# Дважды два восемь (начало)

Михаил Сергеевич Метс

ОСТОРОЖНО, ГРОТЕСК! ЛЮДЯМ БЕЗ ЧУВСТВА ЮМОРА ЧИТАТЬ НЕ РЕКОМЕНДУЕТСЯ.- Понятно, - кивнул я. - А такую страну "Россия" вы не знаете? - Как ты сказал? - Рос-си-я. - Не. Не знаю.

ПЕРЕД ВАМИ МОЙ OPUS MAGNUM - РОМАН-ПАМФЛЕТ, НАПИСАННЫЙ В ЖАНРЕ САТИРИЧЕСКОГО ГРОТЕСКА. ПРАВДА, НАЧАЛО У ЭТОГО РОМАНА ВПОЛНЕ РЕАЛИСТИЧЕСКОЕ.


ПРОЛОГ


Не прилгнувши не говорится никакая речь.

Н.В. Гоголь

Глава I

Похороны Бродского


Январь 199... года, как, может быть, еще помнит читатель, выдался на редкость морозным. Хотя редкость, если задуматься, заключалась не столько в том, что сам январь был морозным, сколько, пожалуй, в том, что всю предыдущую дюжину январей погода стояла по-европейски гнилая и оттепельная, так что мы - жители города-героя Санкт-Петербурга - постепенно стали считать 'минус пять' - арктической стужей, а 'минус четырнадцать' - катастрофой.


В тот день в городе-герое Санкт-Петербурге стояло - минус двадцать восемь.


Я шел вдоль Фонтанки по долыса вылизанному поземкой снегу и думал о... о чем же я думал тогда? Наверное, о какой-нибудь ерунде. О, Господи! Я думал о - похоронах Бродского.


Где-то неделю назад в Нью-Йорке умер Иосиф Бродский. Я шел вдоль Фонтанки по хрупкому от мороза снегу, а перед моим внутренним взором проплывала вся тоскливая процедура этих эмигрантских, чуть-чуть двоюродных похорон: какие-то старенькие, траченные жизнью интеллигенты, какие-то полуувядшие женщины, какая-то чертова уйма читаемых вслух по-английски и по-русски стихов, какие-то надрывно играющие виолончели и - посреди всего этого - огромный парадный венок от Виктора Степановича Черномырдина.


Венок походил на сталинское метро. Неохватный державный лавр, перевитый узкой орденской лентой.


На похоронах изгоя-поэта этот чудо-венок выглядел так же нелепо, как... как... ну, я не знаю, как почетный караул блондинов-эсэсовцев, присутствующий при погребении главного раввина Московской хоральной синагоги.


Здесь, саркастически хмыкнув и огорченно взмахнув рукой, с закованной в серый блокадный лед Фонтанки я повернул на Невский.


Глава II

Мой друг Леня


А Невский оставался Невским. Невзирая на холод, валом валил народ. Проплывали красивые женщины в сверкающих тысячных шубах, упругой спортивной походкой, в модных в те годы узких пальто шли их на редкость, по правде сказать, неприятные кавалеры, чинно ведомый воспитателями, мельтешил разноцветный отряд малышни, порхали бойкие стайки девчушек в блестящих кожанках, степенно побирались нищие, с рекламных афиш улыбались красноносые деды-морозы - Невский оставался Невским. Нынешние 'минус двадцать восемь' были ему нипочем. Он жил своей, независимой ни от кого и ни от чего, навеки счастливой и обреченно праздничной жизнью.


Невнимательно шаря взглядом в чуть прореженной, все же, морозом толпе (здесь, на Невском, у меня была назначена средней важности стрелка) и мурлыча себе под нос привязавшийся со вчерашнего дня попсовый напевчик: 'А он та-а-акой, мой но-вый парень, просто чумовой, мой но-вый парень...' - я машинально сунул руку в карман пальто и попытался на ощупь открыть запечатанную пачку "Винстона". Непослушными, словно поленья, пальцами я содрал золотинку, разогнул картонную крышечку, выцапал сигарету, вхолостую щелкнул обледеневшим 'Крикетом' и...


И здесь, наконец, я увидел его. Близ "Лавки писателя" стоял, пригорюнившись, мой бывший друг Леня.


Над Лёниной головой виднелись крупные полустертые буквы:


"ЕЛЬЦИН, СОБЧАК, ФАШИСТЫ, УБИЙЦЫ, ДАЙТЕ НАРОДУ ХЛЕБА!!!".


А сам, игнорировавший эту жуткую надпись Леня был, как всегда, одет вызывающе не по сезону.


Лохматая кепка-пидорка. Распахнутая почти до пупа дубленка. Жиденький серый шарф, вельветовые штаны и лаковые штиблеты.


- Здорово, Миш! - прикрывая руками синие уши, крикнул мне Леня.


(Ленино прозвище, было, если кто вдруг не знает, 'Прыщ').


- Привет, - односложно ответил я. - Пришли пацаны?


- Ага, пришли, - чуть запнувшись, ответил Леня. - Оба.


- Оба, говоришь?


- Ага. Оба.


(Прыщ был мой друг. Друг, можно сказать, детства. Даже не столько детства, сколько миновавшей лет двадцать тому назад комсомольской юности. Мы с ним вместе когда-то перенесли все муки и радости полового созревания).


- Где? - отрывисто спросил я Леню.


- В "Ноль - Один", - поспешно ответил он.


Мы прошли к "Ноль - Один". Я вошел внутрь, а Прыщ остался мерзнуть у входа. Пацаны - Олежка и Стас - сидели у крайнего столика и с хрустом пережевывали миньоны с грибами.


******************************************************************


Олежка и Стас - моя (не люблю этого слова) крыша. Именно Прыщ некогда свел меня с Олежкой и Стасом.


Произошло это года два тому назад. В ту пору никакой такой крыши у меня не было. Вообще - никакой. Так получилось.


