# Вызов

Петр Яковлевич Межирицкий

Петр МЕЖИРИЦКИЙ


ВЫЗОВ


Роман*


Глава первая


Я никогда не умел постигнуть логику поступков моего беспокойного друга Павла Ан. Короткова.

Только что, после величайшего напряжения сил, завод начал выполнять план, и это с полным основанием увязывается с именем нового главного инженера П. А. Короткова. Наш успех особенно знаменателен, если учесть, что завод, строго говоря, не приспособлен к выпуску сложнейших станков-автоматов. Кстати, доводка этих автоматов, сданных проектантами с возмутительными просчетами, и подавно заслуга Короткова, в некотором смысле даже исключительно его заслуга. Теперь наконец появились предпосылки к тому, чтобы совершенствовать все стороны деятельности завода, далекого от совершенства, и приближать его возможности к опережающей их сложности производства.

И вдруг Павлуша с присущей лишь ему какой-то "нелинейной" логикой, презрев успехи, начинает активно заниматься самоедством по той, мол, причине, что это он виновен в смерти милейшего и всеми нами любимого Мирона Ароновича Хайкина. Почему-то он вбил себе в голову, что Хайкин умер в результате участия в организованном им, главным инженером Коротковым, штурме под лозунгом "Даешь автомат!". Вот так, ни больше, ни меньше.

Ночь после похорон Павлуша провел на заводе, роясь в недрах дряхлого письменного стола бедняги Хайкина. Утром Павлушина пепельница полна была окурков, что свидетельствует об усиленной умственной деятельности моего друга. И о потрясении, естественно.

Следующие сутки Павлуша провалялся дома на своей продавленной тахте, выкуривая сигарету за сигаретой, слушая надрывающую душу музыку и невидяще созерцая через окно безрадостный двор-колодец. Разумеется, он не отзывался на телефонные звонки и стук в дверь. А свет в комнате горел...

Я и не звонил бы и не стучал. Но весь день я отсутствовал по делам, связанным с реорганизацией своего отдела, и знакомился с отделами главного технолога на других заводах. А к вечеру, вернувшись, нашел на рабочем столе записку моего зама Чурикова: "т. Покровскому. Александр Ильич, наверно, вам стоит посетить Павла Андреевича, его сегодня не было на работе". Тихонький седенький Чуриков очень жалостлив.

За счет своего роста я дотянулся до Павлушиного окна и барабанил кулаком по раме до тех пор, пока он не открыл.

Я поздоровался как ни в чем не бывало. Он кивнул и снова повалился на тахту. На проигрывателе крутился грустный Григ. Негромко. Все-таки дело к ночи, все спят, кругом темень. Словом, настроение самое подходящее.

Я давно у него не был. Оказывается, этот эстет со свойственной ему стремительностью, в единственный за последние три месяца выходной, сделал у себя оригинальный ремонт: оклеил три стены обоями, а одну газетами. "Правда", "Известия", "Комсомолка", "Морнинг стар", "Нойес Дойчланд", даже какая-то корейская или китайская. И на этой беспокойной стене в центре, как и прежде, портреты родителей, а по сторонам два почти одинаковых портрета Иры. Но на одном она какая-то не такая, моложе, и глаза светлее и жестче. Приглядевшись, я понял, что это не Ира, хотя сходство было поразительное.

(В моих глазах это фото явилось первым лучом света, брошенным на покрытые мраком необъяснимые отношения, которые в последнее время сложились между Павлушей и Ирой).

Сигаретный дым удушает. Григ. Сидим, молчим. Вернее, я сижу. Он лежит на спине, руки под головой, глаза в потолок... Мне претят такие переживания, я их воспринимаю как игру на публику. Не знай я Короткова... Даже зная, не могу себя убедить, что в этих переживаниях нет позы. Добро бы еще умел позировать...

Так мы промолчали часа три. За это время я поел, выпил кофе и прочел довольно любопытную книжонку бывшего министра иностранных дел Австро-Венгрии "В дни мировой войны" (Госиздат, Москва-Петроград, 1923, 292 страницы). Есть еще у Павлуши неисследованные мною книжные залежи.

В три ночи я вторично выпил кофе. Павлуша курил и поднимался с дивана, только чтобы сменить пластинку. Сплошь минор и патетика, страшно весело. В три тридцать я все так же молча стал надевать плащ. Здесь его учтивость не выдержала:

- Ты уж меня извини... Уходишь?

- Мы очень мило провели время, пора и честь знать.

- Не обижайся. Сам понимаешь...

- Да нет, не очень понимаю, я черствый. Одни рождаются, другие умирают. Это в порядке вещей.

Он сжал зубы и выкатил глаза. А я демонстративно не замечал этого и поправлял перед зеркалом воротник плаща.

- Ты что?..

- Я-то ничего. А ты? Протестуешь против устройства мироздания? Ну умер человек на шестьдесят шестом году, ну и что?

- А то, что работать мы не умеем, вот что.

- Ну, в таком случае не мы, а ты. Значит, это ты не умеешь работать.

- Да, я. Я! И пошел ты!..

- Нет, теперь, пожалуй, не уйду. - Мне вдруг невыносимо захотелось спросить о втором портрете. - Ты заговорил. Продолжай. Одним этим признанием ты ведь не ограничишься.

Но он ограничился. Мы стояли в тесной прихожей, и он ожесточенно молчал, сжав челюсти и сунув кулаки в карманы серых рабочих брюк. Опять в его лице появилось нечто фанатичное, то единственное, что - вот странно! - возбуждает во мне легкое презрение и в то же время зависть. Чувства, подобные тем, какие вызывает упрямый ребенок.

- Ладно, давай сначала, - сказал я.

Битый час в прихожей я убеждал этого козла всего-навсего в неоспоримости диалектики - в разумности постоянного обновления и, следовательно, отмирания. В конце концов, потеряв надежду одолеть его молчаливое сопротивление, пошел на уступку и заметил, что при всех обстоятельствах память о людях сохраняется не погружением в транс, а воплощением завещанных идей.

Знать бы мне тогда, какого демона я пробуждаю... Вернее, укрепляю. Но тогда я ничего еще не знал. Да и занимало меня, в сущности, только одно - Ира.


* * *


Меня не тревожат запутанные, трудные или так называемые безвыходные ситуации. Меня тревожит, когда я перестаю понимать, что происходит.

Факты: Ира и Коротков не встречаются, несмотря на то, что Павлуша пребывает в состоянии, которое делает постоянное присутствие близкого человека необходимым. Но Иры нет рядом. Это не укладывается в понятия сострадательности, в которых она воспитана. Это вообще ни в какие объяснения не укладывается.

Истолкование: Ей нанесена обида из тех, которые не прощаются. Но такую обиду, я в этом убежден, не способен причинить женщине Коротков. Потом, если бы он был виновен, то искал бы встречи. Даже не знаю, по каким признакам заключаю это, но заключаю с уверенностью: он встречи не ищет. Словом, чушь и бессмыслица.

Об Ире и о моем отношении к ней можно развести коротковскую канитель. Но, в отличие от Павлуши, я не склонен к самоанализу, я склонен к действию. А действовать нельзя, нужна дополнительная информация.

Где взять информацию о Короткове? Он не из тех, кто делится переживаниями. Есть лишь один человек, которому он может что-то рассказать. Это Илья Грачик. Правда, у Грачика можно узнать всю подноготную о самом Грачике и лишь немногое о его друзьях. Зато есть Неля, которой супруг сообщает все и которая, конечно, не станет делать из этих сведений секрета для меня, старого друга.

Я позвонил Грачику и условился о встрече: есть уже план, как перетащить его к нам на завод. Договорились на восемь вечера, но я пришел прямо с работы, в половине седьмого. Неля обожает меня кормить, я всегда хвалю ее превосходную стряпню. В тесно заставленной кухне она питала меня и сообщала новости...

Поразительный, схожий с Ириным портрет на оклеенной газетами стене - это Тереза, детская любовь Павлуши. Впрочем, любовь, наверно, не то слово, это голодное братство двух сирот, соединенных дружбой, сильнее которой на свете нет ничего. Так об этом говорил Коротков. Раз в месяц, когда приходил отцовский аттестат, Павлуша закатывал пир на двоих. Нелегко ему пришлось, пока эта гордячка признала за ним право оберегать ее и делиться с ней куском. В дни пиров они убегали с уроков. Переулками, мимо высоких саманных дувалов, мимо тихих арыков они выходили к узкому, как нож, и недосягаемо высокому мосту через Касансай. Мост был железнодорожный, но дорога тупиковая, поезда ходили редко. Тереза и Павлик садились у реки и ждали. И поезд наконец проходил по лезвию врезанного в небо моста, медленно, как орудие пытки, словно дразнил невозможностью следовать за ним к пасмурным европейским ландшафтам, к дождям и снегам, к холодным туманам, отсюда, из-под бирюзового неба Средней Азии. Потом они шли против течения рычащей горной реки, все больше удаляясь от своей Европы. И там, дальше, где уже не было жилья, а только заброшенные огороды на одном берегу реки и нагретые желтые обрывы на другом, они располагались - всегда на одном и том же месте, в сухой глинистой яме. В холодную пору года они складывали костер из сухих кукурузных стеблей и молча глядели на небо, по-чужому солнечное, тусклое, затянутое пленкой высоких, сухих и тонких облаков. Потом ели. А после еды, по-сиротски прижавшись, смешивая дыхание, ощущая родное тепло друг друга, пускались в странствия по планете. Лондонские сумрачные площади и парижские бульвары, улочки Кракова и вечный Рим - Тереза была варшавянка, - степи и джунгли, наши леса, автомобили, пароходы, удобные каюты, хорошая одежда, вкусная еда, незатрепанные книги... И музыка - симфонии, сюиты, мессы, оперы. Тереза пела за целый оркестр, партию каждого инструмента. За всех певиц и даже за певцов. Из Павлушиной куртки она делала себе мантилью: Джильда. Из пучка соломы - усы: Мефистофель. Для Павлика она была весь мир. Наверно, он для нее тоже. А бывало, что она плакала, уткнувшись лицом в его худую шею.

Тереза была на два года старше. Павлуше было четырнадцать, когда они расстались. Ей шестнадцать. Если бы и ему исполнилось шестнадцать, они не расстались бы. А так их просто разнесло неисповедимыми путями, по которым передвигались их детские дома. И осталась Павлику от его Терезы на всю жизнь любовь, настоящая, как у взрослых. И музыка. И, насколько я могу судить, привязанность невиданной силы, особенно если судить по дальнейшему. Вероятно, мне, с моей благополучной биографией, этого дальнейшего не понять...

В один из дней, когда у него была Ира (и, видимо, не просто была, но об этом я стараюсь не думать), у него, многократно обжегшегося на красивых и бездушных куклах и встретившего наконец родную душу, которую можно сравнить даже с Терезой (он ведь всех сравнивал с нею, со своей утраченной мечтой, с эталоном самого подлинного), и он, размягченный, предвкушал развязку своего одиночества, а Ира была рядом с ним... Так вот, в этот самый день, в зените счастья, вдруг раздался звонок в дверь, и мальчишка-посыльный вручил ему фототелеграмму: "Дорогой Павел! Простите, что обращаюсь так фамильярно. Но если это вы (или тогда, вернее, ты), то вы не обидитесь. Я узнала о вас, много лет разыскивая моего пропавшего друга, и пишу с некоторой долей надежды, что, быть может, это вы. Общие детали нашей биографии таковы: в годы войны мы были в одном детском доме, а затем в параллельных детских домах в Узбекской ССР. Вот мое фото примерно тон поры..." И у Павлуши потемнело в глазах.

Дальнейшее он изложил Илье с присущей ему бесцветностью: "Все было как во сне". Он смутно помнит, что Ира разглядывала телеграмму, которую он держал в руке. Он дал ей прочесть. Она что-то спросила. Что? Он не помнит. Потом его внимание привлек грохот захлопнувшейся двери, Ира ушла. Он не двинулся, стоял и плакал - бедный сиротка, которого в конце концов нашли.

Когда его разум прояснился, он рванулся было за Ирой, но был остановлен мыслью: а что, если он не совсем честен в своих чувствах к ней? Ведь о чем-то свидетельствует же потрясение, которое он испытал, получив эту телеграмму...

О, честнейший Павлуша!

Пока он колебался, время шло. И, видимо, ушло его чересчур много, не день и не два. Этой паузы Ира с ее гордостью перенести не смогла, робкая Павлушина попытка примирения была отвергнута.

Вот такой неожиданный поворот. Сальто-мортале.

- А Тереза так и не выходила замуж? - спросил я у Нели. Это было не праздное любопытство, почему-то мне нужно было знать. Неужели Павлуша способен возбудить такое чувство? На всю жизнь?

- Не выходила. Представляешь?

- С трудом. Слишком романтично, - сказал я. - Может быть, ты не совсем точно поняла Илью?

Неля встревожилась:

- Не вздумай проговориться Илье. Ты же знаешь, какай он псих. Начнет на меня орать...

- Ладно, - успокоил я ее.

Такой уговор меня устраивал. Информация была получена. Оставалось признать, что причина для обиды и даже для разрыва основательна. Итак, она звалась Тереза... Но мне-то что теперь делать? Как - что? А Анатолий? Не сомневаюсь, что Ира по-прежнему часто посещает мастерскую своего братца - хотя бы ради того, чтобы устроить ему очередную головомойку за грязь и расхлябанность. А заодно чтобы заставить поесть.

И вот я у Анатолия, словно паук в засаде. Если будет нужно, я прожду день, декаду, месяц. Терпения у меня хватит: речь идет об Ире...

Анатолий сидел, а вернее, лежал в одном из своих скрипучих кресел, вытянув ноги в дешевых вельветовых башмаках. Настроение у него было унылое, он читал французскую монографию об одном из апостолов современной живописи и на мои реплики отвечал вяло.

Такая обстановка никуда не годилась. Приди Ира и увидь это - она неизбежно догадалась бы, что я здесь не ради Анатолия, а ради нее, и одно это стеснит нас. Анатолия следовало любой ценой расшевелить, а посиделкам нашим придать вид обоюдного интереса и полной непринужденности.

- Когда-то в этом бочонке было вино... - сказал я.

- Хотите вина? - апатично отозвался Анатолий.

- А разве что-то осталось?

- Там нет, но можно купить...

- Зачем же бочонок? - спросил я. - Вы так захламили мастерскую, что, честное слово, меня в конце концов перестанет тянуть к вам. Этот бочонок, этот диван... А буфет? Вы его не трогаете исключительно из уважения к его склеротическому возрасту. Ведь лето, теплынь, передвиньте ваши мольберты к окнам, передвиньтесь сами, читайте, бог с вами, но по крайней мере дышите, пульсируйте! Вы сейчас похожи на ученую гусеницу в состоянии анабиоза...

Ира застала нас увлеченно выбрасывающими хлам. Склеротический буфет, правда, устоял, но бочонок, диван и не менее центнера стеклотары были принесены в жертву моим целям. Затем - уже при Ире - мы перенесли поближе к свету, к окнам, оба мольберта, продавленные кресла, стол, краски и кисти.

Буквально в тот момент, когда Ира открывала дверь, я чем-то насмешил Анатолия до слез. Ира неприязненно взглянула на братца и безошибочно вложила персты в рану.

- Алик, ты смеешься и смешишь, когда тебе этого меньше всего хочется. Почему?

- Если ты так проницательна и видишь, что мне не хочется смеяться, то дальше уж ничего не стоит додумать - почему.

Она закусила губу и сказала:

- Толик, я хочу есть.

- У меня пусто, Ириша.

- Ну так сходи и купи!

Анатолий мгновенно присмирел, нашарил в одном из бесчисленных ящиков авоську и бесшумно удалился.

Ира походила по комнате, опустилась в кресло, сбросила туфли. Напротив нее стоял мольберт с последним шедевром Анатолия. На фоне темного дерева старого, источенного шашелью мольберта ее профиль с блестящим глазом и рожком темных волос едва не заставил меня застонать. Вздернутый носик, решительный взгляд...

На что она решилась?

Я вступил немедленно, хотя и не слишком удачно:

- В прошлое воскресенье встретил на прогулке своих школьных друзей. Один физик, второй инженер. Стояли, болтали, поговорить нам всегда есть о нем. Мимо прошла хорошенькая женщина, один из друзей сказал: "Очень недурна, очень!". Второй поглядел вслед...

- Алик, мне это неинтересно. Или такое вульгарное начало преследует определенную цель?

- По мере сил я стараюсь ничего не делать бесцельно.

- Какую же цель преследуешь ты этим сообщением? - Она произнесла фразу с издевательской обстоятельностью.

- Не допустить, чтобы пристальное разглядывание некоторых полотен снова увлекло тебя в эмпиреи, к безжизненным высотам духа и...

- Следует понимать тебя в том смысле...

- Следует.

- ...что ты угадываешь мое намерение?..

- Следует.

- Да обожди! Угадываешь мое намерение...

- Да-да, именно так. Угадываю и порицаю.

- И отвлекаешь меня от этого намерения сальностями?

- Прости, я не хотел, - сказал я. - Просто это было первое, что я припомнил.

- Первым в голову приходит привычное, - сказала она.

- Не всегда, - сказал я. - Но в конце концов даже самое чистое любовное томление ищет выхода...

Она побледнела и неестественно рассмеялась:

- Чистое? Любовное? Томление? Ха-ха!

Я не отвергнут!

Но возликовать по-настоящему я не успел: мучительно заскрипела на петлях расписанная натюрмортами некогда белая дверь, и вошел Павлуша. Бедняга, вот уж воистину не везет, он бы и специально не мог выбрать более неподходящего момента для своего появления.

- Слава богу, я продержался до подхода главных сил, - сказал я.

Ира не поморщилась - значит, прозвучало это сносно.

Я обратил внимание, что Павлуша надел парадный костюм, белую рубашку, ненавистный галстук... Не исключал встречи с Ирой? Мало. Искал встречи? Мало, мало. Готовился к официальному предложению руки и сердца?

- Что это ты так вырядился? - спросил я с изрядной иронией. - Как жених.

Это был рискованный ход, но в последний миг не остается ничего иного, как рисковать. А что если и он рискнет? И скажет: "Я и пришел как жених"?..

Я ждал. Он не сказал этого. Оробел?

Вместо ответа он подтащил табурет, сел, взгляд его шарил по комнате, не находя опоры. На Иру он избегал смотреть, да и на меня тоже.

И вдруг он уперся в Иру твердым взглядом, а вопрос задал мне:

- А что тебе было держаться? О чем шла речь?

- О нашем стремительном старении, - ответил я.

- Ты - о старении, - неопределенно сказал Павлуша и принялся разглядывать свежий порез на руке. Вид у него снова сделался печальный - и именно поэтому опасный. Если бы он был тактик, если бы догадался надеть свой латаный, обмятый и такой уютный свитер вместо этих жениховских доспехов, которые кусают и колют его, давят под мышками, натирают шею и вообще ему не к лицу, если бы с невозможной для него наглостью, войдя, сразу попросил меня выйти... Мне ничего не оставалось бы иного: я в звании друга, а оно ко многому обязывает.

Если бы...

Но и в таком виде он все еще опасен, и медлить не приходится, не стоит долго испытывать чувства Иры, особенно при этом его сиротском выражении лица...

- Да, я - о старении, - сказал я. - И в этом нет ничего смешного. Мы знаем только работу. Нашим должностям мало рабочего дня, о деле мы думаем постоянно, даже не отдавая себе в этом отчета. И только поэтому можем удовлетворительно его делать. Но мы уже не юноши, а до сих пор никого не осчастливили, не вырастили, не воспитали. И не уверен, что способны.

- А я уверен. - Ну, еще бы, на это я и рассчитывал - на запальчивость Павлуши и его опрометчивость.

- И напрасно, - вяло возразил я, махнул рукой и напустил на себя удрученный вид.

Тут он воспрянул, сбросил свое сиротство, перестал выглядеть жалко, чего я так в нем опасаюсь, и стал самоуверенным.

- Нет, не напрасно. Хорошие работники - самые лучшие воспитатели.

- И самые идеальные мужья, - иронически добавил я.

- Да, и мужья! - Он лез головой в петлю.

Ира опасно щурилась, глядя в пространство между нами. Не хотел бы я такого взгляда, обращенного на меня.

И тут взвыла дверь, качнулись, ожили натюрморты: вернулся Анатолий. Не такой уж невезучий Павлуша, еще бы минута - от него бы перья летели...

Анатолий тряс нечесаной головой и умиленно приветствовал честную компанию: "Хорошо-то как, тепло, беззаботно, как в добрые старые времена!". На бескрайнем столе появились желтые батоны, творог, масло, розовые колбасы и синеватое молоко. Все это вкусно расположилось на кремовой оберточной бумаге, среди банок с кистями и тюбиков краски. Коротков угас, на лице появилось голодное выражение. Разумеется, он приехал не с завода, успел переодеться, но не поесть. Лучше бы поел. Опять этот сиротский вид... В сочетании с его биографией это грозный фактор...

С легкой улыбкой он шагнул к столу и принялся намазывать батоны маслом и творогом. Это был жест усталого человека, это была радость усталого человека, это было прошение о еде и отдыхе.

Я сделал все возможное. Теперь оставалось наблюдать, как все построенное рушится. Оставалось вовремя и красиво уйти.

И вдруг помощь пришла, но с той стороны, с которой я ее вовсе не ждал.

Страстно желая помочь другу Павлуше и не зная, как это сделать, не зная как, но страстно желая и не мудрствуя лукаво, ввязался Анатолий. Он ведь спит и видит Павлика своим шурином. А обо мне наивно полагает, что мое отношение к Ире подобно снисходительной симпатии мудрого старца к шаловливому дитяти.

Итак, со столь свойственной ему придурковатой приветливостью он сказал:

- Павлик, какой ты нарядный сегодня! Набрался наконец смелости, пришел сделать Ирке предложение по всей форме?

Коротков застыл и опустил чашку. Вопросительный взгляд его, адресованный Ире, не остался без ответа.

- Толик, перестань жевать, - резко сказала она и метнула глазами в мою сторону. Я не ел. - Павел Андреевич действительно пришел сообщить о браке, но не со мной. Надеюсь, теперь уже он разобрался в своих чувствах и перестанет морочить головы многим.

- Я не... - начал Павлуша. Ведь промолчать он не способен.

- Павел Андреевич, - с жутким самообладанием сказала Ира, - позвольте сообщить вам, что вы вели себя непорядочно и... Словом, прошу вас уйти.

- Ирочка! - Анатолий кинулся к ней, Коротков повернулся боком, оказался на его пути, и Анатолий своим грубым башмаком задел его по голени. - Павлик, родной, прости!

-- Ничего, пустяки. - Он медленно ставил чашку на стол и с усилием глотал непрожеванный кусок. Лицо его непроизвольно перекосила гримаса боли. Подошел к двери, взялся за ручку и сквозь визг петель с деревянной усмешкой сказал, обращаясь ко мне: - Ты прав, оделся я действительно неудачно. До свидания.

Снова качнулись хризантемы и яблоки на филенке, дверь с визгом закрылась.

Обалдевший Анатолий дикими глазами смотрел на Иру.

И тут я сообразил, что должен действовать так стремительно, как никогда в жизни. Я вскочил, бросил: "До завтра!" - и сбежал вниз, нахваливая себя за удачно найденное "До завтра!", столь отличное от неопределенного Павлушиного "До свидания", но главное - за быстрый уход, пока Ира еще не успела разрыдаться, после чего мне уже нельзя было бы уйти, а пришлось бы остаться...

А так - так меня нет. Я последовал за другом. И ничего не знаю. Ни о чем. Мы с ней начнем с нуля.

Я догнал Короткова в парадном. Он не спешил. Вид у него был не убитый, а отупелый. Было около девяти. Солнце еще не село и освещало старые дома на повороте улицы, розовые от закатных лучей. Коротков медленно шагал туда, хотя ему надо в противоположную сторону.

- Куда ты? - спросил я.

- Пройдусь немного.

- Проводить тебя?

- Не надо. Не опаздывай завтра. После оперативки будет важное совещание.

Я прошел немного и оглянулся. Он шел туда, к солнцу, ровно, не сутулясь, сунув одну руку в карман своего парадного пиджака. А галстук нес в другой и рассеянно им помахивал.

Прохожих на улице было мало. Я долго видел его...


* * *


Этой тетради в рубчатой коричневой обложке в давным-давно миновавшие институтские годы отводилась роль конспекта по дисциплине под звучным наименованием "Организация машиностроительного производства". Возможно, уже тогда я, ну, не скажу, что знал или предвидел, но хотя бы предчувствовал, что столбовой путь удавшейся инженерной жизни должен быть связан с этой прикладной наукой. Однако преподавательница ее оказалась созданием столь профессионально слабым, что, кроме надписи на форзаце, даты на первой странице и слов "Лекция N 1", ничто в тетради не напоминает о курсе. Сдал-то я его на "отлично", но осваивать пришлось на ходу. А тетрадь, благодаря стойкой обложке и превосходной бумаге, стала служить для рабочих записей. Одну из них можно считать началом всех последующих бурных событий. Не только посторонним, но и участникам эпизода эта запись ничего не раскроет, ибо выглядит так: "П. прдст. нвш. авт. Снгсш. обе. Аф. Б. изв. Кр. П.: гл. инж. тех. сов. прдпр.".

Расшифровка: "Присутствовал при представлении новейшего автомата. Сногсшибательное обсуждение. Афронт Бачурина (с последующим) извинением. Кредо Павлуши: главный инженер - техническая совесть предприятия".

Впрочем, и расшифровка не дает представления о том, как все это было...

Однако по порядку.

По привычке, разумность которой подтвердит, я полагаю, вся моя прошлая, а в особенности будущая биография, я стараюсь грядущее предвидеть, а прошлое реконструировать. Реконструкция дня совещания показала, что утром, сразу же после оперативки, Коротков появился у Блинова. Сей высокоученый жрец от электроники, который в ожидании обещанных ему апартаментов ютится пока в знаменитой на весь завод клетушке с намалеванными черепом и костями на двери, за которой вместе с Коротковым родил новую электронную схему, спасшую от провала этот злополучный автомат, после смерти Хайкина раскис. Вдохновляемый Коротковым, он не так еще давно совершал подлинные чудеса трудовой доблести. Павлуша часами просиживал с ним вместе, да и не только часами - ночами. По-моему, это не совсем то, ради чего нужен главный инженер, хотя, надо признать, Павлуша схватился за основную нить.

И вот этот самый Блинов, не по чину грозный повелитель, после смерти Хайкина обмяк. Бугристое лицо его осунулось, глаза покраснели. К своей клетчатой - голубое с желтым - рубахе он стал носить черный засаленный галстук и выглядел нелепо - что-то вроде американского люмпена с Бауэри стрит, принаряженного к выступлению на дне благотворительности. Теперь он целыми днями бездельничал, жевал "Беломор", качал головой, вздыхал, и временами мне казалось, что вот-вот он, махнув рукой, разнюнится и произнесет какую-нибудь банальщину в духе "Пропади все пропадом" или "Суета сует, все тлен и прах".

Но Павлуша не позволяет, чтобы подобные настроения бытовали в ком-то, когда уже изжиты им. Оне у нас полагают, что бездеятельное уныние у всех должно завершаться одновременно. На работу в тот день он явился в самой боевой раскраске - то есть зеркально выбритый и в пиджаке поверх своего коричневого свитера. Блинову сделал энергичное внушение, на что тот, противу своих правил, отозвался лишь унылым вздохом.

Беседа между ними была на крайне любопытную тему: а если бы пришлось осваивать новый автомат подобного типа, можно ли его комплектовать нашей электроникой? Разработанная Блиновым схема универсальна, и ответ был - не только можно, но и должно. Затем, трагически вздохнув, Блинов припомнил, что этот же вопрос задавал ему Хайкин... (Подробность, которая меня заинтересовала.)

Какие еще тонкости обсуждали дипломированные электрослесари, я не знаю, но, начиная техсовет, Коротков всем своим обликом внушал убеждение, что - по крайней мере, в данный момент - ему ничего не стоит простой отверткой отколупнуть Казбек от подножия.

Техсовет был узкий: я, Чуриков, начальник экспериментального цеха Юрий Иванович Дубков, начальник инструментального Николай Федорович Колонцов и Костя Бачурин, который пока исполняет обязанности главного конструктора.

Настроение у всех (кроме меня и Короткова, хотя и по разным причинам) было чуть прибитое, но и умиротворенное: все уже знали, что в мае план будет выполнен и по объему, и по номенклатуре - впервые за годы и годы. Впереди простерлась торная дорожка к благополучию, к стабильной работе, к прогрессивке и тэ дэ.

Коротков в глазах всех еще не отсиял своим подвижничеством, и слушать его приготовились со всем почтением. Тем не менее, ни один из присутствующих не сообразил, что происходит, когда Коротков принялся объяснять устройство какого-то незнакомого автомата. Когда же доверенные лица главного инженера уяснили, о чем речь, их взяла оторопь. Уж на что я владею собой, и то не выдержал, развел руками и засмеялся.

- Ты не веришь, что это возможно? - моментально обратился ко мне Павлуша.

- Верую, ибо нелепо.

Глянул на остальных. Юрий Иванович интеллигентно протирал очки и смотрел куда-то в сторону, губы его были чопорно поджаты. Кряжистый муж Колонцов и еще не вполне возмужавший Бачурин одинаково моргали, уставясь на главного. Они не были уверены, что правильно поняли, это казалось невероятным, но на лицах, в глазах, в морщинах лба накапливались растерянность и злость: неужели правда? неужели им, только что выбравшимся из кромешного ада освоения и доводки, предлагают начать все сначала?

Взорвался Бачурин, самый молодой:

- За каким же чертом мы доводили этот автомат? Бились головой о стенку, ночами не спали...

- Не надо, - остановил его я. - Взывайте к разуму, а не к эмоциям. Павел Андреевич спал меньше всех, его такими доводами не проймешь, ищите более основательные.

Изыскать доводы поосновательнее взялся Колонцов. Помял ладонью степенное крупное лицо и сказал:

- Павел Андреевич, понять вас, конечно, можно. Лучшее - враг хорошего... ну и так далее. Но ведь не все сразу, по этапам надо подходить. Экспериментальный цех нуждается в расширении, инструментальный - сами знаете... На них ложится основная тяжесть освоения, а им в настоящем виде такую задачу не вытянуть.

- Вытянешь, Николай Федорович... - начал Коротков.

- Ноги вытянешь! - брякнул Бачурин и сам же фыркнул.

- Ты на совещании, Константин Петрович, а не на репетиции молодежного... - одернул его Коротков, но уже и Колонцов смеялся, и я, и Чуриков, и даже Юрий Иванович деликатно отвернулся и перхал в платочек.

- Ладно, смейтесь, - повысил голос Павлуша. Любому тупице понятно, что в такой ситуации надо пересмеяться со всеми. Нет, он прет против течения со стопроцентной вероятностью стать смешным и растерять свой ореол. Прет, не задумываясь о том, что сам же крушит свои достижения и... И - не понимаю, как это происходит, но он не делается смешон.

- Смейтесь! Вам предлагается автомат невиданной классности, почему не посмеяться? Он сулит переворот именно в том, что всех измучило, - в подготовке производства. Он кардинально решает проблему изготовления прессформ, форм литья, сложных штампов, вообще всего, что имеет фигурные криволинейные поверхности, давайте похохочем! Два основных узла зарегистрированы как изобретения, с этим автоматом открыт доступ на мировой рынок - чем не повод для смеха? Стране необходима валюта, посмеемся же громче, черт побери! Вы надеетесь получить валюту за автомат, над которым столько бились? Ну как же, капиталистический мир растрогается нашим трудовым героизмом и вознаградит его повышенным спросом не так ли? Ждите!

Он сказал - "нашим трудовым героизмом". Может, в этом его сила? Даже в раздражении, в ярости он не отделяет себя от них - и они чувствуют это. Присмирели, внимают... И лица уже виноватые...

- В нашем автомате ни одного оригинального узла. Возможности его ограничены. Покупать его не станут, незачем. А этот, - не глядя, он ткнул рукой в чертежи, - придется покупать. Конечно, если культурно, на хорошем уровне изготовим. Покупать его - или лицензию, потому что в мировом станкостроении нет программного автомата такой универсальности. Смейтесь! Это же смешно!

Он перевел дух и закурил. Движения его, когда он брал сигарету, чиркал спичкой, прикуривал, были исполнены ярости.

Все молчали. Я глядел в окно на угол литейного корпуса, там еще идут облицовочные работы.

- Вы не поняли, Павел Андреевич, - завел Колонцов.

- Понял. Все прекрасно понял. И ничего неожиданного нет в вашей реакции. Освоение - дело не особенно приятное, это тоже понимаю. И никто нас не станет нахваливать. И денег больше нынешнего платить не будут. Но если всё на деньги, или на славу, или на спокойствие!..

- А если на здравый смысл? - перебил я.

- Что? - не понял Павлуша. Я осадил его на всем скаку.

- На здравый смысл, говорю, попытаемся измерить, - сказал я и подошел к планке с чертежами. - Ты позволишь?

- Ради бога, - буркнул он и сел за свой обшарпанный стол.

Я знал, о чем он думает: о проклятых искушениях, о соблазне тишины, скромного достатка, уюта и неги, одолевающих его соратников.

А я тем временем, подняв левую руку к чертежам и глядя на товарищей по несчастью, выдерживал одну из самых эффектных своих пауз. И начал лишь тогда, когда даже у непоседливого Бачурина взгляд приковался ко мне.

- Я не могу так быстро разбираться в автоматах подобной сложности. Мой заместитель Чуриков тоже. И Колонцов. И, думаю, на заводе вообще не много найдется смельчаков. Кворум для экспертной комиссии нам не собрать. Конечно, можно обратиться к авторитетному арбитру. Но в этом нет нужды. Из опыта многолетней работы с Павлом Андреевичем свидетельствую: завидная техническая эрудиция и надежное чутье в определении работоспособности того, что пока существует лишь в виде чертежей и схем. Кто сомневается, пусть вспомнит: ныне осваиваемый автомат уже в чертежах был правильно оценен главным инженером, и трудности встретились именно там, где он ожидал. Поэтому есть все основания полагать, что и в данном случае Павел Андреевич предлагает новинку, которая, во-первых, сделает честь выпускающему ее заводу, во-вторых, достойно представит технический уровень продукции, выпускаемой страной. Следовательно, исходим из того, что автомат действительно чудо, нам без него не жить и, как поет артист Высоцкий, просто некуда деться. Исходим из того, что он многое нам сулит - "если культурно, на хорошем уровне изготовим". Цитата из прослушанного нами темпераментного выступления главного инженера. Не знаю, как вас, а меня это выступление убедило, особенно тезис, посвященный культуре.

Коротков шевельнулся.

- Я уже знаю, о чем ты хочешь... - Он тут же оборвал себя и принялся тщательно, как в противопожарном фильме, душить в пепельнице окурок.

- Не сомневался, что это случится, - невозмутимо сказал я. - Если угодно, могу высказать это наедине. Лучше бы публично, полезнее для всех. Но здесь все понятливы и не станут возражать, если этот разговор произойдет между нами.

- Не надо, - усмехнулся Коротков и закурил новую сигарету. - Чего уж там, раз полезно для всех...

Я сделал задумчивую петлю по кабинету и остановился у окон.

- Культура - это не марлевая накидка для приема благосклонных комиссий. Если мы в сверхъестественном напряжении выпустим десяток или даже сотню автоматов, это не будет культурой производства, а только сверхъестественным напряжением, которое, как всем понятно, долго длиться не может...

А сейчас он, наверно, думает: "Почему я не прерываю такого обстоятельного, такого утомительного оратора?" И со свойственной ему честностью отвечает контр вопросом: "Но когда он выступал на парткоме в твою защиту, он не казался тебе ни утомительным, ни чересчур обстоятельным, правда?"

- ... Пора уяснить, - продолжал я, глядя в окно, а они все - я это чувствовал - уставились на меня и ели глазами, - что культура производства - не плакатики на стенах и не покраска оборудования в цвета, рекомендованные промышленной эстетикой...

- Давай! - поощрил Коротков. - Перечисли уж и слагаемые.

- Непременно! - Я сказал это резче, чем следовало. Меня угнетало, что я не разгадал побудительных причин нового всплеска Павлушиной самодеятельности. И - едва уловимо - чувство вины. - Культура производства - это культура управления. Высокий уровень технологии. Культура ИТР. Культура рабочих. Капитальная перепланировка оборудования, в нашем случае со значительным его обновлением. Наконец, это перестройка психики - столь основательная, чтобы работник даже при желании не позволил себе сделать что-либо тяп-ляп.

- Здорово сказано, - с удовлетворением отметил Павлуша и поглядел на меня с искренним, не наигранным одобрением, что меня даже взбесило.

- Хвалить мало, надо осуществлять, - с кисловатой и мне самому неприятной наставительностью ответил я. Пора было умолкнуть, я переставал себе нравиться... - Можно спорить о том, допустимо ли осуществлять такие реформы параллельно с освоением подобного суперавтомата, но бесспорно одно: оптимальная культура должна предшествовать освоению, а не наоборот. Поспешность, даже из самых благих побуждений, только погубит дело.

- Значит, нет, - ни к кому в отдельности не обращаясь, сказал Коротков. - Ну, что молчите? Доводы Александра Ильича удобны?

Молчание не нарушилось, и я уже ничего не мог сказать: любая моя реплика переводила это язвительное замечание исключительно на мой счет.

Положение разрядил тихоня Чуриков. Он погладил седенькую макушку и спросил:

- Павел Андреевич, а с директором вы уже говорили? Он-то согласен?

Ай да Чуриков, ай да молодец! Разумеется, разговора с Твердохлебом не было. Павлуша в своем репертуаре, какая-то нелепая последовательность действий.

- Ну, а мы-то что, - развел руками Чуриков. - Как вы решите с директором, так и будет. Наше дело - исполнять. Прикажут - блоху подкуем, не то что новый автомат или там что...

Коротков сморщился и досадливо махнул рукой:

- Ладно... Все-таки советую - подумайте, не спешите отказываться.

- Ясно, Павел Андреевич, - густо сказал Колонцов. - Мы подумаем, как не отказываться, а вы подумайте, как отказаться. Идет?

Все смеются, кроме Короткова. Хмурый, не скрывая раздражения, сдергивает с планок чертежи, косое вечернее солнце слепит ему глаза, он отводит голову, идет в угол, к шкафу... Все выходят гуськом, он никого не приглашает остаться для нового разговора, для другого разговора... Сник, усталость навалилась? Сейчас вернется домой - и что дома? Портреты на стене?

Я вышел в приемную последним и здесь твердой рукой придержал за плечико Костю Бачурина:

- Ну-те-с, друг мой, позвольте вам сказать, что ваше поведение в кабинете главного инженера я расцениваю как хамское.

- Мое? - изумился Костя. - Мое поведение? Да вы ему так насолили!..

- Юноша, я ему высказывал некие горькие истины, а ты хамил. Право высказывать горькие истины каждый обретает персонально. Ты, дружок, такого права еще не обрел. И подобным образом вряд ли когда-нибудь...

- Да я просто пошутил, все засмеялись. Между прочим, вы тоже, - добавил он не без ехидства.

- И это убедило тебя, что ты сказал нечто на редкость забавное или смешное? Ничуть. Все засмеялись, поддавшись твоему глуповатому юношескому обаянию, твоему самонадеянному пылу и уверенности, что получилось ужас как смешно.

- Между прочим, я в подобных поучениях не нуждаюсь. - Он начинал злиться.

- Знаю, что не нуждаешься. Но они тебе нужны. Перед Павлом Андреевичем ты извинишься сейчас же, если хоть сколько-нибудь его любишь и если представляешь, в каком состоянии мы его оставили. Я его расстроил, но не обидел. А ты обидел, это совсем другое.

- Да ну вас! - раздраженно сказал он и рванул на себя дверь кабинета. Я остался ждать.

Он вышел смущенно-радостный, сжал мне руку и ушел бодрым шагом грешника, получившего отпущение.

Я вернулся в кабинет. Коротков просматривал почту. Он вскинул на меня глаза, буркнул "Садись" и снова обратился к бумагам.

Со двора доносился бодрый стук свайной бабы (строители механосборочного корпуса работают в две смены), беззлобная матерщина прораба и голубиная воркотня с крыши заводоуправления. Засвистел на путях тепловоз. Ветерок ворвался в окно и пошевелил бумаги на столе. Коротков вдруг заспешил. Обрывая слова, торопливо дописал свои резолюции на оставшихся бумагах и ссыпал их в стопку на краю стола. Поднялся, потянулся и, простодушно улыбаясь мне в лицо, сказал:

- Я знал, что ты не все выложил при них. Ну?

Мне стало не по себе.

Я считаюсь лучшим его другом - и беспощадно, в пух и прах, разбиваю при всех его построения и иронизирую над его планами. Мой воспитательный маневр в отношении Кости Бачурина был продиктован желанием оправдаться перед самим собой за те Павлушины личные неприятности, в которых я не настолько уж ни при чем... После извинений, принесенных Бачуриным, я снова обрел уверенность, она все еще позволяет мне придерживаться покровительственного тона. Тем не менее я был готов к упрекам, даже настроен на них. И вдруг, войдя, столкнулся с человеком, настолько убежденным в покровительственности всех моих действий, что даже только что отзвучавшее беспощадное выступление он счел, по доброте моей, незаконченным.

Почему он толкает этот новый автомат? Я так и не нащупал пружины, которая им движет. Я не уязвил его ничем личным, я приводил только так называемые объективные возражения. Быть может, именно поэтому он так простодушен и доверчиво открыт передо мной?

Да... Дети, старики, доверчивые идеалисты - вот категории равноценных противников, победа над которыми доставляет массу удовлетворения, прямо тьму-тьмущую радости и гордости...

Он ждет продолжения. Что ж ему сказать? Что сказать ему, черт побери??

Но-но, без эмоций. Скажи, что угодно, только глупостей не говори. Слово не воробей...

Я взял себя в руки. Мне это куда проще, чем ему, я-то не неврастеник.

Начинать всего удобнее с вопросов. С вопросов, поставленных так, чтобы ответы были утвердительными.

- Насколько я понимаю, чертежи этого автомата ты нашел в столе Хайкина?

- Да.

- А он, надо полагать, добыл их в том же драгоценном институте, удружившем нам моделью, из-за которой мы полгода харкали кровью.

- Авторы совсем другие...

- Приятно слышать. Тем не менее, думаю, да что там, уверен, что Хайкин не рекомендовал его к немедленному освоению, не так ли? - Он уклончиво двинул бровями. - Моя уверенность основана на том, что Хайкин был мудр и понимал: разница между выпускаемой моделью и этой, ну, скажем, назовем ее Икс, такая же, как между кастрюлей и батискафом. Ты не находишь, что мы к такому просто не готовы?

- Естественно. Сперва надо ставить задачу, потом к ней готовиться.

И все началось сначала.

