# Иерусалимское существование

Елизавета Михайличенко

мини-поэма

1.


О, незнакомая родня по группе крови и по факторам.

Совпали мы с тобой по дням, по страхам основным,

по ощущению врага, по сволочному вектору,

который направляет нас, как ветер - дым.

Сухая ведьмина рука качается, как сломанная ветка,

мешает воздух и песок, мы дышим и творим.

На покрасневшие глаза мираж снисходит редко.

Мой город на семи холмах. Иерусалим.


2.


В этом районе есть маленький угол.

В трещинах стены, под крышей дышать не легко.

Это мой дом. В нем живет замечательный дубль.

Он на подхвате, а я далеко.

Здесь не соседи, а сволочи. Тоже родня.

Здесь даже крысы жизнеспособней, чем нужно.

Без сожалений у нас не проходит и дня.

Дубль второй. Депрессивный. Недружный.

Солнце вползает на небо и ткет свою нить,

чтобы к окну протянуть, выжигая пространство.

Доброе утро, родня, нас готовы испить -

меньше движений и хамства.


3.


Быт - это то, с чем проходит твое бытие.

Быть - это думать о жизни, смотреть сквозь прохожих,

верить в удачу, которая сбыться не может

и чувствовать братство, и знать, что все братья - зверье.

Веселый огонь не рождается в сонных глазах,

он отражается, мечется, плавит приличия.

Господи, если ты есть, дай какой-нибудь знак.

Мне. Просто так. Ни за что. Безразлично.

ПОтом ночным испаряется, будит роса

внутренний разум - телесный, бездумный, свинцовый.

Над праведным Городом низко плывут небеса

и растирают на стыке рожденное Слово.

Туман в этом Городе тоже живой и несет

рваные ритмы дыхания прерванных судеб.

Красиво и грамотно нагромождение сот

в которых личинками ждут непрозревшие судьи.


4.


Хрупкость и вечность.

Камень и вязкая плоть.

Потустороннее нечто,

возможно - Господь,

или иное,

что ширит зрачки из бойниц

замка покоя,

клетки для умерших птиц.

Неторопливое небо -

все проявления огня.

Был или не был

тот Гамлет, что жил до меня

уже и не важно.

Здесь мысли текут так легко

и липко, как в жажду

по меду души - молоко.


5.


Город моей мечты, и не только моей,

ной о страдании, вере, о смерти,

в этой тягучей, больной круговерти

думай о главном и пей

сок забродивший заката, и солнечный пунш,

вязкий кагор виноградников, кровью политых,

спирт иудейского лета... Родство наших душ

тем адекватней, чем больше размотано ниток

с кокона прошлого. Пьяная Парка, скажи,

ты уважаешь меня, как коллегу по пряже?

Давай-ка оценим насколько сужденья важны

в любви, и в безумьи, и в составлении коллажей.

Время течет с интервалами, круговорот

вдруг развернет и закружит, утянет,

очнешься внезапно у Львиных ворот,

юзаешь память...


6.


В своем одиночестве

ты не укроешься здесь.

Город пророчеств,

мутная общая взвесь.

Вера доступна,

страдание - норма и явь.

Время - как струпья,

а новая кожа - твоя.


7.


Почувствовать себя прислугой в Храме

и суетиться деловито, ежедневно,

суетиться, забывая о предназначении и смысле,

недолюбливать паломников за тот бисер,

который они давят

онемевшими от благоговения ногами.

А это не бисер, а терпкий тугой виноград,

тлеющий жизнью холмов, отражающий тускло.

Это на долю нам выпавший солнечный град -

вино или уксус.

Мазки твоей жизни ложатся на камень и пыль,

искусство творится тобой,

вряд ли это причина

задуматься трезво над захмелевшей судьбой.

А быль -

надела чужую личину.


8.


Смена ритма, вот что, вот что. Подскажи,

интуиция, куда направить ноги?

Старый Город тянет, он про жизнь

знает много.

Но и Новый Город ничего,

он уже привык прощаться с теми,

кто кормил собой ночного демона

в самых тайных складочках его.

Фактор человеческий исчез,

Город пуст, причуда светотени.

Декорация. Здесь живы лишь растения.

Низок неба безразличный пресс.


9.


Маслянистый воздух. Взгляд. Нет влаги,

только лоск промасленной бумаги -

небосклон пропитан маслом солнца,

не напишешь ничего, а социум

озабочен не смотря на время

только химией, деньгами и потерями.

Хвоей пахнет город. Жар. Смола

улетучилась из пор сосновых. Даже

микрофлора кладбищ умерла.

Антисептика - противник эпатажа.


10.


Пятачок листа приплюснут к стеклу.

Этой осенью я снова умру,

потеряется опять связь меня

и меня.

Фотографии - как отблеск огня

будут тихо умилять, удивлять -

кто такая? Камень - всплеск - волны - гладь.

Этот взгляд из черно-белого сна

не похож на мой - из зеркала - взгляд.

Затерялась в прошлом веке весна,

это я, но много жизней назад,

и поэтому эмоций - увы.

Только черно-белая грусть.

Эта девочка с глазами совы

не поехала со мной, ну и пусть.


11.


Залетит к тебе в дом легкое перышко птичье.

Подставишь ладонь, увернется, опустится на тетрадь.

Лист почернеет, горя. И проявится кличка

которой назвал себя сам, но боялся об этом узнать.

Магия существования слишком сложна для ума,

а для души достижима, но сильно корежит.

Пусть уж она сотворяется где-то сама,

пусть ее вздохи порой лишь касаются кожи.

Этих моментов достаточно для того,

чтобы смотреть в пустоту затуманенным взглядом,

чтобы не думать при этом почти ничего,

но проникаться пронзительным подлинным ядом...


12.


Что одиночество? Это молитва - себе.

Это сжирание сути своей, ожиданий.

На сладкое - неба холодный щербет,

а ночью - луны подаяние.


Ремарки всегда при тебе - комментируя все,

ты и внимательный зритель и сам сочинитель.

Те же и время. Лязгает старый засов.

Те же и Бог. Результат, знаменатель, числитель.


Что ожидание? Это мгновенья родства

с тем, что возможно, что сбыться могло бы... Да ладно.

Я не хочу никаких суррогатов, раз так.

Осень жива, но ущербна и дышит на ладан.


Что одиночество? Жалости скатанный жгут

пережимает не тело, но тонкую шею

той внутренней девочке, ради которой живу,

той внутренней мелочи, из-за которой зверею.


13.


Есть особый взгляд, он гордый и спокойный,

так с Иудейских гор всегда смотрели войны

на прошлую и будущую жизнь.

Так смотрит жертва после гильотины.

И так же просто смотрит череп львиный.

Уймись,

спокойствие, я суеты хочу,

не связанной с мельканием депрессий,

пусть мед и кровь стекают по лучу

заката, полоснувшего завесу

хамсинной пыли.

Есть особый взгляд.

Его нам дарит право на убийство.

Когда твои покойники смердят,

ты смотришь на старанья баяниста -

растягивает легкие мехов,

свистящие натужно, астматично,

поет о чем-то слишком, слишком личном

среди простора неба и веков.

Ты смотришь, зная, что пришла пора

убить. Убить. И знаешь, что не можешь -

не знаешь как. Скукожилась кора

твоей небесной человечьей кожи,

мой Город.