Моя прежняя (терпеть не могу этого слова!) крыша, мой старый нахлебник и кровосос - раннеперестроечный романтик и гопник с провидческим прозвищем "Вася-Череп" в процессе жестоких внутрипацанских разборок однажды угодил под сокращение. Его конкуренты, подведшие романтика-гопника под сокращение, обо мне просто забыли. Фирма у меня маленькая, дележка была жестокой, хозяйство у Черепа было большое и крайне запущенное, и про меня - забыли.


Годика полтора я прожил, так сказать, холостяком.


А вот весной девяносто ...го года на моем горизонте появился Леня.


Стоял месяц март. С крыш текло. Ржавые сосульки истекали искрящимся на солнце соком. От черных прогалин асфальта подымался тонкий банный парок.


Прыщ - в своей всепогодной дубленке, теплом шарфе и шикарных блестящих штиблетах был, как всегда, одет вызывающе не по сезону. Его толстое, малиново-красное лицо было сплошь покрыто мелкими каплями пота, его серый мохеровый шарф весь взмок и свалялся в веревочку. Он шел, смешно переваливаясь при ходьбе, и громко пыхтел, словно взбирающийся на Эверест борец сумо.


Впрочем, завидев меня, он перестал и переваливаться, и пыхтеть. Завидев меня, он замер, как соляной столб, возле закрытого после наезда налоговой мехового салона "Лена", воздел руки горе и завопил:


- При-ы-ы-вет, Ми-ы-ыш! Эге-ге-гей, Ми-ы-ыш!


(Чуть выше мохнатой Лениной кепки виднелся написанный красным маркером слоган: " 4 окт. 1993 г. Ельцин и ЦРУ устроили государственный перево... " Лозунг обрывался на полуслове. Видать, ельцинские опричники прямо здесь и скрутили бесстрашного русского патриота).


- Леня!!! - заорал в свою очередь я. - Леня! Паять мой лысый череп, Леня!


- Ми-ы-ыш! При-ы-ывет, Ми-ы-ыш!


- Леня! Чтоб в перегреб. Ты откуда свалился, Леня?


- Да, та-ак... - чуток подзамялся Прыщ. (Как выяснилось несколько позже, он свалился непосредственно с Яблоневки, она же 'Табуретовка', знаменитой в узких кругах "сучьей зоны") - Что я? Что я?... Ты-то как, Ми-ы-ыш?


- Я? - здесь пришла моя очередь смущенно потупить взор долу. - Да так... спекулирую потихонечку.


- О-о! - оживился Прыщ. - И в крупняк?


- Да какой там крупняк! - обиделся я. - Одни, Лень, слезы. Два, короче, маг;зина имени Стеньки Разина.


- Ништяк! - одобрительно отозвался Леня и, осторожно поправив мохнатую кепку-пидорку, еще раз присовокупил. - Ништяк!


- Лень, а ты?


- А я... я так, - опять застеснялся Прыщ, - по... по этим... как его, по... квартирам.


- Ну, это-то дело денежное.


- Ага, - охотно согласился Леня.


- Бандюки хоть не цапают?


- Да нет, - равнодушно вздохнул Леня Прыщ и вдруг затрындел, как по-писаному. - У меня ребята хорошие. Олежка, короче, и Стас. Из малышевской, короче, бригады. Нормальные пацаны. Живут по понятиям.


- Так уж и по понятиям? - засомневался я.


- По понятиям, по понятиям, - все той же унылой казенной скороговоркой частил Леня. - Я тебе говорю! Олежка, короче, и Стас. Нормальные па...


В общем, денька через два он мне их сосватал. Нормальные пацаны - Олежка и Стас - оказались обычнейшими шакалами. Хитрыми, глупыми и патологически жадными. В чем я, конечно же, сам виноват. Ибо в течение этой истории я вел себя, как...


Но - ближе к делу, друг мой читатель! Олежка, короче, и Стас сидели у крайнего столика и с хрустом пережевывали миньоны с грибами.


Внушительный, орангутангоподобный Стас при этом громко сопел и чавкал, а стройный брюнет Олежка лениво утыкивал зубья вилки скользкими грибными кружочками и, беззвучно, по одному, клал их в рот. Олежка манипулировал вилкой с расслабленным изяществом киноактера. Да он отчасти и был - киноактер. В далеком советском прошлом за душой у Олежки остались три курса ЛГИТМиКа и пяток эпизодических ролей в пяти картинах.


Зато Стас был даже и внешне - типичный бандит. Зеленый пиджак. Золочёная цепь. Отключенный за неуплату мобил. Шея, обхватом с фонарный столб. Морда - на кобыле не объедешь. Бандит и бандит. Разве что кровь с клыков не капает.


***************************************************************


- Здорово, Мишаня, - приветствует меня Стас неожиданно тонким голосом. - Как сам-то?


- Да так, - неопределенно хмыкаю я.


- Бабки принес?


- Понимаешь, Стас, - я делаю изо всех сил печальную морду, - у меня, короче... проблемы. У меня на дальнюю точку два каких-то, короче, жлоба наехало. Два здоровых таких жлоба. На черном "Ниссане".


- Ну? - переспрашивает Стас и заинтересованно шевелит ушами.


- Забили, короче, стрелу.


- Ну?


- Завтра, короче, в три часа дня. Возле памятника.


- Понятно, - кивает коротко стриженой головою Стасик. - А что за пацаны?


- А я знаю? Здоровые такие пацаны. На черном "Ниссане".


- Сами что, тоже черные?


-Да нет, вроде... славяне.


- Понятно.


Следует минут пять сосредоточенной тишины. Олежка и Стас мучительно размышляют.


(Они мне надоели, эти два мудака - Олежка и Стас. Завтра в три часа дня я сдам их в ментовку.)


Первым приходит в себя чуть более башковитый Олежка. Он спрашивает меня своим хорошо поставленным баритоном:


- Стрелка стрелкой, Ми-ша-ня, а бабки-то - где?