Я говорил: "Доведя до ума один автомат, ты немедленно берешься за новый, чтобы было чем заняться лично тебе. Потому что тебе скучно сидеть в своем кабинете? Или потому что ты не знаешь никакого иного занятия, кроме действительно увлекательного, но не для главного инженера предназначенного распутывания технических головоломок? То, что ты делаешь как главный инженер, конечно, очень благородно, но не очень умно. Для завода непрерывное освоение изделий равносильно подсыпанию песочка в подшипник, это дезорганизующий элемент производства. Кроме того, это фактор, отпугивающий людей: никто не хочет вкалывать по-сумасшедшему, да еще с неуверенностью в получении прогрессивки, что при всяком освоении неизбежно".

А он мне: "Твои понятия устарели, оттого-то наш завод и рискует не выйти на мировой рынок, из-за таких рассуждений; новая продукция должна быть главной заботой, освоение - естественным состоянием, а не эпизодом от случая к случаю; а что касается обязанностей главного инженера, то и в этом твои представления не отличаются новизной, главный инженер - не пугало и не машина для сортировки почты; главный инженер - техническая совесть предприятия".

Напороться на такую формулировку!.. Среди прочих его рассуждений она была, как жемчужина в навозной куче - неубедительна, но красива. Этой технической совестью он меня сразил, я не мог собрать мысли, чтобы возразить. Пока я молчал, он стал одеваться. Натянул новую японскую куртку - последние дни погода стояла ясная, но холодная - и ждал, сунув руки в карманы и вопросительно глядя на меня: хватит, мол, о чем еще спорить, я же тебе все неоспоримо доказал...

Спешит? Куда? В половине девятого не он, а я встречусь с Ирой, чтобы идти в кино...

Стоит, смотрит на меня... Позади рабочий день, впереди рабочий день...

Уходя от него, я подумал, что так и не раскрыл, что им движет. Чувство долга? Или ревность к репутации страны на мировом рынке? Или неутолимая потребность в преодолении сложностей, подобная страсти игрока? Или честолюбие? Или все вместе?

Что?

...Около девяти вечера я снова увидел его, теперь уже в центре города, возле огромного старого дома, весь цокольный этаж которого занят книжным магазином, давно закрытым в ту пору. Коротков шел в толпе, довольно быстро, голова была поднята, лицо запрокинуто к зеленоватому вечернему небу, но выражение лица было такое, словно он забыл, куда идет.

Я резко изменил курс и развернул Иру так, чтобы она не могла его видеть. Такой он был опасен - несмотря на массу совершенных глупостей и невезений. Он был опасен тем более, что мои позиции далеко еще не определились...


* * *


Несколько недель не было ни споров, ни сколько-нибудь заметных событий. Думаю, никто даже не предполагал, что события назревают. Никто, кроме меня, бдительно наблюдавшего, и, разумеется, Павлуши, готовившего их.

Через несколько дней после эксцентричного техсовета состоялось новое совещание, на сей раз у директора, с повесткой дня: "Разработка должностных инструкций для инженерно-технических работников и служащих завода". Для всего персонала. Для каждого рабочего места.

Твердохлеб - и такая повестка дня?

Впрочем, не только Коротков заимствует опыт у Ивана Васильевича, но и Иван Васильевич у Короткова. Директор учит главного инженера управленческой жесткости, дипломатическим хитростям (к ним Павлуша, увы, невосприимчив) и экономическим тонкостям. А главный инженер учит директора терпению в неудачах и научному подходу к производству. Обмен равноценный.

Разработка должностных инструкций - это то, что необходимо заводу, если он намерен работать эффективно. Завод уже отработал напряженно, освоение позади. Коль встал вопрос о должностных инструкциях, значит, впереди новое освоение, его предполагается пройти с меньшим напряжением. Следовательно, вдохновитель Павлуша? Интересно, под каким соусом преподнес он Твердохлебу мысль о должностных инструкциях? Наверняка о "модели Икс" не обмолвился...

Твердохлеб выступил кратко. Сказал, что инструкции исключат путаницу, дублирование и безответственность, равномерно распределят обязанности и покончат с порочной традицией, когда на хорошего работника грузят и грузят все, что обязан сделать он сам и что обязаны делать, но не делают другие.

Далее было объявлено, что отдел труда и зарплаты разрабатывает систему балльной оценки труда каждого ИТР и служащего. Впредь премия по результатам работы за месяц (прогрессивка) будет начисляться исключительно в соответствии с балльным показателем каждого.

До сих пор мои мысли о вдохновителе нынешней повестки дня не шли дальше предположений. Но предположение было повышено в ранге до рабочей гипотезы, едва Твердохлеб назвал срок: месяц. Это было по-коротковски. Не потому, что всего этого нельзя сделать за месяц. Можно. Но о том, что это возможно, не знает Твердохлеб, со священным трепетом относящийся к печатному слову и полагающий составление любого текста, хотя бы и должностной инструкции, великим таинством. Да, Твердохлеб не знает. А Коротков знает. И срок назначил он, срок жесткий, но реальный.

Широкие массы начальников отреагировали подобающим образом - заныли и заохали. А начальник отдела снабжения Тигран Аветисович Налбандян, слывущий главным демагогом (сердитая характеристика Твердохлеба, который тем не менее Налбандяном дорожит), встал, развел руками и вкрадчиво заметил, что, конечно, дело это хорошее, кто же возражает, никто не возражает, наоборот, все довольны, наконец-то будет порядок, прекратится спихотехника и каждый будет знать, зачем приходит на работу и что именно должен делать он, а что должен делать другой, и больше уж другой не сможет рассчитывать, что за него его работу сделает дядя, мероприятие замечательное, очень важное, но именно потому, что оно важное, надо, чтобы оно было выполнено хорошо, чисто и безошибочно, а за такой смехотворный, да, смехотворный срок его хорошо не выполнишь, безошибочно инструкции не составишь, и получится, что поспешностью важное мероприятие будет опорочено и загублено. Лучше не спешить, дать более продолжительный срок, зато...

- Не лучше! - оборвал Твердохлеб и сурово вперился в Налбандяна. - Ты, Тигран Аветисович, демагогию не разводи. Вам, понимаешь, дай только срок, вы все дело загубите. Что не делается быстро, то вовсе не делается. Месяц - и все у меня должно быть вот здесь! - Постучал широкой ладонью по столешнице. - А кто не сдаст, пусть пеняет на себя. Ясно? И без этих самых... - Пошевелил в воздухе здоровенными пальцами. - Не стройте из себя академических институтов. Скромные, понимаешь, начальники отделов, диссертаций от вас никто не требует. Распишите весь объем работы по конкретным исполнителям - и дело с концом.

Другие возражения были робкие и уже не по существу. Самым удрученным выглядел начальник отдела труда и зарплаты: ему, помимо должностных инструкции по своему отделу, предстояло создать новое заводское положение о премировании, наспех этого не сделать...

- Вот чудак! - почти добродушно оборвал Твердохлеб. - Ты, что же, думаешь - с первого раза в яблочко? Не угодишь. Но будет система, хоть какая-нибудь. А система, даже плохонькая, лучше никакой. Мы ее усовершенствуем по ходу дела.

После этих слов моя рабочая гипотеза превратилась в уверенность. Высказывание о преимуществах любой системы перед хаосом - это формула, выработанная нами совместно в наших философских диспутах. Здоровый эмпиризм в подходе к решению проблемы тоже наш. Ну, и сроки...

В последующие дни Коротков угрюмо занимался специфическими делами главного инженера - в моем отсталом представлении. Но я уже не верил этому смирению и все происходящее просеивал сквозь сито своих небезосновательных подозрений.

Вот он внезапно стал проявлять интерес к экономике. Когда ни зайду, у него зам начальника планового отдела, чопорная дама с прической "бабушка", она занимается себестоимостью, рентабельностью и ценами. Чего вдруг Павлушу потянуло к цифрам? Восполняет пробелы в образовании? Но он всегда делает это на ходу, применительно к теме очередного увлечения. Чем же увлекся теперь?

Долго искать не пришлось. Коротков дал задание сделать расчет следующих вероятностей: освоение в течение трех лет еще одной модели, а в течение четырех лет двух моделей и выпуск их: а) серийно, наравне с основной моделью; б) небольшими партиями. Обеспеченность моделей технологической оснасткой стопроцентная. Размах!

Одновременно он обратил свой взор на строительство, но не далее проекта. Тут мне недолго пришлось теряться в догадках, ибо речь пошла о технологических перепланировках, без меня эти вопросы даже обсуждаться не могут.

- Это близорукий проект, - говорил Павлуша, сдвинув брови и с отвращением глядя на чертежи, выполненные проектным институтом. - Черт знает, о чем они думали.

- Полагаю, о том, чтобы возможно точнее воплотить техническое задание, выданное твоим предшественником.

- А предшественник что? Надеялся всю жизнь выпускать одну модель? А если две, а если три одновременно, тогда как? Кладем все яйца в одну корзинку, а потом...

- Что - потом?

- Потом горим, если спрос падает, вот что.

По его указанию мои технологи сделали перепланировку из расчета создания предметно-замкнутых технологических линии, в наших условиях это наиболее разумный вариант интенсификации производства. Кроме того, при перепланировке выяснилось, что если построить еще один дополнительный корпус, то это позволит ровно в два раза увеличить выпуск станков.

Твердохлеб вылетел в Москву, просидел там две недели, был представлен министру и вернулся с дополнительной сметой ассигнований на строительство этого корпуса и с разрешением произвести перепланировку строящихся.

И все это раскочегарил Павлуша. Как не восхититься его методичностью?

Вдохновляемый им Твердохлеб прет теперь вперед под знаменем научной организации труда и культуры производства. Сейчас, после доводки автомата, казавшегося всем безнадежным, авторитет главного инженера незыблем. Впрочем, не настолько, чтобы Твердохлеб не пришел в неописуемую ярость, узнав, что за всей этой культурой производства маячит освоение "модели Икс", и перед ней освоенная модель покажется детской игрушкой. Но зачем Твердохлебу узнавать об этом теперь? Узнает в свое время. В конечном счете, все, что ни делает Коротков, на пользу заводу... хотя и не на пользу самому Короткову... Даже этот налет провинциализма, столь свойственный маленьким заводикам, стал улетучиваться. Чересчур простодушны, архаичны были отношения, даже материальные ценности на складе выдавали под честное слово. Теперь этого нет, не в пример времени, когда Твердохлеб пригласил Короткова вытаскивать завод из болота, куда его завела деятельность прежней администрации. Помню наши дискуссии, следует или не следует Павлуше соглашаться на такое головокружительное повышение - из старших инженеров одного завода в главные инженеры другого. Я не сомневался, что он справится, как не сомневался и в том, что впоследствии он способен свернуть себе шею.

В качестве личного Павлушиного гостя побывал тогда на заводе и убедился, что новому главному инженеру долго еще не придется скучать ни днем, ни ночью. Естественно, перейдя сюда, на станкостроительный, Павлуша для расчистки сих авгиевых конюшен стал искать помощников и, не найдя таковых в достаточном числе на месте, обратился к прежним сослуживцам. Когда приглашал меня, то, вероятно, полагал, что я буду ошеломлен перспективой превращения из старшего технолога в главного технолога. Карьера! Почти как у него самого. Он никогда не поймет: принять его предложение меня побудило то, что это была хоть какая-то возможность не оттолкнуть Иру, шанс на будущее, шаткий, но шанс - оставаться при этом мученике, не подвергаться мучениям, но хоть облегчить тяжесть его новой ноши. Я использовал все, что мог дать этот ненадежный шанс...


* * *


Прошло еще несколько недель без заметных событий.

Новости - не скажу, чтобы приятные для Короткова, - возникли у меня. После окончания рабочего дня я зашел к нему в кабинет и застал там Филимонова. Юный друг Павлуши, подстриженный, причесанный, в новом джинсовом костюме, смотрелся, как новая копейка, но выражение лица было жалобное - как если бы он пришел за подарком, а ему сунули напильник и велели, как обычно, слесарить.

- Павел Андреич, да я же не вытяну!

В кабинете Павла Андреевича всегда один и тот же вопль...

- Ого, еще как! - сказал Коротков. - На тебе еще и пахать можно.

- Да уж лучше пашите! И Филимонов обратил на меня свои голубые очи.

- В чем дело? - из вежливости поинтересовался я, не подозревая, что этим вопросом загоняю в дальний ящик то, с чем пришел.

- Павел Андреич меня профессором хочет сделать, - сказал Филимонов. Я отметил, что он выждал, уступая возможность ответить первым Короткову. Знак несомненного уважения.

- Учиться тебя посылает? А ты против?

- Если бы только учиться! - сказал Филимонов. - А то еще и учить. Павел Андреич, ну какой из меня учитель?!

- Прекрати эти драматические восклицания, - с досадой ответил Коротков. - Какой из меня учитель, такой и из тебя будет.

- Вы институт кончили, работаете вон сколько лет, книг прочитали вагон, а у меня школа да армия... и вы меня с собой сравниваете!

- Тебе же не на инженеров надо влиять, а на своих товарищей! - возмутился Коротков. - Ты что думаешь, мне с начальником отдела труда и зарплаты легче, чем тебе с каким-нибудь лоботрясом?

- О чем вы препираетесь? Зачем Филимонову влиять на своих товарищей? - осведомился я.

- Для воплощения твоей программы, - все еще запальчиво ответил Павлуша, заглянул в какую-то бумажку и процитировал: - "Культура ИТР. Культура рабочих. Перестройка психики - столь основательная, чтобы мы даже при желании не позволили себе сделать что-либо тяп-ляп". А. И. Покровский. Твои слова? - Я пожал плечами. - Вот, стараемся, воплощаем в жизнь.

- Силами Филимонова? - спросил я.

- Силами лучших представителей рабочего класса, - с чувством, весьма похожим на ярость, отозвался Павлуша. Филимонов сидел тихо, стиснув коленями ладони. - И лучших ИТР. Надеюсь, ты, инициатор программы, тоже не откажешься принять в ней участие.

Мне оставалось лишь солидно наклонить голову:

- Допустим. А каким образом ты собираешься использовать Филимонова?

- Во-во, Александр Ильич, и я о том же! Одно дело вы с Павлом Андреевичем, а совсем другое...

- Леня, - с терпением, неожиданным после только что миновавшей вспышки, сказал Коротков, - то, что директору, Покровскому, мне предстоит втолковывать инженерам, то тебе и другим лучшим производственникам предстоит втолковать хвостистам. Ты с чем пришел ко мне неделю назад?

- Ну?

- Нет, не "ну", а повтори, чтобы Александр Ильич тоже слышал.

- Ну, что хотелось бы в своем деле быть таким же артистом, как Блинов. Чтобы и башка работала, и руки умели... теорию знать прилично... и вообще...

- Инженер-рабочий? - заметил я.

- Во-во!

- А я что тебе сказал? - спросил Коротков.

- Чтоб готовился к экзаменам в вечерний политехнический, рекомендация от завода будет.

- И ты на этом успокоился?

- А что?

- А то, что таким желанием необходимо заразить всю молодежь завода, всех, кто не зарос коростой, всех, кто хочет прожить жизнь полнокровно. Твоя мысль - прекрасный почин, ты даже сам не понимаешь...

- Да, почин... - обиженно пробормотал Филимонов.

- Да, Леня, почин. Еще какой! "За артистическое владение своей профессией". Ты не представляешь, что это для нас значит! Только вообрази, каким станет наш завод, если разовьем это движение. Это будет, знаешь, какое соревнование? С большой буквы! Не то хилое, одно название, которое все время надо будить, а молодое, задорное, яростное и - самое важное! - всеобщее. И всеобщее не как сейчас, участвовать в нем - такое право надо будет заслужить. Заслужить, а не просто - "ладно, запишите и меня..."

Он говорил со страстью, и я поймал себя на движении, мне не свойственном: у меня приоткрылся рот. Филимонов свой разинул уже давно. В глазах его появился блеск, а на физиономии заиграл пожар энтузиазма.

Вот как, у Павлуши пробиваются задатки трибуна... Еще год, еще два - и станет готовым директором.

Впрочем, то, что он сейчас излагает, вполне разумно... хотя и неосуществимо. Но это уже другой вопрос.

- ... И награждаться будет не как сейчас, не деньгами. Производительность каждого так повысятся, что ни лишней десяткой, ни даже лишней сотней никого не удивишь. А вот ценному подарку из того, что в дефиците, путевке в санаторий или там круизу вокруг Европы обрадуется любой. И еще запомни: с этого времени мы вступаем в соперничество с прецизионным станкостроением капитализма. - Ну, его понесло. Заболел Павлуша манией величия. - Пусть они этого не знают, пусть знают - нам все равно. Мы бросаем им вызов, мы объявляем себя конкурентами, пусть даже кому-то, - быстрый взгляд в мою сторону, - это покажется смешно. Когда-то над планом ГОЭЛРО тоже смеялись, причем люди с воображением, фантасты. Хорошо смеется тот, кто побеждает. Так, Леня?

- Так, Павел Андреич!

- По рукам?

- По рукам, Павел Андреич!

- Я знал, старик, что ты меня не бросишь. Ну, будь.

- Павел Андреич, у меня к вам еще одно дело есть...

- Кстати, у меня тоже, - заметил я.

- А? - вдруг отключился Коротков и стал что-то забывчиво искать в ящиках своего стола. - Ч-черт знает, куда оно делось...

Я не помню, встретились мы с ним взглядами или нет, его глаза как-то обошли меня, и вдруг он сказал:

- Братцы, я устал, не надо больше разговоров на сегодня, ладно?

Не могло быть и речи, чтобы настаивать после такой мольбы. У него было от чего устать. Но у меня не оставалось выхода. Мне грозило стать персонажем комедии положений, где все недоразумения возникают потому, что герою не дают раскрыть рта и объяснить, что он не тот, за кого его принимают. То, что я намерен был сообщить Короткову, следовало сообщить возможно скорее.

Он что-то уловил в выражении моего лица и упрямо добавил:

- И вообще... я хочу выпить сухого вина. Нежелающие могут не беспокоиться.

Я стерпел и записался в желающие. По дороге - шли мы пешком - Филимонов излагал то, по поводу чего пришел просить совета.

Он познакомился с очаровательной девушкой и в первый же вечер в каком-то затмении повел себя нескромно. Девушка окатила его презрением и ушла. А он спустя несколько дней понял, что влюбился по-настоящему, до бессонницы. И вдруг встретил свою любимую, чинно идущую вместе с одним знакомым Лене прохвостом в сопровождении ее родителей. А прохвост - пробу ставить негде. Что делать, как быть?

Мы уже подходили к Пятницкой церкви, где начиналось ожерелье котлетных, пельменных, бутербродных... Если Филимонов увяжется за нами - все, вечер потерян. То, что мне необходимо сказать, и то, что необходимо узнать, я и не узнаю и не скажу...

- Ты, что же, рассчитываешь прямо на ходу дать нашему Ромео безошибочный совет? - спросил я самым ледяным тоном, на какой способен. Филимонов опасливо покосился на меня: понял, что лишний.

- Конечно, надо подумать, - начал Коротков.

- И чем дольше, тем лучше. Что бывает, когда думают мало, мы только что слышали. Со своей стороны обещаю, - это я говорил, обращаясь к Филимонову, - что по мере сил подумаю и я.

Вряд ли мое обещание его порадовало или успокоило, но он распрощался. Павлуша проводил его тоскливым взглядом.

Мы двинулись дальше. У первой же бутербродной Коротков кивнул: зайдем. Он взял две порции пельменей и стакан сухого вина, я - сливовый сок.

Коротков жевал и глядел на граненую луковицу Пятницкой церкви. Темно-зеленая, она плавала в эмалевой голубизне, в розовом сиянии заката, очертания ее были, словно детский рисунок с контурами, наведенными черным карандашом, - тверды и нежны. А я смотрел на него и соображал, с чего начать. Классическое правило - начинать сначала - для моего экстраординарного случая не подходило...

- Судя по рвению, с каким воплощаешь программу культуры, ты не отказался от своего суперавтомата, - сказал я.

- Ты достаточно меня знаешь, чтобы думать, что я от него откажусь, - вяло сказал он, жуя густо наперченные пельмени.

- Да, особенно теперь, когда докопался до мотивов, кои тобой движут.

Он уставился на меня и перестал жевать, а в глазах что-то такое мелькнуло - я мог бы поклясться, что это усмешка, если бы не полагал ее невозможной.

- И какие же у меня мотивы?

- Мне казалось, я мог бы узнать их от тебя, вместо того чтобы ломать голову.

- Но ты же у меня не спрашивал, - спокойно и печально сказал он. - Ты так привык, что я первый прибегаю к тебе со всякой всячиной... а в единственный раз, когда мне было не до того, ты не подошел и не спросил.

Это была неприятная прелюдия к тому, что мне предстояло, и я поторопился отвести упрек:

- Представь, мне тоже было не до того. Впрочем, это не так важно, тем более что я догадался.

Он пожал плечами, усмешка стала теперь уже несомненной: ну, еще бы, при твоей проницательности, конечно...

Я пренебрег и этим. И сказал:

- Я понимаю, ты стремишься вывести завод на мировой рынок. Валюта и прочие выгоды...

Он засмеялся с закрытым ртом. Сытый, он стал спокойнее и больше меня раздражал.

- Понимаешь, оно как будто бы так, но... - Он говорил, глядя мне в глаза и добродушно улыбаясь. - К стыду своему, все это - валюту и прочую базу - я подвел потом. А начал, как обычно начинаю, с эмоциональных мотивов.

- С каких это - эмоциональных? - не понял я.

- Помнишь, ты сказал, что память о людях сохраняется не погружением в печаль, а воплощением завещанных ими идей...

- Ну, и что из этого следует?

- А вот, - сказал он и вынул из внутреннего кармана пиджака сложенный вдвое и уже несвежий конверт с маркой, но без почтового штемпеля. На конверте было написано: "Павлу Андреевичу Короткову".

Это было письмо Хайкина.

"Дорогой Павлик! Обращаюсь к Вам фамильярно на правах бога, так как письмо попадет в Ваши руки, только если я, сообразно с представлениями древних, стану богом..."

Тут он стал сморкаться и кашлять, а письмо отдал мне.

"...Обычно принято объяснять, что было бы, если бы написавший письмо не умер, как бы он распорядился знанием, до поры упрятанным в ящики письменного стола. Но, зная Ваше воистину ослиное упрямство, не вижу в этом смысла. Могу себе представить, что Вы, как только найдете чертежи, так сразу же и ринетесь в бой, потрясая, как хоругвью, действительно превосходной характеристикой этого автомата, знаю я Вас и Ваши, простите за выражение, дипломатические способности. Ну, так послушайте моего совета в последний раз: не бросайтесь. Выждите, пока приклеитесь штанами к своему руководящему креслу. Взываю к Вашему рассудку, не к уму, ума у Вас достаточно, а рассудка маловато, но ничего не поделаешь, взываю к тому, что есть: выждите, укрепитесь!

А вот на что бросаться, вернее, на кого, я Вам скажу: в этом треклятом институте есть такой человек - Неженцев Валерий Николаевич. Внешне он лопух, не пугайтесь. Я таких конструкторов за всю свою жизнь видел человек десять, не больше. Неженцев Валерий Николаевич, запомните, это Ваш будущий главный конструктор.

Вот, пожалуй, все. Ни пуха, ни пера!"

Если пренебречь плаксивыми пряностями, которыми Хайкин приправил свое письмо и которым, на мой взгляд, нет оправдания, пока человек жив - а Хайкин писал, будучи, естественно, жив, - то следует признать, что письмо дальновидное. За недолгое время совместной работы Хайкин узнал Короткова. Но, разумеется, не до конца.

Пожалуй, настало время пояснить заявленные в начале различия между характером Павлуши и моим.

Порой, когда я наблюдаю за его реакцией на происходящее, я ловлю себя на мысли: либо в нем что-то лишнее, либо в чем-то природа отказала мне. По сему поводу я даже схлестнулся однажды с Ильей. Дело касалось кадрового вопроса в довольно простом, мне кажется, варианте, и Илья с запальчивостью, с которой всегда становится на сторону своего ненаглядного друга, заявил, что это, как я утверждаю, лишнее в Павлуше есть всего лишь необходимое каждому нравственное начало, и в Павлуше, дескать, оно особенно сильно и, если и не предохраняет его от совершения опрометчивых поступков, то гарантирует от низких. Мне тогда едва удалось остановить Илью на грани ссоры, прибегнув к отрезвляющему его высокомерию, которого он во мне побаивается и не выносит.

Не знаю, что это за нравственное начало, не уберегающее от совершения опрометчивых поступков, но эмоциональность - о, да, этого в Павлуше хватает, и это проявляется в работе, тогда как я, наоборот, в любом вопросе стремлюсь выделить деловую основу, а остальное, разумеется, не отбрасывая, учитываю лишь в той мере, в какой это может влиять на ход событий. Относиться к производству эмоционально нахожу нелепым. Это - дело, а делу пристали мысли, не эмоции.

Прочитав записку Хайкина, я несколько минут собирался с мыслями, зато ударил наверняка:

- Скажи, а превосходство в нашей отрасли швейцарцев или шведов ты тоже воспринимаешь эмоционально?

- Как? - Он оторвался от созерцания действительно красивого зеленоватого неба и уставился на меня.

- Мы отстаем в прецизионном станкостроении. Тебя гнетет эмоциональная сторона факта? - терпеливо спрашивал я.

- Да.

- А деловая? - Сознавал, что забираюсь в неуместную дискуссию, но ничего не мог с собой поделать: что-то в его облике сковало меня, я чувствовал, что все равно не сумею повернуть разговор в сторону, нужную мне.

- И деловая.

- Какая же прежде?

- Обе прежде, - хмуро сказал он.

- Минутку. - Я отошел к прилавку, взял бутылку коньяка. Меня обуревала уверенность, что без пресловутой поллитры здесь и впрямь не разобраться.

Когда с коньяком и конфетами я вернулся к столику, Коротков перестал созерцать небо и невесело рассмеялся:

- Хочешь вызвать меня на откровенность?

- Нет, не хочу. Зачем?

Он медленно выпил коньяк, съел конфету, а фольгу свернул в тугой шарик и стал катать по столу. На холодном мраморе круглого столика его рука казалась безжизненной. И лицо было угасшее.

- Я интересуюсь другим, - начал я.

- Обожди, - сказал он. На лице у него было выражение виноватое, неудобное, тоскливое, словно он испугался того, что ожидал услышать. - Посмотри, какое небо, а? Вот загадка... Одному только пустопорожнему разглядыванию неба отдал бы лет пятьдесят. И не надоело бы.

Теперь на загустевшем небе, как редкая драгоценность, ровно светилась какая-то вечерняя звезда.

- За чем же остановка? Отдай.

- Отдай... Разве что потом...

- Когда - потом? После освоения "модели Икс"? Это лишь ступенька в твоей бесконечной лестнице, - сказал я. - Еще одна ступенька, и еще, и еще... У тебя не будет возможности созерцать звездное небо, потому что ты превратил свою жизнь в гонку за призраками.

Он отрицательно помотал головой.

- Да-да, - подтвердил я, - в гонку за призраками. Все твои затеи попахивают утопиями. Автомат невиданной классности, соревнование невиданной действенности...

- Будет у нас такое соревнование. Еще и мастерство будет невиданное.

Я иронически усмехнулся:

- Блажен, кто верует. И эту веру ты надеешься внушить людям?

- А ее не надо внушать! - свирепо сказал он. - Она и так внушена накрепко. Ее надо лишь подкрепить делом. Делом!

- И эти свои миражи ты называешь делом?

Я злился на себя, но не мог перевести разговор на то, что нужно было мне. О том, что мы с Ирой решили пожениться, я сказал ему лишь следующим утром.


Глава вторая


Неженцев приехал для переговоров. На церемонию знакомства Коротков позвал меня. По описанию Хайкнна, я уже знал, что Неженцев лопух, но почему-то ожидал увидеть пожилого лопуха. А увидел молодого. Мягкие светлые волосы в небольшом количестве обрамляют широкий лоб с залысинами; добрый нос, добрые губы; на лице выражение не лишенного юмора послушного ребенка, а близорукие глаза за толстыми стеклами очков кажутся крохотными и растерянными. Рост и масса приличные.

Мы поболтали минут пять, я увидел, что он почему-то меня стесняется, отговорился занятостью и ушел. От двери я показал Короткову большой палец. Кажется, впервые я составил себе профессиональное мнение о человеке после краткой беседы. Впрочем, у Неженцева все на лице написано.

Следующим этапом стал разговор между Коротковым и Твердохлебом.

Только что окончилось затяжное, нервное, крикливое совещание по строительству. Твердохлеб возбужденно шагал по кабинету, поддергивал брюки, таращил цыганские глаза и фыркал. Объектом его раздражения на сей раз был транспортный цех: своевременно не доставили металл для ферм. Коротков в рябой полотняной рубашечке сидел у директорского стола, промокал со лба пот и придерживал меня за карман пиджака. Я томился от зноя и немного злился, так как понимал, что нужен ему в качестве свидетеля - для фиксации очередного обещания директора или, как минимум, очередного требования главного инженера, если директорского обещания не последует.

И впрямь, переждав еще минуты две-три и решив, что Твердохлеб выходил большую часть гнева, Коротков сказал:

- Иван Васильевич, на завод приходит новый главный конструктор. Он иногородний, нужна квартира. Согласен несколько месяцев ждать, но просит гарантийное письмо.

- За квартиру я тебе профессора на завод найду, - огрызнулся Твердохлеб и остановился у вентилятора. Блаженно вытянул шею, повертел головой и закончил: - Ищи среди местных.

- Я ищу среди специалистов, а не среди тех, кто обеспечен жилплощадью.

- Ага, так, значит? И ты ему уже обещал?..

- Я обещал переговорить с директором.

- А директор вынь да положь? Нет у меня квартир!

- В таком случае требую квартиру для себя.

- Тебе-то на что? Проживешь и в своей.

- Не проживу. Я женюсь.

Твердохлеб хмыкнул:

- Я тебе уже дал однажды квартиру, а ты что? Нашел, понимаешь, незаменимого начальника инструментального цеха да и передал квартиру ему... Вот теперь к Колонцову и вселяйся вместе со своей женой. - И засмеялся, представив, наверное, как Коротков вселяется в квартиру своего любимца. - Да и не верю я тебе больше. Женится он, видите ли!

- Верь не верь, твое дело, а квартиру давай, - сказал Коротков, встал и направился к двери.

Когда они успели перейти на "ты"?

- А как же гарантийное письмо? - немного смешной в своей бессильной ярости, вслед ему спросил Твердохлеб.

- Сам напишу, - не оборачиваясь, ответил Коротков и вышел.

- Видал? - кивнул Твердохлеб. Актер он бездарный. В его жесте нет возмущения независимостью главного инженера, наоборот, забавная смесь негодования и гордости: вот, мол, какой он своевольник, но ведь вот же я его все равно не давлю. - Тянет, понимаешь, из меня эти квартиры, будто я не знаю кто... А что, стоящий парень, этот новый... как его?

- Стоящий, - сказал я. - Считайте, что и я за него.

- Да? Ладно, учту.

Неженцев уехал с гарантийным письмом. Но переезд человека из города в город - дело затяжное. Короткову пришлось мобилизовать все резервы терпения, пока наконец после очередного заседания жилищной комиссии определилась судьба Неженцева и он появился на заводе в качестве главного конструктора. Костя Бачурин стал замом.


* * *


Меня поразила реакция Короткова на наше с Ирой решение. Он сильно побледнел, закурил и сунул в карманы задрожавшие руки. Спустя минуту кивнул и сразу заговорил о том, что объем работы сильно возрастает, мне следует ускорить переход сюда с нашего прежнего завода Ильи Грачика и распределить обязанности моих заместителей между ним и Чуриковым.

И все. А я опасался...

Позднее я понял, что именно этого и опасался. Если бы он сказал что-то колкое, ополчился бы на меня, в чем-то обвинил, тогда бы и я мог ожесточиться в ответ. Но его молчание меня обезоруживало. И угнетало. Я стал подумывать об уходе с завода. Один из приятелей предложил рекомендовать меня инструктором в отдел промышленности горкома партии. Все шло гладко вплоть до последнего этапа - до разговора с секретарем горкома.

День был дождливый, ветреный, к стеклам окон высокого и холодного кабинета прилипло несколько желтых кленовых листьев, все говорило о конце летних каникул и приходе суровых осенних и зимних будней.

- А, знаете, меня удивило ваше согласие, - сказал секретарь горкома, словно не знал, что инициатива исходит от меня. - На заводе перед вами открываются перспективы более интересные.

- Меня побуждают к уходу причины личного характера, - ответил я.

- Не ладите с руководством?

- Разве иных причин не бывает?

Он встал - высокий, массивный - прошелся по гулкому кабинету, тронул сифон на маленьком столике в углу, но пить не стал, какая еще вода в такой холод.

- Ваши личные причины, они, что, такие основательные, что оставаться на заводе вы не можете? - Я не спешил отвечать, и он продолжал: - Как меня информировали, коммунисты завода считают вашу кандидатуру наиболее подходящей на пост секретаря парткома, а это - свидетельство признания, авторитета...

Отчетливо помню дальнейший ход своих мыслей: я подумал о Бухтеве. Если я уйду с завода, секретарем снова изберут его. В конце концов, он ничем себя не запятнал. Нельзя же вменить ему в вину неприязнь к главному инженеру. Ну, допустим, даже перегибает секретарь парткома в недоверии к реорганизации, затеянной главным инженером, ну и что? Это лишь заставит главного инженера еще лучше аргументировать свои решения, еще раз подумать, прежде чем сделать очередной шаг...

Но я-то знаю Короткова, он прислушивается лишь к специалистам, к которым Бухтева, конечно, не отнесешь. Беда в том, что, нахватавшись в бюро технической информации азов, Бухтев смело вмешивается в непростые специальные вопросы. А на Павлушу это действует, как искра на порох. Я присутствовал при первом разговоре, в котором обнаружились невежество Бухтева и его нахальный напор и с которого началась их неприязнь - пассивная со стороны Короткова и активно-наступательная со стороны Бухтева.

Ладно, я уйду с завода - и что? Пусть даже, отняв у Короткова Иру, я теперь не смею называться его другом. Но, по крайней мере, я и есть тот сведущий человек, который, с одной стороны, должным образом оценит реформизм Павлуши, а, с другой, заставит его прислушаться к разумным доводам.

Наконец, пусть даже не Бухтев станет новым секретарем парткома, пусть кто-то другой, все равно: надо знать Короткова так, как знаю я, чтобы представлять его подлинную цену. Да и вообще... Конъюнктура благоприятная, завод на подъеме, и это еще только преддверие всяких иных перемен...

- Трудно будет, - сказал я и поднял глаза на своего рослого собеседника. - Даже став секретарем парткома, я вынужден буду плотно заниматься отделом главного технолога...

- Будь вы постарше и здоровьем послабей, это, конечно, довод, - согласился он. - Но вы молодой энергичный человек. К тому же перспектива...

- Я подумаю, если позволите, - суховато сказал я.

В ноябре состоялось бурное отчетно-выборное собрание, прежний состав парткома был обновлен, а я стал секретарем. Вследствие всех этих дел, хотя к нам и перешел Грачик, принявший у меня бразды главного технолога, я пропадаю на заводе, и Ира вряд ли может оценить все преимущества того, что вместо Павлуши ей достался муж солидный и домовитый.

Бухтев вернулся в бюро технической информации, но не отстранен вовсе от общественной деятельности и даже избран председателем заводского комитета народного контроля. Мне кажется, к этой работе он не то чтобы пригоден, а прямо-таки предназначен от рождения, так как - отдаю ему должное - абсолютно бескорыстен. Но, к сожалению, проявляет усердие не но разуму. По-человечески понять его можно: разобижен и безотчетно самоутверждается в новом качестве. Гнев его по-прежнему обращен на Павлушу, которого Бухтев считает главным виновником того, что он не был избран секретарем парткома еще на один срок.

Когда я ознакомился с состоянием партийной работы на заводе, у меня возникло впечатление, что всю свою энергию Бухтев посвящал непримиримой и, по его мнению, принципиальной борьбе с Коротковым. На долю основных обязанностей выпадало лишь то, что оставалось от этой борьбы. Зато документация была в порядке. Согласно ей, партийные постановления изучались в кружках политсети и обсуждались на собраниях партгрупп. Собрания проводились регулярно, протоколы были оформлены и подшиты. Оказывалась шефская помощь школе, двум колхозам и районному отделению Сельхозтехники. Агитколлективы добросовестно обслуживали избирательный участок в зоне завода. Отчетность в вышестоящие инстанции отправлялась своевременно. Чего же боле?

Беда была в одном: смысл деятельности партийной организации - конкретные производственные результаты на каждом рабочем месте - из всего этого был выхолощен начисто. Просто удивительно, как Бухтев ухитрялся этого не замечать. Даже совместное Филимонова с Павлушей начинание под девизом "За артистическое владение своей профессией" он объявил вредным: дескать, нам не артисты нужны, нам нужны труженики; артисты будут только нос задирать да выдвигать всякие требования: подай им то, подай это...

По-моему, у него просто боязнь любого свежего слова.

Несмотря на успехи завода, Бухтева все же разглядели в райкоме и в горкоме. Иначе я не пришел бы ему на смену.

Я не побеспокоил его сразу после переизбрания: вытурить человека из его кресла и тут же приняться его наставлять - это не принесло бы желаемых результатов. А наставить его было необходимо. В качестве председателя комитета народного контроля он стал яростно критиковать действия главного инженера. Его выступления громоподобны и сотрясают своими категорическими требованиями. Требования эти касаются третьестепенных материй, а руки-то Павлушины пока едва дотягиваются до первостепенных.

Я знаю, как раздражает человека методичного и наметившего разумную программу преобразований, когда кто-то постоянно вмешивается в эту программу и зудит, что все не так. Особенно когда вмешивается человек недоброжелательный. Тем более профан. Поэтому с сочувствием слежу за Павлушей. От "объективной критики" Бухтева он зеленеет, хотя стал теперь куда выдержаннее, чем год назад, когда, вслед за ним перейдя на станкозавод, я получил возможность наблюдать его на новой нелегкой должности ежедневно.

Итак, месяца четыре спустя после переизбрания Бухтева я вызвал его на разговор. Я ставил перед собой две цели: наладить с этим деятелем хоть маломальский личный контакт и уговорить его не вмешиваться в работу главного инженера. Встречу назначил на послеобеденное время, рассчитывая на гастрономический эффект и сопутствующую ему благодушную сонливость. Бухгев вошел в партком с черной кожаной папкой под мышкой, упрямо наклонив голову, проницательно щуря светлые глаза, и, когда скользнул взглядом по стенам, я понял: толку не будет. Все же я решил не откладывать беседу, усадил его лицом к окнам, сел напротив и несколько минут самоотверженно толковал о погоде и о том, что в конце концов весне от исполнения своего долга не уйти. Физиономия Бухтева не стала мягче, она сохраняла все то же отчужденное выражение. А в коридоре слышались шаги и голоса, там привычно волновался заводской быт, и очередной его всплеск в любой момент мог распахнуть мою красивую дверь, ворваться сюда и смыть тот нехитрый узор, который я плел, подбираясь к своему собеседнику. Не запираться же мне для доверительной беседы.

- Григорий Васильевич, - сказал я, - мне бы хотелось понять логику ваших отношений с Коротковым.

- Какая такая логика, никакой логики, - сказал он. Я едва удержался, чтобы не воспользоваться этой абсурдной оговоркой, но вовремя спохватился. В этом разговоре дело и впрямь будет решаться не логикой, а, скорее, осторожностью, уступчивостью и умением не оттолкнуть собеседника. - Я начальник БТИ, он главный инженер... Куда мне до него...

Уж не хотел ли он этим обиженным тоном намекнуть, что не хуже Короткова справился бы на посту главного инженера? Ведь сам загоняет себя в тупик... Но я безжалостно пресек искушение прижать его в этом тупике и двинулся дальше.

- Кроме того, что вы начальник БТИ, вы еще и председатель заводского комитета народного контроля.

- Ну и что?

- Мне кажется, вы пристрастно оцениваете деятельность главного инженера.

В лице Бухтева мелькнуло что-то похожее на издевку. Этого мне не хватало!

- Уж вы извините, Александр Ильич, разговор у нас какой-то беспредметный. Может, приведете факты? Если, конечно, они у вас есть...

- Извольте, - сказал я. - На каждом партийном собрании вы клеймите главного инженера за то, что завод не выполняет плана организационно-технических мероприятий.

Он высокомерно глянул на меня и торчком поставил на колени свою черную папку, словно щитом прикрылся:

- Ну, выступал. И буду выступать. Есть план - выполняйте. А не выполняете - не жалуйтесь на народный контроль.

- Но вы же прекрасно знаете, что не выполняются только те пункты, которые велел законсервировать Коротков...

...Придя на завод, Коротков прежде всего взялся за план организационно-технических мероприятий. Это было мудро: план оргтехмероприятий - программа действий, ему уделяется львиная доля ассигнований, на него направлены все усилия коллектива. Год только начался, но план уже был утвержден. Павлуша с его железной последовательностью наметил иную программу, однако отменить утвержденную, конечно, не мог. Я тогда еще предупредил его, что это чревато неприятностями. Он отмахнулся. Все же я принял меры - писал письма, несколько раз съездил в Москву - и большинство нерациональных пунктов заменил другими. Большинство, но не все, потому что их нельзя было назвать нерациональными; просто они не первостепенны в русле Павлушиной программы.

Надо отдать должное министерству; оно сквозь пальцы смотрит на то, что, взамен пунктов утвержденного плана, выполняются другие: в министерстве достаточно хорошо знают положение завода.

Но, боюсь, теперь этому пришел конец.

Дважды на партсобраниях Бухтев добивался, чтобы вопрос об оргтехмероприятиях вписывался в протокол. А недавно состоялось собрание партийно-хозяйственного актива, который подвел итоги года. Бухтев и на этот актив принес свою ложку дегтя: предложил вписать в протокол пункт о невыполнении все тех же мероприятий. А протокол отправляется в министерство. Актив с этим предложением не согласился. Бухтев разошелся, сослался на записи в протоколах предыдущих партсобраний и в конце концов обвинил актив в беспринципности.

- Это не мы беспринципны, а вы формалист, - с обидой парировал Твердохлеб.

Тогда Бухтев потребовал вписать в протокол его особое мнение. Было ясно, что такой человек, как он, на этом не успокоится.

- ...Вы не можете не понимать, что последовательность преобразований на заводе намечена Коротковым безошибочно.

- Ничего такого я не понимаю, да и не мое это дело. На то есть министерство.

- Должен заметить, Григорий Васильевич, что именно ваши сигналы заставят министерство реагировать. Пока министерство вполне спокойно относилось к замене одних пунктов другими, лишь бы не страдал экономический эффект. Зачем же вы мутите воду?

