геополитическом, и в геоцивилизационном измерениях.

Прекращение глобального противостояния двух мировых систем, одной из арен которого был во второй половине XX века Ближний Восток, пошатнуло прежнюю систему политического и военного баланса. Но это вовсе не означает возложение только на США монопольной ответственности за решение любых региональных конфликтов, тем более межциви-


лизационных. Здесь, говорили участники ежегодной конференции российских арабистов и востоковедов по проблемам Ближнего Востока, требуется поиск "золотой середины" [25]. Очевидно, она может быть найдена на пути сопряжения всех "остаточных элементов неурегулированности", будь то на постколониальном Новом Ближнем Востоке или на постсоветском пространстве Новой России с ее "ближним" и соседним зарубежьем.


Вместо заключения


В начале века Иван Бунин, совершив путешествие "в Иудею и Палестину", сравнивал "святую землю", покрытую маками цвета крови и камнями цвета этой многострадальной земли, с огромным полем битвы. Оно рисовалось в его воображении полем, на которое "обрушился сперва кровавый, а потом каменный ливень". Тогда ему казалось, что "в мире нет страны с более сложным и кровавым прошлым". Вскоре после этого он убедился, что на свете есть еще одна страна не только с таким прошлым, но и с не ^енее страшным будущим. К такому выводу Бунина подвели пережитые им "окаянные дни" в своем Отечестве. За окаянными днями должны были следовать годы покаяния за все совершенные грехи, которые через века и тысячелетия идут от Каина. Россия сама наложила на себя "каинову печать". Сама распяла себя на Голгофе кровавых войн и братоубийственных революций. Они унесли, по разным оценкам, за этот "окаянный век" от 60 до 80 миллионов жизней россиян. Не будь этого, численность населения в границах бывшей Российской империи, как считают демографы, могла бы приблизиться к миллиардной отметке.

На "святых землях" Израиля в нынешней Палестинской Автономии человеческая база, по выражению русского философа Ивана Солоневича, оказалась тоже "исчерпана войнами, разжижена и истощена миграциями и эмиграциями" [26]. Не будь этого - и геноцида, и массового исхода людей, - население "святой земли" по своей численности тоже было бы на порядок больше. Да и сама земля не была бы столь опустынена и обезвожена. За это столетие ее чаще поливали "кровавые и каменные ливни", чем благодатные дожди. Из-за войн и разумный раздел имеющихся вод тоже представлялся невозможным.

На пути отправленных друг за другом из Мадрида и Осло "ближневосточного и палестинского экспрессов" оказалось немало завалов. Но процесс не остановился. Даже в условиях непрекращающихся войн, силовых "бурь", разгула терроризма, палестинской "интифады" ("революции камней"), затяжных кризисов в Ливане и вокруг Ирака оба, не столь уж скорые, "экспресса" двигались к намеченной цели.

Нерешенных проблем на "библейских землях", как и в российских "родных палестинах", остается пока больше, чем решенных. Может быть, их решение связано не столько с ликвидацией последствий войн и кризисов, сколько с преодолением "инерции воинственности". Она дает о себе знать в отношениях между мирами, поскольку нет больше блоков между государствами, социумами, этносами, конфессиями. Все войны и битвы велись и ведутся ради победы, включая и бездумное "покорение человеком природы". Но окончательная победа - это, по выражению А.Тойнби, "пагубная иллюзия". Это касается любых войн и империй, которые не могут избавиться от воинственности. "Можно простоять с мечами в ножнах, - писал А.Тойнби, - тридцать, сто, двести лет, но рано или поздно -Время сделает свое дело. Оно работает против строителей империй. Они не способны стать незыблемыми краеугольными камнями. Они обречены на расшатывание и выпадение, как зубы дракона" [3].

Сказанное воспринимается и как урок прошлого, и как назидание на будущее: мир без войн дороже любых завоеваний. Поэтому за него тоже, как и на войне, нередко жертвуют жизнью. Израильский премьер Ицхак Рабин после того, как вместе с палестинским лидером Ясиром Арафатом получил Нобелевскую премию за мир, был вскоре убит иудейским экстремистом. Его постигла та же судьба, что и египетского президента Анвара Садата, убитого мусульманскими фанатиками за проявленную им инициативу начать продвижение к миру на Ближнем Востоке.