- Бабки? - трусливо моргаю я.


- Ага, бабки.


- Ну, Олежка, - начинаю канючить я, - ну, давай до... до завтра. Давай до завтра, а? Сразу же все, короче, четыреста пятьдесят бачков.


- Так, Ми-ша-ня. Какое сегодня число?


- Ну, Олег, ну, напряг.


- Ми-ша-ня!


- Ну, хорошо, давай разбежимся так: прямо сейчас пятьдесят баксов, а остальные четыреста - завтра.


И я протягиваю ему серо-зеленую бумажку с бородатым анфасом президента Гранта. Олежка неуловимым по быстроте жестом хватает ее и тут же прячет во внутренний карман своей кожанки.


- Хо-ро-шо! - удовлетворенно вздыхает Олежка и его узенькое недоброе лицо на минуту становится утомленно-вальяжным. - Ох, хорошо! - повторяет он. - Вот что хорошо, то хорошо!... Но - Мишаня! - Олежкино личико снова становится хищным и властным. - Остальные четыреста баксов ты отдашь нам тоже сейчас.


- ??


- А завтра, - своим то и дело срывающимся на писк тенором поддерживает его Стас, - ты отдашь нам еще четыреста пятьдесят баксов.


- Ка ... ак? - выдыхаю я.


- С этого месяца плата за охрану повышена ровно в два раза. Так решили Старшие.


(Вот те и раз, - опупело думаю я. - Ровно в два раза. Решили Старшие).


- Хорошо, - покорно говорю я вслух. - Решили так решили. Я схожу за деньгами?


Следующие минут пять Олежка и Стас пребывают в моральном нокдауне. Я абсолютно уверен, что по их, заранее утвержденному мифическими Старшими плану, я должен сейчас спорить и кричать. Но я не собираюсь этого делать. Зачем мне кричать - я ведь на редкость покладистый парень. Мне совершенно не жалко лишних четыреста пятьдесят баксов для таких отличных ребят, как Олежка и Стас.


Итак, минут, как минимум, несколько Олежка и Стас пребывают в глубоком моральном нокдауне. Наконец, так и не связав концы с концами, Олежка кричит:


- Ты никуда не пойдешь!


- Почему?


- Потому что ты... - потерянно бормочет он. - Потому, что.. ты... Сейчас. Пойдешь. С нами.


- За... зачем?


- Так. Надо.


- Хорошо, - опять соглашаюсь я (я со всем соглашаюсь, я просто на редкость покладистый парень). - Хорошо. Договорились. Сейчас я поеду с вами. Только давайте сначала я заскочу за деньгами. Хорошо, пацаны? Надо ж отдать вам все ваши восемьсот пятьдесят баксов. Все-все восемьсот пятьдесят бачков. Новых. Зеленых. Хрустящих.


- Да... давай, - безвольно шепчет Олежка, (взгляд его блуждает и туманится, он слишком, похоже, наглядно представил все-все восемьсот пятьдесят хрустящих бачков). - Да... да-давай...


Но Олежкину самодеятельность тут же на корню пресекает Стас.


- Нет, Мишаня, - твердо заявляет он. - Ты. Поедешь. С нами.


- По... почему?


Стас опасливо зыркает куда-то мне за спину и говорит:


- Потому, что. Так. Надо. Сейчас. Мишаня. К тебе. Подойдет. Человек.


Стас трусливо кивает своей огромной, стриженой почти что под ноль башкой и добавляет:


- Это очень серьезный Человек. Ты с ним. Мишаня. Не спорь.


И здесь из-за моей спины появляется и сам Человек. Это обыкновенный человек. Можно даже сказать - демонстративно заурядный. Средний рост. Средняя стать. Обычный светло-зеленый костюм. Чуть вытянутое, плохо запоминающееся лицо со стертыми, словно у медной монеты, чертами. Человек вплотную подходит ко мне и тычет мне между лопаток чем-то круглым и твердым.


- На выход, - тихо шепчет он мне.


Я (хотя и руки и ноги меня почти что не слушаются) подчиняюсь.


Мы идем с ним на выход. У самых дверей кафе стоит оранжевая, забрызганная мелкой коричневой грязью девятка. Меня заталкивают в ее пропахший табаком и пивом салон, девятка фыркает, выпускает черное облачко угарного газа и медленно-медленно едет вдоль Караванной.


Я пытаюсь обернуться и посмотреть назад, но тут же получаю несильный удар в основание черепа. Последствия этого удара странные - я теряю сознание.


Последнее, что я успеваю заметить - это круглая морда Прыща, вконец заиндевевшая от холода. Прыщ держит фиолетовую ладонь козырьком и грустно смотрит нам вслед. Над его головой алеет очередной набрызганный нитрокраской слоган.


Этот загадочный и абсолютно ненужный мне текст я зачем-то успеваю прочесть и запомнить намертво.


Он гласит:


"Ельциноидам мало золота партии, им и земли скоро будет мало".


Глава III

Он умер в январе, в начале года


...Я лежал на боку, обе руки были пристегнуты наручниками к холодной трубе отопления, а под моим правым, омертвевшим от многочасового лежания боком, расстилался продавленный мягкий топчан, обитый белым от старости дерматином. Перед моими глазами выгибалась неровным горбом стена, оклеенная пожелтевшими позапрошлогодними газетами.


Все это длилось уже Бог знает сколько времени.


"Судя по всему, - с каким-то идиотским равнодушием подумал я, - я нахожусь сейчас где-то за городом... За городом. Мда... Для города вокруг слишком тихо".


Вокруг и, действительно, было тихо. Вокруг набухала густая, словно сметана, годами настаивавшаяся пригородная тишина. Лишь где-то (почти в космическом далеке) еле слышно шелестело радио.