- Спокойно... Вот и не надо, чтобы спокойно. Где это видано - два года тянуть с реконструкцией склада металлов? Лежит металл под открытым небом, гниет, понимаете, а народному контролю рот затыкают.

- Не возбуждайтесь, Григорий Васильевич, не надо, - миролюбиво сказал я и с полминуты помолчал. Его побагровевшее лицо стало понемногу светлеть. - Вряд ли вам даже самого себя удастся убедить, что в жизни Короткова самое большое наслаждение - это невыполнение планов. Кстати, скажите, как, по-вашему, в технической информации Коротков что-нибудь смыслит?

- Да уж не более моего, - саркастически изрек он.

Я встал, открыл ящик стола, вынул лист бумаги, густо исписанный с обеих сторон, и перебросил Бухтеву. Это были тезисы, набросанные для меня Павликом к отраслевому совещанию по проблемам технической информации. Совещание состоялось в Москве с полгода назад, Бухтев тогда еще был секретарем, и на совещание поехал я, благо к тому же имелось еще с десяток попутных заданий организационного, финансового и технического характера.

Бухтев читал, а я наблюдал за ним.

К концу чтения он опять стал багроветь. Дочитав, молча вернул бумагу, и я так же молча спрятал ее в стол. Бухтев вынул платок, высморкался. Вынул сигареты, но не закурил и сунул их в другой карман. Потом снова торчком поставил папку и воинственно спросил:

- Ну, и что?

- Зачем же так агрессивно? Я с вами беседую доверительно, а вы все время стараетесь накалить топ.

- Ничего я не стараюсь, - мрачно сказал он. - Вы показали мне эту цедулку, ну, я и спрашиваю: и что же?

- А то, - сказал я, обюозлясь, - что вы с бесподобным апломбом указываете Короткову, что и в какой последовательности ему делать, а между тем он, как вы теперь видите, больше вашего смыслит даже в вашей специальности. Вот и все.

Он упруго выпрямился, глаза блеснули, светлые брови поползли вверх:

- Вот этой бумажкой вы хотите доказать, что он больше моего смыслит?..

- Вы почему-то такой бумажки за все время своей работы не составили. Между прочим, из этой бумажки все до единого пункты вошли в отраслевое положение о переустройстве служб технической информации. Неделю назад такое положение, уже в виде официального документа, было получено нашим заводом. И знаете, что с ней сделал главный инженер? Положил под сукно. Вы, конечно, не догадываетесь, - почему. Потому что знает: любую реформу в БТИ вы представите как выпад против вас лично. Отдел научно-технической информации необходим Короткову, но такой отдел - с переводчиками, с реферативной работой - вы не потянете, а он не желает, чтобы вы объясняли реорганизацию службы сведением личных счетов.

- Ага, ну вот и договорились, - сказал Бухтев и встал. Глаза его светились на багровой маске лица. Папку он держал перед собой двумя руками и слегка потрясал ею, а голос у него стал сиплым. - Так это вы позвали меня, чтобы шантажировать? По поручению Короткова?

У меня пересохло во рту, в глазах замелькали красные запятые.

- Сядьте, - сказал я и не узнал собственного голоса.

Бухтев сел. Я едва видел его. Потом его лицо стало проступать в красноватом тумане. Он глядел вызывающе, но это меня не обмануло: он испугался. А я разве не испугался? Бог знает, на что я только что был способен. Несомненно, это была вспышка умоисступления из тех, о которых я думал, что уж со мной-то этого случиться не может...

Сердце колотилось. Не отрывая глаз от Бухтева, я отодвинул кресло и встал.

У меня не было уверенности, что я сумею говорить, как обычно, поэтому я перевел взгляд на стол и некоторое время без надобности перекладывал с места на место брошюры и журналы. Зато, когда продолжил разговор, никто не смог бы сказать, что всего минуту назад я терял человеческий облик...

- Послушайте, Григорий Васильевич, и запомните, я говорю серьезно, как никогда... Мне даже в голову не придет равнять себя с Коротковым, но тем более я не позволю делать этого никому другому, не имеющему на то никакого права. Мы с вами оба, наверно, считаем себя хорошими людьми на том основании, что, когда нам в голову приходят недостойные мысли, мы открещиваемся от них и выпроваживаем прочь. Но в голову Короткова подобные мысли не приходят. Не приходят - и все. Надеюсь, вы понимаете разницу. - Уже с полминуты на столе звонил телефон. Я поднял трубку и снова опустил на рычаг. - Мне было бы нетрудно снести обвинение в шантаже, тем паче, что оно исходит от вас. Но вы обвинили не меня, а Короткова. Неужели вы настолько плохо разбираетесь в людях? Вы, пожилой человек, участник войны... Между прочим, вашей упорной неприязни к Короткову я просто не понимаю. Он жертва войны в большей степени, чем вы... Обождите, не перебивайте. Вас война лишила возможности своевременно получить образование, так сказать, выбила из графика. Самое интересное, что Коротков это учитывает. А его война осиротила, лишила родителей, детства - но вы этого не учитываете. Если уж на то пошло, его психология, его шкала ценностей гораздо ближе вам, чем мне...

Снова зазвонил телефон, снова с раздражением я поднял и опустил трубку.

- Так вы, в общем-то, чего от меня хотите? - глухо спросил Бухтев. - Чтобы народный контроль работать перестал, что ли? Или только внизу искать неполадки, а начальства не трогать?

- Вот что, Бухтев... - На меня снова стала накатывать та же ярость, и я остановился.

- У меня имя-отчество есть. Или, по крайней мере, - товарищ Бухтев.

- Ладно, товарищ... Если мне не всегда хватает ума надежно защитить Короткова от всякой... от всякого...

- Полегче, - сказал Бухтев и сжал челюсти.

Дверь распахнулась, влетел Грачик.

- Да кто тут играет с телефоном?? - Увидел нас, неестественно застывших, и погас: - Простите, я, кажется, лишний.

- Заходи, мы уже поговорили, - сказал я.

- Да, вроде того, - не без яда заметил Бухтев, поднялся и пошел к двери.

- Обождите, - сказал я. Он остановился и глядел на меня без тревоги, но и без вызова. - Возьмите эту бумагу. - Я протянул ему тезисы Короткова, он взял их, но в папку класть не стал. - И учтите: если у нас с вами повторится еще один подобный разговор, я не пожалею усилий, чтобы он оказался последним...

Давно уже я не высказывался с таким чувством. Уверен, что он оценил это предупреждение по достоинству. И все же усмехнулся.

Илья глядел на меня с уважением.

- О Павлуше говорили? - безошибочно уточнил он, когда дверь за Бухтевым закрылась. Я кивнул. - Алик, лапочка, хочу с тобой посоветоваться, вот какой ребус возник при перепланировке пролета тяжелых станков...


* * *


Та сдержанность и замкнутость, которые развились в Короткове после того, как мы с Ирой поженились, не позволяют мне даже догадываться о его личной жизни. Да и есть ли у него личная жизнь?

Для меня это не праздный вопрос. Павлик теперь постоянно выглядит так, как в тот памятный вечер, когда я, гуляя с Ирой, встретил его у Дома книги. Весь он какой-то отрешенный и потусторонний.

А мои отношения с Ирой далеко еще не устоялись, и я вовсе не чувствую себя уверенно. Мне просто повезло, я, как говорится, был на подхвате, оказался сметлив (так и хочется сказать - ловок) и воспользовался тем единственным случаем, когда Ира была не только обижена, но и поколеблена в уверенности, что Павлик ее любит. Он и сам был поколеблен в этой уверенности. А когда разобрался, было поздно.

Кстати, когда он разобрался? К Толику он пришел уже разобравшимся? Или еще гадал - Ира, Тереза?

Словом, он не оказался ни сметлив, ни ловок. Может быть, он не ждал от меня такой поворотливости? Но я не скрывал своих чувств к Ире. Это было честное соперничество, меня не в чем упрекнуть. Я не интриговал, не клеветал и не пользовался тем, что у меня больше свободного времени (хотя на последнем этапе, видимо, это и решило дело...)

Впрочем, теперь моральные соображения успокоительны лишь сами по себе и в обыденной жизни не помогают. Помогает то, что я веду себя осмотрительно со своей слишком спокойной женой. Я обдумываю каждое слово, взвешиваю жесты, отмеряю улыбки. Моя постоянная забота - не показаться назойливым. Не надоесть предупредительностью. Ни нежности, ни отвлеченного диалога, ничего сверх минимального бытового общения, пока не уверюсь, что ей это не докучно. Я вообще стараюсь поменьше попадаться ей на глаза, а напоминать о себе предпочитаю косвенно - записками, подарками и тем, что мало напоминаю о себе...

Очень может быть, что уже на следующий день после свадьбы (кстати, очень немноголюдной, потому что я почувствовал: первая роковая оплошность, которую я могу допустить, - превращение свадьбы в торжество победителя) Ира подумала, что такая вот скромная вечеринка должна была отметить ее союз с Павликом...

Верно, мне не двадцать, у меня нет одержимости юного супруга, полагающего, что жена - это персональная собственность, которую отныне он имеет право когда угодно прятать в сейф и вынимать оттуда лишь по своему желанию. Но верно и то, что зрелые мысли о собственничестве прекрасно уживаются с незрелыми чувствами - ревности, например. Когда Ира сказала, что мальчика мы назовем Андрей, а девочку Мария, мне не надо было долго раздумывать, чтобы сообразить, что это имена Павлушиных родителей.

Что ж, красивые имена. Я благодушно кивнул. Но сигнал воспринял: моя любимая получена мною на определенных условиях, с испытательным сроком, что ли, и мне еще долго придется охранять наше совместное счастье... Ведь даже в мое родовое гнездо мне удалось ввести ее совсем недавно, да и то путем одной хитроумной комбинации...

... Как-то в полдень (чтобы исключить всякую возможность встречи с Ирой) я навестил Толика. Погода стояла бессолнечная, не пригодная для работы: небо было затянуто серой пеленой и сильный ветер волочил по нему тяжелые темные тучи, освещение то и дело менялось. Толик сидел в продавленном кресле, колени его задрались до подбородка, он меланхолично перебирал груду пыльных холстов и что-то монотонно бубнил. Мой приход он встретил радостным воплем: видимо, и одиночество, и это занятие ему изрядно прискучили.

Но я не дал ему времени на эмоции.

- Толик, прости, я с работы и буквально на пять минут. Скажи, тебе здесь очень весело?

- Н-не понимаю... Я что-то не то сделал?

Интересно, остались ли у него воспоминания об эпизоде, когда он и впрямь "что-то не то сделал" и тем помог мне? Или он так ничего и не понял? Не мешало бы попутно выяснить и это, никакое знание не лишне...

- Странный вопрос. Разве когда-то ты делал что-то не то? - Лицо его горько дернулось. Вот и ответ. Все-то он, бедняга, понял о том решающем эпизоде в этой же самой мастерской... - В данном случае кое-что не так делает твоя сестрица. Ты же знаешь, как она упряма, помоги мне.

- Я?

- Ира настояла, чтобы мы поселились у вас, - деловым тоном продолжал я. - Я не возражал. Ты после этого, естественно, совсем перестал бывать дома, но не это меня беспокоит, ты уже привык жить вот так, среди хлама. Речь идет о самой Ире. Наступил период, когда ей лучше не оставаться одной...

Он с глуповатым удивлением потянулся ко мне:

- Уже?

- ...не делать тяжелой домашней работы, больше отдыхать, больше бывать на воздухе. Я целыми днями на заводе, она занимается, хлопочет по дому... Всего этого чересчур много. Если ты - конечно, не упоминая о нашем разговоре, - скажешь, что намерен вернуться домой, мне удастся убедить Иру не стеснять тебя и перебраться к моим родителям. Квартира у нас просторная, мама всегда дома, Ире будет легче, а нам с тобой спокойнее.

Вечером он явился и сносно разыграл восторг по поводу удобств родного дома, долго плескался в ванне, долго, улыбаясь, стоял перед портретом папаши, моего тестя, который, мотаясь по пусковым объектам большой химии, редко появляется дома, гонял чаи в кухне, парясь в толстом халате, утирая пот и капризно пробуя разные сорта варенья. Он так вошел в роль, что даже выразил недовольство: Ира устроила нашу спальню в его бывшей комнате, самой маленькой, значит, уютной...

Спустя недели две - чтобы Ира не связала с этим звонком возвращение Толика - последовало мамино приглашение перебраться. А я возможно равнодушнее посоветовал Ире этим приглашением воспользоваться.

Вот, казалось бы, все взвешиваю и рассчитываю, а между тем не могу аргументировать, почему так стремился переселить Иру к нам. Никаких разумных доводов, кроме "дома и стены помогают". Зато отчетливо понимаю, что в семейной жизни такой довод говорит лишь о неуверенности в прочности заключенного союза.

Насмехаясь, даже издеваясь над самим собой, я тем не менее думаю: ох, как нужно, чтобы Павлуша устроил наконец свою семейную жизнь! Но это не тот случай, когда постороннее вмешательство способно чему-то помочь.

Может быть, он и не соврал Твердохлебу, когда требовал квартиру? Данных для надежного заключения у меня практически нет.

Факты: Он взял отпуск в сентябре. В завкоме ему предложили санаторную путевку в Пятигорск или двадцатидневную поездку по Волге. Тому и другому он предпочел двухнедельную туристическую прогулку по Средней Азии. Вернувшись, вышел на работу, а оставшееся время догуливал в январе, после того как завод успешно выполнил годовой план и впервые был представлен на классное место в соревновании предприятий министерства. Зимнюю половину отпуска он провел на Байкале.

Истолкование: Подобно Ньютону, гипотез не выдвигаю. Несомненно лишь, что поездка в Азию была данью очень цепким и волнующим воспоминаниям детства. Поездка зимой в Сибирь при Павлушиной скудной экипировке с точки зрения любого нормального человека просто чушь и именно поэтому производит впечатление конструктивного шага. Но это уже начало гипотезы, и здесь я останавливаюсь, хотя и возникает соблазн соединить эти поездки, или хотя бы одну из них, с Терезой.

Быть может, я не стал бы доискиваться истины, да и самая исчерпывающая информация ничего мне не дает, ее невозможно использовать. Но я привык обладать исчерпывающей информацией, так мне спокойнее. Ради нее я не постеснялся бы нескромно проникнуть в Павлушины тайны. Не получается. С Ирой о Павлике я, разумеется, не говорю, да и вряд ли она что-либо знает, хотя и не исключено - от Толика. А говорить с Толиком - значит с несомненностью довести мое любопытство до Короткова. Нанести визит Неле в отсутствие Ильи теперь нет повода, Илья работает на заводе, и все мои дела к Неле, естественно, должны идти через него. Ну, и сам Илья тоже...

Илья вообще своеобразный человек. Его преданность друзьям маниакальна. Предпочтение он неизменно отдает сирым и убогим, а кто более Павлуши убог и сир? Даже не представляю, как в глубине души Илья воспринял сюжет "Коротков - Ира - Покровский". Разве вовсе исключено, что при очередном винопитии Павлуша жаловался ему? Скажем, посетовал на то, как умело я использовал его промахи. Илье и этого достаточно... Тогда, начиная разговор, я сильно рискую, так как даю тем самым разрешение обсуждать происшедшее. Илья не из дипломатов. Если он настроен против меня, он изложит это - пусть в мягкой форме, но без обиняков.

Не уверен, что и на сей раз сумею держать его на расстоянии своим напускным высокомерием. А если придется отвечать ему жестко - да, такова жизнь, нечего в ней зевать и распускать слюни даже таким образцовым индивидам, как его Павлуша, - тогда меня ожидает... Нет, даже не размолвка. Мы просто разойдемся с Ильей на всю жизнь. Павлуша может простить за себя, Илья за него не простит. А порывать с Ильей у меня нет ни малейшего желания.

Опасности, от которых не отмахнешься.

Но как сносить неизвестность? Я не привык жить наобум.

Я решил поговорить с Ильей, но приурочить разговор к обходу завода, который иногда провожу вместе с ним. Беседовать во время обхода безопаснее, на людях Илье придется проявлять сдержанность.

Хозяйство главного технолога чертовски разрослось с тех пор, как я пришел на завод. Не хвалюсь, ибо заслуга не моя, а Короткова. Это он организовал технологическую лабораторию для налаживания новых техпроцессов. Он же придумал "участок технологичности" в экспериментальном цехе - для проверки того, насколько удобны в изготовлении вновь спроектированные детали и узлы. Так что, по его милости, маршрут обходов главного технолога удлинился, пополнившись посещением этих двух объектов. Впрочем, теперь это в большей степени заботит Грачика. Он обходит свои владения с утра по понедельникам, и этот день для его подчиненных - воистину день скорби, потому что с избирательностью зрения, по обязанности, свойственной всем руководителям, Грачик замечает не столько сделанное, сколько несделанное, и становится свиреп, аки лев алчущий.

По проблемам, касающимся вопросов технологической службы, Грачик по-прежнему советуется со мной. Но в его обходах я участвую редко, хотя Илья рад бы всякий раз вытаскивать меня с собой. С этого обычно и начинается понедельник - с его звонка и неуверенного приглашения.

В понедельник, которого я не забуду, я ответил согласием.

Обход проходил скучновато. Когда шли по первому сборочному пролету, оживленному, с проходами, окаймленными белыми полосами, я отрывисто сказал:

- Павлик просил у Твердохлеба квартиру, уверял, что женится. Это правда?

- Черт его знает! - с досадой ответил Илья и, заботясь о своей щегольской дубленке, осмотрительно обогнул стеллаж с замасленными валами. - Его разве поймешь...

Внутренне я возликовал. Такой тон значил, что на меня Павлуша не жаловался. Как всегда, он, видимо, себя одного считает причиной всех своих бед. А то ведь Илья не стал бы церемониться...

- А все-таки? Может, и впрямь женится? - По уговору с Нелей я вынужден скрывать то, что узнал от нее. Теперь пора легализовать хоть эти сведения.

Илья добросовестно изложил все, что я уже знал, и добавил, что, видно, эта Тереза такая же тюхтя, как Павлуша, и почему-то боится трогаться из своей Читы.

- Я ему говорю: если она не решается ехать к тебе, езжай к ней, поживите рядом и разберитесь. Нет, говорит, я не могу оставить завод. Ну, скажи, в таком возрасте можно быть такими лопухами?

- Ладно, Илья, это их дело, - возможно суровее сказал я.

Мы вошли в инструментальный цех, и темп обхода резко замедлился.

Пока на заводе нет инструментального отдела, цех подчинен главному технологу. Но и тогда, когда инструментальный отдел будет создан, цех, даже выведенный из прямого подчинения, все равно останется опорой и надеждой технологической службы: без инструментального цеха любое планируемое новшество останется лишь сказкой для взрослых. И Грачик яростно нетерпелив в осуществлении Павлушиного плана реконструкции цеха.

Для Короткова передовая технология лишь средство. Цель - освоение новых моделей. А освоение - это инструменталка, прежде всего и даже исключительно инструменталка. И новый двухэтажный корпус, удаленный от производственных ради предохранения тонких лекальных процедур от вибрации, вызываемой работой тяжелого оборудования, воздвигнут хозяйственным способом исключительно благодаря Павлуше. На субботниках он даже сам кирпичи клал, и вокруг него людям работалось празднично. И вот корпус сдан и заселяется - первый реальный шаг Павлуши к освоению лелеемой им новой модели.

На первом этаже шел монтаж координатно-расточных станков. Каким образом настоял Коротков на приобретении десяти сверхдорогих единиц оборудования? Каким чудом Твердохлеб их - сверхдефицитные - достал? Они устанавливались, каждый в отдельной комнате, в которой и зимой и летом будет поддерживаться стабильная температура - плюс двадцать градусов, - каждый на особом виброизолированном фундаменте, каждый с питанием от собственного силового щита, снабженного стабилизатором напряжения: ни малейшая помеха не должна сказаться на точности этих станков.

Илья, как это и следует ему по должности, видя во всем лишь дурные стороны, насел на Колонцова и требовал объяснить, почему до сих пор в помещениях, где устанавливаются станки, валяется мусор, не работают кондиционеры, не закончен монтаж кранбалок, что за нелепая последовательность работ, все равно, что сперва стрелять, а потом целиться... Они спорили, а я, сам не знаю почему, впал в какое-то прекраснодушие и вспомнил, что при подготовке токарей-расточников Коротков сам прочел им весь теоретический курс, а они после лекций вовсе не спешили уходить. Потом вспомнил, как он поддерживает каждого, кто желает повысить квалификацию, а уж оттуда мои мысли вполне естественно перебросились на курсы для школьников, открытые им осенью при экспериментальном цехе. Уж не знаю, что дадут ребятам эти курсы, но посещаемость у Павлуши феноменальная.

Раздумывая над этим, я по пути не слишком прилежно слушал причитания Ильи по поводу нарушения графика сдачи цеха в эксплуатацию.

Вошли в экспериментальный. Он тоже не проиграл: в старом блоке занял освободившуюся площадь инструментального и расширился почти в четыре раза. Мы галопом прошли первый этаж, где установлены станки, а на втором, в углу, в котором расположен участок технологичности, Илья остановил меня и молча указал на Филимонова, застывшего за своим верстаком...

Когда Филимонов на общезаводском комсомольском собрании в пахнущем красками и еще сыром после ремонта актовом зале, путаясь, пунцовея и обеими ручищами пригибая к себе тонкую шейку микрофона, огласил призыв "за артистическое владение своей профессией", это вызвало в аудитории сдержанный смешок. Сдержанный - потому что на собрании присутствовали Твердохлеб и Коротков. Какая-то красивая брюнетка выкрикнула: "А я вот маляр, так мне, что, - артистически кисточку держать?" Филимонов стал бормотать, что маляры тоже ого еще какие бывают, но это его замечание было перекрыто общим возмущением: "Ого? Сам ты ого! Попробуй быть артистом, когда за спиной мастер качает план. Давай-давай - лишь бы побольше. А будешь, артист, упираться, такое тебе покажут, что ого-го!"

Выступил Твердохлеб, выступил Коротков, кое-как угомонили собрание, и оно приняло революцию - из тех, которые кладут под сукно.

После собрания Коротков, фактический инициатор, с неожиданной для него трезвостью сказал:

- Они правы. Пока мы жмем на количество, качества нам не видать.

- Надо ограничиться вовлечением экспериментальщиков, ремонтников, потом можно будет думать об инструментальщиках, - заметил я. - Но разумеется, при условии, что эти подразделения будут обладать хотя бы минимальными резервами мощности.

- Если бы резервы мощности, тогда на кой ляд нужна была бы нам вся эта музыка?! - рявкнул Твердохлеб и осекся, увидев огорченное лицо Филимонова.

- Павел Андреевич, можно вас? - позвал он.

Коротков отошел и всккоре вернулся спокойный и даже какой-то возвышенно-гордый.

- Что он сказал? - с беспокойством спросил Твердохлеб.

- Сказал, что до собрания сомневался в затее. А теперь не сомневается и готов бросить вызов хоть каждому в отдельности, хоть всем вместе.

Когда Павлуша пришел на завод, Филимонов был обыкновенным шалопаем. Я даже посоветовал не возиться с ним, но Павлик, конечно, не послушался - и вот какого питомца сформировал... Во мне шевельнулось нечто вроде зависти. Да и Филимонов, как всякий, умеющий встречать неудачи, вырос в моих глазах. И это его бросить вызов... Выражение, конечно, Павлушино, он ведь недавно бросил вызов прецизионному станкостроению капитализма. Но я впервые услышал эту рыцарскую формулировку применительно к техническому соревнованию - и она мне понравилась.

Через несколько дней я застал Короткова на участке, он увлеченно что-то обсуждал с Филимоновым, а вокруг несколько молодых рабочих прислушивались, недоверчиво, но, пожалуй, и уважительно посмеиваясь.

Коротков увидел меня и обрадовался:

- Вот мы с Леней обсуждаем, каким должен быть верстак современного рабочего.

- "Кто несет на плечах реактивный наш век? Современный рабочий!" - процитировал я, и Филимонов окатил меня ледяным взглядом.

Верстак я посоветовал обычный, но с дополнительной откидной столешницей, которая в раскрытом виде представляла бы плац для тонких слесарных работ, оснащенный всем надлежащим инструментом. Ну, и сиденье, его тоже следовало сделать нестандартным, создающим упор для корпуса, для ног и просто удобным для размышления.

Проектирование верстака стало эпопеей. Коротков привлек толпу. Помимо отдела нестандартного оборудования, были подключены конструкторы по оснастке и инструменту (миниатюрные съемники, захваты, пинцеты) и инженер-эргономик (заботами Короткова есть у нас теперь и такой, занимается освещением и органами управления наших станков). Для филимоновского верстака был сконструирован светильник, дающий мягкий заполняющий или сильный направленный, свет, а также кресло с высокой спинкой, подголовником и упором для ног. Вид этого кресла сперва вызвал насмешки, особенно необычно узкая спинка, схожая с грифом виолончели. Но, взобравшись в кресло, каждый покидал его с миной почтительного удивления: удобно, упоры позволяют направить усилие в любую сторону, а виолончельная спинка не стесняет размаха рук.

Коротков немедленно воспользовался креслом, как средством поощрения и велел готовить оснастку для серийного изготовления, но предупредил: заказы на кресла будут подписываться им лично и только для комплектования рабочих мест "умельцев" - так после долгих раздумий решено было именовать тех, кто артистически владеет своей профессией.

Учредив кресло в качестве приза для слесарей, Павлуша встревожился: а что же уготовить станочникам, малярам, литейщикам, гальваникам, словом, всем, кому во время работы сидеть не приходится?

И вот Филимонов за своим верстаком. Верстак, естественно, меня не удивил, я один из его авторов. Но Филимонов...

Он сидел прямо, закрыв глаза, руки на столешнице подергивались, пальцы шевелились. Приглядевшись, я заметил, что и губы едва заметно шевелятся.

Что такое? С кем-то крупно поругался, а теперь успокаивается? Или, напротив, наново переживает столкновение? Нельзя давать его в обиду, он теперь заметная личность и связан с большим общественно-полезным начинанием.

Я подошел поближе. В негромком, но непрестанном шуме участка мне почудилось в его шепоте слово "баланс", потом "анкер"... Что за чушь?

- Мысленно подрабатываешь воображаемым ремонтом часов? - спросил я.

Он дернулся и, увидев меня и Грачика, сконфузился.

- Да-а, это я так... для себя...

- Что для себя?

- Ну, ремонт часов. Не ради денег, а так, здорово помогает, когда сечешь в тонкой механике. Руки как-то это... и глаза тоже... Глаза боятся, а руки делают. Но отвыкаешь, не каждый же день удается...

- Погоди-ка... Ты что же, действительно освоил ремонт часов?

- Ну.

- Для приобретения навыка точных движений? - Он кивнул. - И теперь, чтобы не забыть, каждый день мысленно разбираешь и собираешь часовой механизм?

- Ну, - повторил он. - Я теперь, если новая работа, сперва мысленно ее прокатываю. Получается - порядок, можно браться. Не получается - повторяю, пока не найду ошибку, свою или технолога.

- Понятно, - сказал я и глядел на него с изумлением, которого, пожалуй, не мог скрыть. - Это тебя Павел Андреевич надоумил?

- Во мне все от Павла Андреевича, - уклончиво сказал он. - А чего удивительного? Руки учат голову, а поумневшая голова - руки.

- Товарищ Покровский, срочно зайдите к директору завода. - Полумужской голос диспетчера на пульте, Анны Ивановны, по трансляционной сети звучит особенно авторитетно. - Повторяю: товарищ Покровский, срочно...

- Об этом своем опыте готовь доклад, - сказал я и ушел, почти сбитый с толку тем, как обыкновенный парень на глазах превращается в самородка, в искусника по самым высоким меркам требовательности.

- Вот, - сказал Твердохлеб, выходя мне навстречу из-за необъятного стола цвета сливочного масла и, как обычно, машинально подтягивая брюки. - Видал архаровца? Отказывается быть директором.

Коротков стоял у окна спиной к нам, курил и всецело погружен был в созерцание облаков, причудливо менявших в это морозное утро свой цвет от черно-лилового до сиреневого и золотого.

- А где ему предлагают быть директором? - спросил я, и вдруг сердце сжалось и забилось сильнее, потому что я понял: здесь!


* * *


Ночь. Я в постели, и моя милая и любимая жена мирно спит рядом, нисколько не подозревая о головоломке, которую предстоит решать мне одному. Которую я должен решить к утру. Которую обязан решить безошибочно, как задачу о перевозке через реку волка, козы и капусты, иначе коза съест капусту, а сама будет съедена волком.

Темно, тихо. Глаза, привыкшие к темноте, различают силуэты шкафа и трюмо и даже темные прямоугольники картин на стенах. Через приоткрытую фрамугу с улицы доносятся ночные звуки: мерная мартовская капель, автомобильный шорох и вопли котов. Ира тихо дышит, лежа на боку, лицом ко мне. Наверно, ей что-то снится, дыхание сбивается, становится неровным. Достаточно протянуть руку - и я коснусь своей любимой. Протягиваю руку и касаюсь покатого нежного плеча. Она беспокойно поворачивается на другой бок, дыхание снова становится ровным...

...Твердохлеб не ответил на мой вопрос, но я не стал делать вид, будто не понимаю. Кивнул, сел в одно из кресел-корзин у гигантского стола и спросил в Павлушину упрямую спину:

- Опять? Тебе не надоело скромничать?

- А тебе не надоело меня наставлять? - ответил он, не оборачиваясь и вполне спокойно.

- Иван Васильевич, теперь-то можете сообщить, куда идете, - сказал я. Упрека в моем тоне не было. Какие тут упреки... Мы не дружим семьями, не так уж близки по работе. Где нет близости, не может быть и обид.

- Иду... - Твердохлеб усмехнулся. - Разве сам иду? Судьба на веревке тащит. Тесть совсем плох, тяжелая гипертония, склероз, а климат менять нельзя, в Москве всю жизнь... Вот и иду, чтобы старик один не оставался. В "Станкоимпорт", начальником конторы. Буду вашим начальством. А в министерстве спрашивают: кого рекомендую на свое место? Короткова, говорю. Не горяч? Горяч. И не дипломат. Но директор.

- Если горяч и не дипломат - значит, не директор, - не поворачиваясь от окна, уронил Павлуша.

Резонно. Я словно раздвоился. Оболочка - сама бесстрастность, но естество в лихорадочном возбуждении, в предвкушении чего-то, к чему я готовился давно, быть может, всю жизнь... Состояние для меня необычное, пугающее.

Он отказывается. Значит, я?

Для него же лучше, если он не станет директором. Не помню, какой мудрец изрек: "Человек, блестящий на втором месте, часто пропадает, попав на первое". Это о Павлуше. На первом месте он именно пропадет - быстро и шумно, со стрельбой и фейерверком, как металлический калий на поверхности воды.

Полно, верю ли я себе сам? Строптивых директоров сколько угодно. Наш министр тоже был когда-то строптивым директором. Важно не избегать драк, а не размениваться на мелкие драки, и Коротков научился отличать одно от другого. Примером может служить хотя бы то, как мудро он последнее время оставляет без внимания Бухтева...

...И мои мысли скачком переносятся в ветреный осенний день. Тогда, в холодном, с налипшими на стекла желтыми кленовыми листьями кабинете ход моих мыслей тоже был связан с Бухтевым... и решение я принял без нажима со стороны секретаря горкома. Без - не стоит уверять себя в обратном! Краем уха что-то уже слышал о семейных проблемах Твердохлеба и, быть может, подсознательно не исключал такой вот возможности...

Но Павлуша - почему он отказывается? Не представляю, чтобы возможно было оценивать себя с такой сверхвзыскательностью. Был бы он трус... Но он один из самых отважных людей, каких я знаю. Он безрассудно отважен. И знает, что возможности для реализации замыслов возрастают с высотой, и директору намного свободнее, чем главному инженеру. Так в чем же дело?

Но, собственно, чего я хлопочу? Кто предложит мою кандидатуру? Ведь не я же. Значит, либо директором будет Коротков, либо чудо-молодец со стороны. И не остается ничего иного, как уламывать Павлушу.

- Ты уверен, что вместо Ивана Васильевича пришлют директора, с которым тебе будет так же легко? - многозначительно спросил я.

- Уверен, - живо сказал Павлуша, обернулся наконец, и я заметил, что он улыбается, хотя против света не уловил оттенков этой улыбки.

- Тебя не переспорить, - раздраженно сказал Твердохлеб. - Александр Ильич, езжайте к секретарю райкома, он ждет. С вами-то он знаком, а с Коротковым нет. Вот езжайте, знакомьтесь, решайте, как хотите, ну вас, ей-богу...

Из нового здания заводоуправления мы с Коротковым вместе вышли к стоянке машин. Там пришлось остановиться: Павлуша затеял беседу с уборщицей, которая скалывала лед со ступеней. Судя по выражению ее лица, обсуждалось нечто для нее важное. И, видимо, не впервые.

- Павел Андреевич, нас ждут, - позвал я.

- Минутку, я сейчас.

Спустя минут пять я открыл дверцу машины и посигналил. Павлуша продолжал говорить, но уже сама уборщица махала на него руками и теснила ко мне. На ходу он что-то ей досказывал, а она, не переставая подталкивать его, энергично кивала.

- Ты как будто не помнишь, что нас ждет секретарь райкома, - сказал я, когда он сел за руль.

- У нее сын влип в историю. Окончил десятый класс, никуда не поступил, работать не пошел, связался с такими же обормотами и участвовал в ограблении киоска. Счастье еще, что кто-то их спугнул и они почти ничего не успели взять. Всех, кто попался в первый раз, отпустили с условием, что в течение месяца они устроятся на работу и больше ничего подобного...

- И ты, разумеется, предложил мамаше, чтобы она привела своего уголовничка к нам, - закончил я. - Демократ.

- Ничего, мы из него человека сделаем.

Он вел себя так, словно это не ему только что предложили стать директором завода. О другом человеке я подумал бы, что он несравненно владеет собой. Но для Короткова такое безразличие характерно в эпизодах, в которых он действительно остается равнодушен. Он не ломается, он просто не желает быть директором. Почему?

Вот сидит за баранкой, не спеша и уже довольно уверенно ведет машину... Несколько месяцев назад он отказался от услуг шофера. А на завод и с завода по-прежнему ходит пешком.

В кабинете секретаря райкома нас встречает наш ровесник Ростислав Андреевич Василюк (для меня просто Славик), плотный сероглазый крепыш, бывший комсомольский вождь радиозавода, а затем всего нашего громадного промышленного региона. Он вежлив, сдержан, спокоен, но по темпераменту Павлуше не уступит.

Выходит из-за стола, протягивает руку:

- Павел Андреевич? А я Ростислав Андреевич. Много о вас слышал, рад познакомиться.

И сразу берет быка за рога:

- В связи с уходом товарища Твердохлеба райком поддерживает вашу кандидатуру на пост директора завода. Как вы к этому относитесь?

- Резко отрицательно.

Василюк откинулся в кресле и засмеялся и сразу преобразился. Простодушное выражение как-то странно сроднило его с Павлушей, а широкий нос стал еще шире и добрее.

- Вот это да! Такие ответы не часто приходится слышать. А почему так?

- Непригоден. Не всякий директор справится на месте главного инженера. А уж наоборот и вовсе...

- Не попробовав, никто не может сказать этого о себе с полной уверенностью.

- Ну, знаете, такие пробы дорого обходятся.

- Ладно. - Василюк вынул из стола непочатую пачку каких-то экзотических сигарет. - Давайте покурим и поговорим о погоде, а то беседа наша пошла как-то не так.

- Беседа правильно идет, Ростислав Андреевич, зря волнуетесь, - усмехнулся Коротков, закряхтел, перегнулся через стол, взял предложенную сигарету и чиркнул спичкой. - Вот если бы я согласился, тогда бы шла вкось, только это не сразу стало бы заметно. Хотя долго ждать тоже не пришлось бы...

- Павел Андреевич, допускаю, что вы себя знаете лучше, - сказал Василюк. - Но одного вы не учитываете. Знаете, чего? Знания завода, людей, перспективы. И еще не учитываете своего авторитета, доверия, которое к вам испытывают...

- Александр Ильич, выйди, пожалуйста, на минутку.

Я даже не сразу понял, что Павлуша обращается ко мне, и смотрел на него с недоумением. Выпрямленный, взъерошенный, настороженный, несговорчивый, каким я нередко вижу его перед выговором очередному нерадивцу. Сейчас он собирается выговаривать секретарю райкома. Ради первого знакомства. А меня удаляет, чтобы это происходило без свидетелей?

Я вышел, прикрыв только внутреннюю дверь.

Секретарша, милая розовая Лидочка, вдумчиво линеила какую-то форму и на меня даже не взглянула.

- Что за чушь?! - Сквозь дверь негодующий голос Короткова. - Почему только среди главных инженеров? По этой логике, главных инженеров тоже надо... - Несколько слов я не расслышал. - А я, например, был лишь старшим инженером - и как видите...

Глуховато говорит Василюк. Опять Павлуша:

- Да ничего это не значит! Только то, что со временем человек лучше начинает понимать, что ему по силам, а что нет.

- Вы сами себе противоречите, - доносится наконец голос Василюка. - Не можете... - Опять не слышно. - ... но ручаетесь за другого.

- Ручаюсь, потому что он - готовый директор. Да поговорите с ним, увидите.

В коридоре слышны чьи-то шаги, я отхожу от двери.

Мне стыдно того, что я услышал. Это обо мне шел разговор. Это я, по мнению Павлика, готовый директор. Ради меня он отрекается от такого соблазнительного предложения. Он последовательно, на каждом шагу подчеркивал мои деловые качества, он напоказ выставлял мои заслуги, возможно, кое-что свое приписал мне, хотя из-за наших постоянных диспутов трудно уже разобраться - где чье. Но подчеркивание моего авторства, укрепление моего авторитета неизменны. А я?

Оставим в стороне Иру, это любовь, в таких делах дружбы не существует (хотя Павлик с такой посылкой не согласился бы). И не в обилии моих критических высказываний дело, они только на пользу. Дело в отношении. Я уже давно избегаю вспоминать, что отношусь к Павлику свысока. В моем патронаже мало доброты. Да и вообще мне с Павликом скорее интересно, чем тепло, и вряд ли это его вина, особенно если припомнить, сколько людей греется возле него и приходит к нему со своей болью.

Ощущение превосходства - что ж, в институте это было даже приятно. Но теперь тяготит.

Хорошо помню Павлика на первом курсе. Он был одет в "бобочку", таких никто в нашем кругу тогда уже не носил. Туфли были залатаны - верх, о подошве и говорить нечего. Разумеется, не один он одевался немодно, но другие просто не привлекали к себе внимания. Он, начитанный, любивший спорить, привлекал. Мы подружились, но общались только в институте. Меня смешило и отталкивало полнейшее отсутствие в нем светскости и пластичности. Например, мог в гостях затеять серьезный спор и отстаивать свою правоту, наскакивая на людей старше себя, не замечая, что спор никого не интересует, что спорят с ним только из вежливости и по инерции - раз уж зашла речь... Для внеинститутских развлечений у меня была совсем другая компания, там мы не затевали философских диспутов...

Правда, времени для забав у него не оставалось. Живя на стипендию, он сильно нуждался и всегда где-нибудь вкалывал. Кажется, ночами на товарной станции разгружал вагоны. Я испытывал к нему сочувствие, точнее, просто жалел, но уважения у меня это не вызывало. С четвертого курса некоторые наши ребята стали подрабатывать тем, что делали проекты студентам-вечерникам. Павлик уже тогда чертил профессионально, но этих выгодных заказов чурался, как черт ладана, и предпочел устроиться на полставки конструктором в какую-то заштатную организацию. Узнав, сколько ему платят, я сказал, что с его стороны это сплошная благотворительность и за такие полставки работать следует в четверть силы. Он ответил, что приобретает бесценный опыт и готов сам приплачивать.

Мои благодеяния? Их немного. На первом и втором курсах подкармливал его, одалживал деньги, он аккуратно их возвращал. Однажды пытался подарить ему свою ношеную, но очень фасонистую куртку, он отказался, с кривой усмешкой заметив, что она нарушит ансамбль. На четвертом курсе он заболел воспалением легких (впоследствии такая же оказия свела его с юным доктором Ирой), и я забрал его к нам домой. С этого времени мы сблизились теснее, благо за три года в институте он немного отесался и стал свободнее в общении.

Последнее благодеяние, если можно так выразиться, я оказал ему уже здесь, на заводе, когда он вытаскивал производство из долговой ямы, а некоторым казалось, что он, чужак, заталкивает их родное предприятие еще глубже. Тогда на одном из заседаний парткома встал вопрос о служебном несоответствии, и мне удалось выступить так... В общем, хорошо выступить.

Вот и все.

Чем же я гордился перед ним? Мамой и папой? Но, честно говоря, это на его примере я научился в полной мере ценить свое счастье. Модной одеждой? В конце концов, и я заразился его безразличием к моде - по крайней мере, настолько, чтобы не испытывать дискомфорта, если одет не так модно, как окружающие. Свободой общения, пластичностью, непринужденностью поведения, умением орудовать за столом десятком ножей и вилок всяких форм и размеров, умением вовремя сказать и вовремя промолчать, ввернуть комплимент или колкость, определенным образом взглянуть, посуроветь, словом, держать оппонента на расстоянии? Да, это есть у меня и этого нет у него. Но разве меня хватило бы на такое - отказаться от предложенной мне должности директора и рекомендовать человека, который отбил у меня невесту и которого уже поэтому невозможно назвать своим другом?

Открылась дверь кабинета, и Василюк попросил меня войти.

- Извини, Александр Ильич, разговор был такой, что можно было только с глазу на глаз... Павел Андреевич, с вашей самооценкой я не согласен. Субъективно все это. В вас многие верят и, я думаю, не зря.

- Вера годится в церкви, - хмуро отозвался Павлик, - а в технике нужна уверенность.

На обратном пути он предложил мне сесть за баранку. Водитель я пока посредственный, но, хотя процесс вождения завладел всем моим вниманием, одну тонкость мне захотелось выяснить немедленно. Я долго обдумывал вопрос и задал его в нахальной формулировке:

- Как тебе удалось заставить Филимонова овладеть часовой техникой?

- Очень просто, - отозвался он и вытянул руку с часами. - Дал ему свои часы и сказал: "Леня, у меня барахлят часы, надо почистить. Сделай, пожалуйста". Он сказал, что ничего в этом не смыслит. А я сказал, что дело нехитрое, возьми книгу и разберись. Он и разобрался.

- Сколько же времени ты ходил без часов?

- Ничего, я там нашел какое-то старье. Да и он быстро обернулся. И винтиков лишних не осталось. А что?

Я не ответил, сделал вид, что поглощен дорогой. Отвечать было нечего.

Оставшуюся часть дня настроение у меня было кислое и раздраженное.

