# Как я был миллионером - 2

Михаил Метс

Отрывок из первой моей детской книги, намеченной к выходу в сентябре этого года.

КАК Я БЫЛ МИЛЛИОНЕРОМ

(рассказы о моем детстве)


Содержание:


КАК Я БЫЛ МИЛЛИОНЕРОМ


КАК Я БЫЛ ОТЛИЧНИКОМ


КАК Я БЫЛ КИНОАКТЕРОМ


КАК Я ВПЕРВЫЕ В ЖИЗНИ УВИДЕЛ ЦВЕТНОЙ ТЕЛЕВИЗОР


КАК Я НЕ НАШЕЛ КЛАД


КАК Я БЫЛ ТЫСЯЧНИКОМ


Иду я как-то по улице Барочной. Да-да, по той самой улице, на которой когда-то жил Вовочка Шкандыбайкин, а теперь проживаем мы с дочками. На плечах у меня - моя старшая дочка Соня пяти с половиной лет. Возвращаемся мы очень поздно, так как едем из цирка. На голове у Сонечки подрагивают купленные в цирковом ларьке игрушечные проволочные рожки.


А недалеко от нашего дома располагается, уж простите, помойка. И на эту помойку - еще раз простите, но из песни слова не выкинешь, - ближе к ночи наведываются здешние пенсионеры.


Днем-то им стыдно, а ночью вроде как не видать. Ну и стыда, соответственно, меньше.


(К тому же ночью и стыд не такой. Не полновесный, дневной, а как бы ночной - урезанный.)


И вот мы с Сонечкой и потревожили одного такого вышедшего на вечерний промысел старикана. Завидев нас, старичок в жутком страхе отпрянул. Тут же судорожно вцепился в заранее приготовленное мусорное ведро: ничего, мол, особенного, выношу себе мусор. Потом настороженно зыркнул: мол, мы - не знакомые?


Затем, разглядев, что не только мы не знакомые, но и вообще - существа из какого-то параллельного мира: мужчина в дорогом пиджаке и сидящая на плечах у него разодетая, словно кукла, девчонка, причем на голове у нее - вот умора! - колышутся игрушечные, проволочные, купленные на шальные баксы и доллары рожки, -старик расслабился и даже осмелился на комментарий.


Он очень долго подбирал какие-нибудь особенные, не затертые в обычной жизни слова и наконец произнес, ласково глядя на мою дочку:


- Ну ты просто... какой-то... СКАЗОЧНЫЙ ПЕРСОНАЖ.


После чего бесшабашно махнул рукой и начал уже не таясь копаться в помойке.

* * *


А дочка (мы подошли с ней к самой парадной и уже набирали код на дверном замке) вдруг громко спросила:


- Пап, а когда ты был маленьким....


Эти первых ее шесть слов так меня поразили, что окончания дочкиной фразы я не услышал. Я вдруг крепко задумался: когда ты был маленьким... когда ты был маленьким... а БЫЛ ЛИ я маленьким?


Наверное... был.


Ведь не родился же я в пиджаке пятьдесят второго размера и в ботинках сорок четвертый номер. Носил же когда-то и я штанишки на лямках. Потом - мышиную серую форму, потом - синий китель с погончиками, потом - зеленую стройотрядовскую штормовку и только лет в двадцать с чем-то начались пиджаки и все остальное.


Ведь было же это? Было? Ведь не приснились же мне октябрятская звездочка и торопливо повязанный на немытую шею красный галстук?


Ведь было ж все это в реальности?


И, чтоб до конца убедить себя в этом, я в тот же вечер запомнил и записал семь коротких рассказов, составивших этот сборничек.


ИСТОРИЯ ПЕРВАЯ. КАК Я БЫЛ МИЛЛИОНЕРОМ


По-настоящему богат я был в жизни только однажды. Мне было семь с половиной лет. Я разбогател ровно в десять утра, а где-то к половине двенадцатого разорился.


Началось все с того, что в самом центре двора появился очень большой и не очень знакомый мне мальчик. Обойдя наш чахоточный скверик, он направился прямо ко мне. Мальчик что-то сжимал в руках. При ближайшем рассмотрении это что-то оказалось здоровенной железной банкой.


- Что там у тебя? - спросил я его. - Гвозди?


(В точно такой же красивой железной банке из-под бразильского кофе мой дядя держал набор сапожных гвоздей.)