Приостановленные с приходом к власти в Израиле правительства Натаньяху шаги к миру, похоже, могут снова возобновиться после состоявшейся в Вашингтоне встречи нового израильского премьера Эхуда Барака и сирийского министра иностранных дел Фаруха Шараа. В связи с этим высказывают предположения, что США, уплатив за мир с Египтом и Иорданией за последние 20 лет около 60 млрд. долл., придется, наверное, снова "инвестировать в мир" на палестинском, сирийском и ливанском направлениях не меньшую сумму.

У обедневшей за это столетие России нет таких возможностей, чтобы соревноваться с Вашингтоном в "долларовом миротворчестве". Но у нее есть другие рычаги и возможности. Новый "прорыв" к миру на Ближнем Востоке подготовила не только Мадлен Олбрайт, встречаясь с сирийским президентом в Дамаске. Этому предшествовали встречи и переговоры арабских и израильских лидеров в Москве - и Х.Асада, и Я.Арафата, и Э.Барака, и Д.Леви. Раньше в годы "холодной войны" Вашингтон и Москва не жалели усилий, чтобы переиграть друг друга на "горячих" перифериях, особенно на ближневосточной "арене контригры". Россия после окончания холодной войны, по существу, самоустранилась от участия в строительстве мира на Ближнем Востоке. Почувствовав себя единственной сверхдержавой, США, напротив, побили все рекорды в расходах на проведение там силового миротворчества. Они в несколько раз превысили американскую "плату за мир". Из-за такого перекоса мир на Ближнем Востоке и остается неустойчивым. Возвращение туда России придаст процессу ближневосточного урегулирования более необратимый и устойчивый характер.

-- Абу Мазен. Путь в Осло. - М, 1996. - С. 9.

-- Чижевский АЛ. Космический пульс жизни. - М., 1995. - С. 289-290.

-- Тойнби, А.Дж. Постижение истории. - М., 1991. - С. 181, 293. Хрестоматия по истории цивилизаций. - М., 1997.

-- Дьяконов И. Пути истории. - М., 1997. - С. 341-355.

-- Капица С, Курдюмов С, Малиновский Г. Синергетика и прогнозы будущего.- М., 1997.

-- Моисеев Н.Н. Быть или не быть... человечеству? - М., 1999. - С. 110-114.

-- Моисеев Н.Н. С мыслями о будущем России. - М., 1997. - С. 140.

9. Vidal, Dominique Le peche originel d'lsrael/ Paris, 1998.

Ю.Добрынин. Строго доверительно. - M., 1997. - С. 223.

-- Hantington, S. The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order.

-N.Y. 1996.-С 28.

-- Abdelhadi, B. Le monde islamique et Ie pzojet du nouvel ordre mondial. - P.

1995.-С 61-70.

-- Citop.-с. 109-120.

-- Cit. op. - с 256.

-- Расторгуев СП. Информационная война. М., 1999. С. 152-156.

-- Defence Nationale, 1993, Decembre, с. 113-123.

-- Chapour Haghinat Histoire de la Crise du Golfe.

-- Медведко Л. "Седьмая" ближневосточная война. - М., 1993. - С. 29-38.

-- Неклесса А. Конец цивилизации или Зигзаг истории. // Знамя. - 1999, -

1.-С. 165.

-- Восток. - 1999.- 2. - С. 61-63.

-- Там же, с. 64.

-- Брутенц К.Н. Тридцать лет на Старой Площади. - М.,1998. - С. 391.


-- Актуальные проблемы Ближнего Востока: Материалы конференции. /

Москва. 30.01.98. - М., 1998. - С. 7.

-- Примаков Е. Годы в большой политике. - М. 1999. - С. 367-368.

-- Материалы ежегодной конференции арабистов 2-3 декабря 1999 г. Москва

-- Сравнительное изучение цивилизаций. - М.1997. - С. 301.


22


--