Отречение Павлика было загадкой. "Я не хочу, пусть будет он". Величайшее ко мне доверие. Но почему - "Я не хочу"? В чем причина?

Догадка пришла, когда позвонил директор подшефной школы. Как только он назвался, меня осенило.

Как же я сразу об этом не подумал?! Новые корпуса. Новое оборудование. Новый автомат. Последует его доводка. Ширится движение "умельцев". Интересно заработали курсы повышения квалификации слесарей, станочников, сварщиков. Школьники не вылезают из экспериментального цеха. На повестку дня просится создание нового цеха - учебного. Все это - Павлушины затеи. Ему невыносима мысль, что все это придется передать в чьи-то руки, а самому ездить на совещания, заниматься снабжением, сбытом, финансами, производством, приемом по личным вопросам, базами отдыха, детскими площадками, жильем... А на самое любимое времени не останемся. А он - инженер до мозга костей. Он хочет заниматься только инженерными проблемами, он чует их всей кожей, именно чует, даже не находя еще слов, чтобы обосновать. Он маг. И доказал, что на своем поприще заслуживает свободы действий. Разве воспламенит его не каждому понятная поэзия снабжения, сбыта, финансов и прочая? Как директор, он никогда не достигнет того блеска, с которым управляет как главный инженер.

Но что еще я могу сделать? Слово сказано, события запущены, надо дать им развиться...

Столь быстрого развития я не ждал.

В конце дня Твердохлеб пригласил меня к себе и сообщил, что Коротков от должности директора отказался прямо-таки с яростью, и он, Твердохлеб, будет предлагать мою кандидатуру. Согласен ли я?

Я сказал, что дам ответ утром.

Утром...

Итак, плюсы и минусы.

Сначала плюсы:

1. Завод строится и расширяется.

2. Несомненно, будет освоен автомат, обладающий конкурентоспособностью на мировом рынке.

3. Создана заводская система управления и должностных взаимоотношений, на основе которой можно методично улучшать качество. Общий тонус коллектива внушает уверенность.

4. Коротков - главный инженер, Неженцев - главный конструктор, Грачик - главный технолог.

Теперь минусы:

1. Завод строится и расширяется.

2. Выход на мировой рынок создаст массу хлопот с изготовлением экспортной продукции.

И, наконец, я совершенно не знаю экономики.

Ну, этому можно выучиться.

Нет, так нельзя. Так я отмету трудности и решу вопрос в пользу директорства только потому, что мне этого хочется...

Довольно, говорю себе. Довольно забавляться, перебирая все эти, в сущности, приятные "за" и "против". Довольно прятать от себя то, что мешает произнести несомненно разумное "да". Есть лишь один довод против, зато прожигающий насквозь: Ира. Я даже думать боюсь о том, как она отнесется ко всему этому. К тому, что, отняв у Короткова невесту, я отниму еще и должность, принадлежащую ему по праву. Ира способна сама перераспределить блага, с нее станется.

Малейший промах - и коза съест капусту, а сама будет съедена волком, и в считанные минуты, после коротких злых объяснений рухнет с трудом найденное и бдительно охраняемое мной - правда, пока еще искусственное - равновесие моей жизни...

Что ж, если так, пусть решает она.

Перед уходом на завод я разбудил ее и, присев на край кровати, рассказал о том, что произошло вчера.

На улице было уже довольно светло, но задернутые шторы не позволяли мне видеть выражение ее лица.

- Приведи к нам Павлика после работы, - сказала она.

- Мне сегодня надо дать ответ Твердохлебу.

- Дашь завтра, - сказала она.


* * *


После оперативки я позвонил Павлику и попросил его вечером прийти к нам. Он отказался, сославшись на занятость. Тогда я объяснил, зачем это нужно.

- Господи, к чему эти сложности... - сказал он. - Ладно, только не уходи с завода раньше меня, пойдем вместе.

Твердохлебу я сказал, что мне надо подумать еще день. Кажется, он решил, что у меня отбоя нет от подобных предложений.

Весь день я то и дело ловил себя на вариациях на тему предстоящего. И, кажется, впервые не был уверен, что своим присутствием задам беседе нужное направление. Почему-то вспоминалось знакомство с Ирой у постели больного Павлика. Любопытно, ведь это именно я вызвал тогда к нему врача, и пришла она. Студентка последнего курса отважно вызвалась помогать в борьбе с эпидемией гриппа, приходит к своему первому пациенту - и застает его без сознания. Какой случай для начала врачебной практики! И вот романтически одинокий пациент превращается в единственного...

А потом вклиниваюсь я...

Как встретятся Ира и Павлик? А как расстанутся? Может, стоило отказаться от должности, даже от самой лестной, только бы не доводить до такого свидания...

Ира встретила нас так, словно мы только и делали, что уходили и приходили. Одета была по-домашнему - пеньюар, босоножки без пятки, - но безукоризненная прическа и чуть подкрашенные веки говорили, что ей не вовсе безразлично, какое она произведет впечатление. Выражение лица было отстраненное, весь ее облик утверждал, что она свободна и готова к любому решению.

Моих стариков в этот вечер дома не было, они отправились в театр, мы были одни в квартире. Ира повела Павлика в гостиную, а я сказал, что иду готовить чай. И решил, что буду готовить его долго.

Всплыло потерянное лицо Павлика здесь, в прихожей, и вспомнилось его оглушенное молчание на протяжении всего долгого пути. В кухне стоит приемник. Я включил его. Не хочется слышать никаких звуков извне.

И тут мне стало не по себе. Странное ощущение. Словно душа отлетает от тела, а оно остается где-то чуть сбоку, брошенное и оцепенелое. Нечто подобное я испытал в четвертом классе, во время зимних каникул, когда гостил в Москве у своего дяди-геолога. На его скромном письменном столе, на черном дерматине стоял чернильный прибор, изготовленный лучшими челябинскими гранильщиками по случаю дядиного дня рождения еще в далекие молодые годы. Слоистые туманы агатов, розовые с черными прожилками яшмы, синие искры лазурита, текучие узоры малахита внушили мне неутолимую жажду обладания. И я, не рассуждая, не думая о последствиях, завороженный красотой камней, взял геологический молоток, лежавший - о благо! - здесь же, на столе, и отколол от каждого предмета по изрядному куску, заложив этим деянием основу своей будущей коллекции минералов. Я носился с осколками весь день, устраивал поудобнее в спичечных коробках на кусочках ваты, но к вечеру сознание содеянного настигло меня, и я испытал то же ощущение, которое вернулось теперь...

Стала одолевать тоска.

Зачем я анализировал характер Павлика? Зачем разбирал по косточкам? Разве недостаточно было ограничиться молчаливым уважением? Мне ли его осуждать? Да, он не знает, как выглядеть красиво, а временами даже попросту разумно. Да, он не дипломат. Да, он смешон, когда пытается быть элегантным. Ну и что?

Прекрати, сказал я себе. Ты переживаешь трудную минуту. Волнуешься, не представляя исхода. Держи себя в руках.

Я деревянно усмехнулся и стал изощряться в приготовлении бутербродов...

Дверь в кухню открылась. Ира, не входя, спросила:

- Где же чай?

- Уже несу, - сказал я, и она тотчас ушла. Чем завершился их разговор?

С подносом в руках вхожу в гостиную. Павлик с карандашом сидит над чистым листом бумаги.

- Вот, смотри, - говорит он, а у меня начинается новый приступ самоедства. Так щемяще выглядят эти две склоненные головы! - На, веди свою линию поверх этой. Не напрягайся и не медли. Так... так... Все. Теперь смотри. Вот в этом месте, на перегибе кривой, ты забралась вправо и сразу исправила ошибку и повернула влево. А почему? Потому что глаз увидел, как рука сбилась с кривой, глаз это заметил, сообщил мозгу, а мозг сформировал соответствующую команду и послал ее руке. В результате рука двинулась влево. Вся эта цепочка, которая исправила ошибку руки, называется обратной связью. В живом организме обратная связь - это регуляция, организму без нее не жить. Боль, например, тепло, холод, вкус. Скажем, в жаркий день топаешь где-то пешком, устала, перегрелась, хочется пить и замечаешь источник. Сделала глоток, а вода чем-то отдает. Незнакомый вкус, сигнал опасности - ты перестаешь пить. Это сработала отрицательная обратная связь. Или наоборот, вода холодная, чистая, вкусная. Ты пьешь все более жадно, с нарастающим удовольствием - это сработала положительная обратная связь...

Вот таким, погруженным в дело, которое он считает самым увлекательным в мире, знают его участники симпозиумов и семинаров но автоматическим следящим системам. Но, конечно, больше всех чтят его студенты, вечерники и заочники, которые постоянно консультировались у него на прежнем заводе, и учащиеся курса "Умелец" здесь. Что их привязывает к нему? Ясность его объяснений. Терпение, вне педагогических обязанностей вовсе ему не свойственное. Но прежде всего самозабвенность: он не думает о себе, о тем, как выглядит перед аудиторией, не любуется собой, не подбирает значительных слов. Все это в целом называется искренность. Искренность подкупает.

- ...Но когда цепочка обратной связи стала исправлять ошибку и повела твою руку влево, вследствие инерции и самой обратной связи, и исполнительного органа - руки, - получился перебег влево, пока обратная связь опять не сработала и не повела руку вправо. И так постоянно. При копировании исполнительный механизм воспроизводит не исходную кривую, а приближенную к ней траекторию с отклонениями в обе стороны. Чем совершеннее обратная связь и чем меньше инерционность исполнительного механизма, тем эти отклонения меньше. Вот наш Неженцев учел это и сделал простую вещь, до которой, как ни странно, до него никто не додумался, - ввел двойную, а потом и тройную обратную связь. Что-то вроде каскада. Наверно, в человеке все это дело устроено так же. Результаты получились потрясающие. Потом он уменьшил инерционность, сократил исполнительную цепочку. За что получил второе авторское свидетельство. Два авторских свидетельства на один автомат. Вот такую игрушку...

Он взглянул на меня. Я перевел глаза на Иру. Она слушала.

- Вот такую игрушку, - повторил Павлик, - мы будем теперь осваивать. И освоим, особенно если нам повезет с директором.

Умолк и выжидательно глядит на Иру. Дипломат!

- Давайте пить чай, - сказала Ира.

...Снова ночь. И, снова лежа без сна, я с каким-то странным удовлетворением отмечаю, что думаю теперь не о предполагаемом директорстве, а о том, каков результат свидания Иры и Павлика и что преподнесет мне будущее. Ира лежит на спине. Я знаю, спать в такой позе она не может. Значит, думает. О чем?

- Ты спишь? - спрашивает она.

Ну, вот. Наконец состоится разговор. Тот самый, в котором я не имею права даже на самую маленькую ошибку, даже на самую невинную ложь, даже на самую оправданную неискренность...

- Нет. - Надо попытаться овладеть инициативой. - Пытаюсь догадаться, о чем ты думаешь.

- Не так уж трудно. О Павлике. И о том, почему некоторые уверены, что он не может быть директором.

- Ира, выключи предубеждение против некоторых и ответь самой себе: разве ты не уверена в том же? Вспомни характерные черты Павлика - чрезмерную самостоятельность, негибкость, запальчивость, неспособность скрыть антипатию... А ему придется сталкиваться не сплошь с симпатичными людьми. Ты думаешь, он всегда сумеет быть разумным?

- Да, ты умеешь быть разумным...

И тут впервые за время нашего супружества я сорвался:

- Отдаю должное и тебе. Ничего нет разумнее, чем изощряться в колкостях, имея противником человека, который не желает отвечать тем же. Она помолчала и сказала суховато, но в общем миролюбиво:

- В некоторых обстоятельствах приходится больше думать о тех, кто совсем ничего не скажет в свое оправдание.

- Ты сомневаешься, что Павлик отказался от директорства добровольно? - спросил я. Что мне теперь пост директора... На кону куда больше - Ира. Останется она или не останется со мной. Если я не сумею доказать, что инициатива исходит от самого Павлика, что он назвал мое имя без моего ведома...

Я замер в ожидании.

Она сказала:

- Нет, не сомневаюсь. Я только стараюсь представить, что он испытывает теперь, о чем думает - и... Ну, хорошо, а ты? Может быть, мне было бы легче, если бы ты не был так внушительно молчалив...

Первое за всю нашу совместную жизнь выяснение отношений. И спокойное. Хороший признак. Но что ей ответить? Любовь не терпит анализа, в ней хороши лишь самые глупенькие, самые простые слова. Утонченные выяснения заведут нас в такие дебри, из которых нам не выбраться...

- Что тебе сказать... По-моему, нам еще рано вдаваться в анализ. Когда много говоришь, непременно ляпнешь глупость. Если все хорошо, это ничего не значит. А если не все хорошо?

И я умолк. В гостиной тихо прозвенели часы: два раза.

Я напряженно вслушивался в ее дыхание.

- Ладно, давай спать, - устало сказала она.


Глава третья


Мира Булах родилась в Щирце. Щирец - маленький городок на Львовщине, он был захвачен немцами в первые же дни войны, оттуда не успел уйти ни один житель. Родители Миры не питали иллюзии относительно того, что их ожидает, и перед уходом в гетто уговорили соседку приютить их младшую дочь. Соседка очень рисковала, принимая этого ребенка, с его черными локонами, и прятала Миру в глубоком погребе. От сырости у Миры развилось заболевание ног.

Когда Щирец освободили, соседка надела девочке на шею цепочку с материнским обручальным кольцом и принесла ее в медсанбат. Оттуда ее отправили в больницу. Из больницы, подлечив, в детдом. А в детдоме искалеченное дитя попало в круг забот Терезы. Как оказалось, на всю жизнь. Тереза и Мира уже не расставались. Едва поступив в консерваторию, Тереза забрала Миру к себе. Мира болела, но училась блестяще. Трижды по полгода она провела в детском туберкулезном санатории.

Ноги ей сохранили, и это чудо. Мира ходит самостоятельно, без палок, но медленно и несколько деревянно. Ноги ее выглядят так, что бедняжка осуждена пожизненно носить брюки и носила их даже в ту пору, когда это еще вовсе не было модно.

Тереза окончила консерваторию, и материально им сразу стало легче. Потом окончила университет Мира, получила направление в Читу, они приехали туда вместе и зажили вовсе прекрасно: обе преподавали - Тереза в музыкальной школе, Мира в техникуме (математику и механику), а Тереза, кроме того, по-прежнему давала частные уроки и играла в театральном оркестре.

Замуж Тереза не вышла. Такая красавица! Зато неожиданно вышла замуж Мира. Не то чтобы брак был юридически оформлен, но ее избранник сказал, что ждет только жилплощади, ведь не станут же они жить все вместе в однокомнатной квартире Миры и Терезы. Мира познакомилась с ним в вечерней музыкальной школе, в которой оба учились у одного педагога. Он был молод, небольшого роста, очень общительный, очень живой. Он тоже приехал сюда по назначению. Он страдал без интеллигентного общества.

Беременность свою она скрывала до тех пор, пока скрывать стало невозможно. И лишь тогда сообщила об этом ему. Он перестал с ней встречаться. Без интеллигентного общества он более не страдал...

В урочный срок Мира трудно родила мальчика. Назвали его Мунька (Эммануил). Он маленький, большеухий и большеглазый, очень вдумчивый и тихий. Возможно, Мунька, да и сама Мира, были причиной того, что Тереза не сразу приняла предложение Павлика: две одинокие женщины воспитывают ребенка - кому нужна такая обуза?

Чем руководствовался Павлик, делая сей решительный шаг, с уверенностью не скажет никто, даже он сам. Любовь? А Ира?

Впрочем, я не забываю, что свое решение он принял не сразу: прошел почти год после рождения нашего с Ирой первенца, которого, как и предполагалось, назвали Андрей (Адик), и произошло еще множество перемен - от утверждения меня в должности директора до не менее важных, но остающихся до времени в тени, - пока, страшно смущаясь, Павлик появился в моем кабинете и стал мямлить, что теперь ему в самом деле нужна квартира для себя, так как он женится и их сразу станет четверо.

Наконец-то!

Я поручил заняться жильем для главного инженера Налбандяну, он теперь зам. директора по коммерческим вопросам. Мой энергичный зам взялся за дело с усердием, которое мне хотелось бы видеть в его повседневной работе. При широких связях Налбандяна результаты не замедлили сказаться. Прошло совсем немного времени, и на тихой улочке у городского парка, в старом причудливом трехэтажном доме, сложенном из темно-красного кирпича, со всеми капризами прошлого века - с эркерами, башенками, флюгерами и иллюминаторами, - мы скромно отметили Павлушино новоселье. Павлик сидел рядом с Терезой, от ее трагической красоты трудно было отвести взгляд, но тосты провозглашались только групповые - за счастье всех новых жильцов старого дома...

С тех пор прошло два года. Счастливы ли они? Во всяком случае, их многое связывает.

Главное торжество этого интернационала - даже Муньки - День Победы. Павлик и прежде его отмечал по-особому, хотя не всегда мог освободиться от работы. Ранним утром 9 Мая он через весь город пешком ходил на солдатское кладбище и долго стоял там у братской могилы, на камне которой среди прочих значится какой-то младший лейтенант Коротков Б. Я. (1907-1944). Могилу отца он так и не нашел, слишком поздно смог начать поиски. Потом, положив на камень цветы, он понуро уходил.

Теперь они ходят к этой могиле вчетвером - так же рано, почти с рассветом, когда в городе еще пустовато, а на кладбище и вовсе ни души.

Не хочется мне беспокоить его в День Победы, но иного выхода нет: завтра мне по срочному вызову лететь в Москву, а там надо будет что-то отвечать, и, быть может, вариант, который я сегодня предложу, окажется для него приемлемым...

В шесть вечера, за час до Минуты молчания, вместе с Ирой и Адиком я сажусь в такси, прихватив с собой символический коньяк. Готовя на случай сопротивления упреки, они для Павлика сильнодействующее средство, я припоминаю, как мы дошли до жизни такой...


* * *


Когда начиналась эпопея "Модели Икс", я расценивал события и реагировал на них с позиций главного технолога, достаточно далеких от позиций директора. Став директором, я почувствовал, что мое отвращение к освоению усилилось. Теперь оно питалось таким обилием доводов, какое в качестве главного технолога мне и померещиться не могло. Но я помнил, что мое назначение не состоялось бы без Павлика, что Павлик бредит "Моделью Икс" и грезит освоением, поэтому не дерзал единолично принимать столь крутое решение - отказываться от модели.

Первое наше с Павликом собеседование на эту тему состоялось в Минске, в президиуме ежегодной отраслевой конференции по станкам с универсальным программированием. Общество собралось именитое. О "Модели Икс" докладывал персональный автор - Неженцев.

- Зачем ты вынес на обсуждение недозрелую идею? - спросил я замогильным голосом, но так, чтобы, кроме Короткова, никто меня не слышал.

- Для того и вынес. Чтобы проверить, действительно ли недозрелая.

- А без проверки ты не уверен?

- Год назад ты не брался судить автоматы такой сложности. Теперь берешься? Положение обязывает?

Я с холодным удивлением взглянул на него и отвернулся. Но на протяжении всего заседания он больше не обратился ко мне, и я понял, что он нисколько не мучается по поводу своего выпада и не собирается его смягчать.

Обсуждение, последовавшее за докладом Неженцева, блистало энтузиазмом участников, а директор одного из столичных заводов тут же предложил передать документацию ему, коль скоро мы не собираемся осваивать модель сами. Коротков ответил: не только собираемся, уже приступили.

Я знал, так оно и есть, приступили. Но знал и другое: широкая подготовка производства не может быть развернута без приказа по заводу. Проект этого приказа, заботливо сформулированный Коротковым, давно уже лежал у меня в столе, и раз в десять дней, после каждой декадной оперативки, Павлик спрашивал: "Ну что, подписал?". А я хватался за лоб и отвечал: "Ах, досада какая, опять не успел. Ты же понимаешь, это надо внимательно прочесть". Не сомневаюсь, он теребил бы меня не раз в десять дней, а десять раз в день. Его терпение объяснялось одним: я только что стал директором, он давал мне время осмотреться.

Конференция меня встревожила: информация об автомате распространилась, она несомненно дойдет до тех, кто в нашем министерстве занимается новой техникой. Поэтому в кулуарах конференции я на всякий случай высказался так: автомат многообещающий, но пока еще сырой, а мой главный инженер - человек одареннейший, но увлекающийся...

Тем не менее после конференции я почувствовал, что терпение Короткова иссякло. Ждать, когда он снова спросит, подписан ли приказ, было неразумно: отрицательный ответ теперь, после имевшего место острого обмена репликами на заседании, вызвал бы у него бог весть какую реакцию. Я решил перехватить инициативу. Накануне очередной декадной оперативки, вечером, после окончания рабочего дня, я зашел в кабинет Павлика. Он читал и подписывал бумаги. Увидев меня, вскинул голову.

- Я проштудировал приказ и не подписал его. Набросай такой вариант приказа: для проверки модели и отработки ее технологичности изготовить эн экземпляров автомата и поставить их на длительные испытания. Почему у тебя темно?

Я двинулся к выключателю.

- Не надо, - сказал он.

- Что не надо?

- Свет включать не надо, - раздраженно сказал он. - Выражение моего лица нам не поможет.

- А что поможет?

- Поможет, если ты перестанешь мудрствовать в том, чего не понимаешь, и доверишься специалистам.

- Специалисты гарантируют успех? Так в нем уверены, что даже отказываются от предоставляемой им возможности еще раз все проверить?

- Да не надо ничего проверять! - завопил он. - Время пожалей! Пока мы будем проверять да перепроверять, нас обойдут! Есть хорошая конструкция - осваивай ее живее и работай над новой, вот и все. А проверять - это поручи тем, кто... чье это дело.

- Но вы же отказываетесь делать свое дело.

- Слушай! - Он встал, засопел и снова сел. С минуту длилось молчание, я не нарушал его. Потом другим - спокойным - тоном он сказал: - Ладно, раз ты такой грамотный, валяй говори, что проверять?

- Все, - сказал я. - Все досконально, от начала до конца, чтобы исключить любую неожиданность.

- Вот акты испытаний. - Тяжелая папка упала на стол, испуганно звякнули канцпринадлежности. - Каких еще неожиданностей ты боишься?

- Всех, которые будут мешать выполнению плана.

- А-а, вон оно что... Ты просто не хочешь осваивать новые изделия, без них тебе спокойнее.

- А ты хочешь осваивать их любой ценой, с ними тебе интереснее.

Слово за слово - и, взвинтившись, Коротков заявил, что главным инженером работал, пока ему доверяли, а без доверия его пребывание на этой должности бессмысленно. Я обозвал его разобиженным школяром. Он не остался в долгу и окрестил меня политиканом. Я сказал: пусть политикан, но по крайней мере мое политиканство учитывает интересы не только мои собственные, но и заводские. Он парировал: его нетерпение учитывает больше, чем заводские - государственные интересы. И в доказательство прочел лекцию о современном состоянии мирового станкостроения и о том, что программные станки такого класса, как наша "Модель Икс", в мировом станкостроении пока вообще не известны, мы можем успеть первыми, и дело здесь не в тщеславии, не в простом приоритете, а в торговой выгоде, которую всегда пожинает тот, кто успевает первым.

- И ты не видишь никаких препятствий к налаживанию выпуска твоего идеального автомата? Ну, положа руку на сердце. Ни малейших?

- Если возьмем на себя изготовление гидросистем - да, тогда ни малейших, - уверенно сказал он.

Я засмеялся:

- Ах, гидросистем? Почему только гидросистем? Зачем ограничиваться? Давай возьмем на себя также изготовление кабелей, контакторов, приборов освещения, линз, электроламп... Построим еще по одному цеху, освоим специфику - волочение проволоки, стекловарение... Чугуна, кстати, у нас не хватает, пустим небольшую домну... - Он заскрипел зубами. - Пожалей челюсти и объясни мне - зачем?..

- Хорошо, не надо гидросистем, - прервал он. - Это для гарантии. Ты же требуешь гарантий!

- Требую. И буду требовать.

- Вот. - На стол лег еще один листок - проспект гидравлической следящей системы, освоенной новым заводом "Гидроагрегат" в городе Брынске. - Не хочешь осваивать гидросистему - не надо, будем комплектовать наши автоматы вот такой, покупной, данные у нее подходящие.

- А ты уверен, что они нас не подведут, твои брынчане?

- Но это же не довод, чтобы не начинать подготовку производства! - закричал он. - Так на что угодно можно сослаться - и на кабели, и на металл, и на рабочую силу, и черт знает на что еще!

Вот тут я свалял дурака.

Как ни абсурдно перечисление Короткова, частично оно содержало мои доводы против освоения: и общую сложность объекта; и то, что, заявив о начале подготовки производства, мы со временем окажемся в положении подгоняемых; и значительное увеличение номенклатуры деталей (сложность производственная); и резкое возрастание количества предметов поставки (сложность снабженческая); и все еще длящееся строительство; и реконструкция; и грядущие трудности с рабочей силой...

Жалкий сарказм Короткова обозлил меня, и, в желании прекратить неприятный разговор, я допустил оплошность, сказав:

- Что ж, вынесем твои безукоризненные и мои абсурдные доводы на партком, пусть выскажутся и другие.

Конечно, я этого не желал. Я просто оттягивал начало освоения, чтобы оно настало как можно позднее - когда и автомат уже не будет так головокружительно нов, и завод завершит строительство и реконструкцию, и люди приучатся работать по моим требованиям, которые заметно отличаются от патриархальных канонов Твердохлеба. До тех пор я собирался мирно тянуть время, не вступая с Павлушей в открытый конфликт и гася разногласия келейно, без свидетелей. Фраза о парткоме вырвалась из меня нечаянно, но у меня и в мыслях не было, что Коротков может принять ее всерьез.

Я недооценил отчаяния, охватывающего его при мысли, что замечательному автомату грозит забвение, - вот что я подумал, когда на ближайшем парткоме он поднял вопрос о "Модели Икс". Но и тогда я не обеспокоился. В конце концов, Павлик для меня противник игрушечный. У меня были основания полагать, что с моим умением вести дипломатическую игру мне нетрудно будет выиграть раунд.

Так и получилось. Коротков кинулся, очертя голову, горячо убеждать партком в достоинствах модели, расписывал ее новизну и широкие возможности, попутно обругал директора ретроградом и, в общем, сделал все, чтобы посеять недоумение: если выгоды так очевидны, почему директор против? Не дурак же директор. Правда, во главе завода он недавно, но и за это время сумел очень неплохо себя зарекомендовать...

Мне оставалось похвалить себя за выдержку: настроение явно складывалось удивленное, и это, конечно, уже было успехом, если учесть авторитет Короткова и ореол, святости вокруг его деяний.

Получив слово, я выстроил свои доводы в юмористическом ключе и добился того, чего никогда не сумеет добиться Павлик с его убийственной серьезностью. Я не опровергал его, упаси бог, не хаял "Модель Икс", не возражал по существу. Напротив, отметил, что с таким главным инженером нам не грозит отставание, хотя, к сожалению, мы не гарантированы от забегания вперед. (Мягкая улыбка, добрая ирония в голосе...) Павел Андреевич так хорошо понимает несовершенство выпускаемых нами станков, что готов ежегодно принимать на освоение по новой модели. Такой максимализм похвален, но завод в процессе реконструкции. Не лучше ли выждать год-полтора и подойти к освоению сложнейших автоматов во всеоружии? Я думаю, ответ на такой вопрос может быть лишь один...

Однако ликовать мне не пришлось.

На парткоме я обратил внимание на Бухтева. Единственный из всех он занял непримиримую позицию. Еще три или четыре члена парткома поддержали Короткова, но их оппозиция не исключала уважения ко мне, как к директору, скорее наоборот, - они явно чувствовали себя неуверенно, становясь на сторону главного инженера. Бухтев не обнаружил и тени подобных чувств. В том, как он поддерживал Короткова, сквозило что-то от фанатизма. Он словно искупал вину былых своих наскоков на главного инженера и с прежним пылом отстаивал теперь его мнение. Я перехватил озадаченный и даже раздраженный взгляд Короткова, брошенный на Бухтева, - мол, что бы могла означать эта внезапная приязнь? С этого момента собственное сопротивление Короткова резко пошло на спад. Он никогда не умел пользоваться поддержкой несимпатичных ему людей. Более того, их содействие лишает его уверенности. То же произошло и на сей раз.

Для меня потепление Бухтева к Короткову и похолодание ко мне давно уже не было тайной. Не стану переоценивать своих педагогических способностей, но одна моя воспитательная акция удалась даже больше, чем хотелось: Бухтев прекратил всякие нападки на Короткова. Он даже стал сторониться инженерных служб. Если у народного контроля возникала нужда проверить что-то по части техники, он адресовал соответствующую бумагу Короткову и довольствовался Павлушиными отписками.

То, как вел себя Бухтев при обсуждении на парткоме "Модели Икс" - как смотрел на меня, какие бросал реплики, как устремлялся в атаку, - оставило пласт впечатлений настолько неприятных, что в худую минуту я даже спросил себя: а не Пиррова ли победа - моя воспитательная акция? Почему-то припомнилось, как после той беседы с Бухтевым я пытался уговорить Короткова воспользоваться реорганизацией службы технической информации и удалить Бухтева с завода. Коротков поморщился и перевел разговор на другую тему, а когда я вернулся к этому снова, сказал, что искоренять оппозицию не собирается, а подобными способами и подавно.

Его прямота отвратительна. Обычно я не реагирую, но в тот раз оскорбился: экий чистоплюй! можно подумать, что я для себя стараюсь!

Безотчетная тревога стала посещать меня после парткома. Чутье не подвело, долго ждать последствий не пришлось: "по сигналу с завода" прибыла комиссия из Москвы, из Комитета народного контроля. Бухтев и не скрывал, что это его рук дело.

Заключение комиссии было - завод располагает чертежами универсального автомата для объемной обработки, обладающего новизной и представляющего интерес для инструментального производства (изготовление кокилей, пресс-форм и других изделий со сложными полостями). Все конструктивные решения защищены авторскими свидетельствами, автомат патентно чист, следовательно, нет никаких противопоказаний для запуска его в производство.

Комиссия ознакомила нас со своими выводами и убыла восвояси. Почти сразу же мне позвонили из Москвы, из нашего объединения, и велели прибыть с чертежами и проектом приказа о подготовке производства "Модели Икс", а также разработать мероприятия по ускорению начала производства. Перед отъездом я вызвал Короткова. Подавленный происшедшим, он на мои язвительные выпады не реагировал. Я был раздосадован предельно: извольте полюбоваться, милейший главный инженер, на плоды рук своих; за что боролись, на то и напоролись; хотели дать автомат побыстрее - придется так быстро, как вам и не мнилось; вот что значит - выносить сор из избы; и вот чем оборачивается чистоплюйство в отношении личностей типа Бухтева...

Павлик снес все безропотно и дернулся лишь при упоминании о Бухтеве.

- От Бухтева я тебя избавлю, - с туманом в глазах изрек он. Я рассмеялся:

- Ты много на себя берешь, если полагаешь, что так всемогущ.

Но он оказался прав: вернувшись из Москвы, я узнал, что Бухтев уволился с завода.

Илья рассказал мне, как это произошло. Беседа между Павлушей и Бухтевым была слышна из приемной, и к концу этой беседы Илья с профилактической целью вошел в кабинет. Собеседники стояли друг против друга на ковровой дорожке, Павлик зеленый, Бухтев багровый, и Павлик, сжав кулаки, гневно вопрошал:

- И вы решили таким вот образом мне помочь? Да кто же вас просил?

- Да уж вы попросите, как же! От вас дождешься! Будете сидеть на своих принципах, пока ленивый вас обскачет.

- Значит, действовать вашими принципами? Они гибче?

- Я не ради себя стараюсь. А раз так, цель оправдывает средства.

- Цель не оправдывает средства! - завопил Коротков и закашлялся. - Вы... вы... хуже вредителя!

Бухтев махнул рукой, словно говорил: "Валяйте, не стесняйтесь, не обижусь. Однажды допустил промашку, больше не повторю. Кто ж на таких обижается..."

А Павлик неистовствовал: письмо Бухтева в народный контроль - это как бы признание в том, что коллектив не в состоянии собственными силами справиться со стоящими перед ним моральными проблемами, что ему нужны опекуны, что для совершения любого доброго дела он нуждается в толчке извне...

- Ну, как же! - презрительно вставил Бухтев. - Много у вас времени - ждать, пока коллектив спохватится, что вы правы, и соизволит согласиться осваивать этот автомат. А вы пока будете нервничать да глотку драть...

- Вы опозорили завод. Я с вами больше работать не стану. Кто-то из нас уйдет - или вы, или я.

Грачик придвинулся ближе, не исключая, что ему придется выступить в роли телохранителя, но ничего этого не понадобилось. На лице Бухтева выразилось злое сожаление, и он сказал:

- Дурак вы, Павел Андреевич. Дураком были, дураком и остались. Молоды, зелены, друзей от врагов не отличаете... Ну ничего, поживите с мое... А я уйду, эка невидаль. Сами не пожалели бы потом...

Он обошел Грачика и прямо в приемной написал заявление об уходе.

В Москве меня встретили пылко. Начальник нашего объединения Торквадзе не мог усидеть на месте. Он ходил, нет, бегал по кабинету, склонялся надо мной, высокий, седой, и кричал:

- Вынашиваете новую конструкцию, хорошо! Шлифуете ее, прекрасно! Но, если шлифуете, заставьте же всех поверить, что работа не закончена, не завершена! Вы ж не только себя, вы все объединение ставите в дурацкое положение! Выходит, что ваш автомат ни для кого не секрет, только для объединения секрет!

Я дал ему выкричаться и своей неподвижностью довел до того, что он сел и умоляюще уставился на меня: мол, ну, изреки что-нибудь! Тогда я охарактеризовал "Модель Икс" и неизбежные трудности ее освоения и производства.

- Эх вы, мыслители, - сказал Торквадзе. - Сами себя перехитрили. В вашем приказе и сроки стояли бы ваши. А теперь приказ будет министерский и сроки тоже... Ясно?

- Александр Харитонович, поймите, никакой приказ...

- Да что вы говорите?! Ай-я-яй, ц-ц-ц! Это я должен понять? Нет, теперь вы понимайте. Натворили дел - и взываете к пониманию? Работать надо уметь, а не к пониманию взывать!

- Если вы находите, что я не умею работать...

- Не лезь в бутылку! Молод еще меня учить! А что, думаешь, умеешь? Уметь работать - значит, уметь предвидеть. Что вы предвидели, ну что? - Он посмотрел на часы и хмуро закончил: - Марш обедать!

Обедали в кафе, ели лангеты и запивали тепловатым сухим вином. За обедом Торквадзе рассказал, что выводы комиссии Комитетом народного контроля были направлены во множество адресов и в объединение пришли многократно усиленным потоком. Самое скверное то, что экспертной группой Минвнешторга автомат внесен в перечень перспективных товаров. Да и "Станкоимпорт", при всех симпатиях к предприятиям своего министерства, должен же чем-то торговать...

- Как вы смотрите, если я обращусь к Твердохлебу?

- Положительно смотрю, - ответил Торквадзе. - Иди, не теряй времени, сам расплачусь.

С Твердохлебом пришлось трудно. Он обрушил на меня лавину негодования: выпустили джинна из бутылки - теперь валяйте, сами загоняйте обратно. Поостыв, объяснил, что дело контролируется Министерством внешней торговли, а с ним не шутят, Минвнешторг определяет перспективные товары на годы вперед и требует их поставки, не принимая отговорок.

- Но образцы еще не показывались на ярмарках, контракты не заключены, неустойки нам не угрожают, - напомнил я.

- Вот только-то. Одно это вас пока и спасает.

Разговаривали мы на станции метро "Ленинские горы". Отсюда раскрывалась панорама Москвы, и ее размеры как-то странно смиряли меня с неумолимой волей Минвнешторга: что пред этим размахом наш заводик... Все же я с надеждой смотрел на Твердохлеба, а он, покусывая толстую нижнюю губу, мрачно о чем-то размышлял...

Со следующего утра мы с ним развили бурную деятельность. Я добрался до замминистра и с ним совершил паломничество в Минвнешторг. Оттуда в наше министерство. Потом в объединение. Снова Минвнешторг, снова в объединение...

После нескольких дней таких увязок и согласований был выработан более или менее приемлемый вариант: с учетом того, что брынский завод "Гидроагрегат" еще не наладил выпуска своих следящих систем, но в расчете на комплектование автоматов этими системами на освоение "Модели Икс" давался трехлетний срок. Зато нам вменялось в обязанность в течение полугода изготовить три образца и выставить их на Лейпцигской торговой ярмарке.

Коротков встретил известие хмуро. "Ты же понимаешь, - сказал он, - образец такого сложнейшего автомата, да еще в выставочном исполнении, изготовить без оснастки, на коленке - невозможно". - "А три образца?" - не без яда спросил я. "И три, и десять. Если бы мы запустили в изготовление сразу сотню, то из этой сотни, изготовленной кустарно, в конце концов удалось бы отобрать три образца. Но для этого пришлось бы остановить завод и больше ничем не заниматься". - "Вот именно, - сухо сказал я. - Значит, будем делать три образца, не останавливая завода".

Сделанные в страшном напряжении образцы, конечно, привлекли западных промышленников, очень разочарованных грамотной работой наших патентоведов: предмет изобретения сформулирован так, что обойти патент стало невозможно. Предстояло покупать - либо автомат, либо лицензию. Но именно это и сделало образцы объектом самого придирчивого экзамена, и выдержан он был лишь в общих чертах. Заказов не последовало. Предложение продать образцы ярмарочный комитет справедливо отверг. Сопровождаемые кислыми замечаниями руководящих товарищей, мы вернулись к родным пенатам не на щите, но и не со щитом.

Все были подавлены. Кроме Павлика. Не уверен, но, кажется, он был даже доволен таким оборотом дела. Уже в самолете, на обратном пути (я настоял в министерстве, чтобы на ярмарке были мы оба) он сказал:

- Видишь, что получается, когда хочешь изготовить три образца... Это не решение - ни техническое, ни купеческое. Только чтобы рапортовать: есть, сделано. А что сделано? Лучшие специалисты завода полгода угробили на эти образцы - и толку? Только зря перевели квалифицированнейший труд. Всё, теперь кто хочет пусть диктует какие хочет сроки...

- Берешь в руки всю полноту власти, - усмехнулся я.

- Полноту технического руководства, - вспыхнул он. - Не согласен - скажи, я уйду. Надо делать то, что нужно, а не то, что нравится кому-то. Это, кстати, в интересах и Минвнешторга.

Я промолчал.

Павлик развернулся с энергией солнечного протуберанца.

Для начала выдвинул два тезиса: один - организационно-технический, второй - морально-этический.

"Первый образец - на основе стопроцентной оснащенности производства".

"Счастье - это увлеченный труд".

Тезисы вывесил у самой проходной, они бросались в глаза.

По поводу второго тезиса я держал совет с секретарем парткома Владимиром Андреевичем Комашенко. Превращение красавца Комашенко, черноглазого, чернобрового, светловолосого, из начальника ОТК в секретаря парткома было встречено Коротковым без энтузиазма. Отношения между ними были не самые теплые. Я с интересом ждал, как посмотрит Комашенко на вторжение главного инженера в идеологическую сферу, но Комашенко отнесся к этому без ревности и посоветовал мне оставить все как есть. Он даже сказал, что по его указанию пропагандисты политсети уже провели в своих группах по занятию, обсудив Павлушины тезисы, и занятия прошли при рекордной активности слушателей.

Заступничество Комашенко меня удивило. Еще один неофит Короткова. А как ругались прежде...

Почему-то вспомнился Бухтев. Неужели это закономерность - поголовное с течением времени превращение противников Короткова в его единомышленников?

Я решил предоставить ему свободу, хотя некоторых действий не понимал.

Вот, скажем, в ОГК и ОГТ существовали у нас общественные конструкторские бюро (ОКБ). Организованы они были еще до прихода Павлика и влачили жалкое существование на бумаге. Никто, конечно, вечерами не оставался и внеплановых заданий не разрабатывал, как бы они ни были важны и срочны. А в отчеты о работе ОКБ вписывались те разработки, которые приходилось ввиду крайней срочности выполнять в рабочее время, пусть даже в ущерб плановым работам.

С приходом на завод Павлика вспыхнул энтузиазм: стали сидеть вечерами. И, кажется, продуктивно. Атмосфера всеобщего творчества возродила ОКБ. Пример показали начальники отделов: ни Неженцев, ни Грачик стоять за кульманами не разучились.

И вдруг главный инженер приказал прекратить работу ОКБ.

Илья ворвался ко мне изумленный и злой:

- Алик, что он делает, ты понимаешь?! Вызвал Бачурина и Чурикова, они начальники общественных КБ, и сказал: "С сегодняшнего дня никаких авральных работ. Конец рабочего дня - все по домам. На днях соберемся, я все объясню". Что объяснит? Как мы провалим подготовку производства? Даже с ОКБ провалим, а уж без!..

До обещанного Павликом собрания я так и не успел справиться об этой более чем странной реформе. Собрание ОКБ состоялось через два дня после панического Илюшкиного визита.

Наши кабинеты соединяет небольшая комнатка. Там стол и четыре кресла, холодильник, рукомойник. Одно из кресел, стоящее у двери в кабинет Павлика, занял я и попросил не прикрывать плотно дверь. Я хотел все слышать, но не хотел никого стеснять своим присутствием.

Павлик их давно уже не стесняет. Я слышал, как они вносили из приемной стулья и выдавали Павлику закидоны типа: "Что, Павел Андреевич, мозги больше не нужны, перебрасываете нас на земляные работы?"

Он начал с того, что поблагодарил всех за самоотверженность, за то, что они добровольно, ничего не требуя взамен, так долго отдавали заводу свое свободное время. Затем сказал, что опыт прошлого заставил руководство завода заново пересмотреть организационные основы освоения, в результате чего руководство пришло к выводу, что можно работать рациональнее.

- У нас сорокачасовая рабочая неделя, ее вполне хватит на все. Если будем действовать методично, в соответствии с должностными инструкциями, которые с каждым пересмотром делаются все конкретнее, то выполним все качественно, сделаем в срок без той штурмовщины и горячки, которая... - Он запнулся. - Вот. А ваше свободное время - это ваше время. Оно для вас, для ваших жен и детей, им тоже надо уделить внимание, это такой же долг, как и работа, да и растим мы работников, им надо помочь теперь, в детстве, надо показать, увлечь...

И так далее. Павлушино красноречие на общие темы оставляет желать лучшего, но авторитет!.. И слушали его так, словно он златоуст.

- ...Не думайте, что заводу безразличны ваш порыв и стремление сделать все как можно скорее и лучше. Но изо дня в день расходовать ваше личное время мы не можем.

Удивленное молчание сменилось удивленным же ропотом.