- А вот и не гвозди, - презрительно хмыкнул мальчик. - Сам ты - гвозди! У меня там... вот...


Он бережно приоткрыл банку и, не дыша, протянул ее мне.


По белому круглому днищу ползало больше десятка блестящих и черных жуков.


- Это еще что! - все так же чуть снисходительно продолжил мальчик. - У меня еще есть жук-плавунец и жук-носорог.


И он достал из кармана штанов еще одну плоскую баночку: в ней сидели серый жук-плавунец и темно-агатовый жук-носорог.


- Можно потрогать? - спросил его я. - Ну Сла-авик... ну ра-азик... ну можно?


- Ну, трогай, хрен-то с тобой.


И я благоговейно потрогал пальцем острый, как шильце, рог.


(Темно-агатовый, неправдоподобно громадный - о Боже, как этот жук был прекрасен!)


- Откуда знаешь, что я - Славик? - подозрительно спросил меня владелец жуков.


- Тебя все-все знают, - подхалимски ответил я и снова чуть-чуть укололся пальцем об остро заточенный рог. - Тебя зовут Славик, ты с заднего двора и твой папка пьет.


- Точно, - согласился польщенный Славик, - мой папка алкаш.


И здесь он сморозил нечто совсем несуразное:


- А хочешь... продам?


- Чего?


- Жуков.


- Все-е-ех?!!


- Ну да. Всех.


- За сколько?


- За рубель.


(Т. е. рублей примерно за двести в ценах 2013 года).


Я рос в небогатой семье и денег мне не давали. И я даже не очень-то твердо знал, много это или же мало - 'рубель'. Но я был уверен в одном: мне его не дадут. Так что с мечтой о жуках приходилось расстаться.


Я повернулся к жукам спиной, горько-горько вздохнул и... и здесь вдруг увидел его.


Рубель.


Он лежал вверх гербом на черной земле газона. Не веря своему счастью, я быстро-быстро его поднял, перевернул и увидел бесконечно любимый профиль вождя.


Точно.


Рубель.


- На!


Я протянул его Славику.


Славик как-то странно замешкался (он явно подумывал, как бы просто отнять его у меня) и...


Итак, Славик как-то странно замялся, нехорошо кашлянул и - здесь вдоль двора своей шикарной матросской походочкой прохилял Павлик Перебаскин.


Славик (он был не из нашего дома) еще больше замялся. Соотношение сил резко изменилось.


Это раз.


А во-вторых, сверкать юбилейным рублем при Павлике мог только законченный идиот. Славик ловко спрятал монетку за щеку и произнес:


- Вадно.


После чего торопливо всучил мне обе банки и осторожно, бочком-бочком-бочком прошмыгнул мимо лениво развалившегося на садовой скамейке Павлика.


Так благодаря хулигану Павке я стал обладателем сказочного богатства. Радость моя была безмерна. Ни один человек старше двенадцати лет никогда не сумеет понять масштаб этой радости.


Радость моя была двоякой: это была радость обладания дорогой дефицитной вещью и - одновременно - радость диктатора крохотного народца. Когда я был простым обладателем, то два продолговатых клопа-пожарника равнялись для меня двум комодам красного дерева (голубая мечта моей бабушки), а гордо плавающий в отдельной стеклянной банке жук-плавунец был вещью куда как более ценной и, пожалуй, тянул на трехкамерный холодильник - вещь, о которой бабушка и мечтать не смела и наяву которой владел лишь самый богатый из наших родственников - инспектор горторга дядя Жора.


Ну а что касается темно-агатового жука-носорога, то он являл собой ценность уже совершенно немыслимую... ну... что-то вроде цветного (да-да!) телевизора или трехкомнатной отдельной квартиры, коих живьем я, естественно, ни разу не видел и знал лишь из подробных рассказов бабушки о жизни засекреченных академиков и популярных киноартистов.


Ну а когда жуки начинали казаться мне населением или, лучше сказать, войском, тогда клопы-пожарники моментально превращались в служак-майоров, жук-плавунец - в гросс-адмирала Дёница, рядовые жуки - в царицу полей пехоту, ну а жук-носорог становился, естественно, маршалом-генералиссимусом-наполеоном.