'Циклюю, - машинально прочитал я висевшее перед самым носом объявление. - Циклюю. Без пыли... Без пы-ли. М-да...' - печально повторил я и погрузился в раздумья о собственном будущем.


Оно обещало мне мало радостного.


Собственно говоря, сама возможность для меня иметь хоть какое-то будущее оценивалась ровно в тридцать тысяч. Разумеется, долларов . Именно столько два этих юных дауна - Олежка и Стас - умудрились задолжать Человеку с Не Запоминающимся Лицом и стоявшей за ним безымянной бандитской группировке... Тридцать тысяч. Разумеется, долларов. Таких диких денег у меня не было.


(НАПОМИНАЮ, ЧТО ВСЕ СВОИ МЫСЛЕННЫЕ РАСЧЕТЫ ГЕРОЙ ВЕДЕТ В ЦЕНАХ 1996 ГОДА: ЧЕТЫРЕСТА БАКСОВ - ОГРОМНЫЕ ДЕНЬГИ, ЗАРПЛАТА В ТЫСЯЧУ ДОЛЛАРОВ - ПРЕДЕЛ МЕЧТАНИЙ, КОМНАТУ В КОММУНАЛКЕ МОЖНО КУПИТЬ ЗА ПЯТЬ ТЫСЯЧ ЗЕЛЕНЬЮ, ЧЕТЫРЕХКОМНАТНАЯ В ЦЕНТРЕ, КАК ЭТО СЕЙЧАС НИ СМЕШНО, СТОИТ ТЫСЯЧ ПЯТЬДЕСЯТ-ШЕСТЬДЕСЯТ БАКИНСКИХ. М. МЕТС).


Тридцать тысяч. Долларов, разумеется, долларов. Ровно столько, пожалуй, стоило все мое дело. Вернее, примерно столько было в него за все эти годы вложено. Продать же мой бизнес, - если с умом и не торопясь, - можно было тысяч за пятнадцать-двадцать, а ежели же без ума и со спешкой, то тысяч за семь или восемь. Живых же денег было у меня (только не смейся, читатель!) ровно... три с половиной тыщи бакинских.


Мамой клянусь: в толстом зеленом томе "Поэты мира в борьбе за мир" непосредственно вслед за стр. 387, где было напечатано стихотворение прогрессивного северокорейского поэта Бяк Ин Дюна "Ненависть" (Ненависть к ним // К империалистам Америки // Ненависть к ним // К гиенам, к червям презрения), следующие пятьдесят шесть страниц были частично вырезаны и в образовавшуюся узкую щель были вложены 35 купюр по 100 долларов США. Вот и все мои деньги.


Хочешь, читатель, верь, а, хочешь, - проверь.


Что я еще мог продать? Отдельной квартиры у меня (только не смейся, читатель!) не было, а имевшаяся лично у меня жилплощадь вместе со всем скопившимся в ней барахлом стоила тысяч, в лучшем случае, шесть.


Вот и все мои деньги. Пятнадцать тысяч недостает. А за пятнадцать тысяч Олежка и Стас и родную, я извиняюсь, мать на бутерброды порежут.


Так что будущее мое ... будущее мое было будущим на редкость ясным и определенным. Меня будут пытать, все, что возможно, выжмут, а потом ... потом меня, скорее всего, убьют.


Правда, один (кро-о-ошечный!) шанс у меня все-таки был. Он заключался, товарищи, в том ...


Зашуршали шаги.


Тихо шоркнула дверь.


Шелест шагов в тишине постепенно усилился и стал негромким, отчетливым топаньем. Топанье нарастало, становилось все отчетливей и отчетливей, все громче и громче, и, наконец, обозначилось в темноте в виде черного жирно очерченного силуэта.


Силуэт приблизился, вошел в желтую полусферу света, окружавшую круглое бра, висевшее на стене, и медленно-медленно обернулся ко мне мертвенно-бледным лицом давешнего Человека.


- Ну, - сказал Человек голосом тихим и совершенно бесцветным, - ты решил, Михаил?


- Что я... могу решить? - запинаясь, ответил я. - Таких денег у меня... нету.


- Верю, - кивнул Человек. - Но ведь выбора тоже нет, Михаил. Либо найдешь тридцать тысяч, либо тебе не жить. Любишь жить, Михаил?


- Лю... блю.


- Так найди, если любишь. Твои бычки говорят, что у тебя денег мно-ого. Мда... Быч-ки...


Человек осуждающе покачал головой.


- Бедный ты парень, Михаил. Бедный. Не ту крышу ты себе выбрал. Попала в блудняк твоя крыша.


Человек помолчал.


- Попала она, а расплачиваться тебе. Несправедливо?


Я ничего не ответил.


- Да, конечно же, несправедливо. Но деньги ты, Михаил, все равно найди. А то я тебя убью. Я, Михаил, человека могу убить тысяч за восемь. А за тридцать тысяч я тебя четыре раза убью. Четыре раза подряд умирать очень больно. Это правда, Михаил.


Слово очень было единственным словом, которое он хотя бы чуть-чуть окрасил голосом. Все отступая и отступая в темноту, Человек монотонно бубнил.


- Ты сутки подумай, Михаил. Сутки. Ровно. Сутки подумай, а потом я к тебе приду. И мы с тобою поговорим. Не бойся, Михаил, по-хорошему. Сперва по-хорошему, а потом уже все зависит от тебя, Михаил. Ты только не обижайся. А то я тебя убью. Ты зря-то обижайся. Ты просто подумай...


Шоркнула дверь и шаги в коридоре затихли. Я облегченно перевел дух и прижался носом к теплой стене.


***************************************************************


...Итак, один шанс у меня все-таки был. Крошечный, чисто теоретический.


Стас (а я знаю Стаса) завтра обязательно придет на стрелку. Олежка бы мог продинамить стрелку, а Стас - тот нет, он мужик деловой.