- Обождите, - сказал Коротков. - Сделал я такое многообещающее заявление, и тут же оговариваюсь: помощь ваша все равно нужна, только иного характера: час в день, полчаса в день - кто сколько может - уделите, пожалуйста, рабочим. Кто уверен в лекторских способностях - пусть будут лекции. Но лучше индивидуально: подойти с чертежом, с технологической картой, чтобы каждый производственник знал, где его подстерегает возможность брака, чтобы каждый готов был грамотно варить, грамотно обрабатывать, грамотно контролировать, собирать, испытывать. На заводе более двухсот инженеров - не дипломов, а практикующих специалистов. Если каждый возьмет на себя обучение десяти-пятнадцати человек, это будет решение проблемы - подготовка коллектива к внедрению очень сложного изделия.

- И текучесть уменьшится, - Грачик подал голос.

- Возможно, - невнимательно отозвался Павлик. Он был погружен в свои мысли и боялся сбиться. Но все же сбился и тотчас объявил, что это все.

Шум дал мне понять, что собрание разделилось на группки и обсуждает просьбу главного инженера, поданную в виде просьбы всей администрации, а он отвечает на вопросы тем, кто столпился вокруг. Судя по характеру шума, просьба была принята всерьез. Я поморщился. Пусть у меня скептический склад ума, но, право, каких реальных результатов можно ждать от такого начинания? Разве что, как подметил Грачик, несколько снизится текучесть: рабочие любят, когда им оказывают внимание.

- Еще минуту! - громко позвал Коротков и почти сразу стало тихо. - Задают вопрос об отчетности, о контроле. Никакой отчетности и никакого контроля. Составьте себе списки подопечных - и занимайтесь. Уменьшение брака - вот ваша отчетность, ваш престиж и ваша гордость.

Когда присутствие расходилось, уволакивая стулья, я услышал, как Неженцев сказал:

- Ну и задачку вы поставили...

- Не по силам? - уточнил Коротков.

- Нет, почему же... Но сложную.

Потом я спросил, как он собирается впредь отчитываться за работу ОКБ.

- Так же, как отчитывался, когда оно ничего не делало, - ответил он. Прогресс! Прежде он ответил бы: "А никак".

Прошло еще немного времени, и Павлик вновь доказал, что фантазия его неисчерпаема. Он выдал каскад начинаний, поверхностных, но любопытных. Во-первых, к индивидуальному обучению рабочих наряду с инженерами привлек "умельцев". Во-вторых, кроме индивидуального и группового обучения, стал практиковать симпозиумы по техническим вопросам.

Первый такой симпозиум он готовил сам. Каждому участнику - рабочему, мастеру, инженеру - была по почте отправлена на домашний адрес типографским способом отпечатанная программа-приглашение, подписанная собственноручно главным инженером. Я иронически поинтересовался, к чему эти цирлих-манирлих и как согласуется с его рационализмом потеря времени на подписывание двухсот приглашений. Но настал день симпозиума - и мне пришлось прикусить язык: двести приглашенных - двести зарегистрированных. Актовый зал был полон, а в коридоре толпились любопытные: можно? Коротков в микрофон попросил всех войти и извинился, что негде сидеть, актовый зал рассчитан на двести человек.

Докладывал сам. "Зависимость долговечности узлов от качества изготовления и сборки". Во время доклада несколько любопытных из числа стоящих у стен потянулись к выходу, но это явно были не те люди. По крайней мере, я не скучал. Доклад изобиловал эпизодами из недавних и всем памятных штурмов. Назывались фамилии, даты, номера деталей, ошибки или небрежности - и последствия их. Тишина во время доклада перемежалась обиженными выкриками, смехом и тем оживлением, когда люди оборачиваются друг к другу и изумленно таращат глаза: дескать, во дает!

Затем начались прения. Достаточно оживленные, они тем не менее держались в рамках - пока слово не взял Филимонов. По-моему, после его выступления симпозиум стал похож на шумную сходку, но я видел, как горят Павлушкины глаза, и вынужден был признать, что мероприятие удалось вполне и что на заводе устанавливается именно та атмосфера, в которой руководству дышится не только легко, но и тревожно. Впрочем, к главному инженеру это замечание не относится. Он был в своей стихии. Симпозиум и приобрел стихийный характер. Желающих выступить было так много, что регламент с десяти минут сократили до семи, а затем и до пяти. И все равно, когда симпозиум закончился, прения продолжались и в зале, и на заводском дворе, и на троллейбусной остановке.

Симпозиумы вошли в быт: раз в месяц. Тон на них задает комсомолия, они стали очень язвительными и острыми производственными разборами. Павлик не пропустил ни единого.

У меня к ним отношение двойственное. На заводе стало модно, взобравшись на трибуну, критиковать, невзирая на лица, всех - собственных товарищей по работе, директора, главного инженера, начальника цеха. С другой стороны, уже после первого симпозиума ОТК отметил снижение брака: люди стали дорожить репутацией и опасаться публичного осмеяния за работу "на авось". Воздействие исходит не от администрации, которая, знамо дело, талдычит свое по бумажке, а от собрата-работяги. Глас народа!

Введя в обиход симпозиумы, Коротков и вовсе начал чудесить.

На декадном совещании поднятый по какому-то вопросу Юрий Иванович Дубков стал оправдываться тем, что болел, а во время его болезни этим вопросом у него в экспериментальном цехе никто не занимался. В ответ на такое объяснение я лишь неодобрительно промолчал и выразительно на него глянул, но неожиданно возник Павлик. Со своего места за маленьким столиком, приставленным к моему столу, он вдруг поднялся, отошел в угол и оттуда сказал:

- Александр Ильич, позвольте мне несколько слов.

Я позволил. Тут его и понесло.

Мы, дескать, не умеем беречь себя как необходимый элемент управления, не видим своей роли в производстве; роль важнейшая, а мы между тем продолжаем оставаться едва ли не самым хрупким звеном.

- Простите за упрек, Юрий Иванович, но вам не пришлось бы оправдываться, если бы вы не простуживались чуть ли не каждые две недели. Мало что меняет даже то, что не всегда идете на больничный. Не идете раз, не идете два, а потом сваливаетесь с бронхитом или воспалением легких, как в этот раз. - Разобиженное лицо Дубкова и то, как, полуотвернувшись, он протирал очки, вполне говорило об его отношении к этой тираде. - В конце концов, не так уж много надо, чтобы не простуживаться. У каждого квартира, у каждого ванна, трудно ли утром умыться до пояса прохладной водой? Я говорю о простудах, но вопрос надо ставить шире. И, по-моему, Александр Ильич, его пора ставить в административном порядке.

Надеюсь, он наихудший дипломат в мире.

- Мы обсудим это в более подходящей обстановке, - уклончиво сказал я, чтобы не подрывать авторитет главного инженера, и закончил совещание.

Когда все разошлись, я принялся ходить по кабинету и поглядывать на него с таким демонстративным любопытством, что он забеспокоился в кресле и сказал:

- Что ты на меня уставился?

- Ты что-то не куришь, я вижу...

- Ну, не курю, ну и что?

- Вредно для здоровья?

- Ты же тоже не куришь, - парировал он.

- Я и не курил. Поэтому не бросал. Поэтому не мню себя праведником и не читаю людям обидных сентенции.

- Почему - обидных? - вскинулся он.

- Потому что сводишь их здоровье к такому же производственному фактору, как исправность оборудования.

- Разве это так выглядело? - огорчился он.

- Слушай, что с тобой случилось? - не выдержав собственного тона и начав улыбаться, спросил я. - Ты заплодоносил идеями со страшной силой, больше чем когда бы то ни было. Что это вдруг?

- Черт его знает. - Он смущенно пожал плечами. - Сам удивляюсь. Постоянно думаю о работе, может, поэтому? Количество переходит в качество... Ты не бойся, долго это не продлится, мозгов не хватит.

- А эта последняя идея, что ее навеяло?

- Да читал кое-что по организации и управлению... И подумал, что ненужную работу задаем мы здравоохранению. И что здоровье каждого из нас, его настроение и работоспособность - это тоже национальное богатство.

- И ты решил так прямо об этом и сказать?

Он поднял на меня глаза:

- Вообще-то, конечно, ты прав. Чего я полез... Это не по моей части, а, может, совсем и не нужно... Человек же не агрегат...

Он ушел, и я подумал, что мы оригинально расстались: он ушел, убежденный мной, а я остался, убежденный им...

Нет, правильно я поступал, предоставляя ему свободу действий. Мне не в чем упрекнуть ни его, ни себя. Одну лишь глупость я допустил - как будто бы мелочь, но давно известно, что именно мелочи губят грандиозные замыслы. Я обязан был помешать ему так лихо отбиваться от выставок. Правда, все последствия он навлекал на себя, но теперь, по прошествии трех лет, накануне запуска "Модели Икс" в серию, мне кажется, не на себя одного... Выставки - это та соломинка, которая ныне угрожает хребту верблюда.

И вот на лестничной площадке третьего этажа я нажимаю кнопку звонка, и дверь открывает Неженцев, так что мне приходится сделать мгновенное усилие, чтобы скрыть удивление: почему он здесь? Маленькие под стеклами очков глаза Неженцева радостно раскрываются, добрые губы и пухлые щеки раздвигаются в простодушно-иронической улыбке, и он громко вещает в глубину комнат:

- А кто к нам пришел! Вот это гости!

Появляется Тереза в платье стального цвета, перетянутом в талии черной лентой, Павлик в белой рубашке с черным галстуком, выходит Мунька в коротких штанишках, тоже в белой рубашке, только не с галстуком, а с черным бантом.

Мы встречаемся редко, и Адик пока не запомнил всех членов коротковского клана, поэтому он радостно лобызается только с Павликом, остальным чинно сует ладошку и представляется:

- Андлей!

Тереза берет его на руки, целует и приветливо кивает Ире. Отношения между ними еще не установились. Тереза относится к Ире ласково, но холодновато-покровительственно. Что-то в этом от собственника, вещью которого пользовались в его длительное отсутствие, к чему, вернувшись, он относится с пониманием и великодушием. Ира чувствует это и платит Терезе недоверием и прохладой. Но, в отличие от Терезиной, Ирину прохладу я назвал бы пылкой.

Мы проходим в гостиную, окно и балкон смотрят на тихую парковую улицу, где нет никакого движения. Гостиная - как небольшой концертный зал, стоит рояль, два пюпитра с нотами, на рояле скрипка. Круглый стол в центре комнаты под лампой в розовом абажуре (этакий анахронизм!) завален нотами, среди них теряется стеклянная на высоком металлическом цоколе ваза с конфетами.

Улыбаясь, медленно входит Мира в белой блузе и черных брюках, почтительно здоровается со мной и нежно с Ирой. Мунька берет за руку Адика и уводит в другую комнату, в свой уголок - читать и рассказывать сказки.

Неженцев, стоящий у балкона, поглядывает на нас с любопытством, а Мира - она сидит на вращающемся табурете у клавесина - с испугом в своих черных глазищах.

Начинается Минута молчания.

При первых же словах диктора в дверях появляется Мунька. Он взглядывает на экран, где беспокойно бьется пламя Вечного огня, подходит, останавливается у самого телевизора и цепенеет, уставясь в него. Адик озадаченно потопал за ним, но, не дойдя, свернул к Ире и приткнулся возле. Павлик сделал звук погромче и отвернулся к балкону. Тереза вытянулась, опершись рукой о стол. Мира теребит материнское обручальное кольцо, висящее у нее на цепочке.

Голос диктора сотрясает душу. Не знаю, что испытывают впечатлительные люди, вроде Терезы или Миры, но и я, не очень впечатлительный, под влиянием проникновенного дикторского "Помните!" представил себя на месте любого из тех - погибших с оружием в руках или, что даже вообразить жутко, умерщвленных безоружными, - и мне вдруг стало необходимо подвигаться, ощутить себя живым. Я подошел к Павлику, но, едва поравнялся с ним, он дернулся и вышел на балкон. Не до меня...

Он возвращается в комнату, глаза его сухи и тверды, становится возле Миры и гладит ее по волосам. Среди этих бедняг он еще может считаться благополучным. Его родителей не истребляли безоружными в глухих ярах из пулеметов, по крайней мере, один из них имел возможность отомстить и осуществил эту возможность в полной мере...

На жестком кресле, придвинутом к столу, висит потрепанная гимнастерка с полевыми капитанскими погонами и целым иконостасом орденов. Дух, царящий в этом доме, вдруг коснулся меня, скрытый, глубоко упрятанный от всех, - суровая доброта и бескомпромиссность. Обитатели этого дома многому научились и ничего не забыли. Они смотрят в прошлое без ненависти, а в будущее без иллюзий. Но самая характерная их черта - неусыпный самоконтроль. Они снисходительны к кому угодно, только не к себе... Черт возьми, с ними нелегко!

С этого момента я перестал верить в успех предстоящего разговора.

Когда женщины в кухне крошили овощи для салата, я сказал Павлику:

- Надо поговорить.

Он кивнул. Неженцев сквозь очки бросил на меня взгляд и, скрываясь за балконной дверью, позвал своим ироническим тенорком:

- Дети, пойдемте на балкон, я вам покажу такой фокус - пальчики оближете!

- Часто у тебя бывает Неженцев? - спросил я.

Павлик удивил меня, ответив:

- Что-то я стал сомневаться, у меня ли он бывает...

Час от часу не легче! Чего мне не хватает на заводе, так это жен, строчащих жалобы по поводу того, что от них уводят мужей...

- В трех словах: у него нелады с женой?

- В трех словах - она редкая стерва.

- Внушающий симпатию муж таких слов не произнесет, - кисло заметил я.

- А он их и не произносил. Это я произношу.

Я чуть не съязвил: "Ах так, ну тогда, конечно, все благополучно". Сдержался. Мне надо договориться с ним по делу, куда более важному, чем всякие сердечные дела...

- Завтра я еду в Москву и хочу вместе с тобой совершить сейчас краткий вояж в прошлое, дабы освежить память. Дело касается нашего участия в выставках и ярмарках. - Опять я чуть было не сказал - "вернее, нашего неучастия". - Не возражаешь? Так вот, через полгода после Лейпцига из "Станкопмпорта" пришло письмо, предлагавшее нам в месячный срок подготовить и отправить на международную выставку в Любляну три экспоната "Модели Икс". Ты кивнул и сказал: "Будет сделано". А месяц спустя отправил в Любляну те же три автомата, только и сделав, что подновив окраску...

- Мне казалось, ты уже после Лейпцига все понял, - обиженно сказал он. - Что невозможно без оснастки изготовить полноценные образцы. Не зря мы выдвинули принцип - первый образец на основе стопроцентной оснащенности производства.

- Совершив это безрассудство, - невозмутимо продолжаю я, - ты радостно потирал руки и считал, что перехитрил всех, в том числе меня. Но меня ты не перехитрил, от меня на заводе нет тайн, и я принял свои меры предосторожности. Сказать, какие? Приказ об отправке экспонатов я не подписывал, его подписал ты, и это только справедливо. Вот к чему ты меня вынуждаешь.

Он пренебрежительно усмехнулся. Ладно, сочтемся.

И тут же мне становится стыдно: а я на такую реплику отреагировал бы иначе?

- Люблинская авантюра, благодаря Твердохлебу и счастливому стечению обстоятельств, завершилась благополучно. Но четыре месяца спустя пришла новая разнарядка: отправить два автомата на выставку в Колумбию...

- Тогда вообще не было образцов. Те, что вернулись из Любляны, были в таком состоянии, что их не то что на выставку...

- А еще через три месяца, когда пришла разнарядка в Торонто?

- Видишь, сколько разнарядок? - сказал он таким тоном, словно был уверен, что я отвечу выражением сочувствия. - Разве за всеми поспеешь?

- Но информировать меня о выставочных разнарядках ты мог? - Молчит. Молчит и водит пальцем по крышке рояля, совсем как мальчик, не приготовивший урока по уважительной причине, которую все равно не поймет и не признает основательной строгий педагог. - Что же ты молчишь?

Он поднимает голову:

- Я сознательно тебя не информировал, для твоего же спокойствия. - Кажется, до него так и не дошло, что я обо всем узнавал своевременно. Он думает, что о его самоуправстве каким-то образом (каким - это ему, конечно, не интересно) мне стало известно только теперь. - А что еще оставалось, что мы могли сделать? Даже если бы каким-то чудом удалось изготовить несколько полноценных автоматов - уж это было бы чудо из чудес, не иначе, - представляешь, сколько бы они стоили? Как если бы были из чистого золота с брильянтами. Ну, я и взял на себя... В конце-то концов, образцы - не забота директора, это забота главного инженера. Семь бед - один ответ. Зато времени не теряли. Вот подходит срок...

- Он уже подошел, - сказал я.

- Не подошел! Еще четыре месяца.

- Как, по-твоему, за четыре месяца до запуска в серию может министерство просить завод о поставке десятка образцов? Обоснована такая просьба?

- Нет, необоснованна! Мы не можем! Понимаешь, не можем!

- Почему? Гидросистема?

- Да.

- Не я ли тебя предупреждал?..

- Я тебя тоже предупреждал, - мрачно сказал он. - И уже тогда предлагал наладить производство наших собственных гидросистем...

- Налаживай, на здоровье. Но образцы, которых от нас потребуют сейчас на ярмарку в Осаку, комплектуй гидросистемами Брынского завода.

- Алик, ты только подумай, как мы рискуем, - сказал он умоляюще. - Если в Осаке провалимся - это уже безвозвратно! Давай месяцем позже, зато наверняка. Освоим изготовление собственных гидросистем - и наш автомат действительно лучший в мире. Есть одна железная идея...

- Оставим железные идеи, - нетерпеливо сказал я. - Если уж на то пошло, я не очень верю, что нет иного выхода из положения, хотя бы временно...

- Валера! - рявкает мигом позеленевший Коротков.

Он убеждал меня с необыкновенным многословием, а я не внял... Зря, надо было мягче. Теперь с ним не сладить...

С балкона доносится счастливый смех. Мунька и Адик, пунцовые от усилий, прыгают, стараясь достать что-то, зажатое в поднятой руке Неженцева. На зов Павлика он оглянулся, под радостный визг мальчишек отдал им то, что держал в руке, переступил порог и входит - большой, неуклюжий и, вопреки моему внутреннему сопротивлению, подкупающе домашний. Вопросительно глядит на нас и приглаживает пятерней растрепавшиеся редкие волосы.

- Директор хочет поставить на ярмарку образцы автоматов, комплектуя их гидравликой смежников, - плохо стараясь быть бесстрастным, сообщает Павлик.

Неженцев переводит глаза на меня, словно спрашивая, зачем я предлагаю такую чушь, но я твердо выдерживаю его взгляд, не отвергая и не подтверждая Павлушиной аттестации.

- А что прикажете? - спрашиваю я. - Ждать, пока мы освоим собственное производство гидросистем? Но мы всего полгода назад пришли к такому решению и за оставшиеся четыре месяца закончить подготовку производства гидравлики не успеем.

- Успеем! - Это Павлик, железным голосом.

- А какая гарантия, что эта гидросистема нас устроит? Принципиально она такая же, как брынская, а в исполнении Брынского завода она вас не устраивает.

- В исполнении-то все дело, - говорит Неженцев. - Потому-то мы и осваиваем, что технология у брынцев царь-гороховская, выпускать гидроагрегаты с малыми диаметрами каналов они не могут, а раз увеличивается емкость - увеличивается и инерционность...

- Это мне известно, - поморщился я. - Потому и дал согласие на производство собственной гидравлики. Но должен же существовать какой-то временный выход.

- Если уменьшить скорость обработки, можно добиться паспортной точности, но производительность упадет раза в три. Там квадратичная зависимость...

В три раза - это много... И все же как выход...

- Вот что, Валерий Николаевич, сами, никому ничего не говоря, посчитайте вариант со снижением скорости и дайте эскизы новых деталей трансмиссии...

- Неженцев этим заниматься не будет!

Снова вижу Павлушу на военной тропе: этот подбородок, этот немигающий взгляд... Еще бы пару бивней и - ура, в атаку!

- Почему Неженцев этим заниматься не будет? - интересуюсь я.

- Потому что он занят моделью, которую я намерен осваивать без подобной свистопляски! - отрубает Коротков.

Итак, впереди нас ждет "Модель Игрек". Воистину этому не видно конца...

Но почему этот скромник в конфликтных ситуациях неизменно переходит с "мы" на "я"? Я один в ответе?

На лице Неженцева замешательство, и он говорит куда-то в пространство между нами:

- Да ничего, надо так надо, можно прихватить вечерами.

Славный все-таки он парень.

Павлик останавливает его негодующим жестом и машет в сторону балкона:

- Иди ты со своей добротой! - Неженцев сконфуженно и облегченно уходит, возглашая своим ироническим тенорком: "Дети, а меня снова прогнали к вам!" - Если тебе угодно все время иметь бордель вместо нормального проектирования - так и скажи, я уйду к чертовой матери, и распоряжайся себе, как хочешь.

У меня на языке повисает достаточно острый ответ, но я вовремя вспоминаю, какой сегодня день, вспоминаю настроение Павлика, накопленное с утра, и останавливаю себя: любое мое высказывание не по делу может открыть клапан, и Павлик скажет такое, после чего мы неминуемо разругаемся, и тогда он и впрямь уйдет с завода, и не стану же я хватать его за фалды, уговаривать и извиняться, как бы мне этого ни хотелось. И множество иных последствий, не производственных, обрушится на меня с его уходом...

Но все это мелькает в уме уже после того, как я умеряю страсти и смотрю на него со спокойным укором, говоря:

- Давай-давай, это на тебя похоже. Втащил меня в ад кромешный, а теперь бросишь и уйдешь.

- А потому что нечего!.. Я тебя втащил, я и вытащу.

- Спасибо, не обо мне речь. Ехать в Москву надо с чем-то конструктивным. Не ершись, выслушай спокойно. Давай предложим вариант с временным снижением производительности. Освоим свою гидросистему - продолжим производство в наилучшем виде.

- Но это же не выход, - сказал он, прижимая руку к груди.

- Это выход.

Он встрепенулся и потянул меня за рукав:

- Сядем, чего мы стоим. Они там, наверно, еще долго... - Это, вероятно, о женщинах. - Слушай, а ты не боишься, что с этими вечными поисками выхода мы с тобой выйдем в Великую Энтропию с нулевым итогом?

Новая роль: Павлуша-демагог. Ну-ну. С таким же успехом можно пробовать его на роль Фальстафа или Клеопатры.

- Человеку противопоказано думать об итоге. Одно лишь воспоминание о Великой Энтропии способно обессилить его руки и подкосить ноги. Зато если не заглядывать в конец, а ставить перед собой ограниченные и реальные цели, итог непременно окажется положительным и даже солидным.

- Сволочь, - беззлобно сказал он, и мне вдруг стало хорошо и почему-то грустно. - Рассуждениями тебя не проймешь... Ладно, ничего не поделаешь, на тебе факты. Как, по-твоему, работа по качеству у нас на заводе поставлена хорошо?

- Пожалуйста, без вступлений и без риторических вопросов, - снова начиная раздражаться, говорю я.

Разумеется, я мог бы быть поласковее: работа по улучшению качества у нас более нежели хороша, она методична, и это целиком его заслуга. Но эпическое вступление меня растревожило: что еще скрыто в наших джунглях?

- Помнишь спад два года назад, - продолжает он, - когда хотел увольняться Филимонов?..

...Два года назад призыв увел с завода в армию семьдесят новобранцев. Совет ветеранов устроил им сердечные проводы. Новобранцы распростились со своими рабочими местами, а мы с покоем: завод очутился в той критической ситуации, которая известна как "дефицит рабочей силы". Временные трудности страшны не сами по себе, а тем, что переходят в категорию постоянных. Порочные круги возникают иногда там, где их не ждут.

Больше всего меня беспокоил гальванический цех, оттуда в армию ушло особенно много ребят - операторов и ремонтников, а это при высокой степени механизации нашего гальванического производства сделало его крайне уязвимым. Входя под высокие своды цеха, я терял спокойствие. Внешне как будто ничего не изменилось. Все так же просторно и чисто. Свежо, несмотря на обилие ванн со щелочами и кислотами. Однообразно шелестит воздух, нагнетаемый приточной вентиляцией; тихо шипят бортовые отсосы. Автоматические операторы, клацая контакторами, плывут над рядами ванн и выполняют запрограммированные операции - переносят из раствора в раствор и выдерживают там заданное время подвески с деталями, желтоватыми от кислоты или матово-блестящими после промывки. Но тем острее ловит глаз в этом порядке признаки неблагополучия. Вот над ванной номер шесть линии "медь-никель-хром" горит красная лампа. Такая же лампа зажглась где-то над линией кадмировання. А ремонтники возятся у колокольчиковых ванн для цинкования крепежа и, судя по всему, освободятся еще не скоро...

Я дал команду разгрузить гальванический цех. Отдел главного конструктора допустил временные отступления от чертежей, и наиболее трудоемкие детали наружной облицовки станков были переведены с гальванопокрытий на окраску. На работоспособности станков это не отразилось, но упростило их внешний вид. Зато у меня появилась уверенность, что, крайней мере, гальваническое производство план заводу не сорвет.

Но вслед за этим начались неприятности. Не говорю об очередной проверке, нагрянувшей от Межобластной лаборатории госнадзора за стандартами, к этому я был готов и встретил комиссию достойно. Однако я никак не был готов к тому, что у меня в кабинете появятся Филимонов и секретарь комитета комсомола Гарик Максименко, превосходный конструктор по оснастке. (Я ни за что не отпустил бы его на комсомольскую работу, если бы он и впрямь не был лучшей кандидатурой. Мне кажется, он не может не нравиться людям. Лицо располагает, ирония чарует, звучный голос заставляет вслушиваться. Впрочем, в серьезных ситуациях звучный голос перестает быть мягким, ирония переходит в сарказм, узкое лицо пламенеет. Не скрою, тогда я просто любуюсь этим никогда не теряющим самоконтроля пламенем и редким сочетанием ледяных голубых глаз и вороново-черных волос. Любоваться тем проще, что мы с Максименко ладим и мне не приходилось навлекать на себя его праведного гнева.)

Тем неожиданнее стало его появление в дверях моего кабинета с фразой:

- Так что, Александр Ильич, "умельцев" распускаем?

Я мгновенно отметил за его плечом взволнованную физиономию Филимонова и холодно - это всегда отрезвляет - сказал:

- Они и так распустились до предела. Садитесь и минуту посидите тихо.

Мне пришлось сделать несколько ненужных звонков, чтобы выиграть время и сообразить, что стоит за фразой, брошенной Максименко с порога. Сообразив, я решил овладеть инициативой и, едва опустив трубку на рычаг, словно мимоходом, спросил:

- Ну, так что означает эта агрессивность?

Но мне противостоял не Филимонов, а Максименко, и он с лукавейшим простодушием изрек:

- Понятие "агрессивность" используется для характеристики партнера, первым предпринявшего некие действия, нарушающие исходное состояние.

- Как-как? - Я сделал вид, что не понял. - Что-то чересчур умно. Впрочем, неважно. Излагайте, с чем пришли.

- Да нет, Александр Ильич, - скучновато сказал Максименко, - мы пришли узнать, как теперь быть с "умельцами". Чтобы выпускать нынешнюю продукцию в ее настоящем виде, говорят "умельцы", они вряд ли нужны. Только ради звучания.

- Что ж, пусть хотя бы ради звучания, - жестко согласился я и увидел, что поспешил зря.

- Но в слове "ювелир" не звучит золото, а в слове "золотарь" его много. Вот председатель совета "умельцев" Леонид Филимонов написал заявление об уходе. Там оригинальная формулировка: "В связи с изменением условий труда прошу уволить меня с завода".

Выжидательная пауза. Филимонов потупил глаза. Сопит.

- Ну-ну, - подбодрил я, не выказывая интереса, и даже придвинул к себе очередную бумагу.

- А вы не интересуетесь, как изменились условия труда?

- Нет, не интересуюсь. Не интересуюсь, потому что точно так же изменились они и для меня, и для главного инженера, и еще для десятков и сотен человек. Но никто из них не становится в позу и не подает заявления об уходе только потому, что облицовка автомата не соответствует их представлению о том, как должна выглядеть продукция "на совесть". Они понимают, что настала трудная полоса в жизни завода и эту полосу надо преодолеть, подчинив свое самолюбие интересам дела и не выпячивая своей принципиальности и прочих великих достоинств.

- А я и не выпячиваю, - обиженно сказал Филимонов и вдруг перекосился и махнул рукой: - Э, раз уж дело так повернулось, чего уж там... Будьте здоровы.

Он вышел, и я понял, что перегнул палку.

- Расскажи, что происходит, - сказал я Гарику. - Но без пижонства.

Ничего неожиданного. "Умельцы" набросились на главу движения: "Заварил кашу - а мы свое клеймо ставим теперь на барахло". Снова отличился бешеный Павлушин сторонник Блинов. Между ними, несомненно, есть сходство. Ну вот хотя бы мода над ними не властна, оба годами не обновляют своего гардероба: Павлик не снимает заслуженного и залатанного свитера, а Блинов ковбойки и галош - впрочем, галоши, возможно, объясняются тем, что он постоянно пробует свои электросхемы на ощупь. А я уже заметил, что люди, консервативные в части одежды, консервативны и во взглядах. По крайней мере, в описываемом эпизоде Блинов зарекомендовал себя именно так.

- Совесть у тебя есть? - орал он. - Нету! Ни у тебя, ни у твоих воспитателей сраных! Наговорите сорок бочек арестантов, а потом все псу под хвост! Если ты честный человек, иди и добейся, чтобы с нами считались. А нет - катись к чертовой матери с завода. Когда-то, если так получалось, порядочные люди стрелялись.

После этого Леня немедля написал заявление об уходе. Думаю, для него это было равносильно пуле в лоб.

- Гарий Михайлович, - суховато сказал я, - надеюсь, твоя комсомольская организация будет помогать администрации завода в повседневной работе. Или, как минимум, не будет мешать.

- Все зависит от того, что вы называете повседневной работой, Александр Ильич, - почтительно отозвался Гарик. - Если речь идет о выпуске продукции, не соответствующей понятиям чести лучших рабочих и инженеров, то позвольте вас заверить, что комсомольская организация не будет помогать администрации, напротив, будет активно мешать. Нам непонятно, какая необходимость в выпуске таких - извините, конечно, за выражение - автоматов.

- А план? С ним, как я понимаю, вы больше не считаетесь? - иронически поинтересовался я.

С этого начался новый тур: какой смысл в выполнении плана за счет товарного вида? Не лучше ли выпустить на десять станков меньше, чем в напряжении плодить сотни уродов, оскорбляющих достоинство коллектива? И так далее...

После беседы с Максименко я решительным шагом проследовал к Короткову, и в такой же, как нынешний, прекрасный и золотистый майский вечер мы стали говорить друг другу неприятности.

Я сказал, что уже после первого симпозиума у меня возникло тревожное чувство, но я не мог в нем разобраться. И только сегодня меня осенило: Твердохлеб был прав, когда говорил о джинне, выпущенном из бутылки. Но мы с ним имеем в виду разных джиннов: он - автомат, а я - молодежную вольницу с ее беспечной нерассуждающей отвагой. Я упрекнул Павлика: он призвал молодежь решать все задачи, в том числе те, которые ей не по плечу. Вот они уже и о плане взялись рассуждать...

Павлик оправдывался: на нашем заводе, в отличие от других, существует комсомольский коллектив, организация в подлинном смысле слова - задорная, веселая, сердитая, безрассудная, - но созидающая, а не формальная. Если теперь представить себе завод без этого коллектива, то окажется, что он лишился своего основного отличия - здорового беспокойства. А чего стоит традиция качества! Да, новорожденная. Да, пока еще слабенькая. Но - традиция! Что до плана, то даже ему, главному инженеру, есть что сказать по этому поводу, а не говорит он только потому, что не желает тратить драгоценное время на заведомо бесполезные пререкания в различных инстанциях.

Время было дорого и мне. Меня ждала еще масса дел: звонки в управление дороги по поводу вечно дефицитных вагонов, строительные неурядицы, вопросы кооперирования... Я сказал Павлику что-то в том духе, что он все-таки должен поумерить страсти, поскольку они являются плодами именно его воспитания, и с тем удалился.

План мы вытащили, автомат снова стали выпускать с хромированными деталями облицовки, Филимонов с завода не ушел, с рабочей силой тоже как-то постепенно наладилось. Дальнейшим я не интересовался.

Что же было еще? Что еще натворил мои августейший технический директор?

- Помнишь этот спад? - допытывается он. - Двигались, как осенние мухи, все были вялые, апатичные...

Женщины стали вносить и ставить на стол блюда с едой. Нам просто могут не дать договорить...

- Короче, - попросил я. - Что еще? Чем ты вернул своим архангелам бодрость духа?

- Пообещал, что больше план не будет выполняться в ущерб товарному виду.

- Кто тебя уполномочил на такое обещание?

- Ты.

- Я??

- Ты. Когда ты потребовал от меня успокоить ребят, я сказал, что это может сделать только директор с его властью и полномочиями. Ты сказал, что на этот случай наделяешь меня и властью и полномочиями.

- Да... И ты действительно рассчитывал, что нам никогда больше не придется авралить?

Он горько кривит рот:

- Видишь, никак не избавлюсь от иллюзий...

Женщины зовут за стол. С балкона возвращаются дети с Неженцевым. Наш разговор прерывается.

Усаживаемся. Тереза рядом с Павликом, по другую сторону от нее Неженцев, потом Мунька, Мира... Кресло, на спинке которого висит гимнастерка, свободно. На столе перед ним на пустой тарелке серебряная чарка водки.

Павлик встает, берет со стола свою рюмку:

- Ну, папка, давай выпьем, родной. Щоб дома нэ журылысь.

Ира прикрывает рот рукой. Павлик с неудовольствием смотрит на нее, выпивает свою рюмку, потом отцовскую.

- Ну-ка, ешьте, - подбадривает он детей и лохматит Адькины волосенки. - Мы попросим тетю Терезу, и она нам сыграет. Да?

Когда мы с Павликом прощались, я сказал:

- Что и говорить, наша беседа существенно обогатила меня отвлеченной моралью и общими рассуждениями. Но в министерстве мне по-прежнему нечего сказать.

Он успокаивающе прикрыл глаза и таинственно изрек:

- Алик, держи хвост пистолетом. Еще одно последнее сказанье...

- Вот именно: еще одно. И еще, и еще... По сути дела, я бездумно шагаю у тебя на поводу.

- А это потому, что ты хороший человек и признаешь мою правоту, - лукаво сказал он. Слоновье Павлушино лукавство...

- Вот с этой правотой мы и завалимся.

- Не завалимся, честное слово. Есть такая железная идея!..

- Иди ты со своими идеями! - сказал я, снова начиная злиться. - Слышать уже о них не могу.

- Ладно, больше не услышишь, - сказал он. - Езжай спокойно. И держись там.

Держись... В своем развитии он не ушел дальше заводской молодежи и ее стремления жить не в разладе с собственной совестью. Как будто мне хочется этого разлада. Но их преимущество в том, что с них взять нечего. Они доблестны и прекрасны, но ничем не рискуют. Доблесть директора следует оценивать совсем по иной шкале, как минимум с десятикратным коэффициентом.

А доблесть главного инженера? Ее по какой шкале?

У двери Мира и Тереза чмокают Адика. Ира прощается с ними потеплевшим тоном. Неженцев остается.

Дела...


Глава четвертая


Из поездки в Москву я вернулся с простудой и в прескверном настроении, на работе успел побыть один день, отметил массу безобразий, посвирепствовал и к вечеру слег. В груди хрипит, нос заложен и словно раздут изнутри, глаза налиты мутной купеческой слезой.

В Москве мне не пришлось "держаться". То, что мне там сообщили и чем мне еще предстоит щедро поделиться с Коротковым, оставалось только принять к сведению. Но в одном я действительно не отступил и об этом хочу поведать Ире. До сих пор завод редко был темой наших бесед, исключения мною допускались лишь для описания очередных проделок Максименко и его комсомольцев. Но теперь мне не до юмора, она это видит. К тому же я привез ей кольцо с дивным изумрудом. К тому же болен. Если такая совокупность обстоятельств оставит женщину равнодушной, выводы из этого следует делать в двадцать четыре часа...

Напоив меня чаем с малиной, молоком с боржомом, напичкав лекарствами, облепив горчичниками, она присела в ногах постели, и я рассказал ей о разговоре у заместителя министра по поводу образцов, подлежащих поставке на ярмарку в Осаке.

- Полагаю, товарищ Покровский, вы понимаете: то, о чем идет речь, стало типичным упущением заводов, и, возможно, придется наказать вас, так сказать, в пример и назидание прочим, хотя лично я глубоко сомневаюсь, что случившееся - результат именно вашей вины, - сказал замминистра.

- Последний этап всякой работы - поиск виновных, наказание невиновных и награждение непричастных, - пошутил я.

Шутка была рискованная, но в кабинете нас было четверо, я не мог допустить, чтобы беседа выглядела как выволочка нерадивому директору.

- Мне кажется, - не отзываясь на шутку, сказал чопорный и желчный Федоров, ответственный за новую технику, - что если бы товарищ Покровский больше думал об интересах дела и меньше о дружеских привязанностях, мы уже давно забыли бы обо всем этом.

- У меня нет претензий к деловым качествам Александра Ильича, равно как и к подбору кадров у него на заводе, - сказал Торквадзе с подчеркнутой вежливостью и в упор поглядел - словно палкой ткнул - на Федорова, а затем с обидой на замминистра.

- Позвольте мне на сей счет иметь собственное мнение, - проскрипел Федоров, не отводя взгляда от висевшего на стене автоэкспортовского календаря. На нем эффектная блондинка в синем платье длинной рукой пленительно открывала дверцу новенького канареечного "Москвича" и улыбалась через плечо любезной тягучей улыбкой. - Я разбирался в причинах бесконечных проволочек, связанных с вашим уважаемым заводом, Александр Харитонович... - Федоров повернулся к Торквадзе и неудачно изобразил улыбку манекенщицы - бессознательно, конечно. - И, должен сказать, нашел эти причины неосновательными. Коротков - самодур и технический маньяк. Работу по освоению очередной модели он превращает в поиски абсолюта.

Торквадзе, не вставая, резко наклонился вперед и сказал с той сдержанностью, которая стоит особенно дорого, ибо дается напряжением последних запасов терпения:

- Пройдет немного времени - и вам придется с раскаянием переменить мнение о Короткове.

- Не уверен, - отчеканил Федоров и встал. Я понял, это не случайный разговор, и тут же получил подтверждение своей догадке. - Почему вы так защищаете Короткова? Даже директор завода не вступается за него так горячо, как вы.

- А у меня более прохладный темперамент, чем у Александра Харитоновича, - сказал я.

- Темперамент? - с холодной свирепостью переспросил Федоров, подошел к столу хозяина кабинета и оперся на него кончиками пальцев: сама непреклонность. Замминистра поднял голову и глядел на него ожидающе. - Я считаю, что удаление Короткова с завода является не просто полезным. Я считаю такое удаление необходимым условием оперативного завершения работы.

Тут он картинно обернулся - и вот уже все трое глядят на меня, все с разным выражением, но я понимаю: не только мои слова, но и паузы между ними будут учтены...

- Обожди, - перебила Ира, - у меня там жаркое на огне.

Когда она ушла, я стал гадать, что это значит. Демонстративное равнодушие к Павлику и его дальнейшей судьбе? Или она усыпляет мою бдительность показным равнодушием? Или предупреждает, чтобы я не приукрасил свой рассказ какой-то вымышленной доблестью? Или просто жаркое на огне?

Под теплым пледом в ожидании Иры я задремал, не отдав предпочтения ни одной версии.

Разбудил меня Адькин рев: он рвался ко мне, его не пускали, Ира урезонивала его и передавала моей маме. Я еще плохо соображал, и тут Ира сказала:

- Звонил Павлик, справлялся о твоем самочувствии и спрашивал, будешь ли ты завтра на заводе. Я сказала - нет. Ну, так чем же там кончилось, в министерстве?

- Налей мне, пожалуйста, чаю, - вяло сказал я. - Кончилось тем, что я сказал: "К сожалению, смена главного инженера на нашем заводе будет означать также смену директора. Единственное, что заставило меня в свое время согласиться стать директором, - это сознание непригодности Короткова для такой должности и незаменимости его на той, которую он занимает".

- Так и сказал? - Я кивнул. Ира склонилась надо мной, подоткнула плед и поцеловала мои пересохшие губы. - Спи. Завтра договорим.

- Чаю! - вслед ей напомнил я.

Ну, вот и все. Если я и слечу с должности директора, утешением мне на всю жизнь будет то, что Ирка - моя. Отныне уже навсегда.

Я еще не все ей рассказал. Слабость одолела, не смог изложить свой монолог целиком. На самом деле я сказал еще вот что:

- Товарищ Федоров прав, Коротков действительно технический маньяк. Но это редкостное качество не недостаток. Сказать, что Коротков хороший инженер - это ничего не сказать. У него безошибочная интуиция...

- И вы доверились его интуиции, - раздраженно вставил Федоров. - Ну, признайтесь, ведь это так. Вы-то что делали на заводе три года со времени вашего утверждения? Плыли по течению? Сами-то вы где были, чем занимались?

- Строительством. Производством. Снабжением.

- Позвольте напомнить, - снова подавшись к Федорову, перебил Торквадзе, - что за три года на заводе введено в эксплуатацию тридцать тысяч квадратных метров производственных площадей...

- Знаю, знаю, - замахал руками Федоров.

- Завод фактически построен заново, и незачем спрашивать у директора, чем он занимался, - свирепо закончил Торквадзе.

- В функции главного инженера я не вмешивался и не сожалею об этом, - добавил я.

С чувством невероятного внутреннего комфорта и расслабления, ворочаясь в сумерках под пушистым и теплым пледом, я думаю: "Да, я так сказал; и это лишь часть той защиты, которую я обязан оказать Павлику, учитывая, что он сам ни к какой защите не способен".

Разумеется, я отчетливо понимаю, что все не так просто и одна только моя готовность к жертвам не способна защитить Павлика. Не мешает учесть, что его отвращение к жертвам больше любой способности их приносить. Он предпочитает жертвовать сам...

Конечно, договаривали мы с Иркой не "завтра", договаривали мы всю ночь...


* * *


Утром температура у меня оказалась тридцать восемь. Ира велела мне лежать и не подниматься даже к столу, а сама убежала в поликлинику на утренний прием. Я тотчас вызвал машину, под причитания мамы оделся и уехал на завод. За два часа я провел оперативку и совещание по строительству, подписал неотложные бумаги и, обессиленный, поспешил домой, чтобы плюхнуться в постель до прихода Иры. Павлик забежал ко мне в кабинет на минуту, о поездке не расспрашивал, был чем-то озабочен и торопливо ушел, сердито посоветовав - какое благоразумие! - не сердить жену и болеть в постели.