А когда полчаса спустя мне вдруг приходила охота переселиться в древность, клопы становились пращниками, рядовые жуки - тяжеловооруженными гоплитами, гросс-адмирал - тысячевесельной триерой, а жук-носорог - всамделишным носорогом, на котором восседал я - Владыка Вселенной.


Часа через два (мне и сейчас неприятно писать об этом) моя цезарианская дурь зашла так далеко, что я решил казнить за трусость двух самых невзрачных жуков-обозников. В самом начале казни я еще соблюдал какую-то видимость законности и старался честно выполнить собственный приговор - 'усекновение капуты' (то бишь обезглавливание), - но в конце концов осатанел и стал тыкать булавкой куда ни попадя.


...Как и все тираны и деспоты, я погорел на любви к реформам. Я решил облегчить жизнь своего народца и устроил ему в обувной коробке прогулочный дворик. Главное, что стенки в коробке были очень высокие: будучи под присмотром, ни одна жучиная сволочь не могла проползти в высоту даже трети картонного ограждения. Все положенные ему пятнадцать минут мой народ гулял себе чинно-спокойно: гросс-адмирал смешно волочил свои длинные красные ноги, жук-носорог потешно скворчал, будучи взятым на руки, остальное жучиное простонарnbsp;

одье бестолково шарахалось из стороны в сторону в тщетных поисках тени. Потом меня срочно позвала бабушка. А когда я вернулся...


...В КОРОБКЕ НИКОГО НЕ БЫЛО.


Жуков не было рядом, на подоконнике. Их не было в пыльной щели за батареей. Их не было в дальнем углу за секретером. Все они, даже неповоротливый гросс-адмирал, куда-то исчезли.


Горе мое описывать бесполезно.


Это было горе свергнутого диктатора.


Это было горе брошенного любовника.


Горе хозяйки, разбившей любимый сервиз.


Горе вконец разорившегося миллионера.

* * *


С тех пор прошло лет тридцать-сорок. Моя, протекавшая после этих событий жизнь, не была ни особенно удачливой, ни особенно несчастливой.


Были люди, мне люто завидовавшие. Были люди, искренне считавшие меня недотепой.


Короче, это была самая что ни на есть обычная жизнь. Но я твердо знаю одно: ни такого космического везения, ни такой сногсшибательной катастрофы в ней больше не было и не будет.


* * *


Все же, читатель, и удачи и неудачи и после этого фиаско с жуками в моей жизни, конечно, были. Второе такое везение-невезение настигло меня три с лишним года спустя после побега подчиненного мне народца.


ИСТОРИЯ ВТОРАЯ. КАК Я БЫЛ ОТЛИЧНИКОМ


Второй мой большой успех приключился в самом конце четвертого класса. Учась вообще-то всю свою жизнь отвратительно, я один-единственный раз умудрился закончить год с двумя четверками - по русскому и физкультуре (по всем остальным предметам было 'отлично'). И вот в короткий и солнечный день 30 мая, когда объявлялись годовые оценки и подписывались табеля, я сидел и ждал, когда же меня, наконец, позовут к доске и воздадут должное, то есть объявят классу: мол, все вы, ребятки, откровенно-то говоря, унылая серая масса, а вот Миша...


Нет, я, разумеется, знал, что столь педагогически важное мероприятие должно проводиться поближе к финалу. Из-за этого я, лицемерно потупив глазки, терпеливо сидел и ждал.


Однако наша классная Ираида Васильевна ничего подобного говорить не спешила. Она похвалила Мишку Крапкина - у него не было за год ни одного опоздания. Потом воздала должное Косте Гречину - он был чемпионом по макулатуре. Потом рассказала страшное про Валерика Турчанинова. Валерик был пойман дружинниками возле гостиницы 'Россия', где выпрашивал у иностранцев жевачку ( за это Валерку едва не исключили из школы). Потом - для контраста - Ираида Васильевна вознесла дежурную похвалу Анечке Кабаевой - пожизненной общественнице и хорошистке. А потом... а потом зазвенел звонок, класс встрепенулся, и Ираида, высоко задрав красивые черные брови, как всегда, раздраженно выпалила: 'Звонок для меня, а не для вас!' - после чего, поговорив для приличия пару минуток, она наверняка должна была, как всегда, отчеканить: 'Ну... А те-перь... все! Урок... окончен!!!'