Итак, завтра в три часа дня Стас непременно пойдет на стрелу и там его с вероятностью в девяносто девять процентов повяжет майор Черновил. Нет, все сорвалось и никаких улик у него на Стаса не будет, но я знаю майора: все, что он видит - он цапает. А, зацапав Стаса, он его, без вариантов, расколет. Майор (я знаю майора) раскалывал и не таких, а Стас человечек нестойкий и к тому ж с ахиллесовой пяткой - жутко боится тюрьмы.


(Суетливый страх тюрьмы то и дело всплывал у Стаса почти что в любом разговоре.)


Итак, товарищ майор его, так или иначе, расколет и вот здесь начнется самое, блин, интересное: расколет он его до конца или все ж таки - нет? Т. е. выдаст ему Стас путь-дорогу ко мне или все-таки скроет? Или, если чуть-чуть иначе переформулировать тот же вопрос: кто в конкретный момент допроса вызовет в заячьей душонке Стаса больше страха - только что покинувший меня Человек или бравый товарищ майор? Оба, надо это сразу признать, мастера поселять в человеческих душах ужас.


Исход их поединка: пятьдесят на пятьдесят.


Итак, господа, меня может спасти совпадение трех достаточно вероятных событий (приход Стаса на стрелку, то, что его там повяжет майор Черновил и то, что товарищ майор его расколет) с одним полувероятным (товарищ майор напугает его сильнее, чем уже успел напугать только что покинувший меня Человек).


Я перевернулся на спину.


Общая вероятность... общая вероятность... черт, калькулятора нет... (0,9)3 х 0,5... 0,81 х 0,9 х 0,5... 0,729 х 0,5... общая вероятность где-то 36%.


36% - за жизнь.


64% - за смерть.


Теория вероятности ЯВНО на стороне смерти.


36% - за жизнь.


64% - за смерть.


Не знаю, как у тебя, читатель, а у меня и девяносто девять процентов сбываются через раз, а уж тридцать-то шесть... здесь и вообще говорить не о чем.


- Жаль, - опять перекантовавшись с боку на бок, подумал я, - как все-таки жаль, что я не герой романа, а - живой человек. Будь я героем романа, - пухлого детектива в цветастой обложке, то для полного и безусловного спасения мне бы хватило процентов пять-шесть... Да что там пять-шесть, - и полпроцента хватило бы. Основного героя ни один, даже самый кровожадный и глупый автор не станет убивать в самой первой главе.


"Хорошо бы, - вконец разомлев, размечтался я, - хорошо бы вместе с этим драным диваном взять бы и перекочевать в какой-нибудь там де-тек-тив... Эге-ге-гей! - мысленно возопил я, - Александра Маринина, Виктор Доценко и ты (извини, не помню твоей фамилии), гениальный автор сериала "Менты"! Уж простите меня, дурака, за то, что я всю свою жизнь насмехался над вами и никогда не читал ваших книг. Простите и ... возьмите в какой-нибудь самый плохонький, самый непопулярный, самый наспех написанный вами текст! Возьмите и - сохраните мне жизнь. А? Одно касание клавиатуры компьютера, один-единственный взмах ваших сильных и мудрых рук и сюда плотной толпой ворвутся Крутой, Хромой, Кривой и Бешеный, а также сверхсуперсыщица Дуня Кулакова, ворвутся, замочат практически всех (кроме, понятно, меня) и спасут мою ЖИЗНЬ!


Эге-ге-гей! - продолжал мысленно надрываться я. - Александра Маринина, Виктор Доценко и ты (прости, не помню твоей фамилии), гениальный автор сериала "Менты!" Дорогие товарищи! Сохраните мне жизнь'.


Могильная тишина была мне ответом.


Молчала Александра Маринина, молчал Виктор Доценко, молчал анонимный автор гениального сериала "Менты". Молчали Крутой, Кривой, Хромой и Бешеный. Молчала сверхсуперсыщица Дуня Кулакова. Мне не на кого было рассчитывать, кроме себя.


А что я мог сделать один, господа? Покрепче стиснуть зубы, когда мне засунут паяльник в жопу?


Я печально вздохнул и стал незряче елозить взглядом по маячившим на горбатой стене объявлениям.


'Продаю щенков овчарки, - наконец, разобрал я, - от мощных, злобных и оч. красивых родителей'.


И мое растревоженное воображение тут же нарисовало мне двух мощных, злобных и оч. красивых родителей и копошащуюся близ черных мамкиных титек огромную груду мохнатых щенят.


"Для кобеля 3,5 лет, - прочитал я, - помесь к-кой овч. и л-ки (очень пушистого!) требуется сука за умеренную плату. Телефон..." - и моментально переполнился обжигающей жалостью к этому кобелю 3,5 лет, столь тяжко страдающему от переизбытка мужского темперамента и недостатка нежных женских ласк.


"Циклюю", - прочитал я и не испытал ничего.


Объявления кончились. Оставалось лишь тупо рассматривать фото в соседней газете. Но рассматривать, собственно, было нечего: фотография располагалась у самого-самого края света и тьмы, вследствие чего вместо связной картинки я мог видеть лишь бесформенное грязно-серое пятно с фрагментами зеркально вычищенного ботинка и чьей-то лысины. Но потом, не знаю, то ли в тусклом и круглом бра прибавилось света, то ли мои глаза стали мало-помалу привыкать к темноте, но там, где минуту назад я видел лишь грязно-зеленое пятно с кусочками лакового ботинка и неизвестно чьей плеши, я вдруг разглядел гигантское, растянувшееся двухкилометровой змеей торжество, посвященное 245-летию Московской городской Думы.


Вглядываясь в процессию, я стал видеть буквально все. Я увидел идущего во главе процессии мэра Лужкова. ( Не будь мои руки скованы, я б наверняка изумленно протер глаза: мэр был в кокошнике). Итак, я увидел идущего во главе процессии мэра Лужкова (в огромном, расшитом фальшивыми жемчугами кокошнике). Я видел, как вслед за мэром Лужковым везли на извозчике баллистическую ракету.