Зато необъяснимо долго сидел Налбандян, гипнотизировал меня своими выразительными глазами, вздыхал, рекомендовал средства народной медицины и жаловался на бестолковость и неповоротливость помощников. На считанных людей можно опереться, остальным надо все разжевать, в рот положить да за них еще и проглотить. Я, наконец, сообразил, в чем дело, но не подал вида и до самого отъезда продолжал невозмутимо подписывать бумаги. Налбандян повздыхал, проводил меня до лестницы, пожелал выздоровления и заверил, что непременно навестит.

Долго томиться в ожидании визита мне не пришлось. Часов в шесть раздался робкий звонок, затем из прихожей послышались звуки церемонии, восклицания и расшаркивания, и улыбающаяся Ира впустила ко мне депутацию - торжественного Налбандяна, смущенного Филимонова и светски благодушного Максименко. За их спинами Ира с комичной осторожностью внесла в поднятых руках метровый торт и, конечно, коньяк - средство народной медицины. Я хотел было встать, но уперся в супружеский взгляд, не суливший мне добра, и остался на диване под пледом.

Моментально в комнате появился Аднк, пыхтя стал таскать стулья, чинно представился и сел на скамеечку, которую заботливо принес для себя. Некоторое время он слушал нашу беседу, но терпения его хватило ненадолго, и он перебрался поближе к Налбандяну, чтобы без помех перебирать на его груди значки и медали. Обычно Налбандян их не носит...

С полчаса мы обсуждали международные новости и, сойдясь во мнениях относительно очагов напряженности и способов их ликвидации, окончательно исчерпали тему. В иных обстоятельствах я с ясным взглядом ожидал бы перехода, но сегодня в качестве хозяина обязан забавлять гостей. Я завел беззаботный разговор с Максименко, вовлек в него остальных и тщательно следил, чтобы этот разговор не давал крена в сторону производства.

Ира подала легкий ужин на столике, который подкатили к моему дивану. Попробовали коньяк, превосходный напиток армянского разлива. Перешли к чаю и грандиозному торту с шоколадными излишествами.

Налбандян наконец решился.

- Дорогой Александр Ильич, - сказал он и прижал к груди крепкую смуглую руку, - не сердитесь, что мы вам даже поболеть по-человечески не даем, ну, что поделаешь, когда должность у вас такая... Мы ведь к вам не только проведать, мы еще по поводу Магиды...

Когда Налбандян стал заместителем директора и место начальника отдела снабжения оказалось вакантно, он пришел ко мне, долго превозносил мое умение руководить и подбирать кадры по деловым качествам, а потом сказал, что хотел бы пригласить на завод замечательного начальника снабжения, таких в стране всего несколько, солидный человек, кристальной честности человек, участник войны, примерный семьянин, но, правда, беспартийный. Я поинтересовался, откуда он знает такую замечательную личность и где гарантия, что такой человек к нам пойдет. Не безработный же он. Не безработный, заверил Налбандян, наоборот, начальник снабжения табачной фабрики, но хочет оттуда уходить, нездоровая обстановка, шахер-махер, он этого не любит. "Это мой учитель", - почтительно сказал Налбандян и поднял палец.

Налбандяну за пятьдесят. Учитель? Это меня не обрадовало. Но я решил: пусть приводит, будет видно.

Спустя несколько дней Налбандян ввел в кабинет человека лет пятидесяти пяти с полуседой, по-мальчишечьи растрепанной шевелюрой и несчастным лицом. По моему знаку (я как раз говорил по телефону с Москвой, с Торквадзе) он опустился в одно из кресел у стола и принялся горестно рассматривать Налбандяна, словно интересуясь, за какие грехи тот привел сюда своего учителя и что намерен с ним делать. Весь его облик выражал наивысшую степень сомнения в том, что из этого кабинета ему удастся вернуться к жене и детям, а также величайший укор Налбандяну, спроворившему ему такую штуку. Налбандян умильно ему улыбался, успокоительно трепал по руке, но несчастное выражение не только не сходило с этого лица, с мягкими правильными чертами, но стало еще горше и безнадежнее, словно неосмотрительным появлением здесь бедняга ставил точку на своей еще не до конца прожитой жизни.

Чем больше я на него смотрел, тем яснее понимал, что поддаюсь непозволительной для руководителя пагубе "любви с первого взгляда". Нечто подобное было, когда я составлял первое мнение о Неженцеве, но тогда это сказалось слабее. К тому же в то время я мог позволить себе роскошь судить по первому впечатлению, я еще не был директором.

Я велел себе отрезветь и деловито завершил разговор с Торквадзе.

Когда после церемонии знакомства мы перешли к делу, я предупредил о наших особенностях: громадное литейное производство, вечно в дефиците чугун, да и с сортовым прокатом не блестяще...

- Что вы мне говорите, как будто я не работал в машиностроении, - вскинулся он. - Это в табачных делах я смыслю мало, а в машиностроении, слава богу, Тигран Аветисовпч знает, может подтвердить.

- А сколько вы получаете на табачной фабрике? - спросил я.

- Много. Вы мне столько платить не станете.

- Почему? - с любопытством спросил я.

- А я числюсь бригадиром такелажников по самому высокому разряду.

- Почему же уходите?

- Потому что лучше с умным потерять, чем с дураком найти, - склонившись ко мне, доверительно сказал он.

Я уже был не в состоянии сдерживать улыбку. Отчаяние ушло с лица Магиды, выражение его стало совсем детским, и только умный прищур глаз напомнил: это человек взрослый.

Буду краток: Магида стал моим любимцем. Разумеется, прежде он проявил себя в деле, а уже потом стал моим любимцем, но он им стал, и это его погубило.

Как любой завод, мы облагодетельствованы планом снижения расходов на содержание административно-управленческого персонала. Расходы из года в год растут и не расти не могут - в соответствии с размахом производства. Но планы неумолимы. Это разумно: сдерживающее начало. Конечно, не обходится без абсурдов, но подобные вещи не оцениваются в деталях, только в общем и целом.

В прошлом году мы допустили кое-какие излишества, на меня и главбуха был сделан начет и пришел акт с категорическим повелением: сократить! Я разбросал лимит по отделам и службам: бухгалтерии сократить две единицы, плановому отделу одну, отделу снабжения одну... В установленный срок среди рапортичек начальников отделов я нашел и бумажку отдела снабжения, на которой рукой его начальника была начертана кандидатура для сокращения: "1. Магида А. И.".

Может быть, дело ограничилось бы простой выволочкой Магиде А. И., если бы не происшедшая накануне в моем кабинете сцена, во время которой Магида, трагически вытянув шею, извещал меня, что ему некого сократить, некого, некого! Все достается с боем, за всем надо посылать людей, "да-да, толкачей, выражаясь по-вашему", для обеспечения одного только строительства надо иметь отдел, равный нашему, а кроме строительства, есть еще и программа!

Если Магида и преувеличивал, то немного. Но это положение общее, он не в худшей ситуации, чем бухгалтерия, пли плановый, или даже технические службы - конструкторы и технологи. Об этом я и сказал ему, предупредив, что этот вопрос по самой своей сути обсуждению не подлежит. И, кроме того, у него в отделе пятеро пенсионеров. Но Магида буркнул, что ему сокращать некого, и ушел под молчаливое одобрение присутствующих. После этой публичной выходки и ухода рапортичка с собственной фамилией выглядела возмутительной демонстрацией.

Когда, оглядываясь на сделанное, я располагаю его в ряд, то на первое место ставлю даже не строительство, а то, что называется стилем управления. С тех пор, как численность работающих превысила пять тысяч человек, я стал считать, что руковожу значительным коллективом. Если это заблуждение, то из тех, с которыми не хотелось бы расставаться, потому что, говоря о значительности, я имею в виду не размеры. Слаженность, собранность, объективность анализа, нерушимость слова, отсутствие всякого выкручивания и вранья, этих ненавистных спутников анархии, которые казались мне бессмертными, как фольклорный Кащей, пока мы не повели беспощадную борьбу с ними, определив, что ложная информация хуже, чем никакая, это отрицательная информация, дезинформация, средство борьбы с противником, она будет караться лишением всех видов премиальных доплат, не в пример другим нарушениям, ни одно из которых не будет караться так строго...

Павлик, несколько кокетничая, признавался, что его в первые месяцы после появления на заводе окрестили крокодилом. Павлушино кокетство понятно: он добряк, привык к репутации добряка, а в должности главного инженера далеко не всегда есть возможность оставаться добряком, и Павлик из-за этого переживал.

Я не добряк. Я наводил порядок с методичностью дорожного катка. Я не ждал восторгов, изъявлений благодарности и не рассуждал о чувствах тех, кому предъявлял свои требования. Но в результате я добился того, чего хотел - порядка и единовластия. Единовластия не в том смысле, что единственный обладающий властью человек на заводе - это директор. А в том, что всякий угольщик в своем доме хозяин. Разумеется, до тех пор, пока интересы его дома не пересекаются с интересами завода. Или - как в этом случае - с заводской отчетностью. Но от нее тоже никуда не денешься.|

Публичная выходка Магиды была из ряда вон выходящим неповиновением. Оттенки всякий мог понимать по-своему: кто как деловое раздражение, а кто как насмешку. Приходилось считаться с тем, что кто-то истолкует выходку Магиды именно таким образом. Это следовало пресечь в интересах авторитета дирекции, и я без всякого юмора написал на рапортичке отдела снабжения краткую резолюцию: "В приказ".

Но Магида давно уже перестал быть моим любимцем, он стал любимцем завода - подобно Короткову или Гарику Максименко. Вот чем было вызвано появление в моем доме авторитетной делегации.

Сбивчивые и путаные объяснения Налбандяна я выслушиваю терпеливо, но с таким выражением лица, которое не может обнадежить депутатов. Вопрос решен. Это мера воспитательная, следовательно, необходимая. Надо, чтобы все и навсегда уяснили: никакое чувство симпатии и никакие заслуги не помешают директору уволить любого нарушителя дисциплины. Поэтому, не моргнув, я пропускаю мимо ушей доводы, кажущиеся Налбандяну неотразимыми: такой работник, такой человек, отзывчивый, порядочный, честный, добрый, мухи не обидит, ветеран войны, такой семьянин, такой товарищ, работа нервная, того нет, этого нет, ничего нет, все надо не получать, а доставать, за все переживает, иногда и срывается, что поделаешь, не из железа...

- Александр Ильич, надо его простить, это в первый и в последний раз. Для такого специалиста найти работу не проблема, но он так вас уважает, бесконечно уважает, он хочет работать с вами. А, Александр Ильич?

Дальше отмалчиваться невозможно.

- Нет, Тигран Аветисович. Вы прекрасно знаете, я редко бываю так строг, но подобные выходки непростительны.

- Не прощайте! - выбрасывает перед собой обе руки Налбандян. - Накажите! Но не увольняйте, а?

- Павел Андреевич из одного только принципа не уволил бы такого человека, - выпаливает Филимонов.

- Вот как? - Я произношу это иронически, но чувствую, что задет - и тоном Филимонова и существом его реплики. Подумать только, этот фрукт обязан мне куда больше, чем Павлу Андреевичу. Это я улаживал конфликт, когда он в своем вечернем институте напрочь завалил сессию по причине безумной любви. Благодаря именно моим советам он женился на своей Наде и самодовольно цветет в семейной жизни. А он тем не менее при любом удобном случае становится в позу и славит своего Павла Андреевича... - Что ж, я рад за Павла Андреевича.

- Я тоже! - рубит Филимонов и с вызовом смотрит на меня.

- Лео, вы нервничаете, - благодушно говорит Макснменко и до побеления пальцев стискивает Лёнино колено. - Дело не в Павле Андреевиче, которому тоже палец в рот не клади, а в том, что мы от лица комсомольской организации ходатайствуем перед вами за Магиду и готовы, если надо, за него поручиться: больше ничего подобного не повторится, ни-ни!

- Магида не мальчик, он давно вышел из того возраста, когда берут на поруки. В его годы вполне можно отдавать себе отчет в своих действиях. И в последствиях.

- Александр Ильич, дорогой! - умоляюще сказал Налбандян, протягивая ко мне руки.

- Оставим эту тему, - сказал я.

Гости простились - Максименко учтиво, Налбандян плаксиво, Филимонов отрывисто. Я от двери вернул Налбандяна и сказал, что отменю свое решение лишь в том случае, если Магида согласится принести извинения публично на очередной декадной оперативке. Это должно послужить уроком для всех.

Налбандян ликует. Уверен, что Магида согласится. Что ж, тем лучше. Такого начальника снабжения найдешь не сразу, да и найдешь ли, тем паче что среди коллег он - фигура и его увольнение, несомненно, вызвало бы у них недоброе чувство к заводу. К двери мои заместитель шагает упругой спортивной походкой, хотя никогда в жизни не был близок к спорту.

Эта болезнь словно бы взялась вознаградить меня за бесконечное терпение и осторожность, проявленные мною за все пять лет моего супружества.

Когда гости ушли, Ира пододвинула торшер и кресло к моему изголовью и, облитая лимонным светом, шевеля губами (окаянный счет петель, погубитель беседы!), вяжет Адьке очередную то ли кофточку, то ли шапочку. А я перебираю альбом студенческих фотографий и время от времени показываю ей самые экстравагантные - всякие там стойки на голове на краю обрыва, или мы в юбках и косынках, а наши девчонки с наведенными сажей усами и свирепыми выражениями на мордашках.

Много фотографий Павлика. Вот мы с блаженно закрытыми глазами загораем на парапете набережной в Ялте. А вот он, чумазый, висит высоко над землей на пожарной лестнице, зацепившись одной рукой, растопырив ноги и с дурашливым испугом выкатив глаза. Это после третьего курса в колхозе, когда загорелся хлебный элеватор и Павлик первым бросился в огонь.

А на этой фотографии он хуже, чем в жизни. Воспитание, правила поведения, повседневное общение несколько пригладили его лицо. Как и характер. Его нужно вывести из себя, чтобы увидеть во всей непреклонности. А фотографы - они никого не выводят из себя, они просто взяли и развернули Павлика под тридцать градусов к объективу. И сразу вылезли наружу железные челюсти, которых обычно не заметишь, и крупный, с едва заметной горбинкой, прямой нос... Где же это мы фотографировались? Кажется, в Карпатах, после спуска с Говерлы...

Я откладываю альбом и откидываюсь на подушки.

- Ты еще не хочешь спать? - спрашивает Ира.

- Хочу, но не могу.

Ира мельком вскидывает на меня взгляд от своего рукоделья:

- Ты не все мне рассказал?

- Почти все. Остальное в сфере предчувствий и прочей метафизики.

- Что именно?

- Когда я извещу его, что в июле нам надо отправить образцы в Осаку, такая поднимется буря!..

Ира пошевелила губами, досчитывая петли, п подняла голову:

- Здесь предчувствие тебя не обманывает. Буря поднимется.

- А если я расскажу ему о нападках Федорова?

- Он просто уволится. Ты же знаешь Павлика и как он реагирует на недоверие.

И тут у меня мелькает мысль...

Придвигаю телефон и набираю номер Максименко. Он уже дома.

- Гарий Михайлович, звоню по довольно деликатному делу. Думаю, несмотря на беспокойный нрав Павла Андреевича, мало кто хочет, чтобы он покинул завод.

- Извините, что за странное вступление?

- Оно соответствует настроению в верхах. Посему, если комсомолия желает сохранить Короткова, надо на время поступиться кое-какими принципами.

- А если сохранить Павла Андреевича и не поступаться принципами? - предложил Максименко.

- Советую вам освободить его от одного неосторожно данного им обещания. Алло!

- Да-да, Александр Ильич, я слушаю.

- Два года назад, во время печально памятного спада, он посулил вам, что никогда больше план не будет выполняться в ущерб качеству и даже внешнему виду наших станков. Помнишь?

- Вы считаете, все дело в этом обещании?

- Не исключаю. Я предложил ему начать выпуск "Модели Икс" с гидравликой смежников, и он не слишком упирался, но сослался на слово, данное молодежи. Значит, если бы его освободили от этого слова...

- Что-то я сомневаюсь, Александр Ильич...

- Зря. Погляди реально. Время юношества позади, пора прекратить хлопать крыльями, он бы и рад, но векселя, но смена, которую он же сам подготовил...

- Не знаю... Александр Ильич, по-моему, вы обманываетесь. Не похоже, чтобы Павел Андреевич послушно примерялся к реальности. По крайней мере, последнее его распоряжение по заводу в пользу вашей гипотезы не говорит. И - простите грешного! - меня это только радует.

- Какое именно распоряжение?

- Ну, о едином исполнении всех автоматов.

- О каком едином исполнении ты говоришь?

- Ну, чтобы никакого больше экспортного или выставочного, только рядовое или тропическое. Алло! Александр Ильич!

- Да, - каменным голосом произнес я.

- Простите, я думал, вы об этом знаете...

- Именно, - сказал я и положил трубку.

- Что такое? - спрашивает Ира.

Я качаю головой: "Ничего". Я не в состоянии сейчас объяснить.

- А все-таки?

Если отмахнусь, она поймет, что я задет чрезвычайно. А мне не хочется, чтобы она поняла. Не хочется, чтобы заподозрила, что с этого момента надломилось мое покровительственное отношение к Павлуше. Не хочется, чтобы вообще вспомнила впоследствии об этом звонке...

Вяло объясняю, что изделия выпускаются в нескольких вариантах качества; что это грубо соответствует второму, первому и высшему сорту; что эта практика легализована и в чертежах; выставочное и экспортное исполнения отличаются от рядового только отделкой и окраской, а тропическое - применением стойких к тропической жаре и влаге материалов. Павлик своим распоряжением обязал завод всю продукцию выпускать первым сортом в рядовом и тропическом вариантах. Любой станок прямо с конвейера хоть на экспорт, хоть на выставку.

- Разве это плохо?

- Это прекрасно, как загробная жизнь, - сказал я. - И почти так же реально. Пожалуйста, погаси свет, меня клонит ко сну...

Чтобы договориться с Коротковым о поставке образцов в Осаку, я пошел даже на то, чтобы до поры оставить без последствий его возмутительное самоуправство с единым исполнением всей продукции. Нетрудно догадаться, чего мне это стоило, но я смирил себя. Разговаривать с ним на такую острую тему в его или моем кабинете было глупо. Мы с ним противоборствуем в этих кабинетах, в них все пропиталось прошлыми несогласиями и все провоцирует на новые, возможно, еще более непримиримые. Узнав его распорядок дня, я наметил встретиться с ним в литейном, где должна была состояться отливка первых двух станин "Модели Икс" на серийной оснастке.

Уже самый факт отливки станин на полностью готовой оснастке за четыре месяца до начала серийного производства в достаточной степени уникален. Чтобы оценить этот факт, надо знать, что такое освоение. На последние дни перед запуском назначено слишком многое, перенос сроков по разным объективным и необъективным причинам приводит к финишу одновременно все мероприятия, и получаются такой ералаш, такая кутерьма и сумятица, такой сумасшедший дом, в которых мудрено что-либо сделать правильно и совсем немудрено ошибиться.

А здесь - пожалте вам! - спокойно, в полном соответствии с графиком подготовки производства, опробуются на предпочтительность два технологических процесса отливки станин - в кокиля с последующей сваркой половин и в опоку, в которой модель формуется с помощью жидкоподвижной самотвердеющей смеси.

Человеку несведущему может показаться, что график подготовки составлен перестраховщиками: к чему отливка за четыре месяца до начала выпуска? На деле в этом залог будущего высокого качества: отливки, пройдя первую черновую обработку, несколько месяцев пролежат на заводском дворе под солнцем и дождем, и смена температур будет способствовать их естественному старению - в отличие от людского старения процессу очень полезному, при нем выравнивается структура чугуна, снимаются внутренние напряжения, и в результате увеличивается точность автомата, а, следовательно, его стоимость, если говорить о рынке, особенно о внешнем.

Коротков стоял на переносной эстакаде в сером фирменном халате с яркой эмблемой на левом рукаве. В такие халаты, став директором, я одел весь завод. Мужчин в серые, женщин в синие. Эмблема на рукаве говорит о принадлежности к подразделению. У работников заводоуправления эмблемой служит стилизованное цифровое табло, технические службы представляет циркуль, а литейщиков - ковш со струей металла. Под халатом у Короткова был новый коричневый свитер, который я привез ему из Москвы, чтобы он отпустил наконец на заслуженный отдых своего прежнего слугу-ветерана, измученного иголками с чужеродными и не всегда шерстяными нитками.

Павлуша здесь потому, что главный металлург болен, а зам в командировке. Павлуша по-прежнему не любит сборищ и праздных зрителей. Рядом с ним только непосредственные исполнители - тридцативосьмилетний литейщик из "умельцев" Роман Панчишин и двадцативосьмилетней гитарист и альпинист Олег Скаврон, инженер-технолог отдела главного металлурга. Введенная Павлушей инженерная опека привилась. Конечно, не на все сто процентов, и даже не на пятьдесят, но зато, привившись, имела неожиданные последствия: она стала двусторонней. Повысился полезный выход инженерных разработок, прежде всего, конечно, технологических: инженеры учат рабочих, а рабочие инженеров. Понятно, что Панчишин с его восьмилеткой плюс три класса вечерней школы, в которой он не столько учился, сколько получал надлежащие отметки, не обогатит Скаврона теорией, ею Скаврон и сам богат. Но практике его учит "умелец" с семнадцатилетним стажем - кадровый рабочий.

Они стояли все трое на металлической эстакаде над огромными опоками и кокилями, в которые предстояло залить чугун.

Я поднялся к ним.

С эстакады чугунолитейный пролет величественен, как храм. По высоте, правда, он уступает культовым сооружениям, зато по длине превосходит, наверно, самое большое святилище на земле. Шеренга вагранок кажется гигантской колоннадой. Веер солнечных лучей через фонарь золотил их выкрашенные в суровый серый цвет водоохлаждающие рубашки, переплетения транспортеров и труб, громадные опрокинутые конусы и пирамиды бункеров с формовочными смесями. Я не ценитель красот природы, но восхищен рукотворной красотой этих металлических конструкций. И почувствовал прилив гордости, что именно мне довелось определить облик цеха. Но вслед за гордостью пришло несвоевременное чувство благодарности к Павлуше, некогда загрузившему меня этой работой - совсем не по моему профилю, но чертовски интересной и к тому же полезной в смысле приобретения опыта руководства. Думаю, именно это чувство помогло мне настроиться на спокойный характер беседы...

По стремянке, нависшей над опокой, Панчишин спустился и потрогал ладонью формовочную смесь. Поднес ладонь к носу, задрал голову, посмотрел на Скаврона и кивнул. Скаврон глянул на часы и отрицательно помотал головой. Панчишин поднялся наверх и снова задрал голову, искал крановщицу. Встретившись с ней взглядом, махнул рукой с растопыренными пальцами и показал вниз, на опоку.

- Рано, Рома, - просительно сказал Скаврон.

- Ничего не рано, - ответил Панчишин, достал из нагрудного кармана брезентовой робы очки с бесцветными стеклами, нацепил на длинный нос и выразительно посмотрел на нас: - Товарышочки, дуже вас прошу...

Мы сошли с эстакады и остановились метрах в пяти от опоки. Скаврон деликатно отошел в сторону.

- А что, ведь определять готовность формы под заливку на ощупь - это кустарничество, - заметил я. - Наши шведские и швейцарские конкуренты этого давно себе не позволяют.

- Да, - отозвался Коротков. - Знаешь, я уже несколько лет бываю не в очень-то хорошем настроении, как подумаю: мастерство-то уходит! Я не о заводе говорю, а вообще. Опыт, умение, тонкий навык... То, что называется - ремесленничество. Это ж какое богатство, это ремесленничество, а его ошельмовали, противопоставили творчеству. Хороши были бы творцы без ремесленных навыков!

Мостовой кран с тихим скрежетом возник над эстакадой, под ним плыл на крюке трехтонный ковш с жидким металлом. Над головой Панчишина ковш стал снижаться и замер. Панчишин отклонился в сторону, показал рукой: еще. Взялся за штурвал с левой стороны ковша, ковш чуть наклонился, показалась оранжевая струя и беззвучно погрузилась в литниковое отверстие формы. Эта струя, тонкая, как световод, не качалась, не расплескивала брызг. Она стояла завораживающе-неподвижно - прекрасная светом, формой и кратковременным могуществом. Панчишин начинал заливку медленно. Следовало прогреть форму и вытеснить из нее воздух, чтобы не было раковин. Вот он поднял руку - мостовой кран хрипло звякнул, ковш опустился чуть ниже. Панчишин круче повернул штурвал - струя дрогнула и утолстилась.

- Я когда смотрю на такую работу, - продолжал Коротков, не отрывая взгляда от завораживающе прекрасной струи металла, - думаю: все-таки здорово быть мастером, "умельцем", знать секреты своего ремесла, именно секреты, которые и словами-то не передать. По-моему, в этом основа собственного достоинства, уверенности, что нужен, не безразличен жизни на земле, незаменим или, по крайней мере, не так просто заменим на своем месте. Человеку нужно такое чувство. Всякая шантрапа тем и отличается, что у нее нет уважения к себе, а тем более к другим. Мы ради самоуважения и старались, когда создавали на заводе институт "умельцев". И смотри, какие появились личности. Автоматизация, если к ней подойти философски, вытесняет умные руки. Это в ней страшновато.

Над ковшом стали появляться огоньки выгорающих примесей. Рассыпая в порхающем полете крохотные искорки, они сновали, причудливо, изломом, меняя направление. Теперь ось ковша стала почти горизонтальной, и я увидел его жерло. Вся глубина ковша полыхала ровным оранжевым сиянием. Драгоценная россыпь вспыхивала на стенках и днище то короткими одноцветными искрами, то мириадами переливчатых - голубых, зеленых, фиолетовых огоньков, то, наконец, крохотными фонтанчиками фейерверков, и во всем этом чудилось нечто большее, нежели процессы окисления элементов, соответствующие высокой температуре заливки...

Я очнулся, вспомнив, что невежливо оборвал разговор, который сам же начал и ради которого пришел, и оторвался от созерцания, разливающего сияние ковша.

- Прости, я загляделся... Что ты сказал об автоматизации?

- Боюсь я ее. Производство, как его ни автоматизируй-разавтоматизируй, будет нуждаться в энтузиазме, нравственности и всяких других человеческих чувствах. А иначе будет... ну, не знаю... что-то вроде деловитости роботов.

- Мы вкладываем в производство слишком много эмоций, - сказал я. - Быть может, холодная деловитость роботов во многих отношениях подошла бы нам больше, чем чересчур эмоциональное и не подкрепленное реальностью хотение. В качестве подтверждения вот тебе новость. Та швейцарская фирма, с которой... - Я чуть было не сказал: "С которой ты легкомысленно решил конкурировать". - ...С которой мы вступили в заочное соревнование, готовит к ярмарке в Осаке модель с универсальным программированием такого же класса, как наша "Модель Икс". Не желая покупать лицензию, они обходят наш патент и довольствуются более примитивной схемой. Но некоторые наши принципы все же учтены, и это - в сочетании с высокой культурой исполнения - делает упомянутый автомат серьезным конкурентом нашей модели.

Кран унес ковш к шеренге вагранок, где его наполнят вновь. Возле эстакады появилась уборщица и стала из шланга поливать пол. От него поднимался пар. А Коротков продолжал тупо смотреть в одну точку, в пупырчатый, весь в отверстиях, ржаво-серый бок опоки. Я не представлял, что это известие так его ошеломит. Меня огорошила не сама новость, а вытекающее из нее требование поставить на ярмарку в Осаке три серийных образца "Модели Икс", прошедших все испытания и работающих по самой сложной, программе на пределе своих возможностей. А Павлуша впал в транс, ничего этого не зная. Предвидит дальнейшее? Ну, о его провидческих способностях у меня особое мнение, я не скоро его изменю. Тогда в чем же причина этой подавленности?

- Сволочи, - пробормотал он. - Вот же сволочи...

Кого он имеет в виду? Дуралеев, сделавших автомат-недоносок экспонатом прошлых выставок, где он столько раскрыл нашим конкурентам? Или самих конкурентов и их шакалов-патентоведов, обнаруживших какую-то лазейку, чтобы обойти наши патенты?

- Кого ты имеешь в виду?

- Когда ярмарка в Осаке? - не отвечая, спросил он.

- В сентябре.

- В сентябре... - Он зашарил по карманам, движения были бессмысленны, вряд ли он сознавал, что ищет. - В сентябре?

Взгляд его просветлел, теперь он смотрел на меня с вопросом, который был мне и понятен и непонятен. И что-то такое появилось в нем - лихое, отчаянное, бесшабашное, - что странно подействовало на меня, и я оцепенело глядел на него. Он вывел меня из этого оцепенения:

- Так кого же снимают? Меня, тебя, обоих?

- Никого не снимают. - И, чтобы уверить его, что это правда, добавил: - Но, думаю, могут и снять.

По знаку Панчншина к нему подплывал новый ковш.

- В сентябре, - повторил Коротков и снова механически провел ладонями по нагрудным и боковым карманам халата. - Что ж, раз так...

С чувством, близким к страху, я ждал окончания фразы и поспешил заговорить сам, чтобы не дать ему выпалить нечто такое, что еще больше осложнит наше и без того сложное положение. Давно уже не прилагал я таких усилий, чтобы голос мой звучал возможно более беззаботно и не начальственно.

- Павлик, давай начнем выпуск, а? Пока суд да дело, что-то у нас уже будет.

- Ты думаешь, "что-то будет" - для Осаки хватит? Нет, Алик, мелко бы мы плавали... Но есть вариант, который... Приходи вечером ко мне, посоветуемся. Только дома, не здесь, ладно?

- Да оставь ты свои варианты! - Мне стоило немалого труда сдерживать голос. Так нашкодил - и хоть бы на грош раскаяния. - С этими вариантами ты уже додумался до безвариантного изготовления продукции. Гениальная мысль. Не пора ли образумиться?

Не глядя на меня, он усмехнулся и покачал головой: дескать, такая уж его несчастная планида...

- Давай не будем здесь... Вечером отвечу на все вопросы, - сказал он и ушел.

Я вернулся к себе в прескверном расположении духа. В жизни мне еще не было так обидно. Будь я в более нежном возрасте, кажется, заревел бы, зло и разочарованно. Да и есть отчего: я хитрю, изворачиваюсь, веду переговоры, улаживаю, отстаиваю, скрытничаю, маневрирую и бросаюсь грудью, а тот, кого я прикрываю, позволяет себе широкие жесты, принимает героические позы и вообще ведет себя, словно он первый герой-любовник, а все остальные - статисты, и роль их сводится к тому, чтобы подавать реплики и выгодно оттенять его геройство.

Ведь был же разговор о едином исполнении, был! И я со всей определенностью сказал: "Нет! Это мы отложим на будущие голубые времена. А пока не разрешаю". - "Почему? - взвился он. - Сейчас самое время. Это естественный результат наших достижений и подготовка следующих, работа по качеству не могут стоять на месте..." - "Не разрешаю, - повторил я. - Пока не время".

Итак, этого человека ничто не учит. Что ж, тогда рассмотрим ситуацию без сантиментов. Если не считать эмоциональных всплесков, правда, многочисленных, почти массовых, так ли ужасен теперь уход Короткова? Завод поставлен на рельсы, дело налажено. Налажено настолько, что он уже начал его портить.

Мавр сделал свое дело, мавр может уходить?

Да. Я больше не верю в него. Он хорош как главный инженер, но - для нашего завода чересчур хорош. Он, видимо, решил быть не главным инженером, а именно техническим директором - со всеми полномочиями и ответственностью, как декларировал это в самолете после Лейпцига. Ладно бы умел - был бы изворотлив, предусмотрителен. Но у него ничего этого и в помине нет. Разве это руководитель? Зубило! С такими талантами он способен не только сам слететь со своего кресла, но и меня увлечь за компанию. Он не понимает, что поставлено на карту. Не отдает себе отчета в серьезности положения...

Мои размышления прервало явление Комашенко. От двери секретарь парткома вопросительно поглядел на меня, и я понял, что реестр недобрых вестей не закрыт.

- Заходите, Владимир Андреевич, - сказал я. - Садитесь. Что, жарко?

Комашенко был в тенниске и без пиджака.

- Жарко, - сказал он, садясь и глядя на меня с участливостью, которая мне не поправилась.

- Вижу, есть новости, - сказал я.

- Притом, неважные. - Он подал мне сложенный вдвое листок.

Черными чернилами, экономным мелким почерком некая Л. Т. Неженцева в энергичных выражениях извещала партком об аморальном поведении супруга, Неженцева В. Н., требовала товарищеского суда и примерного наказания.

Я прикрыл глаза. Злость - штука векторная, и она стихийно устремилась по естественному руслу - к Короткову: все участники этого нового узла - и Неженцев с его драгоценной супругой, и Мира - явились по его мановению. Я понимал, что это несправедливо, есть понятие "судьба". Но, видно, сложности последних недель сделали свое дело: при всей моей сдержанности и благоразумии, я все же человек, а не кривошипно-шатунный механизм.

- И что думает партком? - спросил я.

- Я говорил с Неженцевым, - разминая сигарету и морщась от неприятного воспоминания, сказал Комашенко. - Читать ему этого не стал, пересказал своими словами, кое-что смягчил... Ну, и спросил, что он собирается делать. А он, мягко выражаясь, послал меня и сказал, что в своих делах разберется без посторонней помощи.

Положение нешуточное, если добрейший, уступчивый Неженцев заговорил таким языком...

- Так что же думает партком? - повторил я.

- Какая разница, - попробовал увернуться Комашенко. - Неженцев - не член партии, к нему дисциплинарных методов воздействия не применишь.

- А был бы членом партии? - продолжал допытываться я. - Применили бы?

- Честно? Самые мягкие. Уж очень настойчива эта дама. Стальная воля, железный характер. Брр!

- А она пойдет жаловаться выше.

- И черт с ней! Мужа удерживают добром и лаской, а не силами заводской партийной организации.

Да, скучать Павлуша мне не даст...

- Ходит слух, что Коротков собирается уходить с завода, - вдруг сказал я.

- Что такое? - Комашенко изумленно встал,

- Да, - сказал я. - В министерстве выразили ему недоверие, это дошло до него.

- Кто? Кто именно выразил недоверие?

Я придвинул стопку бумаг и выразительно глянул на Комашенко: мол, что за детский вопрос, разве в подобных случаях становится известно - кто, где, когда?

Комашенко снова сел, на тонкобровом лице застыло выражение вежливого упорства.

- Александр Ильич, Коротков для завода не тот человек, об уходе которого можно так говорить.

- Как - так?

- Так, мимоходом. Если надо принять меры - скажите. Партийная организация дойдет до любых инстанций...

- Какие еще меры, - раздраженно сказал я. - Это все слухи. Какие меры можно принять, основываясь на слухах?!

Я был недоволен собой. Пробный шар покатился не туда.

А собственно, чего я ожидал? Оставалось лишь читать и подписывать бумаги - озабоченно, не поднимая глаз. Комашенко еще с минуту посидел и поднялся. Он ушел, ничего не сказав, и от этого я расстроился еще больше.

Вот как... Парторганизация дойдет до любых инстанций... Комсомольская за него на рога... А Филимонов, женатый на любимой девушке исключительно благодаря моим советам, мне же готов выцарапать глаза за возлюбленного Павла Андреевича. Отец отечества!

Ну, и что же будем делать, Александр Ильич?

Для беседы он пригласил меня к себе... Зачем? Дома стены помогают? Не помогут. В окружении родных стен он изложит очередную техническую идею, которая разом решит все наши проблемы и посрамит конкурентов. Так вот, прежде всего - никаких идей. Он хочет, чтобы я пришел, - приду. Приду предъявить ультиматум: либо он прекращает это самочинство, либо...

Да? Либо сообщишь ему, что вы не сработаетесь? А Ира, конечно, безмятежно проглотит все это?

Значит, надо сделать так, чтобы проглотила. Он столько натворил, что представить его виноватым не невозможно...

Из гостиной доносится шум общего большого разговора, а я даже не знаю, кто там, потому что с порога решительно направился в комнату Короткова, которую он делит с Терезой, хотя правильнее сказать, что он ни с кем ее не делит, интересы Терезы в гостиной - ноты, рояль, клавесин, скрипка, - а здесь царит Павлуша: три стены от поли до потолка в книгах, альбомах, гравюрах... И по-прежнему одна стена оклеена газетами и на ней портреты родителей - встревоженной матери и улыбающегося отца. А на письменном столе, среди вороха книг и чертежей, фото Иры, очень хорошее фото, явно не дареное, сделанное собственной Павлушиной рукой. Что за странные отношения между супругами, если муж держит на своем письменном столе фотографию посторонней женщины? Брачный ли это союз, в конце-то концов? Или какая-то новая форма содружества, до которой могут дойти лишь избранные воспитанники в традициях Н. Г. Чернышевского?

Вид комнаты этой расшатал мою твердость. Не могу сказать, что последнее время я чувствовал себя легко. Нелегко, но уверенно. Теперь эта уверенность непостижимым образом размывалась, как снег талой водой. Я вполне ощутил, что ни одно из моих владений не отмечено гарантией...

Коротков усаживает меня в одно из двух кресел, стоящих у изножья кроватей, и говорит:

- Может, сперва пойдем к гостям, перекусишь, а потом уж обсудим?..

Весь этот день накачивал меня раздражением. Поэтому, идя сюда, я дал себе наказ - не раздражаться! Но чувствовал, что это плохо получается.

- По какому поводу гости? - отрывисто спрашиваю я.

- День рождения Терезы.

- Очень мило! - холодно сказал я. - Ты, видно, поклялся всю жизнь ставить меня в неловкое положение.

- Всю жизнь? - Он смотрит на меня с непонятным вниманием. - А какие еще случаи ты имеешь в виду?

Вот я и не сдержал раздражения...

- Завидная позитура - явиться на день рождения без подарка, - не отвечая ему, брюзжу я.

- Ты не думай, что я обижаюсь, - говорит он и смотрит на меня тем же странным взглядом, - наоборот... Я не всегда замечаю, что ставлю тебя в неловкое положение. Если бы ты напомнил несколько случаев, мне было бы понятнее... и вообще... Я и теперь осложняю твое положение, правда?

- С чего ты взял, - почти утвердительно отвечаю я.

Помолчали.

Открываю рот, чтобы произнести первую - хлесткую! - фразу заготовленного обвинительного заключения, но тут раздается короткий стук, в приоткрытой двери появляется оживленное лицо Терезы и мимолетно улыбается мне.

- Павлик, Григорий Васильевич уходит, простись с ним.

- Извини, - говорит мне Коротков, - это полминуты.

Он выходит, и в прихожей я слышу голос Бухтева.

Бухтев вхож в этот дом! Нужны ли комментарии? Коротков настоял на уходе Бухтева с завода, в неприятнейшем разговоре вынудил его подать заявление, - а теперь они общаются так, словно за плечами у них годы задушевной дружбы...

Не могу, отказываюсь это понять.

Густой голос Бухтева произносит любезные прощальные слова, еще раз что-то желает очаровательной хозяйке, всему дому, даже, кажется, передает привет мне...

А что он говорит обо мне, когда я не могу его слышать? Я ведь не забыл его прощального предупреждения Павлуше относительно неумения отличать друзей от врагов... Каких врагов он имел в виду?

Хлопает входная дверь. Коротков возвращается в комнату со следами улыбки на лице.

- Грачики не придут, - затуманиваясь, говорит он. - Звонил Илья, малышка заболела, капризничает...

- Ты подружился с Бухтевым?

- Ну как подружился... Видимся иногда, беседуем.

- И о чем же вы беседуете?

- Зря ты с такой иронией... Он вовсе не плохой человек. Он сейчас работает в лаборатории Госнадзора за стандартами, все понял, осуждает себя за поспешные выводы...

- Да, - сказал я и стал внимательно созерцать его, черту за чертой: волосы с заметной сединой на висках; изморщиненный лоб; прищуренные и полные заботы серые глаза в тяжелых веках, окаймленные начинающей дрябнуть кожей; крупный нос; длинная верхняя губа приминает нижнюю с какой-то печальной решимостью; тяжелый круглый подбородок... По нему и себя вижу. Ужас! Стареем... - Да... Или ты святой, или...

- Или, - сказал он. - Наверняка второе.

- Извини, - саркастически сказал я.

- Ничего, я привык.

Помолчали.

Бухтев, как постоянный собеседник Павлуши, допущенный к обсуждению происходящего, меня решительно не устраивает. Его недобрая проницательность во всем противоположна бараньей доверчивости Павлуши...

Черт меня побери, о чем я думаю? Так неизвестно до чего можно докатиться!

И все же ввиду этого нового обстоятельства невозможно высказать Короткову то, что я собирался. Придется ограничиться выволочкой за распоряжение о едином исполнении. Зато беспощадной. Все равно соглашения по образцам нам не достичь. А после этого мое ожесточение за именинным столом будет вполне объяснимо...

- Итак, я слушаю объяснение твоего самоуправства.

- У тебя были неприятности в министерстве? - виновато спросил он.

- Ты же сам призывал меня стоять насмерть, - насмешливо сказал я. - Что же ты вдруг взялся меня жалеть?

- Я говорил стоять за дело, а не за меня, - вспыхнул он.

- За дело я и стоял, - холодно сказал я.

- Но речь шла и обо мне, - настаивает он.

Уверенно говорит. Еще бы: Бухтев с его знакомствами в министерстве... Но сейчас мне это на руку.

- Речь шла о нас обоих.

- Но обо мне особенно?

- Если хочешь подтвердить какую-то свою гипотезу, обращайся к Бухтеву, - сухо сказал я.

- Дался тебе Бухтев. Вот уж не знал, что это тебя заденет...

- И я не знал, что он станет твоим лучшим другом, - сказал я и вдруг понял, что задет именно этой метаморфозой.

- Ну уж лучшим...

- А ты знаешь, что вокруг Неженцева закручивается персональное дело? - Я решил начать с этого. - Думаю, тебе следовало бы знать прежде других...

Плохо: опять не удержался от яда...

- Почему - мне? - Лицо его перекашивается, он продолжает с болью, торопясь и даже чуть невнятно: - Потому что я пригласил на завод и его и ее? - Умолкает, лицо его каменеет. - Короче, что от меня требуется?

- Прекратить эту историю.

- И засуху...

- Что?

- И засуху, говорю, тоже прекратить? - раздраженно спрашивает он. - Ты что, совсем уже того? Между прочим, хочу тебе заметить, давно собирался, повода не было, где-то ты, по-моему, теряешь чувство меры в своем администрировании.

- Об этом мы еще тоже поговорим - о том, кто из нас теряет чувство меры. - Лопатки, как опору, нащупывают спинку кресла. - Так вот, мы с тобой обязаны поддерживать на заводе нормальную рабочую обстановку и деловые отношения между людьми. Люди, о которых идет речь, ближе к тебе, изволь справляться с их сумасбродством.