Так что времени на церемонии не было. Я торопливо вскинул руку и задал учительнице наводящий вопрос:


- Ирда Вас-с-на, а скажите, пжста, у кого в нашем классе... ну, самые лучшие в этом году оценки?


Ираида, с каким-то странным недоумением посмотрев на меня, после паузы ответила: 'У тебя, Миша'.


Я стоял, как оплеванный.


Я никогда не знал, что быть лучшим учеником в классе может быть так позорно.


Самый чуткий к чувствам начальства - Костя Гречин - тут же осторожно хихикнул. А минуту спустя уже веселился весь класс.


Хохотал Костя Гречин.


Угорал Миша Крапкин.


Тоненько заливалась Анька Кабаева.


И даже чуть-чуть улыбался весь залитый соплями и слезами Валерик Турчанинов.


И лишь дав мне выпить до дна всю чашу позора, в тот самый момент, когда я уже желал, чтобы началась Третья мировая война и все это наконец-то хоть как-то закончилось, Ираида лениво выговорила: 'Ну... А те-перь... все! Урок... окончен!!! Встретимся первого сентября'.


И, как-то совсем по-отпускному виляя бедрами, направилась к двери.


Класс, соблюдая некий почтительный интервал-зазор, бросился вслед за Ираидой. Ваш покорный слуга - одним из первых.


О моем конфузе все вроде забыли.


Забыл хитренький Костя Гречин.


Забыл въедливый Миша Крапкин.


Забыла добрая Анька Кабаева.


Забыл весь зареванный, словно девчонка, Валерик Турчанинов.


Я по-прежнему оставался более или менее уважаемым членом нашего подросткового коллектива. Третьим по росту. Четвертым по силе.


Но мое место в мальчишеской иерархии как-то вдруг накренилось. И если бы не списавшие все и вся летние каникулы, я бы мог (как оно и случилось два года спустя) уже и тогда скатиться в изгои.


Но об этом чуть позже.


С ЭТОЙ КНИГОЙ ТОЧНО ТАКАЯ ЖЕ ИСТОРИЯ: ПРАВА У "АСТА" И ВСЕ РАССКАЗИКИ ПОЛНОСТЬЮ МОЖНО ПРОЧЕСТЬ ЛИШЬ НА БУМАГЕ. ЗДЕСЬ ЖЕ Я МОГУ РАЗМЕСТИТЬ ТОЛЬКО САМЫЙ ПОСЛЕДНИЙ.


ИСТОРИЯ ПОСЛЕДНЯЯ. КАК Я БЫЛ ТЫСЯЧНИКОМ


Второй мой большой успех нашел меня ровно два года спустя после того оглушительного конфуза с Ираидой. Я вдруг неожиданно разбогател. Я стал обладателем просто сказочного для человека тринадцати лет богатства. В моем непосредственном распоряжении имелся целый чирик (десять советских рублей, пара тысяч по-нынешнему), плюс я мог поучаствовать в разруливании финансового потока объемом еще в сто тридцать рваных.


Это материальное благополучие повстречалось со мной как нельзя более кстати, ибо описываемый мною период - середина седьмого класса - был одной из самых мрачных и трудных эпох моей жизни. На меня навалился целый ворох несчастий: я вдруг совсем перестал расти, у меня была двойка по алгебре и (впервые в жизни) тройка по литературе, у меня был 'неуд' по поведению за третью четверть и - в придачу ко всему этому - постоянные и жутко изматывающие конфликты с родителями. Я давно уже не был ни третьим по росту, ни четвертым по силе, и в шеренге, выстраивавшейся на физкультуре, от почетного третьего места рядом с Мишкой Крыловым и Вовкой Буханцевым перекочевал в самый-самый конец, туда, где толпилась прежде просто не замечаемая мною пузатая мелочь вроде Кости Гречина, Мишки Крапкина и сплошь покрытого диатезными язвами Колюнчика Иванова.