Я видел практически все.


Я видел, как вслед за ракетой шла рота почетного караула. Видел, как сразу за ротой - не в ногу, но очень стараясь, - вышагивали московские бомжи, вздымая над головами собственноручно написанный лозунг: "Кто в Москве не бывал - красоты не видал".


Я видел практически все.


Я видел, как вслед за бомжами - че-ка-ня шаг! - шли лица кавказской национальности. Я видел блеск тысяч золотых коронок, благородную матовость тысяч и тысяч кожаных курток и синхронный полет мириадов зеркально надраенных итальянских бареток. Че-ка-ня шаг, шли лица кавказской национальности. Читатель! Там было на что посмотреть.


Я видел - попросту - все.


И горний ангелов полет и дольней лозы прозябанье.


Я видел, как вслед за кавказцами, заполняя 99% газетной площади, уныло маршировали миллионы московских чиновников в одинаковых кепках-лужковках. Я видел ... я много чего, читатель, видел.


Фотография взволновала меня до слез. Все - и крепко сбитый Юрий Михалыч, и лихие кавказцы, и брызжущие энтузиазмом бомжи, и чем-то навек опечаленные чиновники, - все источало, не побоюсь этого слова, великодержавный дух, все дышало уверенностью и физической силой.


- Юрий Михалыч! - вдруг, как бы о чем-то додумавшись, выкрикнул я. - Дорогой наш Юрий Михалыч! Вы - лысый, сильный, умный. Юрий Михалыч, сохраните мне жизнь. А?


Юрий Михайлович молчал и улыбался мне из-под кокошника улыбкой Джоконды.


- Юрий Михайлович! Сохраните мне жи...


И здесь Юрий Михайлович вдруг явственно мне подмигнул.


- Что за черт? - удивленно подумал я.


Юрий Михайлович подмигнул мне снова.


Я пошарил глазами. В том самом месте, где упругий и ладный Юрий Михалыч попирал зеркальным ботинком асфальт, я увидел дыру.


Очень маленькую. Миллиметра два-три. Из дыры пробивалось неяркое, но явственное сияние.


Я припал глазом к дыре и поначалу не разглядел ничего. Затем, хотя глаза мои продолжали видеть лишь это размытое серебристо-лиловое свечение, я отчетливо услыхал шум листвы. Потом...


(Все мои чувства были фантастически изощрены: я слышал, например, как охранники двумя этажами ниже стучали костяшками домино и вполголоса переругивались, я слышал, как Человек с Незапоминающимся Лицом за три комнаты от меня клацнул пьезозажигалкой и закурил, я даже расслышал, о чем - в своем немыслимом далеке - шелестело радио. Чей-то приторно интеллигентный голос все бубнил и бубнил: '... мне ведь за тридцать пять лет службы в театре ни одних штанов не перешили они сгнили но их не перешили а все господа почему у меня ведь каждое утро как сперва молитва потом весы...' ). Итак, все мои чувства были настолько изощрены, что даже сквозь это неяркое, серебристо-лиловое сияние я сумел разглядеть залитый солнцем осенний сад. Потом - уже и в этом саду я стал различать детали, и главной такой деталью оказался пожилой человек в галифе, сосредоточенно мочившийся на куст смородины.


-Ар-ти-ле-рис-ты! - вполголоса фальшивил старикашка. - Ста-лин да-ал при-каз!


- Мужчина! - позвал я его. - Мужчина в галифе!


Человек даже и ухом не повел.


- Мужчина! Мужчина в галифе! - надрывался я. - Мужчина в галифе и галошах! Простите великодушно, можно вас на минуточку?


Человек продолжал упоенно фальшивить и поливать смородину.


- Эй, ты! Старый мудак! Поди-ка сюда!


Человек нехотя повернул голову и еле слышно прогнусавил:


- Идет тот, кому надо.


Кому надо. Ага, легко сказать: кому надо. Поди, просочись сквозь дырочку диаметром в два миллиметра.


И здесь... здесь Юрий Михайлович подмигнул мне в третий и в последний раз.


Я чутко проследил за направлением озорного Юрь-Михалычева взгляда и вдруг, у правого, тоже, естественно, идеально вычищенного ботинка, коим московский мэр попирал идеально гладкий и ровный столичный асфальт, я разглядел очень маленькую, выпирающую из стены бутылочку.


К бутылочке был прикручен крошечный круглый ярлык.


На ярлычке виднелась микроскопическая нерусская надпись: "Drink me".


Так-так-так "Drink me". Гм. "Drink me". Это, надо так понимать, по-английски. "Drink me".


Я почему-то никак не мог перевести эту крайне трудную фразу: "Drink me".


Нет, со словом "me" я справился практически сразу. Слово "me" - очень легкое слово. Даже моя двухлетняя дочка Сонечка знает, что такое "me". "Нана ми пать!" - кричит моя дочь вечерами, с ревом и воплями отправляясь в кровать. 'Низзя ми кофе', - рассудительно вздыхает она, глядя на свою мать, выпивающую за день кружек десять-пятнадцать черного, как полярная ночь, "Нескафе". 'Жауко ми Дэнку', - жалеет она нашего вечно скулящего и вечно просящегося на улицу пса.


Короче, "me" - это просто-напросто местоимение "я" в родительном или дательном падеже.


А "drink me" - это просто-напросто "drink меня". Гм. "Drink меня". "Ты меня drink".


Перевести само слово "drink" я оказываюсь абсолютно не в состоянии. Мне вдруг оказывается абсолютно не по зубам это заковыристое и очень сложное слово "drink".


Гм. "Drink меня". 'Ты меня drink'.