- С сумасбродством?? Да они любят друг друга! Понимаешь? Любят!! Вообще-то ты соображаешь, куда лезешь? Что ты знаешь о Мире? А о жизни самого Неженцева? Знаешь, например, что его супруженька не хочет ребенка? Мол, быт не готов. То квартира, то мебель, ковры, хрусталь, бронза... И так восьмой год. Нормальная семья?

- И ты это объяснил Неженцеву?

- Ты меня стараешься вывести из себя? - деловито спросил он. Помолчали. - Я его охлаждал, втолковывал, что Мира больной человек, попросту калека. Пляж там, или туризм, или даже просто хорошая пешая прогулка... об этом придется забыть. И пути назад не будет. Еще и Мунька... Я все ему сказал. И Тереза тоже. Он ее любит, понимаешь?

- Кого?

- Миру! Кого... У них столько общего, они прекрасно работают вместе, прямо как супруги Кюри.

- Радия я пока не вижу, - сказал я.

- Радия ты не видишь... Ты многого не видишь. Того, что твоя жесткость стала людей отпугивать, тоже не видишь? Было время, я тоже отличался. Но то я, со своими эмоциями. А ты, не обдумав, шага не сделаешь...

- Именно, - спокойно подтверждаю я.

- Значит, с Магидой ты тоже все обдумал? Публичное покаяние... Как же ты до этого додумался?

- Додумался, представь.

- И не раскаиваешься? Я о себе не зря вспомнил. Дров наломал - будь здоров. Но трогать человеческое достоинство...

Ах, вот как? Он даже не чувствует себя виноватым! Он еще и наступает!

- Более того, - жестко сказал я, - теперь по поводу некоторых твоих действий я жду публичного покаяния уже от тебя самого.

- Жди, - спокойно усмехнулся он.

Мне ли не знать, что означает у Павлуши такое спокойствие...

Пятнадцать минут спустя мы поднимаемся со своих кресел, окончательно разочарованные друг в друге. Я отчетливо изложил претензии - и о бесконечном генерировании идей, и об отсутствии чувства реальности, и о беспрецедентном превышении полномочий, выждал натянутую, почти враждебную паузу, а затем так же холодно спросил, как он намерен аннулировать свое последнее распоряжение. И вообще, как думает выбираться из создавшегося положения. Он дернул плечом и ничего не ответил.

Разумеется, мой вопрос был замаскированно-риторическим, тем не менее я заметил:

- Ты меня звал, чтобы что-то предложить.

- Я передумал, - сказал он.

Молча гасит свет, быстро меркнут стеллажи с корешками наших любимых книг, открывает дверь, пропускает меня в гостиную...

- Кстати, в неловкое положение ты не попал, не бойся, - выходя вслед за мной, негромко говорит он. - Я звонил Ириночке, предупредил, что ты приедешь сюда прямо с работы, ну, она и принесла подарок.

Он позвонил Ириночке... Ириночке!

Сумрак за окнами, сизый и душный, коротко вспыхивает тусклой молнией. Гром, какой-то утомленный, ворчит едва ли не минуту спустя. Весь этот день гроза ходит вокруг и, совсем как наши столкновения, никак не может разрешиться от бремени. Быть может, хоть теперь наконец, - чтобы наступающая ночь осенила свежестью?

Тереза, Мира, Ира, конечно, Неженцев и мой возлюбленный шурин Анатолий.

Зачем для решающего разговора Павлуша затащил меня к себе? Зачем здесь моя жена? Зачем Неженцев, Толик - люди, которые с энтузиазмом поддерживают каждое его слово? А самого в комнате нет... Голос его едва слышно доносится из прихожей, там телефон. Звонит опаздывающим гостям? Или решает очередной производственный вопрос с дежурным по заводу?

Сегодня Тереза особенно красива, хоть одета с подчеркнутой строгостью: длинная белая юбка и белая блуза. Тесемка ворота охватывает ее тонкую шею у самых ключиц. Легкие волосы зачесаны кверху, это еще больше удлинило шею, натянуло кожу за ушами и под скулами, обозначило изысканную лепку этой хрупкой головы.

Уже произнесены первые тосты - за именинницу, за супруга, за Миру, за Муньку... Уничтожена первая перемена блюд. Но какая-то в застолье ощущается принужденность. Я не обманываюсь, эта принужденность распространяется от меня. Выйдя из Павлушиной комнаты, я замкнулся в молчании. Ира на меня не смотрит. А Тереза, напротив, взглядывает часто. Несомненно, она догадывается, что мое поведение преследует какую-то цель. Но ей не понять - какую. Максимум того, что она может предположить - это что я хочу поссориться и разойтись, чтобы дружеские отношения не мешали мне в качестве директора проводить свой курс.

Что ж, Павлуша, ты затащил меня к себе для разговора в подходящей обстановке - разговора не вышло. Не первый уже раз твои деяния оборачиваются против тебя. Сегодня мы так "поговорили", что для прояснения нашего небосвода понадобится еще один разговор, а уж он произойдет тогда, там и так, как запланирую я. И мы поставим точку. Сегодня мы ее еще не поставили...

Молнии за окном настойчивей и ярче, а гром ближе и резче. Почему-то очень хочется грозы. А он, мятежный, просит бури...

Звонят. Тереза выходит в коридор, там радостные возгласы, звучные поцелуи, и на пороге с воздетыми руками и детской улыбкой на лице появляется Магида - в сером костюме, в кремовой рубашке без галстука. И вдруг гаснет, опускает руки и здоровается со всеми сдержанным общим кивком - увидел меня.

Плохо знает Налбандян своего учителя, если так был уверен в его готовности к публичному покаянию.

Достоинство его задето...

Какое-то наваждение, все рушится у меня под руками...

Хорошо, что беседа с Павлушей подготовила меня к этой встрече. Шут с ним, с публичным покаянием, не пришлось бы публично отрабатывать задний ход. Буду светски любезным. Если этого не хватит - что ж, очень жаль...

- Садитесь здесь, есть два плацкартных места для вас и супруги, - пригласил я.

Павлуша наблюдает.

Магида нерешительно садится. На некоторое время предметом всеобщего внимания становятся не Магида с супругой, а их пустые тарелки и рюмки, которые наполняются соединенными усилиями всех присутствующих. Я пользуюсь этим и доверительно склоняюсь к Магиде:

- В понедельник первым же рейсом вылетайте в Москву. - Надеюсь, он захочет понять, что означает предписание вылететь до оперативки, на которой ему надлежало каяться. - В "Металлоснабсбыте" состоится совещание по чугуну, присутствовать должен замдиректора, но Тигран Аветисович поедет улаживать отношения со смежниками, поэтому придется вам... Стойте насмерть, ни шагу назад!

Павлуша наблюдает. Магида на шутку реагирует вяло - чуть дернулись губы, а выражение глаз испуганное: показал-таки зубы просвещенный монарх...

Но я не позволяю длиться противостоянию взоров.

С появлением Магиды застолье оживилось. Несколько раз, не выдержав принятой роли, усмехнулся и я. Стал завязываться общий спокойный разговор. Торжество все более клонится к тому, чтобы оставить о себе воспоминание, как о "приятном вечере", что ни в малейшей степени меня не устраивает. Я должен показать Короткову: наши приятные вечера исчерпаны. Исчерпаны его усилиями. И соглашаться с ним я более не намерен. Ни по каким вопросам наши взгляды отныне не совпадут.

Это надо продемонстрировать. А для демонстрации нужна дискуссия, в которой я мог бы во всем противостоять Павлуше. Но именно сегодня, как назло, дискуссия не завязывается. Видимо, придется мне и это взять на себя...

Домой мы возвращаемся дежурной машиной, которую я вызвал с завода. Ира забилась в уголок, закрыла глаза. К разговорам не склонна. Это молчание, каждый его миг, отрывает изрядный кусок от нашего недавно обозначившегося единства...

Да, рано я уверовал, рано, рано...

Гроза так и не разразилась, воздух неподвижен, душно, даже езда не освежает, хоть я и опустил стекло. Молчаливые темные дома проплывают мимо. Где-то вхолостую еще полыхают молнии, но совсем уже слабо и безмолвно.

Дискуссия, конечно, состоялась. Мне даже не особенно пришлось стараться. А уж исступленной она была что надо - благодаря Толику: поскольку речь шла о мастерстве, прежде всего о мастерстве "умельцев", но и вообще о мастерстве, для художника это всегда чувствительный вопрос, а в прениях я неизменно оказывался в оппозиции - причем в глухой, непримиримой - к Короткову и моему любезному шурину, сей последний раскипятился безудержно.

Я оставался холоден и оскорбительно вежлив, спокоен, а потому, разумеется, прав и уже готов был поздравить себя с удачно выбранной темой, но остановил взгляд на Ире. Чересчур много спокойствия. И чересчур сухи ее бархатные карие глаза...

Я прекратил дискуссию и поднялся.

Ира прощалась со всеми односложно, почти молча, одной лишь утомленной улыбкой. Молчит и теперь. И я молчу, хотя эта роскошь мне уже не по карману... А что говорить? Виниться? В чем? В том, что оскорбительно вежливо потолковал с диспутантами? Но я обиженный, а не обидчик, вот моя поза. Иначе в чем же я стану виниться, когда в исполнение будет приведен весь мой замысел?

А разве у меня уже сложился конкретный замысел?

Какое раздражающее, разрушающее молчание... И напряжение, тревога, беспокойство... Не оттого ли, что в воздухе чересчур много электричества?

- Ты считаешь, я был не прав? - спрашиваю я. Ира молчит и не раскрывает глаз. - Ты считаешь, что я был не прав?

- Ты был прав. Но от твоей правоты всем почему-то холодно.

- Но это же прекрасно в такую жару, - принужденно улыбаюсь я.

- Ну, тогда еще жарче, - непримиримо отвечает она.


Глава пятая


Благодаря тетради в рубчатой коричневой обложке я в деталях восстанавливаю стремительно нараставшие события...

В понедельник я завершил оперативку распоряжением: начальникам цехов, отделов и служб, упомянутых в графике подготовки производства "Модели Икс", явиться ко мне, в порядке, указанном моим секретарем, и доложить о состоянии работ.

На посторонний взгляд ничего экстраординарного в приказе не было: почему бы директору не проверить важнейший раздел перспективы? Но одна особенность делала мое вмешательство из ряда вон выходящим: директор подобными вещами занимается только при слабом или вовсе ничтожном главном инженере. Но при таком, как наш Павел Андреевич!.. Бестактность моего распоряжения заключалась еще и в том, что я не только отдал его через голову главного инженера, но даже не пригласил его для совместного приема рапортов. Демонстративный жест этот мог быть истолкован единственным образом: отныне все управление подготовкой производства переходит в руки директора завода.

Я ждал его. Он придет и заявит о своем возмущении - и я нанесу встречный удар, в который вложу все накопленные доводы.

Он был у меня утром. Но теперь не являлся.

Я вызвал секретаря. Обычно эта маленькая женщина со светлыми волосами, в которых не видна седина, в строгих очках на тонкой позолоченной дужке, смотрит на меня доверчиво и прямо. А в этот раз она сосредоточенно глядела на угол стола, выбирая почту, которую можно унести.

- Виктория Павловна, где главный инженер?

- У себя.

- Кто у него?

- Главный конструктор и главный технолог. Пригласить его к вам?

Какая готовность... Нас соединяет комната в пять шагов и прямой телефон... нас разъединяют...

- Благодарю, не нужно.

Она ушла.

Сидит с конфидентами, как ни в чем не бывало... Что за человек... Или понял, что может нарваться? Должен же он умнеть, хотя бы и медленно...

Начались доклады отделов и цехов. Я чувствовал нарастающее раздражение: технологические процессы освоены, оснастка подготовлена, в ответственных местах продублирована, перепланировки проведены, материалы заказаны, рабочие обучены... Черт побери, чего же мы ждем?

Гидравлики. Это ясно. Не ясно только, в какой мере бумажное благополучие соответствует истине!

С обеда я двинулся в обход, которого никто не ожидал. И опять - чистые цехи, идеальные пролеты... Мои вопросы никого не смущают... Встречают меня уважительно и радостно, без боязни: чего бояться, все в совершенном порядке...

На ЦИСе - центральном инструментальном складе - я взял журнал оснастки и с этим журналом двинулся вдоль стеллажей. Кладовщицы быстро находили любую позицию, к которой обращался мой капризный указующий перст. Штампы, кондуктора, прессформы с образцами изготовленных в них деталей, с паспортами и результатами контрольных замеров услужливо ждали моего внимания. Я обратился к графику и выбрал наугад несколько наименований оснастки, срок готовности которых истек накануне. Они были здесь - тоже с паспортами и образцами деталей. Этот почти неправдоподобный порядок окончательно испортил мне настроение. И не потому, что я хотел и не мог поймать на чем-то моего главного инженера. Перспектива его ухода вдруг решительно перестала меня устраивать. Даже при условии совершенства и надежности созданной им школы этот уход впервые представился мне некомпенсируемой потерей.

Странным образом такой вывод возбудил злое желание найти в его действиях хоть один просчет.

В инструментальном цехе меня встретил Колонцов. Недавно он отпустил усы. Диву даешься, как он умудряется так солидно выглядеть в свои тридцать три года.

- Покажите незавершенную оснастку, - велел я.

Он кивнул и повел меня в так называемую промежуточную кладовую.

В высоком прохладном зале, перегороженном рядами стеллажей из толстых, окрашенных синей краской досок, было сумрачно: густые заросли плюща сдерживали солнце, бившее в огромные окна. Здесь царил тот же строгий порядок, что и на ЦИСе.

Я ходил у стеллажей, читал надписи на бумажных ленточках: наименование, срок изготовления, испытания, сдачи, технологический маршрут... На двух рядом свисавших ленточках увидел характерные узкие строчки - Павлушины резолюции черными чернилами. Заготовки своими размерами и без того привлекли бы мое внимание, эти поковки мы специально доставили из Киева, чтобы изготовить формы литья для плунжерного распределителя, самого сложного элемента осваиваемой нами гидравлики, этой гидры, этого нависшего надо мной проклятия, этого коронного Павлушиного каприза. Едва ли не ежедневно в отчетах по ходу подготовки производства "Модели Икс" я слышу, как продвигается изготовление формы на этот клятый распределитель, он постоянно в работе, - и вот я вижу, что заготовки покоятся на полках, в уютной тени плюща, а на свисающих ленточках летящим почерком Короткова нацарапано: "Изготовление прекратить до особого распоряжения". Подпись. Дата. Ну да, а я был в Москве...

Все, это уже предел...

- Николай Федорович, что это означает? - почти бесстрастно спросил я.

- Вообще-то участок форм у нас зашивается, а с этими гробами и вовсе... - Он говорил доверительно, словно был убежден в моем заведомом согласии с любым, тоже, конечно, заведомо мудрым, решением главного инженера. - Не то чтобы мы к сроку не успели, успели бы, но из-за одной этой позиции упустили бы много дублеров...

- Что вы, извините меня, мелете? Какие дублеры? Это главная и уникальная единица оснастки, за нею дело стало.

- В том-то и штука!.. - Он уже ни в чем не был уверен, заспешил и стал запинаться. - Вот именно же!.. Павел Андреевич сказал, что есть другое решение. Недели полторы назад, во время обхода...

- Поздравляю, полторы недели вы потеряли. Немедленно в работу!

Колонцов, не сводя с меня округлившихся глаз, кивнул - если можно назвать кивком жест, которым он втянул голову в плечи.

- Понятно. Завтра же...

- Не завтра, а немедленно. В три смены. Прежде всей остальной работы. Ясно?

Вот и найдено первое звено этой неизвестно куда ведущей меня цепи...

Этот день прошел, как миг, я не успел оглянуться. На исходе мне необходимо было обдумать увиденное. Но на столе громоздилась почта, к которой я еще не прикасался.

Я позвонил. Вошел дежурный по заводу, с 17.00 сменяющий секретаря. В этот день дежурил Скаврон.

- Олег Михайлович, от попросите главного инженера просмотреть за меня сегодняшнюю почту.

Скаврон кивнул и ушел, на ходу поправляя на рукаве пиджака красную повязку с надписью "Дежурный по заводу".

Зазвонил телефон: междугородная. Твердохлеб просил встретить его завтра в аэропорту в час дня, он прилетит на несколько часов для срочного разговора. Вслед за ним поездом выезжает командированный министерством Федоров, надо до его прибытия переговорить с нами обоими и подумать...

Несколько минут после разговора я сидел неподвижно. Потом нажал кнопку прямой связи с главным инженером. Лампочка под кнопкой не зажигалась. Это означало, что в смежном кабинете настойчиво звучат отрывистые звонки, но никто не берет трубку. Я выключил вызов, поднялся и через комнату отдыха прошел в кабинет Короткова. Там было пусто. На столе лежало несколько листов ватмана, исчерканных многими почерками, в пепельнице скорчились окурки, не погашенные, а скорее удушенные с характерным для Короткова тщанием.

Я вернулся к себе. Листать свою коричневую тетрадь и планировать что-либо теперь, в преддверии визита Твердохлеба и еще более многообещающего приезда Федорова, было невозможно. Скаврон не появлялся, Коротков не звонил. Я связался с дежурным на пульте и попросил объявить по радио, чтобы главный инженер срочно позвонил мне. Спустя минуту скрипучий голос диспетчера трижды объявил: "Товарищ Коротков, срочно позвоните директору завода".

Я ждал.

Полчаса спустя постучался Скаврон: Павла Андреевича на заводе нет; где он - неизвестно. Около двух он заходил и справлялся обо мне у Виктории Павловны, после чего уехал.

- Спасибо, - сказал я.

Скаврон вышел. Я продолжал сидеть за своим обширным столом. Впервые за годы своей производственной деятельности я не знал, чем заняться.

"Товарищ Коротков, срочно позвоните директору завода... Товарищ Коротков, срочно позвоните директору завода... Товарищ Коротков, срочно..."

Каждые четверть часа завод оглашался этим зовом. Коротков исчез. Не отвечал и домашний телефон. Я послал за Мирой - ее на заводе не оказалось. Куда-то сгинул и Неженцев. Что это значит? Мне с минуты на минуту ехать в аэропорт за Твердохлебом...

Монотонный полумужской голос Анны Ивановны, диспетчера на пульте, по-прежнему призывал товарища Короткова срочно позвонить директору завода. Я чувствовал, как вокруг нарастает напряжение, но не делал ничего, чтобы его разрядить, и не отменял своего приказания оглашать напрасный призыв. Вместе с тем я не прекращал текущих дел, вызывал к себе людей, выслушивал доклады, отдавал распоряжения, но выглядел при этом так недоступно, что ни у одного вопросительное выражение на лице не прорвалось вопросом: где Коротков, почему его вызывают по радио, что случилось?

В 11.30 я вызвал Колонцова и беседовал с ним пять минут. В 11.35 вызвал Дубкова и беседовал с ним три минуты. В 11.40 вызвал Филимонова и беседовал с ним минут сорок. Затем пригласил Захарчука, зама по кадрам и быту.

Захарчук от двери шумно приветствовал меня, мгновенно уловил настроение, почти на цыпочках по толстой ковровой дорожке прошел и неслышно уселся в кресло возле моего стола.

- Минуту, - сказал я, торопливо занося в свою тетрадь кое-какие пометки для памяти. - Пишите приказ. Начальника инструментального цеха Колонцова Н.Ф. назначить заместителем главного инженера. Начальника экспериментального цеха Дубкова Ю.И. назначить заместителем главного конструктора по текущему производству. Начальником экспериментального цеха назначить Филимонова Л.Н. Все. Виктория Павловна, вызовите машину.

Захарчук глядел на меня умоляющим взглядом. Он жаждал объяснений и не смел их просить. Давно уже не было у нас таких обильных перемещений. А тут в такой атмосфере... Вот Павел Андреевич, например, его все утро вызывают, а теперь назначают ему заместителя, которого так долго не назначали, несмотря на его просьбы... Как это понимать, к чему готовиться?

- Что-то не ясно? - холодно спросил я.

- Да нет... - Он помялся и вдруг выпалил: - Если честно, Александр Ильич, то ничего не ясно.

- Что именно? - еще холоднее спросил я.

- Вообще-то все ясно, - поспешно сказал он и поднялся. - А Павел Андреевич в курсе?

Я не ответил. Он постоял и поплелся к двери. Оттуда сдавленным голосом спросил:

- А с какого числа приказ, Александр Ильич?

- С сегодняшнего, - жестко сказал я. - Виктория Павловна, где машина?

- Машина у подъезда, - в переговорное устройство ответила секретарша.


Самолет прибыл на удивление точно.

Твердохлеб в щегольском сером костюме, видимо, чувствовал себя неловко. Издали он заулыбался, но, подойдя вплотную, спросил встревожено:

- А Коротков где?

- Короткова я сам ищу второй день.

Он остановился и швырнул на асфальт у ограды летного поля свой портфель:

- Да что у вас тут делается, черт вас возьми?

- Не знаю, Иван Васильевич. Я не владетель здесь больше. Все нити в руках Короткова.

Он пристально смотрел на меня. Я выдержал его взгляд с видом, исполненным печального достоинства.

- Александр Ильич, как же так? Я ж тебе оставил хозяйство - все на своем месте было. Директор - директор, главный инженер - главный инженер. Как же так?

Очень хорошо! На это я и рассчитывал. Бедняга-директор, безвластный, как британская королева, и узурпатор главный инженер... И не стал напоминать Твердохлебу некоторые комичные сценки эпохи его директорства. Пусть прошлое видит в розовом свете, настоящее в черном и зрит Короткова распоясавшимся не в пример прежним временам...

Я понимал, что новости он привез немалые, но вовсе не стремился побыстрее их узнать. Пусть расспрашивает, услышит много для себя интересного. А новости, чем позднее вырвутся из него, тем сокрушительнее хлестнут по косной позиции моего главного инженера. Поэтому на его инвективу я ничего не ответил, только пожал плечами.

Горячего Твердохлеба не надо долго разогревать. Уже в машине мне пришлось уступить его настойчивости и как бы нехотя пересказать события последних дней.

- Да-а, - сквозь зубы протянул Твердохлеб, глядя в ветровое стекло. - Та-а-ак... Потрудились вы тут, ничего не скажешь... Я там жду, как на угольях, думаю, дело на мази, какую-нибудь недельку-две возьму на душу, прикрою широкой грудью, а вы...

- Нет, Иван Васильевич, неделями у нас не обойдется, дело пахнет месяцами. А вина ваша. Да-да-да! Вы прикрыли Короткова после выставки в Любляне. Вы сгладили наше неучастие в двух последующих выставках. Я понимаю, действовали вы из лучших побуждений, из симпатии к Короткову, ко мне, но...

- Спасибо. - Он криво усмехнулся ветровому стеклу. - Спасибо, други. Поделом мне, дураку.

Приехали на завод. Короткова по-прежнему не было. Не было и вестей о нем. Твердохлеб хмыкнул, сказал, что позвонит из города, и уехал, так как я намекнул ему, что новости предпочтительно изложить в присутствии Короткова.

Я сидел у себя. Погода испортилась, солнца не было и в помине, накрапывал дождь, и у меня ни к чему не лежала душа. Заглянула Виктория Павловна и сказала, что приехал директор механического завода. Я не мог вспомнить, что это за гигант индустрии.

Коллега прямо от двери понес перед собой протянутую руку, говоря:

- Здравствуйте. Извините, что тревожу, я вообще-то к товарищу Короткову, но раз его нет, может, вы...

Не старше меня, одет чересчур тщательно, держит себя решительно и неуверенно...

- Постараюсь быть полезным, - сказал я, обмениваясь с ним рукопожатиями. Он представился, но я не запомнил. Сели. - Простите, ваш завод в районе старого рынка? Метизы, металлоконструкции...

- И строительные краны, - внушительно заметил он. Какие там краны - кранишки... - Между прочим, фермы для ваших новых корпусов тоже мы делали, тогда и познакомились с Павлом Андреевичем. Повезло вам с главным инженером!

Я кивнул, еще не понимая, почему этот проглотивший аршин коллега так меня заинтересовал, но чувствуя, что сей интерес может иметь последствия...

Они договорились с Коротковым о встрече по поводу заимствования у нас процесса электровысадки, но телефон Короткова не отвечал ни вчера, ни сегодня, и он решил приехать, дело уже не терпит. Я сказал, что Павел Андреевич очень занят с товарищами из министерства, лучше всего созвониться с ним в пятницу вечером, часов в семь. А я, к сожалению, в таких делах не дока, техническое управление у нас целиком в руках главного инженера.

Коллега деревянно поднялся.

- Кстати, - улыбаясь, заметил я, - в свое время Павла Андреевича переманили на этот завод, начав его обработку с консультаций. Не хотите ли повторить то же? Смотрите!

Он без тени юмора ответил, что такая опасность существовала бы, если бы он руководил предприятием, достойным такого главного, как Павел Андреевич. Но в сторону его завода Павел Андреевич даже но посмотрит.

Мы еще поговорили о снабжении, допзаданиях и трудностях с рабочей силой (он так и не присел больше, несмотря на мои приглашения), и он ушел, попросив меня передать Короткову, чтобы в пятницу ждал звонка.

Прошел еще час - Коротков не появлялся.

Позвонил Твердохлеб. Я попросил его приехать к шести, к этому времени Коротков будет. На поиски я собирался снарядить Бачурина, отправив его к Терезе, и вдруг Коротков вошел, свежий, с блестящими глазами, плюхнулся в кресло и уставился на меня с таким простодушно-лукавым ожиданием, будто совершил невесть что, достойное немедленной награды.

- Вот хорошо-то, - сказал я и нажал кнопку секретаря. - Виктория Павловна, передайте, чтобы поиски главного инженера прекратили, он у меня.

- Я хотел тебя предупредить, - начал он.

- Неважно, - прервал я, - это потом. Приехал Твердохлеб.

- Да? - беззаботно сказал оп. - С чем же?

- Не знаю. Я ждал тебя, чтобы не свалиться с ног от его новостей. Судя по всему, они такого рода.

- Чепуха, - сказал он, улыбаясь, и посмотрел мне в глаза светло и уверенно. - Все будет в лучшем виде.

Что с ним?

- Я тут без тебя сделал кое-какие перемещения, - сказал я.

Он выслушал все и так же беззаботно сказал:

- О'кей, это назрело. А Филимонов не упирался?

- Почти. - Я умолчал, что уговаривал Филимонова почти час и добился своего лишь намеком, что отказом он ставит в тяжелое положение Павла Андреевича. - А как ты смотришь на проводимую мною ревизию?

- Валяй-валяй, ревизуй, - засмеялся он. - Как директор ты давно уже обязан был этим заняться. А как же!

У него был вид человека, который хотел бы сообщить что-то очень важное, но боится показаться то ли нескромным, то ли надоедливым.

- У тебя какие-то новости? - без интереса спросил я и отметил, как от моего тона он увял.

- Да нет, ничего особенного.

- Если ничего особенного, почему ты пропадал два дня?

- Сутки, - сдержанно сказал он. - Я пропадал сутки.

- Прекрасно, сутки. Но почему форма литья для распределителя валяется в промежуточной кладовой?

Лицо его снова разгладилось:

- Она не понадобится. Мы близки к принципиально новому решению.

- Опять к новому? К тому же принципиально?

- Алик, нельзя останавливать движение мысли из-за того, что решение займет лишний месяц. Зато это будет радикальное решение. Мы потратим на него месяц, зато выиграем кучу денег на подготовке производства и... и кое-что еще...

- Пойми и ты, умная голова, мы обязаны успеть к ярмарке. Иначе контракты уплывут от нас и никаких выгод не будет.

- Мы успеем.

- Оставь! И вообще этой лихорадкой я сыт. Понимаешь? Сыт!

- Ты хотя бы выслушай суть...

- Не желаю. Меня больше не интересуют научные исследования. - Глаза его насмешливо сузились. - Да, мой дорогой друг. На данном этапе им нет места. Сейчас успеха можно ожидать только от административного руководства.

- Твоего руководства? - скучающе переспросил он.

- Нашего руководства. Моего и твоего.

Он вздохнул:

- Алик, даже великим людям иногда отказывает воображение. Наполеон...

- Ну да, Наполеон и Фултон. Хватит об этом, надоело. Я требую прекратить изыскания и сосредоточиться на графике освоения.

- Да будет тебе! - Он с несокрушимым благодушием отталкивал официальный тон. - Знаешь, надо как-нибудь изолировать Миру. Для пользы дела.

- Для пользы дела ее следовало изолировать раньше...

Он мгновенно переменился в лице, глаза стали злыми:

- Ты что, всю жизнь это?.. всю жизнь будешь?.. Может, и ей догадаешься эти свои попреки адресовать? И Неженцеву?

Я не успел ответить. Он вскочил и ушел к себе.

В чью пользу окончился разговор? Я ничего не узнал. Но от него мне ничего и не надо узнавать.

Информация Твердохлеба была сокрушительной.

На ярмарке в Брюсселе заочные конкуренты выставили свой новый автомат в трех ипостасях. Ипостаси - грубая маскировка одной и той же модели, но все три работали по разным программам: один управлялся перфолентой, другой магнитной лентой, третий работал с чертежа. Обрабатываемые детали - от обручального кольца до плиты метр на метр. Погрешность копирования удовлетворительная. В Осаке ожидается массовое заключение контрактов. Серийный выпуск автоматов к тому времени будет налажен.

Наше неучастие в предыдущих ярмарках позволило конкурентам приковать все внимание к себе. С ними связываются теперь помыслы всех фирм, закупающих оборудование. Переориентировать эти фирмы нелегко будет даже психологически. Чтобы это случилось, наши станки должны в Осаке продемонстрировать точность на порядок выше при той же производительности - словом, оставить конкурентов далеко за флагом.

Для подготовки экспозиции в Осаке Минвнешторг разослал ряду министерств письма с указанием товаров, представляющих интерес для развитых капстран. Письмо нашему министерству содержит единственную позицию - "Модель Икс".

В этом месте Твердохлеб сделал паузу, взял свой коньяк и, отпивая из рюмки, поверх ее края оглядел наши физиономии. Не обнаружив на них никакой гордости по поводу оказанного нам предпочтения, он продолжал.

Копию письма Минвнешторг направил "Станкопмпорту", который включился в усиленную деятельность. В результате наше министерство приняло решение:

1. На выставку в Осаку поставить пять образцов, из них три предназначены для работы в связке, а два - для работы по индивидуальной программе.

2. Обеспечить быструю переналадку автоматов с программы на программу, для чего подготовить не менее трех резко отличных программ для трех связанных автоматов и по пять для одиночных.

3. Готовность образцов и представление протоколов испытаний по программам с учетом десятидневного срока для устранения мелких недостатков назначается на 30 июля.

4. Заводу обязан подготовить стендистов, а также сопровождать, установить и наладить автоматы в советском павильоне в Осаке.

5. Директора завода тов. Покровского и главного инженера тов. Короткова строжайше обязать... и предупредить, что в случае, если...

6. Ответственным за выполнение этой работы от министерства назначается тов. Федоров А. В.

Мы молчали. Я бесстрастно, Павлуша, как мне казалось, подавленно. Свой коньяк он за время беседы в комнате отдыха, соединяющей наши кабинеты, даже не пригубил. На улице было пасмурно, накрапывал дождь, для Павлушиной мерехлюндии это несравненный фон, лучшего не придумаешь. Он сидел, сцепив пальцы, и сквозь них глядел куда-то - не в пол, а в подпол или даже глубже.

- Ну? - сказал Твердохлеб. - Твое слово, главный инженер.

Из лежавшей на столе пачки "ВТ" Коротков извлек сигарету, размял ее и закурил. Вернулся-таки к курению, пренебрег своими же запретами и теориями о важности управленческого звена... Молчание затягивалось. Твердохлеб взмахнул громадной ладонью, раскрыл рот - и тут наконец Коротков заговорил:

- Мое слово, - мрачно сказал он. - Свое слово я сказал еще после Лейпцига. Разве с тех пор что-то переменилось? Нового мы ничего не сделали, а требования мирового рынка мягче не стали. Слово...

Твердохлеб глянул на меня, я ответил выразительным взглядом, но смолчал.

- Павел Андреич, вывод, - сказал Твердохлеб. - Рабочий вывод нужен.

- К ярмарке успеем, - зло отрубил Коротков. - К тридцатому июля - нет.

Никто не спрашивает - успеем ли мы к тридцатому июля. Обязаны успеть. Но я опять смолчал, рассчитывая на Твердохлеба: в предварительной беседе он так рвался в бой, такое проявлял возмущение Павлушей и такую готовность его отделать!.. А тут, спустя несколько часов, выжидательно глядел на Короткова, изломив цыганские брови. А когда заговорил, зазвучала его речь искательно и несмело, будто он не был уверен в своем праве и в своей силе, или, вернее, будто и право и сила вынуждали его стыдиться того, что ими обладает он, Твердохлеб, а не мрачно застывший против него Коротков. К чему эти сложности в предельно ясной, не оставляющей выбора обстановке?

- Павел Андреич, дружище, ты только не ершись, пойми меня правильно, пять образцов можно выдать и на индивидуально изготовленной гидравлике, не на серийной. Ведь можно? Пять-то штук?

- Не могу, Иван Васильевич, - сказал Коротков. - Нельзя этого делать, поверь.

- Знаю. Но ведь надо. Через "не могу". А?

Молчание. Твердохлеб ждал. Уже я - я! - начал выходить из себя и оттачивал уничтожающую фразу, призывающую Короткова, ввиду крайнего дефицита времени, отложить в сторону стоящие перед ним этические проблемы, как вдруг он потряс стиснутыми пальцами и с мукой в голосе проскрежетал:

- Что мы делаем! Подумать - что делаем! Гробим на корню такую идею! Ведь гробим! Спешкой, дурацкой какой-то спекулятивностью! Уподобляемся этим акулам - но это ж акулы, они умеют!.. Мы не умеем, а туда же - лезем! - Я знаю эти эмоциональные всплески: так он накаляет себя перед принятием своих идиотски-бескомпромиссных решений... - До сих пор не закрепились на рынке! Да мы их можем всех!.. Можем! Только методично, не спешить, не сей момент!

- Это не ответ, - заметил я.

- Это ответ. - Резанул по мне свинцовым взглядом. - Ну, поставим мы пять образцов, а дальше? Осмотрят их, поцокают языками, покивают головами: "О-о, йа, йа, колоссаль, йес, вери уэлл, экселент! Пожалуйте контракты. Мне нужно пятьдесят таких автоматов в течение трех месяцев. А мне десять немедленно. А мне шестьдесят равными партиями в течение года". А мы что? Извините, это образцы, серийное производство у нас то ли началось, то ли не началось, словом, без гарантии, но вот с будущего года точно..." - "Ах, с будущего, тогда, пардон, тогда возьмем похуже, да готовое, а с вами будем толковать в будущем году". А там, начав с нашего этапа, они опять нас опередят. Хотите этого? Не стану я этого делать, это преступление - против государства, против собственного коллектива, против совести, против... не знаю даже...

- Обожди, - прервал я, - ты же уверяешь, что к ярмарке мы успеем. К чему тогда этот страстный монолог?

- Да, успеем. Но такое дело!.. Тут нужна гарантия в тысячу процентов. А вдруг кто-то из нас умрет? Дело-то еще не кончено! Мы же с тобой, кажется, твердо договорились - первый образец выпускать на основе полной оснащенности. - Он требовательно глядел на меня. Я молчал и вертел в пальцах серебряную зажигалку Твердохлеба. - Ну, чего ты? Договаривались или не договаривались?

- Договаривались, - сказал я и привел зажигалку в действие. Она мелодично сыграла первую фразу британского гимна "Правь, Британия...".

Я встал и открыл окно, чтобы вытянуло дым. Дождь продолжался, начинало темнеть.

- Павлик, дружище, ну куда ты опять лбом в стену! - вскричал Твердохлеб. - Ну, ладно, хочешь сам колотиться - кто тебе помешает, но Покровского зачем тащить, ему-то чего ради прошибаешь череп?!

От окна я посмотрел на Короткова. Он сидел с несчастным лицом. Бедняжка, не любит никого подводить, но что же делать, если высшие интересы...

- Алик, я не могу, пойми. - Голос его звенел, рука была прижата к груди. Воплощение неумолимого долга и чувства вины. - Не могу я разрешить делать эти пять экземпляров кустарно, это принцип, которому невозможно изменить. Лучше я уволюсь, ладно? Это все решит.

- С ума ты спятил, понимаешь, окончательно! - сдавленно сказал Твердохлеб и вскочил.

Коротков болезненно сморщился.

Итак, мысль об уходе у него все же возникла...

Ночью, проводив Твердохлеба на поезд и учтиво простившись с Коротковым, я вспомнил, что так и не узнал, зачем понадобилось изолировать Миру после всего, что уже произошло.

Много странных капризов у моего главного инженера. Но это не каприз.

Среда, утро, восемь сорок пять. Виктория Павловна сообщает, что меня хочет видеть женщина, которая назвалась супругой Неженцева.

- Так и представилась? - переспросил я.

- Именно так. Передайте, говорит, директору, что его хочет видеть супруга Неженцева.

- Пригласите, - велел я.

В полдень Виктория Павловна принесла телетайпограмму от Торквадзе: "Четверг встречайте Федорова ответственного изготовление образцов".

Перед концом рабочего дня я вызвал Гарика Максименко, объявил, что на субботу назначен коллективный выезд в заводскую зону отдыха. Культурное обеспечение возлагается на комсомольскую организацию.

В девятнадцать тридцать позвонил Короткову, он еще был у себя. Я спросил, как продвигается изготовление формы литья на распределитель. Он ответил, что изготовление формы теперь его не заботит.

- Напрасно, - сказал я.

Он помолчал, потом пробормотал неразборчиво - по-моему, у него кто-то сидел - и положил трубку. Спустя минуту зашел ко мне.

- Зря ты запустил форму, - сказал он. - И вообще зря ты это... Я правильно действую. Плунжерный распределитель - вот источник неточностей в гидравлике. И в новой, и в старой. И нашей, и конкурентов. Мира нашла это математическим анализом.

- Мне кажется неуместным математический анализ за полтора месяца до готовности образцов.

- Работа мысли не регламентируется ярмарками, - ожесточенно сказал он. - И прерывать ее ярмарками тоже не стоит.

- Настоятельно прошу взять изготовление формы литья под личный контроль и ежедневно информировать меня о ходе работ.

- Извини, этого я делать не буду. Нет времени.

- Что ж, - сказал я, - спасибо за помощь, она вполне в стиле твоих последних деяний. Спасибо. Сам прослежу.

Я зажег свет. Он смотрел на меня просительно и виновато, жалобная складка залегла у губ, и что-то такое было в выражении лица, словно он силился и не мог прояснить лежащее между нами огромное недоразумение. Сел, ссутулясь, на один из стульев в середине длинного ряда, стоящего вдоль стены кабинета. Вдали от моего стола, теряющийся среди стульев, он показался маленьким и одиноким. Да и действительно он невысок, на восемь сантиметров ниже меня...

- Единомыслие-то наше, которым я так дорожил, потерялось, кажется, - сказал он устало и с полувопросительной интонацией.

- Не по моей вине, - парировал я.

- Какая разница... - Он и не пробовал оправдываться. - Потерялось... Значит, надо из этого делать выводы.

- Ну, какие же выводы, - сказал я. - Просто тебе следует прекратить свое донкихотство и подойти к требованиям момента реально.

- Реально - значит, признать превосходство волевых моментов?

- Реально - значит, сочетать желаемое с действительным.

- Наверно, ты прав, - сказал он и с досадой прищурился на яркие плафоны. - Но тут ведь такое дело, себе не прикажешь... Ты не думай, что я все это нарочно... ну, не помогаю тебе. Я и вправду не могу, Алик, честное слово. Извини.

- Бог простит, - холодно сказал я.


* * *


Встречать Федорова я поехал один - и потому что присутствие главного инженера не обрадовало бы Федорова, и потому что прибытие Федорова не осчастливливало главного инженера. Относительно приязни Федорова к себе я тоже не обманывался, тем не менее по дороге на вокзал заехал на рынок и купил букет роз. На многое не рассчитывал, лишь на то, что букет даст мне минуту обычного, неделового разговора, а больше и не требовалось: я должен был успеть до начала сухих отношений инспектируемого и инспектирующего вставить одну фразу, всего одну...

Поезд приходил в семь двадцать две, рановато, но Федоров оказался деловит и свеж, словно вышел из собственной квартиры, а не из четырехместного купе, лишенного примитивных удобств. На нем, как и на Твердохлебе, был серый костюм, но смотрелся он совсем иначе. Глядя на безупречный ворот его рубашки, я похвалил себя за предусмотрительно надетую трикотажную блузу: состязаться с Федоровым было невозможно.

Он принял розы и поверх очков выразительно уставился на меня: дескать, спасибо, но все напрасно, ваше подношение ничего не изменит. Я улыбнулся, пожал плечами и спросил, как он доехал. Да ничего, сносно, только в соседнее купе набились какие-то спортсмены, полночи пили и спьяна громко разговаривали. Сочувствую, но спортсмены это что, божественная шутка, а вот со мной однажды ехали три отпускника с Сахалина, вот это было действительно, интересно. И чем же кончилось? Не помню.

Так мы дошли до машины, и я сказал:

- Алексей Васильевич, хочу вас предупредить, что, к сожалению, Короткова с его максималистских позиций сдвинуть оказалось невозможно...

- Сдвинем, - сказал он, открывая дверцу.

- Минутку, - сказал я и придержал его. - Не сдвинете, я-то его лучше знаю. Единственное, чем вы можете на него повлиять, - это угроза, пусть мифическая, что снят с должности будет не он, а я. Вот и все, чего он боится.

Он недоверчиво и холодно посмотрел на меня поверх очков:

- Это еще что за нежности?

- Долго объяснять, - сказал я. - Просто, если угодно, учтите.

Он пожал плечами и полез в машину.

Как и все современники, я придерживаюсь принципа - "не ждать милостей от природы". Из этого следует, что надо предвидеть и исключать случайности. В это утро таковой была нежелательная встреча Короткова и Федорова. Мне нужно было, чтобы они увиделись вечером, после того, как Федоров оценит меру нашей неготовности (или готовности, если бы он вдруг оказался объективен), а Коротков оценит агрессивность, недоброжелательность и недоверчивость ревизора. Никак иначе не могли быть высечены искры для воспламенения уже сложенного костра, в котором я намерен сжечь без остатка все гордиевы узлы...

Поэтому еще накануне я предупредил Короткова о приезде Федорова и описал его маршрут. Коротков заверил меня, что с удовольствием передал бы кому-нибудь право встречать высоких гостей, что предпочел бы совсем на глаза не попадаться и что его маршрут с маршрутом Федорова не пересечется ни в одной точке.

Из гостиницы мы поехали на завод, я спокойно ввел Федорова в приемную и нос к носу столкнулся с Коротковым, который выбежал, едва не сбив гостя с ног. Мы вошли, ничего не понимая, и тут же оказались вовлеченными в события: Виктории Павловне стало плохо, то ли давление, то ли сердце. Вслед за Коротковым появился врач. Замеры, прослушивания, уколы, я вызвал машину, но секретарша моя ехать домой отказалась наотрез, сказала, что ей уже лучше, совсем хорошо, и она будет работать.