С этим самым Колюнчиком мы в конце концов и подружились. Кроме унизительно малого роста нас с ним объединяли проблемы в семье. Ни у него, ни у меня не было у него нормальной семейной жизни. Колькин отец был полярником и годами пропадал в Антарктиде. Мать была простой преподавательницей вуза, но дома тоже почти не бывала. Их просторную четырехкомнатную квартиру в основном занимали две бабушки: Георгия Леонидовна (родная бабушка Кольки) и Виктория Леонидовна (ее сестра). Сестры терпеть не могли друг друга, что не мешало им, в прочем, дуэтом ненавидеть Колькину мать. Мать им, естественно, отплачивала взаимностью и, насколько я понимаю, не особо при этом любила и вечно пропадавшего в своих антарктидам отца. Короче, весь этот странный и неуютный дом объединяло только одно - всеобщая истерическая любовь к изъеденному диатезом Кольке.


Как легко догадаться, эта собранная с бору по сосенке семейка не отличалась особенной гостеприимностью. Но я умудрялся обедать там дважды в неделю. Как же это у меня получалось? А вот так...


Как я вам уже говорил, описываемый нами период - середина седьмого класса - был одной из самых мрачных и трудных эпох моей жизни. У меня была двойка по алгебре и (впервые в жизни) тройка по литературе, у меня был 'неуд' по поведению, я совсем перестал расти и погряз в постоянных и крайне изматывающих конфликтах с родителями. Плюс - какие-то странные изменения произошли с моей психикой. Я стал вдруг абсолютно невосприимчивым к любым полутонам и намекам. И когда бедный Колька обреченно вздыхал: 'Ну что, Миш, ко мне?' - я почему-то считал, что недовольная мина на Колькиной роже - это так, одна видимость, и что обе Колькины бабушки лишь для проформы бормочут: 'Ну во-от... опять заявился этот...' - и что на самом-то деле обе эти старушки при виде меня в глубине своих старческих душ расцветают майскими розами. В придачу к этому я стал почему-то считать, что в общении с Колькиными родичами самый естественный тон - это чуть снисходительная ирония, и от единожды выбранной манеры общения не отступал.


Короче, в тринадцать с половиной лет я превратился в законченного идиота. И даже умудрился добиться того, что изъеденный диатезом Колька, поначалу жутко гордившийся дружбой со мной, со временем стал на меня покрикивать и поглядывать сверху вниз.

* * *


И вот наконец наступило то роковое утро того несчастного дня.


21 апреля 197... года.


Первым уроком у нас была алгебра, перед которой все мы обычно тряслись мелкой дрожью. Но на Кольке в тот день и вообще лица не было.


- Коль, ты чего, домашку, что ли, не сделал? - участливо спросил его я.


Колька буркнул в ответ нечто неопределенное.


- Да не дрейф, пронесет! - приободрил его я с тем большей безмятежностью, что у меня-то домашка была сделана. - Не плюй, короче, в компот, там повар ноги моет!


- Да нет, - еле слышно пробормотал осторожно усаживавшийся за переднюю парту Колька. - Домашку я сделал. У меня, Миша, вот.


И он показал мне краешек чего-то розового.


- Да ты нормально покежь!


- Т-с-с! - прошипел осторожный Колька. - Не дай Бог хоть кто-то заметит!


И он опять показал мне краешек чего-то ярко-розового. Или даже малинового - как его диатезы.


Я вгляделся получше.


Это был ЧИРИК.


Нормальный кирпично-красный чирик с чуть нахмуренным профилем В. И. Ленина.


- Мама миа! - ошарашено выпалил я. - Ну ты и бо-га-тень-кий Бу-ра-ти-но!!! Откедова?


- Т-с-с, - проартикулировал одними губами Колька, - чирик - это фигня. Их ТАМ еще много.


- Кого?


- Чи... чириков.


- Где?


- На га-зо-не...


- Да на каком, блин, га-зо-не?


- Да тиха ты!


Вошла Нина Андреевна. Это была пожилая, высохшая, словно вобла, преподавательница алгебры и геометрии, которую весь наш класс... да что там наш класс!.. вся наша 235-я школа боялась до судорог, до икоты. На меня лично рефлекторно внушаемый Ниной Андреевной ужас действовал крайне нелепо: я напрочь переставал хоть что-нибудь понимать.


Не буду вам врать, что, мол, я - человек с шибко выраженными математическими способностями. Мне их Господь, к сожалению, не дал. Но худо ли, бедно ли, я всего через год поступил в одну из лучших в стране физматшкол. И хотя до тамошних звезд типа Мирлина или Неймана было мне как до неба, я там все же учился и дураком не слыл.


На уроках же Нины Андреевны я не понимал НИ ЧЕРТА.