Волевое сжатие памяти приводит к тому, что из ее взбаламученных глубин всплывают какие-то немыслимо древние, поросшие фиолетовой тиной и абсолютно ненужные мне в данный момент слова: "айм э пайония", "хуиз эпсент тудей","ай гет ап эт севен оклок энд ду... что же я "ду"? ...энд ду май монинг эксисайсз", а также "шерше ля фам", "хандэ хох", "их либе дих", пяток армянских ругательств, но там нет одного - хотя б приблизительного значения проклятого слова "drink".


Но - чу! Перед моим внутренним взором вдруг качнулась сине-красная этикетка водки "Столичной". Она (я это понял сразу) каким-то очень хитрым макаром скрывала в себе перевод судьбоносного слова "drink".


Итак, внимание!


Сине-красная этикетка водки "Столичной" (Крупным планом)


Какой-то сталинский небоскреб (Не то!)


Россыпь спелых медалей (Не то).


Крепость 40 об. процентов (Опять не то).


Объем 0,5 л. (Снова не то).


Вот оно - то! По самому краю этикетки загогулистой славянской вязью было выведено "Cool before drinking".


Бифор ДРИНКинг.


Внимание!


Восемьдесят пятый, кажется, год. Девочка Ира тычет наманикюренным пальчиком в окаймляющую этикетку нерусскую надпись и приказывает мне ломким кукольным голосом:


- Майкл, переведи.


Я (вот уже бесконечно долго - часа полтора - как девочку Иру мне с каждой минутой все больше и больше хочется трахнуть) я воспаряю орлом и - внимание! - пе-ре-во-жу:


- Перед питьем охладить.


Перед ПИТЬЕМ. "Drink" - значит "ПИТЬ". А "drink me" - просто "ВЫПЕЙ".


(К сведению господ читателей. Для рядового постсоветского спекулянта я не так уж и плохо знаю английский язык. Неравнодушен к Агате Кристи. Время от времени перелистываю "The St-Petersburg Times" И уж, естественно, с раннего детства знаю значение глаголов to eat, to fuck и to drink. Что это за затмение снизошло на меня в тот апокалипсический вечер, я и сейчас не знаю).


...Ну ... "выпей" - так "выпей". В моем положении нету такого понятия: "излишний риск".


"Выпей" - так "выпей".


*************************************************


... Я выгибаюсь дугой, словно спелую ягодку, срываю бутылку губами, вышелушиваю языком тугую резиновую пробочку и в четверть глотка выпиваю ее горькое, как смерть, содержимое.


Далее происходит следующее: я стремительно съеживаюсь, катастрофически теряю в массе, становлюсь легче воздуха и пулей взмываю вверх... Передо мной проносятся неправдоподобно огромные буквы газетных объявлений, типографские точки величиною с футбольный мяч, кончик ботинка Ю.М. Лужкова, похожий на черную "Волгу" без номера, потом мелькает какой-то длинный и темный, продуваемый всеми ветрами вселенной коридор, потом - на меня накатывает радостное чувство умирания, смешанное с чувствами полета и восторга, потом - наконец-то следует и сам этот упоительно долгий и быстрый полет, и - в самом-самом конце - происходит крайне грубое и резкое приземление.


Я сижу на куче мокрых опавших листьев. Передо мной расстилается залитый солнцем осенний сад.


*************************************************


Человек в галифе от изумления даже прекратил отливать.


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ДОРОГА

Enough to make a cat laugh .

Английская пословица


Глава I

Дважды Еврей Советского Союза


Если ищешь рифму к слову "тинэйджер",

Немного подожди, я сброшу ее тебе на пейджер.

П. Белобрысов (высококачественный человекопоэт)


- Ох-хо-хох! - выдохнул, наконец, старик. - Говоря честно, не ожидал.


- Чего вы не ожидали? - с трудом распрямляясь, спросил его я.


- Что ты, мил человек, к нам живой доберешься. Их ведь там (только тиха!) всех раз-ры-ва-ет.


- Кого? - удивился я.


- Их.


- Где?


- Там.


- Да где - там?


- В тюннеле, мил человек, в тюннеле.


Старик показал узловатым пальцем куда-то наверх.


- В тюннеле их разрывает... Кусочки вниз падают...


- Кусочки?


- Ага, - весело согласился старик, - кусочки! Намедни один совсем вот как ты: сперва матюкался, матюкался, потом тоже сдуру в тюннель полез...


- Ну?


- Что - ну? Херовинка вниз упала.


- Какая херовинка?


- А вон такая.


Старик засунул руку в карман галифе, напряженно пошарил минуту-другую и вытащил нечто увесистое, плотное, маленькое, практически полностью скрытое в его большом кулаке.


Он расправил кулак - на его широкой ладони лежал черный блестящий пейджер с лопнувшим вдрызг стеклом.


- Не знаешь, мил человек, - осторожно спросил старик, - для чего такие херовинки применяют?


Я снял пейджер с его руки и дважды надавил овальную кнопку. Выскочила короткая надпись: "Коля. Срочно позвони в мне в офис. Андрей".


'Царствие тебе Небесное, Коля', - мысленно перекрестился я, а вслух произнес:


- Это пейджер, дедушка. Без пейджинговой станции он ни на что не годен.


- По-нят-но, - враз поскучнев лицом, прогундосил дед. - Я ведь, мил человек, почему тебя спрашиваю. Херовинка эта, надо так полагать, порядочных денег стоит. Помог бы продать? А? Денюшки, - старик заговорщицки подмигнул, - по-по-лам. Тыщу баксов тебе, тыщу мне. Согласен?


- Так! - помаленечку закипая, ответил я. - Скажите мне, дедушка, пейджинговые станции у вас здесь есть?


- Как ты сказал?- напряженно переспросил дед.


- Станции? Пейджинговые?


- Я этих делов не касаюсь.