После этого разбегаться в разные стороны было бы попросту неприлично, и я пригласил Короткова зайти. Он ответил, что у него начинается совещание. Вмешался Федоров и властно попросил уделить ему три минуты...

...Через три минуты Коротков встал и сказал:

- А чего вы, собственно, орете? Есть у вас полномочия - валяйте, снимайте меня с должности. А орать на меня бросьте, мы с вами для того мало знакомы.

Я выскочил вслед за ним:

- Ты что, ополоумел?

- Если бы не ты, я бы ему еще не так... - сказал он и ушел, весь дрожа.

Дебют состоялся.

Чем весь этот день занимался Коротков, я не знаю.

А Федоров неистово лазил по заводу в сопровождении Колонцова и Грачика. За Колонцова я был спокоен, а Грачику дал категорическое повеление не вступать с гостем в пререкания и ни в чем не утаивать правды. Федоров сверял планировки с действительным расположением оборудования, рылся в технологических картах, экзаменовал рабочих, ревизовал оснастку наподобие того, как это делал я, но дошел до того, что велел при себе испытать два штампа и сравнил полученные детали с контрольными образцами.

На восемнадцать ноль-ноль он велел собрать начальников цехов и отделов, занял место за моим столом, долго, насупясь, молчал, а затем объявил, что перед заводом поставлена задача в течение месяца изготовить пять автоматов "Модели Икс", но он не видит причин, по которым нельзя было бы в течение этого же месяца изготовить пятьдесят или даже сто таких автоматов. (Тут он вперился в Короткова, но тот глядел в окно с демонстративным безразличием, словно все эти декларации к реальным заводским делам никакого отношения не имеют, досужие разговоры, детский лепет. Федоров облизнул губы, отвел глаза и продолжал.) Технически завод готов к выполнению сложнейших задач, но не готов к ним морально. Кто в этом виновен, он еще разберется.

- Завтра в конце дня мы встретимся снова, прошу подготовить соображения и замечания по существу дела. Вы свободны. Товарища Короткова прошу остаться.

Коротков не изменил позы, он все так же сидел у окна, только то и сделал, что закурил, когда все вышли.

- Присаживайтесь сюда, - велел Федоров.

Коротков не шевельнулся и не повернул головы, только ноздри у него раздулись. Федоров кряхтя вылез из-за моего стола, пересек кабинет и уселся возле Короткова.

- Садитесь-ка здесь и вы, товарищ Покровский, - пригласил он. Эта перемена тона мне не понравилась.

- Хорош денек, - ворчливо произнес Федоров, протирая очки. - За такой день теряется кило веса.

- Мы каждый день так работаем, - ввинтил Коротков.

- За то вы и зарплату получаете, - отозвался Федоров. - Наверно, раза в два-три больше моей.

- Я ее не получаю, я зарабатываю.

- Вы гостей всегда так встречаете?

Разговор шел помимо меня, и это стало тревожить всерьез. После утренней стычки я никак не ожидал, что высокомерный Федоров проявит хоть какую-то инициативу для налаживания контакта...

Павлуша на реплику о гостях с ответом не замедлил:

- Вы не в гости приехали, и я не хозяин.

- Ну, если не в гости, тогда давайте по делу. Ваши планы и капризы меня не интересуют, я ответствен только за пять образцов. Значит, давайте думать, как их изготовить, числя запуск в производство с понедельника.

- Мы не готовы начать с понедельника, - отрубил Коротков.

- А с какого дня будете готовы? - любезно спросил Федоров. - Со вторника, со среды, с четверга после дождичка?

- Автоматы есть, - вдруг выпалил Коротков. - Но со старой гидравликой я их под испытания не поставлю.

- Павел Андреич, не знаю, отдаете ли вы себе в этом отчет, наверно, нет... - У меня отвисла челюсть: чего угодно я мог ожидать, но не этого "Павел Андреич" из уст Федорова, это обращение меня потрясло. - Дело в том, что за не поставку автоматов вам хорошенько намылят шею, а вот вашего директора даже снять могут. Ведь не этого же вы добиваетесь...

И тут по тону Федорова я понял, что он воспользовался моей подсказкой и стращает Павлушу не из одних только деловых соображений. И уж, конечно, не ради меня. Он опасается, что этот упрямец доведет дело до того, что сам будет отстранен от должности, а Федоров теперь, после знакомства с заводом, этого уже не хочет - он, недавно настаивавший на этом!

Наступило молчание, только деревья шелестели под окном, облитые высоким еще вечерним солнцем. Коротков смотрел на меня, Федоров, не отрываясь, на Короткова, я на Федорова...

- Разрешите до понедельника подумать, - сказал Коротков.

- Время сейчас на вес... - начал я.

- Что ж, до понедельника можно, - сказал Федоров.

Я пришел домой поздно и, прикинувшись еще более усталым, чем был на самом деле, сразу лег спать. Мне не хотелось разговаривать.


* * *


В пятницу утром, в ванной, умываясь, как обычно, до пояса, я вдруг ужаснулся: не мог вспомнить, делал ли только что гимнастику? Уставился в зеркало. На меня глядело волевое лицо поджарого, находящегося в отличной спортивной форме, знающего себе цену, делового и очень растерянного человека. На виске я увидел несколько седых волосков и тогда успокоился: вспомнил, что обратил на них внимание, приседая перед зеркалом (последнее упражнение). Значит, я проделал весь утренний ритуал бессознательно, чересчур погруженный в обдумывание предстоящих действий...

Тревогой этих дней стало отсутствие Миры Булах. Ее не было на заводе, не было дома. Спокойствие на сей счет Короткова и Неженцева внушало подозрения.

"Знаешь, надо как-то изолировать Миру. Для пользы дела".

Проведя оперативку, я вышел в приемную и спросил у Виктории Павловны:

- Где Федоров?

- У главного конструктора.

- Я уезжаю. Приеду в два.

До базы отдыха пятьдесят километров. Дорога все время полем, и только на последнем участке лесной проселок. Ехать довольно долго, но для меня время пролетело незаметно: было о чем подумать. И чем больше я думал, тем больше охватывало меня то же чувство, которое испытал однажды в детстве, изуродовав уникальный дядин чернильный прибор.

В километре от базы отдыха я остановил машину. Справа была поляна, слева, за широкой канавой, все гуще теснились деревья. Я вышел и углубился в лес. Мне хотелось войти на территорию базы не через ворота, где меня могли видеть постоянно живущие в маленьком домике супруги-сторожа.

Я шел напролом, стараясь не шуметь, и давил тяжелыми подошвами кустики земляники и папоротника. В лесу было тихо, чисто и сыро, пахло прелью, переменчивое солнце из-за облаков то высвечивало яркие, нежно-зеленые пятна, то погружало перспективу в тревожный мрак.

Мысли упорно вертелись вокруг того же...

Хуже всего то, что мое поведение Коротков считает естественным, а своей неуступчивости почти стыдится, потому что на фоне будничных забот о планах и графиках его принципиальность выглядит (так ему кажется) высокомерием и гордыней. И с завода уйдет так же - не злясь, никого не обвиняя и пребывая в детской уверенности, что это он сам так решил. И даже не заметит, кто и как подвел его к этому решению...

Вот бы еще и Ира не заметила...

Но что остается делать? С таким главным инженером я, несомненно, сверну себе шею. Раньше пли позже.

Через неглубокий ров, до половины засыпанный палой листвой, я вышел к ограде территории и пошел вдоль нее. Шел медленно, всматриваясь в каждую группу кустов. Показался пруд, на крутом берегу домики с остроконечными крышами, но по-прежнему нигде не было ни души. И все же я был уверен, что найду то, что ищу, и тихо шел вдоль металлической сетки, ограждающей территорию. Я уже почти обошел ее всю по периметру, миновал купальню, заболоченный ручеек, уже стала видна находящаяся в центре детская площадка с качелями, каруселями, лестницами...

Есть! Ну, еще бы, куда деться от логики...

- Мира, здравствуйте.

Она встрепенулась и поднялась с колен - в легком плащике с оттопыренными карманами, а под колени был подостлан полиэтиленовый пакет.

- Здравствуйте! А как вы узнали, что я здесь?

- А я ничего не узнал. На завтра назначен выезд в зону отдыха, я приехал, чтобы убедиться, что здесь все в порядке и люди смогут хорошо провести день. Обождите, сейчас я к вам переберусь.

Нетерпение было так велико, что я не пошел к воротам, до которых оставалось метров двести, а перемахнул через ограду у первого же опорного столба.

- Ну, рассказывайте, какую идею разрабатываете здесь, в тишине и уединении. Ручеек, которому вы молились, стоя на коленях... Вряд ли Тереза похвалила бы вас и за эту позу и за наивную защиту от сырости. Так о чем вы вопрошаете ручеек?

- Появилась идея заменить в нашей гидравлике плунжерный распределитель струйным.

- Хм... Если память мне не изменяет, такого распределителя в природе еще не существует...

- В природе есть, а в технике действительно пока еще нет.

- И вы решили скоренько его сделать? Подходящее выбрали время... Чья идея?

- Это не Пашик.

- Кто?

- Это не Павел Андреич. - "Пашик"! Не слышал, чтобы его так называли...

- А кто же?

- Это я.

Только боязнь за драгоценного Пашика и не менее драгоценного Неженцева заставила ее назвать подлинного автора. Вот кому я обязан новыми заботами...

- Пойдемте-ка, сядем поудобнее на детской площадке, и вы расскажете обо всем этом обстоятельно...

... На одном из симпозиумов по гидравлике слесарь экспериментального цеха Сергей Медведюк...

- Медведюк? - переспросил я. - Слесарь? Вы не путаете? Он, по-моему, только год назад пришел на завод. Возможно, вы имеете в виду его брата, инженера-технолога?

Нет, не путает, на заводе он действительно год, но до этого два года посещал курсы для школьников, открытые при заводе. Так вот, он сказал, что когда-то где-то читал о струйном методе управления потоками газов, ну, наверно, и жидкостей, вот бы такой метод применить к нашей гидравлике. Медведюка не осмеяли, на симпозиумах даже самые бредовые идеи осмеянию не подлежат (к сожалению), но на сообщении его не задержались и пошли дальше.

А Мира задумалась. И спустя некоторое время сказала Неженцеву: если бы идею можно было воплотить конструктивно, она рискнула бы взяться за расчет. Неженцев пожал плечами и спросил, что бы это могло дать практически, в смысле точности. Мира показала набросок с фантастическими результатами. Спустя неделю Неженцев показал Мире схему струйного распределителя. "Не спалось что-то", - таков был его комментарий.

Распределитель представлял собой трубу переменного сечения с плавными переходами и большим количеством отводов с разных сторон. Преимущество такого распределителя не только в крайней простоте изготовления, но и в непостижимой скорости срабатывания: нет ни плунжеров, ни вообще движущихся деталей.

Мира взялась за расчет. Сначала все шло хорошо, но усложнение программы застопорило ее успехи. Обратились к Короткову: что делать - продолжать или оставить? Времени ведь нет. Коротков ознакомился с материалами и сказал, что посоветуется с директором. (Видимо, тогда он и пытался заинтересовать этой идеей меня.) День спустя он велел гнать вовсю, а потом и вовсе привез Миру сюда, чтобы ничто не отвлекало ее от головоломных выкладок.

Как инженера Короткова можно извинить: новизна идеи и ее изящество вне конкуренции. К тому же плунжерному распределению столько же лет, сколько паровой машине, новым возросшим требованиям оно органически не соответствует. Как главного инженера его извинить невозможно: администратор обязан учитывать требования момента.

Впрочем, анализировать теперь излишне, выводы уже сделаны...

- Ну, и на каком же вы теперь этапе?

- Очень трудная задача, - доверчиво пожаловалась Мира и вынула из кармана плаща блокнот, испещренный математическими символами. - Исполнительный поток большой массы и малой скорости, а управляющие потоки наоборот... Вот, смотрите...

- Для меня это китайская грамота, - мягко сказал я.

- В общем, надо как-то учесть массу управляющих потоков. Если это удастся, можно будет составить уравнение для расчета сечений.

- Сроков, конечно, назвать не можете... Понимаю, от вас это не зависит... Здесь у вас все есть, не терпите ли неудобств?

- По Муньке скучаю.

- Завтра его привезут. Что ж, желаю успеха.

Я медленно шел к воротам.

Вот вам и радий, глубокоуважаемый Александр Ильич. Какой, однако, всплеск чувства и ума...

Но предположения-то мои оправдались. Бедняга, ничего он не успеет до понедельника...

Я вернулся на завод, нашел Федорова и повез его обедать. За обедом он с хмурым восхищением говорил о коллективе. Такого коллектива он не видел нигде, это что-то неправдоподобное, во всяком случае, он не поверил бы, если бы ему рассказали. Но приходится верить, потому что вот он, наяву...

Но вопросов он мне не задал: как нам удалось создать такой коллектив, на кого мы опирались, чем влияли... Не спросил.

Я предложил в субботу повозить его по городу. Он сказал, что хочет взглянуть на базу отдыха. От машины тоже отказался: "Поеду со всеми".

Когда пообедали и я отвез его в гостиницу, было семь. Как правило, Коротков уходит с завода около восьми. До завода двадцать минут езды, и откладывать разговор с ним было невозможно, но так мне не хотелось этого разговора!..

Я любезно покивал Федорову, с прощальным жестом скрывавшемуся за стеклянной дверью отеля, откинулся на спинку сиденья и замер. Мой терпеливый шофер глядел перед собой, положив одну руку на баранку, а другую на рычаг переключения передач. Стайка детей перебегала дорогу, девочка с белым бантом, едва достигнув тротуара, стала прыгать через скакалку, прохожие расступались. Дома нежились в вечернем воздухе, верхние этажи еще освещались солнцем, над крышами кружили голуби. А мне предстояло говорить с Коротковым...

- На завод, - со вздохом сказал я.

В свой кабинет я вошел ровно в половине восьмого и тут заспешил. А вдруг он ушел? Из дому вытаскивать его неудобно, а разговор должен состояться, должен!

Прямо от двери я направился к пульту и нажал кнопку "Гл. инженер". Через несколько секунд под кнопкой зажглась лампочка, я взял трубку и сказал:

- Зайди, надо побеседовать.

Я еще не успел снять плащ, как Коротков вошел.

- Что-то случилось? - спросил он.

- Случилось? Нет. Просто я был на базе отдыха, видел Миру...

- Ясно, - сказал он. - Но я же давно порываюсь тебе рассказать...

- И не можешь, потому что я не хочу об этом слышать, - отозвался я. - Мне было ясно, что ты занят изысканиями. Но таких капитальных исследований в столь критический момент я не ждал даже от тебя. Что-либо более несвоевременное даже представить себе невозможно. Неужели тебя не отрезвляет, что такого устройства вообще не существует в технике?

- Если что-то не изобретено, то не потому, что это невозможно, а потому, что изобретатели мало работали.

- На прогресс техники ушли века, а в твоем распоряжении дни. Или об этом ты вовсе не думаешь?

- Я верю в струйный распределитель, - упрямо сказал он.

- Вот что... Верю... Садись, Павел Андреич, надо поговорить обстоятельно.

Впервые в жизни я назвал его по имени-отчеству наедине. Брови его взлетели, а на лице появилась страдальческая улыбка. Нащупал кресло, сел, не сводя с меня взгляда. Сел в свое кресло, всегда здесь сидел на совещаниях - за маленьким столиком, приставленным спереди к моему столу. Я сел за этот же столик напротив него и выложил на столешницу обе ладони. Почему-то мне захотелось принять именно эту позу, в ней был упор, она придавала моему наступательному порыву недостающую уверенность. В этой позе, не шевелясь, я просидел весь разговор.

- У меня никогда не было иллюзий относительно того, легко ли на тебя влиять. Сам знаешь, какого я мнения о твоем здравомыслии. Но зато никогда не было у меня сомнений в высочайшей степени свойственном тебе чувстве ответственности. Не сомневаюсь в нем и теперь, до этого дело не дошло, но убедился, что это чувство упомянутым отсутствием здравомыслия нейтрализуется полностью.

Я сделал паузу. Он молчал и глядел на какую-то гайку, которую перекатывал в пальцах.

- За время, что я руковожу заводом, мне уже дважды пришлось отчитываться перед парткомом не как директору завода, а как коммунисту Покровскому. Между тем о твоем самоотчете даже вопрос не возникает. Не знаю как, но тебе удалось поставить себя в такое положение, окружить себя таким ореолом, что любое твое действие априорно признается правильным...

Он поднял голову.

- Это я себя поставил в положение? Это я себя окружил ореолом? - Вдруг сморщился, махнул рукой. - А, ладно... Ну-ну, давай дальше.

- Любой твой поступок признается безукоризненным, - повторил я. - Но не все безукоризненное с нравственной точки зрения безукоризненно с точки зрения здравого смысла...

- Даже так...

- Мое утверждение относится к производству, - уточнил я. - В производстве решение может быть самоотверженным и в то же время неразумным. Например - то, что ты затеял теперь. Это козырная глупость.

- Алик, я верю в струйный распределитель. Верю!

- А я не верю, Павел Андреич. И даже если бы верил, не посмел бы вручить этой вере судьбу многомиллионной сделки, важной для государства.

- Да ведь она тогда только и состоится, эта сделка! Если будет распределитель, состоится не раз, а многократно! Тогда только утвердится репутация нашей фирмы - не случайно, а как закон!

- Чепуха, Павел Андреич. Детский лепет. А мировой рынок - угодье акул, детям там делать нечего.

- Акулы торгуют первосортными товарами, - отчеканил он. Теперь на его лице следа не оставалось первоначального недоумения, оно было жестко. - Товарами торгуют! А экспансия - это уже дело другого порядка.

- Прекрасно! - Я чувствовал, что стал на зыбкую почву, пора переступить. - Товары. Очень хорошо. У тебя было три года. Товар предложил именно ты. Предложил без струйного распределителя, тогда понятия такого не существовало в нашем обиходе. На что ж ты рассчитывал? И как у тебя после этого хватает смелости говорить о товаре, имея в виду Товар с большой буквы?

- Алик, но ведь именно в этом смысл технического прогресса - в непрерывном совершенствовании найденных решений, в поисках новых...

- Это поиски абсолюта. - Наконец мне удалось встать на гранитный щит практической обоснованности и, честно говоря, хотелось на нем хоть немного потоптаться. - Хочешь предложить рынку посулы и попросить его обождать? Он ждать не станет. Рынок - это непрерывное движение и непрерывное обновление товаров. Именно товаров, а не замыслов. На рынке замысел - всего лишь реклама товара. Дай одну модель, через год другую, лучшую, еще через год...

- Так и будет, - твердо сказал он. - Мы же только-только выстроили завод, осваиваем первую собственную модель!..

- Однако эта модель в ее первозданном виде не оправдывает надежд.

- Я исходил из комплектующих.

- Зачем же ты исходил из негодных комплектующих?

- Да ведь паспортные данные!.. Мог я знать, что они не будут соответствовать действительности?

- Должен был знать.

Он горько засмеялся:

- Ну, да, должен был! Универсальный довод. Руководить - значит, предвидеть, так?

- Молодец, теорию знаешь.

- Между прочим, я все же предвидел. И тогда еще предлагал, чтобы мы сами освоили производство гидравлики...

- Павел Андреевич, это слова. А результат - вот он. Автомата нет. - В лице его отразились нетерпение и несогласие, но он смолчал. - Теперь о нашей совместной работе... Не знаю, по чьей вине, но у нас на заводе директор и главный инженер работают разобщенно.

Он вскинул и опустил глаза. Я умолк, и на сей раз он воспользовался паузой, но сказал только:

- А я-то думал... - И умолк.

- Да?

- Мне казалось, мы работаем абсолютно четко: вся сфера управления поделена и перекрыта, но никто в чужие области не вмешивается. Я думал, что с этим у нас все обстоит просто идеально, как нигде: ты занимаешься тем, чем сам бог велел и в чем я слабак, - финансами, кадрами, строительством, производством, планами, представительством и все такое. А я техникой. Это значит - разобщенно?

- Главный инженер - это главный инженер. А директор - это директор.

Очень небогатая мысль, но в контексте нашей беседы она прозвучала. Тем паче что второе предложение я ощутимо акцентировал...

Установилось молчание. Он вытащил сигарету, но не зажег и держал в руке - должно быть, чтоб не тревожить меня дымом. Держал и задумчиво рассматривал. Потом поднял взгляд - такой усталый!.. Я чувствовал, что все мышцы у меня окостенели от напряжения, но не изменил позы - ладони уперты в столешницу, корпус чуть наклонен вперед - и не отвел глаз.

- Все-таки, наверное, надо мне уходить с завода, - сказал он. - Неладно что-то получается...

- Может, не тебе надо заходить, а мне, но получается действительно неладно. Один из нас заблуждается. Очень кстати два выходных дня, стоит поразмыслить и подвести некоторые итоги... Между прочим, ты помнишь, что в понедельник Федоров ждет ответа?

Он кивнул. В сумерках я плохо видел выражение его лица, но мне показалось, что он усмехается. И это удержало меня от напоминания о том, что отдуваться за этот ответ придется не столько ему, сколько директору. Что-то мне подсказало: усмехаясь, он именно об этом думает...

- К тебе на днях приходил директор механического завода, - сказал я ему в спину. Он быстро обернулся.

- А что? - Голос его прозвучал почти весело. Не верю, что это веселье было искренним... - Хороший парень. Он мне только что звонил. Ей-богу, хороший парень. Разве нет?

Я онемел. Неужели он все понимает?

Нет! Не может быть!

Почему - не может быть? Он благороднейший человек, верно. Но благородные люди не все сплошь дураки. Он - не дурак. И уже далеко не дитя. И не единожды претерпел за свое благородство. И не отступился. Почему же - не может быть?

Когда за ним закрылась дверь, она словно отрубила кусок моей жизни. Невыносимо захотелось курить. А я ведь никогда не курил, только баловался...


* * *


У меня подведение итогов началось в субботу с утра. Я проснулся - уже с ощущением происшедшего непоправимого несчастья и лежал с закрытыми глазами, подавленный, не понимая, что произошло. Потом понял. Еще ничего не произошло. Еще я мог вызвать машину, поехать и сказать: "Павлик, ну-ка давай сначала..."

Но ничего такого я не сделал. Я бесстрастно выполнял обычную программу выходного дня: поднялся, поглядел на градусник за окном, удостоверился, что погода превосходна, сделал гимнастику и наполнил ванну.

Иры дома не было, она ушла в свою поликлинику на двенадцатичасовое дежурство.

Приняв ванну, я позвонил на завод, выслушал рапорт о прибывших грузах, о подаче вагонов под погрузку, а потом долго стоял у телефона, кажется, не отдавая себе отчета в своих намерениях. Номер Короткова я набрал автоматически, словно робот, и долго слушал длинные редкие гудки...

Потом в руках у меня оказалась моя коричневая тетрадь, предусмотрительно взятая домой, чтобы отыскивать зафиксированное на ее страницах непослушание моего главного инженера и в том находить себе оправдание. Но мне не везло, глаза натыкались на такое: "Главный инженер - техническая совесть предприятия". "Культура производства: перестройка психики столь основательная, чтобы любой работник даже при желании не позволил себе сделать что-либо тяп-ляп".

Это мои слова. Если у него сохранилась такая запись, он может укорить меня в том, что теперь я заставляю его не что-либо, а выставочные образцы, от которых зависит все, делать тяп-ляп...

Но он не бросил мне такого упрека. Да и никакого иного. Самый невыносимый упрек именно в том, что он ни в чем меня не укорил...

Проснулся Адик, вяло щурился, отходил от сна, а потом сразу стал проявлять активность и требовать развлечений - кино и луна-парка.

За завтраком мама спросила:

- Сыночек, что случилось?

- С чего ты взяла, ма, абсолютно ничего, - сказал я.

Мама вздохнула так, что мне стало ясно: не поверила. А вечером за мной будет наблюдать Ира. И потом у нее будет сколько угодно оснований связать мою подавленность и то, что теперь уже неизбежно произойдет...

- А где папа? - спросил я, чтобы интересом к мелким событиям рассеять мамины подозрения, будто меня гнетет нечто из ряда вон выходящее.

... Да, не действуй я так, как действую, - не обладал бы тем, чем обладаю. Но где-то, кажется, я потерял чувство меры, где-то мой метод влияния стал утрачивать правоту, которую придавали ему ранее внеличные цели...

-... В библиотеке конференция по метрологии, - услышал я мамин голос, - масса приезжих, наверно, он и завтра там будет...

Кто - он? Ах да, я же спросил, где папа...

Трудно мне будет провести этот бесконечный день. Хорошо, что предъявляет свои права Адик, на него уйдет много времени.

Вечером я послал за Ирой машину и уселся с газетами в кресло. Пришел папа, долго умывался и оживленно о чем-то рассказывал маме, потом заглянул ко мне. Я махнул ему рукой, он вошел, уже в домашних брюках, в легкой рубашечке навыпуск, и сказал, что многие иногородние гости заинтересовались нашим заводом и хотели бы побывать на нем с экскурсией, как я на это смотрю?

Ответить я не успел: зазвонил телефон.

- Алик? Привет. - Грачик. Сейчас последуют новости. - Слушай, директор, помаленьку отрываешься от масс? Чего это тебя не было на мероприятии?

В лоб, по-грачиковски. Так же и отвечу.

- В видах авторитета. Не следует без крайней надобности являть свой лик.

- Да? Вот ты не являешь лик, а Павлуша там уже плетет черт знает что!

- Что же именно?

- А то, что он уходит с завода, вот что.

- Давай-ка без загадок и методично, с начала.

... Коротков прибыл раньше всех за рулем служебной машины с семьей и Неженцевым. Потом на пяти автобусах приехали рабочие и ИТР. Еще не успели расположиться, а комсомольцы уже развесили между двух сосен полотнище с наклеенной на нем огромной газетой под странным названием "Крикнул мальчишечка басом", возле газеты собралась толпа, начался хохот, и это дало начальный заряд всему мероприятию.

Завтракали на веранде гостевого домика - Коротков с семейством, Неженцев, Федоров, Комашенко и Грачик. Центром внимания стал Федоров. Оживленно рассказывал эпизоды из своей биографии, богатой встречами с людьми, чьи имена можно встретить в Большой Советской энциклопедии, шутил, ухаживал за Терезой и просил Павла Андреевича пощадить старика, которого такая красавица, как Тереза Владиславовна, конечно же, не примет всерьез.

Потом женщины с ребенком и Неженцевым ушли в лес, а Коротков, Федоров, Комашенко и Грачик остались на веранде за бутылкой "Ркацители". Коротков не пил, сослался на то, что он за рулем, но много курил. Говорил Федоров. Он был многословен, но подошел к главной теме деликатно. Завод так подготовлен к выполнению самых сложных задач, что, не убедись Федоров в этом собственными глазами, он не поверил бы самому красноречивому и восторженному рассказу. Он впервые видит столь основательную, прямо-таки классическую завершенность подготовки производства. И ему хотелось бы, если это не секрет, узнать, какими мотивами руководствуется Павел Андреевич, оттягивая начало серийного выпуска "Модели Икс".

Коротков сказал: Алексей Васильевич преувеличивает, не так все розово, на гидравлике смежников "Модель Икс" мирового признания не получит, но, строго говоря, эта трудность уже почти пройдена, так как заканчивается разработка принципиально нового гидрораспределения; большего, к сожалению, он сказать не может, так как до получения приоритетной справки из Госкомитета по делам изобретений и открытий это является секретом. Федоров осторожно заметил, что процесс изобретательства трудно ограничить конкретным сроком и вряд ли можно, применительно к изобретательской работе, сказать, что она заканчивается; она и заканчиваться может неопределенно долго, а время сейчас воистину на вес золота, и требования Минвнешторга и нашего собственного министерства, учитывающие возможность большого контракта, по его мнению, справедливы. Коротков сказал: несомненно; неудачно получилось, что идея нового гидрораспределения подоспела к концу подготовки производства; идея подоспела, а разработка не завершена; но, если уж так получилось, в сложившейся обстановке он не вправе ни противиться запуску "Модели Икс", ни давать разрешение на этот выпуск, так как последнее противоречит его убеждениям; поэтому он уходит с завода...

Его убеждения... "Главный инженер - техническая совесть предприятия"...

- И никто из вас ему не ответил? - сухо спросил я. - Не объяснил, что работа главного инженера строится не на понятиях "удачно получилось" или "неудачно получилось", а на железной необходимости выдерживать сроки и стыковать их с ритмом мировой экономики? Что необходимо приноравливаться к выставкам и ярмаркам, ибо они не станут приноравливаться к нам?

- Так ты что, позволишь ему уйти? - возмутился Грачик.

- Нет, конечно. Просто, я не позволю ему играть заводом. Мне только странно, что никто из нас, слыша от него такие заявления, не растолковал ему его ошибку.

Оказалось, Комашенко что-то говорил, но вовсе не то, что бы мне хотелось. Он заявил, что ни партком, ни райком Павла Андреевича не отпустят.

Павлуша сказал:

"Райком не отпустит - горком отпустит. Я ведь не на легкий хлеб стремлюсь".

"Например?"

"Ну, скажем, на механический завод".

"Куда? Вы шутите! - воскликнул Комашенко. - На этот заводик? Думаете его сделать гигантом индустрии?"

"Зачем его делать гигантом... И вообще - какая разница, где работать? Лишь бы работать. На маленьком заводе свои большие трудности. И работы непочатый край."

- Молодцы, ребята, славно поговорили, - раздраженно сказал я.

- Ты, лапочка, свою работу на нас не перекладывай, - ответил Грачик. - Это ты с ним должен говорить, а не мы. Если уж на то пошло, Павлик заслуживает лучшего отношения, уж ты-то это знаешь.

Едва я положил трубку, как вошла Ира. И тут же опять зазвонил телефон.

- Александр Ильич? Здравствуйте, это Комашенко.

- А, Владимир Андреич... Ну как провели день?

- Там комсомольцы в своей газете продернули Налбандяна, что база до сих пор не сдана под заселение и на нее можно совершать только такие вот набеги. Думаю, это упрек в ваш адрес.

Многообещающее начало...

- Вы же знаете, Владимир Андреич, все упреки - они в адрес директора, - сказал я, - уж такая у него собачья должность.

- Все как все, но один особенный, - сказал Комашенко, и по изменившемуся тону я понял: сейчас речь пойдет о Короткове. - Вы меня слышите?

- Слышу, Владимир Андреич. Ради бога извините, только что жена вернулась с дежурства, договорим в понедельник.

- Александр Ильич, прошу прощения, дело срочное. Если вам неудобно по телефону, я приеду.

- Сейчас? Кажется, скоро десять...

- Ничего, завтра выходной, можно отоспаться, а вопрос такой, что не терпит отлагательства.

Я заметил, что Ира стала прислушиваться, и сказал:

- Рассказывайте, не возражаю.

- Дело в том, что Павел Андреевич всерьез собрался уходить с завода.

- А вам это не почудилось? - беззаботно спросил я.

- Вы разве об этом не знаете? Впервые-то я от вас об этом услышал...

- Всерьез - нет. - Всё беззаботным тоном. Как пташка небесная.

- Мне бы, Александр Ильич, хотелось знать, - чересчур спокойно, врастяжку, как бывает, когда, волнуясь, он сдерживается, говорил Комашенко, - какая версия верна? Вы говорили, Павел Андреевич собирается уходить из-за недоверия к нему в министерстве. А я по поведению Федорова этого недоверия не вижу...

- И какая же у вас версия? - тоном простого любопытства спросил я. Он не ответил, вернее, ответил вопросом:

- Александр Ильич, а почему вы не поехали с нами?

- Чтобы стал возможен откровенный разговор. Судя по всему, он состоялся. А в моем присутствии не состоялся бы.

- Значит, что-то в ваших отношениях с Коротковым?..

- Не надо скороспелых выводов. Он подвел завод и меня, и, естественно, в моем присутствии чувствует себя скованно.

- Ну, хорошо, разговор состоялся. Что вы теперь намерены предпринять?

- Обстоятельно и спокойно все взвесить вместе с вами и с ним.

- Когда?

- Не будем откладывать, прямо в понедельник.

- Александр Ильич, он уже все взвесил. Время дорого до понедельника, надо удержать Короткова от следующего шага...

- Не будем преувеличивать, Владимир Андреевич, - сказал я. - Не утверждаю, что все уладится легко, но уладится.

- Уладится? - сухо спросил Комашенко. - Если Коротков останется? Или если уйдет?

Ира здесь, и я не могу не только вспылить, но даже обнаружить, что взбешен.

- Разумеется, останется.

- Александр Ильич, хочу предупредить: если Коротков уйдет с завода, лично я буду считать, что это не результат недоразумения...

- Отдыхайте, Владимир Андреич. На вас жара подействовала. Об остальном мы с вами еще потолкуем.

Кладя трубку, я знал, что выгляжу плохо. Но именно теперь нельзя было скрывать от Иры свое настроение.

- Ну, как твое долгое дежурство? - хмуро спросил я.

- У тебя какой-то конфликт с Павликом?

- Хуже. Конфликт не между ним и мною, а между нами и министерством.

И тут опять зазвонил телефон.

- Если это с завода, скажи, что меня нет.

Ира взяла трубку:

- Добрый вечер. Ничего, спасибо. Вот он, даю ему трубку.

Коротков. С присущим ему невезением. Если бы он только знал, какое алиби перед Ирой дает мне этим звонком!..

- Здравствуй! - сказал он. - Как поживаешь? Почему не был? Все прошло волшебно!

- Что ты такой радостный? Нашел решение для струйного распределителя?

- Пока нет. Но это лишь вопрос времени. Будет тебе струйный распределитель, первый в мире и Европе!

- Когда-нибудь будет, не сомневаюсь.

- Будет - скоро! Прости, я тебя все время ставлю в такие положения... Прости. Вообще-то надо потолковать, но давай сделаем это в понедельник. Заметано?

- А если раньше? - осторожно спросил я. Вдруг что-то защемило.

- Не раньше. Я тут кое-что выясню... Есть такое решение - всем решениям решение. Адью!

- Павлик...

Но он уже повесил трубку.

- Что? - спросила Ира.

- Не знаю. Говорит, что нашел какое-то гениальное решение.

Ира посмотрела на меня долгим взглядом и снова занялась уборкой.

Что все это значит? Весь этот разговор таков, словно Павлик все понимает и ни в чем меня не винит. Но понимает. Несомненно. Или все же нет?

Разговор с Ирой произошел, когда, уложив Адика, мы сидели у телевизора. Когда Ира сказала, что страшнейшим пороком считает, если человек дорожит собою больше, чем другими, с которыми живет бок о бок, я понял, что мне не отмолчаться.

- Я не дорожу собою больше, чем другими, с которыми...

- Хочется верить, - жестко сказала она. - Не думаю, что Павлик прав во всем, но он не прав самоотверженно. Не получилось бы, что некто, противостоящий ему, прав шкурно. Иногда призвание состоит даже не в том, чтобы действовать самому, а в том, чтобы создать условия для действий другого, не умеющего защищаться и не думающего о подводных камнях.

- Аминь, - сказал я, целуя ее в висок.

В понедельник Коротков подал заявление об уходе.


Эпилог


Из-за тайфуна ярмарка в Осаке началась с опозданием, 27 сентября. Это был апофеоз. У нашего стенда собрался цвет мирового станкостроения. Конкурентов мы разнесли вдребезги.

Представительствовал Федоров. Он был элегантен и неприступен. Пояснения давал Неженцев, поминутно поправляя очки. Но при этом он не потел от волнения и даже улыбался. Филимонов был за наладчика, его красная физиономия почему-то привлекала к нему внимание, его замучили автографами. За оператора был Сергей Медведюк, этот парнишка хорошо чувствовал автомат. А я держался в тени. Мой черед настал на четвертый или пятый день, когда два каких-то деятеля затеяли возле нашего стенда шумную склоку, требуя объяснить, как мы смеем выставлять образцы на заимствованных технических идеях, не купив лицензий. Тогда я выступил вперед и попросил их аргументировать свои утверждения. Фактов у них не оказалось. А я вынул из бумажника ксерокопии четырех авторских свидетельств и патентный формуляр, показал их скандалистам и на не очень чистом английском языке заверил, что готов дать сатисфакцию любой фирме.

Респектабельный смуглый японец неопределенного возраста, слышавший эту перепалку, протянул мне визитную карточку и сказал, что согласен по окончании ярмарки купить образцы за назначенную мною сумму. Я ответил, что относительно образцов пока не могу ему ответить, но точно такие же автоматы с конвейера он может купить в любое время и в любом количестве по цене "Станкоимпорта". Он заметил, что ему понадобится много - пятьдесят штук, возможно, сто.

- Это не много, - ответил я.

Мы заключили контрактов на чудовищную сумму. На нас приходили смотреть студенты технических колледжей: преподаватели объяснили им, что струйным распределителем мы короновали достижения классической механики.

Когда, после очередной встречи с американскими промышленниками, мы заключили контракт на поставку в общей сложности четырехсот автоматов и по обширной, плоской, как геометрическая абстракция, асфальтированной территории возвращались из административного павильона к себе, Федоров сказал:

- Жаль Короткова. Испугались вы его, милейший. Жаль.

- Я испугался? Это не вы испугались?

- Ну, я... Что я? С такой высоты деталей не разглядеть. Потом, если помните, познакомившись с заводом, я вопроса о несоответствии Короткова больше не поднимал. А вы испугались: беспокойно с таким работать. Конечно, беспокойно... Сами себя и наказали, милейший.

Руки чесались врезать ему в челюсть, самоуверенному и крепкому задним умом...

Ночью, лежа в гостинице и закрыв глаза, я словно смотрю фильм-хронику о собственной жизни...

...Клумба роз и асфальтированная дорожка, с которой начинается заводская "Аллея трудовой славы". У клумбы секретарь райкома Василюк и я, в отдалении Комашенко и Колонцов. Вчера Павлик подал заявление об уходе.

Накрапывает дождь. Мы стоим в плащах у машины Василюка, дверца уже раскрыта.

- Жаль, конечно, но трагедии в этом я не вижу, - холодно говорю я. - Хочет переходить - пусть переходит. Он заявил, что ему здесь тесно.

- Зачем же вы его стесняете? - хмуро спрашивает Василюк. На "вы" и без обращения... Дожил я... И этот риторический вопрос...

- Стесняю и буду стеснять в интересах дела. У Павла Андреевича страстная натура, его постоянно заносит на поворотах.

- Не разделяю этого мнения. Уход Короткова следует целиком отнести за счет ваших, скажем, неумелых отношений. Считаю это большой потерей для завода.

- Что ж. Ростислав Андреевич, если вы так считаете, не отпускайте его. Но, повторяю, я бы отпустил.

- К сожалению, ничего иного мне не остается. Он с передового предприятия уходит на отстающее, причем на такое, в котором заинтересована вся область. Вы не хотели бы последовать его примеру?

- Сочту за честь, - резко отвечаю я, и Василюк, неприветливо простившись, садится в машину...

... Мой кабинет. Илья Грачик двумя руками несет перед собой великолепную хрустальную вазу - приз на республиканском конкурсе изобретателей "Лучшему коллективу". Я выхожу из-за стола, протягиваю ладони, и вдруг Грачик, глядя мне, в лицо, разжимает пальцы, и ваза на жестком паркете раскалывается на две неравные части.

- Ее ведь все равно Павлуше следовало вручать, - мстительно говорит Грачик.

... С завода один за другим уволилось несколько молодых специалистов, среди них Костя Бачурин и Олег Скаврон. Я вызвал Гарика Максименко и спросил, что это значит. Он бесстрастно ответил, что комсомольская организация тоскует по Павлу Андреевичу, а отдельные представители просто не могут примириться с его уходом и следуют за ним. Я сказал, что объяснение основательное, тем не менее, эти переходы надо прекратить. Максименко, помолчав, заметил, что прекратить их можно, устроив один обратный переход, в противном случае он и за себя не ручается.

... Впервые Павлик принимает меня у себя в кабинете в качестве главного инженера станкостроительного завода. Месяца не прошло, как он занял эту должность, а я в качестве представителя нашего доброго старого завода, нашей alma mater, пришел к нему просить о технической помощи, и он развивает передо мной свои взгляды - то, что сделалось ему ясно уже в первые недели пребывания в новой должности:

- Алик, что бы мы ни делали, как бы умно ни руководили, все решается уровнем технического мышления. Работал бы у меня какой-нибудь парень, чтобы мог предложить гениальное решение - р-раз! - и всех наших нынешних трудностей нет. Гений - это, брат, ого-го! Вместо ста сложных деталей - десять простых, а соответственно и оснастка, и время на подготовку производства, и все-все. Не знаешь, где взять гения? Хоть на время, а? Очень нужен.

Если бы он мыслил иначе, струйный распределитель не появился бы...

То, что я считал козырной глупостью, стало козырем нашего станкостроения...

... Это бы все еще ничего, если бы не Ира. Она вернулась в отчий дом. На очередном пусковом объекте, за три тыщи верст от родных пенат, мой тесть свалился с инфарктом. Теперь он уже дома, но плох и за ним нужно присматривать.

Прекрасно, кто против? Могу предложить и свои услуги.

Мои услуги не приняты.

Я могу сколько угодно видеться с Адиком, забирать его на конец недели, тетешкать и читать нотации; я отнюдь не лишен родительских прав; я лишен только прав мужа. Ира не пригласила меня перебраться вместе с нею, а когда это предложил я, сказала: "Лучше, если мы поживем врозь"...

На улице темно. Лишь на световом табло административного здания "Дентсу" мелькают иероглифы. Тихо. Далеко за полночь, прекратился даже бесконечный шорох автомашин. Постель удобна. Ничего не мешает мне уснуть...

Угрызения совести? Чушь. Мне не в чем себя винить. Из нас двоих именно я рассуждал безупречно. Узнав об успешных испытаниях распределителя, Павлик ограничился вздохом удовлетворения и сказал: "Ну вот...". А это ничего не "вот", нам просто повезло, что распределитель подоспел к ярмарке, как пасхальное яичко.

А если бы не подоспел?

И против этого "если" на другую чашу весов я должен был бросить судьбу завода, судьбу большой торговой сделки да еще в придачу и собственную судьбу?

Встаю утром помятый и вялый. Стада автомашин с однообразным шумом текут под окнами. Кукольно хорошенькая горничная, одетая в церемониальное кимоно, с улыбкой и поклонами протягивает на подносе набор для утреннего туалета - ароматное мыло, зубную щетку в целлофановом мешочке и крохотный тюбик розовой зубной пасты, очень вкусной, пенящейся и бодрящей.

Долго чистя ею зубы, я с отвращением гляжу на свое отражение в зеркале.


Львов, 1977


* НЕВА, NN 10-11, 1978