Ни единого звука и буквы.


А с годами наша взаимная ненависть достигла такого накала, что и сами алгебра с геометрией стали казаться мне какими-то буржуазными лженауками, выдуманными лично Ниной Андреевной с одной-единственной целью - испортить мне жизнь.


Вот и сегодняшняя объясняемая Ниной Андреевной тема - квадратные уравнения - была для меня тайной за семью печатями. И проталкиваемая Ниночкой мысль о том, что у одной задачи могут быть целых два решения, казалась мне полным и очевидным бредом. Идиотской фантазией обезумевшего от безграничной власти тирана.


Кроме того (что вполне естественно), намного больше любых посетивших бедовую Ниночкину голову идей меня интересовала жгучая Колькина тайна. Но Колька не менее моего опасался Нину Андреевну и не мог в открытую трепаться на алгебре. И только тогда, когда Ниночка позвала к доске своего любимчика Сашку Бернгарда и они с ним вдвоем вознеслись в недоступные всем остальным алгебраические эмпиреи, Колька оглянулся и прошипел:


- Там еще фигова туча денег.


- Где?


- На-га-зо-не.


- Да на каком, блин, газоне?


- У-нас-во-дво-ре!


Короче, за те шесть-семь минут, что Ниночка с Саней вырисовывали на доске три типа парабол, по-разному расположенных относительно оси абсцисс, Колька успел рассказать, что, отправляясь сегодня в школу, он нашел во дворе целую кучу денег. Рублей чуть не сто. А, может, и тысячу. Короче, такую фигову тучу советских денег, что он даже не решился ее забрать и, вынув один-единственный чирик, оставил все денежки - там, где нашел.


У них во дворе. На газоне.


(На задах ресторана 'Висла'.)


Я думаю, излишне рассказывать, как мы с Колькой, мучительно ерзая, ждали звонка, как кубарем ссыпались в гардероб, как, наплевав на следовавший за алгеброй урок физкультуры, сломя голову побежали к Колькиному дому на улице Дзержинского. Не стоит, наверное, разводить психологию и расписывать по минутам, как мы, задыхаясь, подбежали к газону и как, не веря в свой фарт, практически сразу отыскали среди прошлогодней травы подмокшую скибку ярко-красных червонцев, перевязанных узкой банковской ленточкой. На ленточке было крупно написано: '240'. Но бумажек под лентой оказалось только тринадцать.


(Очевидно, неплохо гульнувший в соседней 'Висле' гражданин часть этих денег все ж таки пропил.)


Червонцы, не буду вам врать, нашел и поднял с газона Колька. Я при этом только присутствовал.

*******************************************************************

*******************************************************************

*******************************************************************


...Наша первая мысль была вовсе не о дележке (это была наша вторая мысль). Нашей самою первой мыслью было - поскорее покинуть место преступления.


Мы опрометью выбежали на Гороховую. Какими-то темными, припахивающими кошачьей мочой переулками выскочили на Фонтанку. Потом неведомо как оказались возле зеленой ограды Юсупова сквера. И только у этой высокой фигурной ограды мы наконец успокоились и вновь приобрели способность логически мыслить.


- Надо спрятать деньги, - выпалил Колька.


Что ж, он был прав. Бродить с такой астрономической суммой по городу было опасно.


- Где?


- У меня дома.


- А родичи?


- Сейчас у меня одни бабки. Чего-нибудь им насвистим. Скажем, что позабыли физкультурную форму.


- Оба сразу?


- Ты им до фонаря.


Собственно, до фонаря мы им оказались оба. Вернее - ей, ибо дома в тот день была одна Георгия Леонидовна. Вообще-то Георгия была старушкой со странностями и периодически пребывала в одном из двух диаметрально противоположных настроений: в утонченно-лирическом или же в воспаленно-стервозном.


Сегодня, на наше счастье, был день поэзии.


И лишь только мы с Колькой, осторожно полязгав ключом, приоткрыли входную дверцу, Георгия Леонидовна тут же неспешно выплыла из своей комнаты и задумчиво посмотрела на нас. В своей правой руке она сжимала очки, а в левой - растрепанный том 'Консуэло'.


То, что Г. Л. сегодня накоротке с прекрасным, выяснилось с первого же ее слова: Кольку она вдруг назвала Колюшенькой, а меня - Мишуткой (в обычном, не дружном с музами состоянии духа она обращалась к нам собирательно-презрительно: 'мо-ло-ды-е-лю-ди').