- В общем, так, - сделав лицо посуконней, сурово отрезал я, - если пейджинговые станции в здешних краях имеются, то этот пейджер - в его нынешнем состоянии - стоит долларов тридцать-сорок. А если пейджинговой связи у вас, как таковой, нет, то он, в качестве детской игрушки, стоит (в рублях) тысяч пять-шесть . Вот такое тебе мое экспертное заключение. Забирай его даром.


- По-нят-но, - старик осуждающе покачал головой, - не хочешь, значит, назвать настоящую цену. Жаль, мил человек, жаль. А может, - он опять подмигнул, - может, все ж таки денюшки-то поделим? А, мил человек? Тыщу баксов тебе, тыщу мне? Не хочешь? Ну... как знаешь... как знаешь...


Старик вдруг привстал на цыпочки и заглянул мне прямо в глаза.


- Ты только... - издалека начал он. - Ты только, мил человек, не подумай, что я какой-нибудь там... спекулянт. Я этих спекулянтов, если хочешь знать, впа-алне презираю. Я... да ты хотя б знаешь, кто я?


Я недоуменно пожал плечами.


- Надсмешку строишь? Или... на самом деле не знаешь?


- На самом деле не знаю.


- Я-а, - старик беззвучно прищелкнул каблуками галош и по-солдатски вытянул руки по швам, - я, мил человек, Единожды Герой Социалистического Труда и аж Дважды Еврей Советского Союза! Понял?


Я философски поскреб отросшую за день щетину.


- Ну, в общем, и целом... понял. А имя?


- Чье?


- Ваше.


- Имя?! Мое?


- Ну, да, имя-имя.


Старик нахмурился и обжег меня бдительным взором.


- Имя мое тебе, мил человек, знать не положено. Мне ведь высокое звание Героя Социалистического Труда (не говоря о ничуть не менее высоком звании Дважды Еврея Советского Союза) не спьяну дали. Мне их присвоили, ежели хочешь знать, за го-су-дар-ствен-ной важности дело. Ишь, он какой! Имя мое ему скажи. Имя! Да ты хоть знаешь, кто я? Да ни хрена ты не знаешь! Я в славном далеком прошлом - атомный физик.

Старик огляделся вокруг и продолжил свистящим шепотом:

- Я ж делал бомбу сы ... (только тиха!) с самим Академиком Сахаровым. Понял? Нет? Академик Сахаров так всем всегда и говорил: я без товарища Голопупенки, мол, никуда, товарищ, мол, Голопупенко Евстафий Яковлевич - моя, мол, левая нога... т.е. как его? Моя, мол, правая рука! Я этого Академика Сахарова, конечно, впа-алне осуждаю, но между нами говоря, мужик он был с головой. Башковитый он был - беда! Придет, бывалоча, с утра на работу, первым делом - водки стакан. Выпьет водки, потом - бабах! - перед иконою на колени. Молится (пока не помолится, ты его лучше и не трогай). Помолится, тогда - за работу. Чертежи, диаграммы, матрицы, эти, как их, блин... ин-тен-гра-лы... Сидим, бомбу делаем. Мы ж этих бомб лепили за день штук по восемь.


Старик печально вздохнул.

- Да-а... была башка у мужика... была! Сам понимаешь, туда дурака не посодют. Ну, а к вечеру... к вечеру они с Академиком Курчатовым всегда садились за четверть... А уж как высосет Академик Сахаров четверть, то все-все начальство по-матерному несет: и Брежнев у него растакой, и Хрущев рассякой, и Маленков. (Только Сталина он ни-ког-да не трогал. Сталина он - у-у! - уважал). А всех прочих несет и несет: Брежнева - в нюх, Маленкова - в пах, Хрущева - и в рот и в зад! Несет и несет, покудова мы с Академиком Курчатовым его проводами не свяжем. За это и посадили. Кому ж такое понравится! Хотя башка, повторяю, у мужика была... так ты, мил человек, что, и в правду не знаешь, кому этот пей-жир продать?


- Не... не знаю.


- Жаль, мил человек, жаль. А может... Да ладно. Жаль...


- А вы, товарищ Голопу... - уважительно начал я.


- Т-с-с-с! - всполошился старик.


- Евстафий Яковлевич!


- Тиха!


- А вы, товарищ Дважды Еврей, не знаете, куда это я попал?


- Так это - вконец растерялся Единожды Герой Соц. Труда, - так это вы... в Ветеранию.


- Какую Ветеранию?


- Так это... - продолжил запинаться он, - такая страна... Страна Ветерания. Столица - г. Ветеранск. Такая страна. Страна небольшая, но жизнь в ней - правильная... А еще, - оживился дед, - еще, мил человек, за горами, за долами есть страна Эменесия, столица - г. Зурбаган-Гель-Гью. (Страна небольшая, а жизнь в ней - неправильная). А еще за дремучими лесами и за текучими реками есть вольный город О'Кей-на-Оби. (Вот уж где жизнь, так жизнь!) Вот, мил человек, и все... Ан, нет! Я ж тебе, старый дурак, соврал. Я ж тебе позабыл сказать, что за горами, за долами, за дремучими лесами, у чертовой, короче, кулички есть страна Пионэрия, страна Счастливого Детства. Но туда еще никто и никогда не попадал. Так что и говорить о ней, мил человек, нечего.


- Понятно, - кивнул я. - А такую страну "Россия" вы не знаете?

- Как ты сказал?


- Рос-си-я.


- Не. Не знаю.


- Ну, - прервал мое, гробовое, молчание не любивший молчать старик, - пошли?


- Ку... да?


- Здрасьте! В столицу страны Ветерании - г. Ветеранск.


- А это далеко?


- Не. Недалеко, - старик легкомысленно помахал рукой. - КилОметров сорок.


- А доехать нельзя?


- На чем?


- Ну, на... на автобусе, или, скажем, на "Волге".


- На "Волге", мил человек, у нас ездит батька Кондрат. А такие люди, как ты да я, у нас пешком ходят. Ну что, мил человек, пошли?


И мы пошли.