Георгия даже не поинтересовалась, чего это, собственно, мы заявились домой в половине одиннадцатого. Она лишь спросила, не хотим ли мы чаю. Нам с Колькой, естественно, было не до чаепитий, но и отказываться мы не могли - это могло возбудить подозрения. Так что мы, не сговариваясь, выказали слегка преувеличенную радость по поводу этого незапланированного пиршества.


Георгия, радушно кивнув головой, провела нас на кухню, где, заложив столовым ножом роман, пошвыряла на кухонный столик чашки и блюдца, после чего осторожно достала надтреснутую саксонскую вазочку с собственным (более качественным и дорогим, нежели у скуповатой Виктории Леонидовны) песочным печеньем, вынула из холодильника 'Минск' масленку, бухнула на зажженную конфорку алюминиевый чайничек и возвратилась к себе - продолжать наслаждаться бессмертным шедевром Жорж Санд.


Мы с Колькой, наскоро подавившись чаем, тоже через пару минут утекли к нему в комнату. Я встал на шухере, а Колька залез на высокую табуретку и вытащил с верхней полки восьмой том Жюля Верна. Раскрыв его на малоизвестной повести 'Черная Индия', он спрятал туда двенадцать мокрых десяток. Тринадцатую он протянул мне.


Весь остаток дня теперь вспоминается мне как одно бесконечное празднество. Правда, наряду с физкультурой мы прогуляли еще и урок географии. И даже чуть-чуть (на пять с половиной минут) опоздали на физику. Но какое это могло иметь значение? Имея в кармане по ДЕСЯТЬ рублей, а в восьмом томе Жюля Верна (только, пожалуйста, т-с-с!) еще НЕМНОГО, разве же можно было печалиться?


И когда физичка, обожавшая похохмить, но делавшая это настолько неостроумно, что ее шуткам смеялся один Костя Гречин, при нашем сконфуженном входе в класс как всегда выдала: 'Приветствуем героев спорта!' - мы с Колькой заржали первыми и потом, хоть тема урока 'Равноускоренное и равнозамедленное движение' вроде бы и не давала особенных поводов для юмора, мы все время лыбились от уха до уха, а уж когда физичка наконец-то произнесла свою излюбленную, повторяемую из года в год остроту: 'Тебе хоть кол на голове теши, а ты все будешь думать, что это гребешок', - мы с Колькой грохнули так, что не только заглушили принужденный хохоток Кости Гречина, но и заразили смехом весь класс: и Мишку Крапкина, и Аньку Кабаеву, и Мишку Крылова, и даже давным-давно позабывшего о приключившемся с ним в далеком четвертом классе конфузе бывшего фарцовщика Валерика Турчанинова.


А уж когда началась долгожданная двадцатиминутная перемена, мы с Колюнчиком оттянулись по-полной.


Кто хиппует, тот нас поймет!


Ровно минута ушла на то, чтоб спуститься на первый этаж в столовую, две с половиной минуты забрала очередь, а потом... потом начался настоящий грабеж буфета:


- Три коржика по шесть копеек, две... нет, тоже три ром-бабы, полный стакан сметаны... Сосиски есть?.. Две, нет, три, нет, четыре сосиски, одно яйцо под майонезом, два глазированных сырка и... Что? Как вы сказали, Маргарита Алексеевна? А не хватит ли?.. Ну, если это способно доставить вам удовольствие, то я сочту за честь... (удивленно вскинутые брови буфетчицы) ...Короче, сколько с меня? Рубель шестьдесят восемь? А у вас сдача с десятки будет?


Потом был урок английского (тема 'Thе irregular verbs'), в основном посвященный доеданию ром-бабы, а после него наступила свинцовая тяжесть в желудке и возник почти непреодолимый позыв на послеобеденный сон, но - поскольку уроки уже закончились - ни о каком послеобеденном сне не могло быть и речи, а был коллективный поход в мороженицу на углу Римского-Корсакова и Садовой, куда мы, два пресыщенных жизнью богатея, пригласили еще Мишу Крапкина, торопливо сожравшего четыре порции крем-брюле, в то время как мы с Колькой в свои залитые тройным сиропом вазоны только для виду тыкали ложечками.


Следующий день протекал практически так же интересно. А на третий день деньги кончились.


Я не могу вам сказать, что Колька совсем своих денег не тратил. Он их, естественно, тратил. Но тратил, в отличие от меня, с умом. При этом я не имею в виду те двенадцать десяток в восьмом томе Жюля Верна. Они лежали целехонькие. Но даже от самого первого, добытого еще без меня червонца у него оставалось значительно больше половины. А у меня уже не было ни копья.


Все утро третьего дня я ждал, что Колька сам предложит мне денег и богатейская жизнь продолжится. Однако Колька молчал. Тогда я, слегка покраснев, попросил у него еще чирик. На что Колька, глядя мне прямо в глаза, спокойно ответил, что у него осталось только пять пятьдесят восемь.


- Как? - удивился я. - А те?! Те деньги?


Колька, все так же глядя мне прямо в глаза, объяснил, что спрятанные в восьмом томе Жюля Верна червонцы трогать нельзя. Эти деньги пойдут на дело. Колька давно мечтает купить себе фотоаппарат.


После чего вздохнул и выдал мне трешницу.


Вяловатый разгул продолжился. Мы вновь пригласили с собой Мишку Крапкина и вновь посетили всю ту же слегка уже поднадоевшую нам мороженицу на углу Римского-Корсакова и Садовой. Причем платил за всех я. И при этом чувствовал себя приживалой.


Этот скучный кутеж обошелся мне ровно в два сорок. На оставшиеся шестьдесят копеек я купил четыреста грамм карамелек 'Старт' и честно поделил их между собою, Мишкой и Колькой.


На следующий день я попросил у Кольки рубль.


Коля поморщился:


- А тебе не кажется, что ты - обнаглел? - спросил он меня.


Я ответил, что мне не кажется.


- Хорошо, я дам, - все так же спокойно ответил Колька. - Но только учти, что это - в последний раз. Я очень не люблю попрошаек.


И он протянул мне рубль.


С тех пор прошло тридцать лет. И мне ничего сейчас не стоит достоверно и красочно описать, как я скомкал эту рублевку и швырнул ее Кольке в лицо. Но мне не хочется лгать. Я эту бумажку не скомкал. Я ее аккуратно сложил и спрятал в карман. После чего возмущенно промямлил что-то насчет того, что, мол, буквально на днях верну Кольке все его поганые деньги.


(Что было, конечно, пустой бравадой. В седьмом-восьмом классе я так же мог скопить и вернуть четырнадцать этих рублей, как сейчас - четырнадцать миллионов.)


...Итак, я спрятал рублевку и не стал на этот раз приглашать с собой ни иуду Кольку, ни явно чего-то ждавшего Мишку Крапкина. Я пошел бродить по городу в одиночку.


Ноги сами несли меня к осточертевшей мороженице на углу Римского-Корсакова и Садовой, но я себя пересилил и свернул в кондитерскую на Театральной. Там я купил тяжелую банку сгущенки и тут же, у кассы продырявил ее случайно завалявшимся в кармане гвоздиком.


Если не жадничать и дырочку сделать не слишком большой, то одной банки сгущенки может хватить на целый вечер.


И вот, то и дело прикладываясь к увесистой баночке, я побрел на Мойку, к Дому учителя.


В этом доме когда-то убили Гришку Распутина.


Вы хоть знаете Гришку? Он был любовник царицы и за это его друзья царя и убили. Прямо здесь и убили. Прямо в Доме учителя.


Правда, это было давно. Еще до революции.


А сейчас - при Леониде Ильиче Брежневе - в этом Доме учителя организован читальный зал. Я частенько туда захожу, когда мне совсем уже некуда деться. Не все ж ошиваться у Кольки, а куда мне тогда - домой?


Там мне никто не рад.


Вот я и хожу себе в Дом учителя и читаю там всякие умные книжки. И сегодня я тоже возьму одну офигительно умную книжку - 'Что такое жизнь с точки зрения физика?' Шредингера - и, посасывая сгущенку, буду весь вечер читать ее.


И мне будет хорошо.


У меня двойка по алгебре, у меня 'неуд' за третью четверть, на мне висит невозвратный долг, у меня постоянные и очень изматывающие конфликты с родителями, но мне все равно будет ХОРОШО.


Вот так-то.