# Стихи разных лет

Юрий Васильевич Мошков

Юрий Мошков


ВЯЗ


Зеленый вяз на желтом поле -

такой у города был герб.

Хотя у каждой колокольни

вздымались рощи лип и верб.

Но что там верба - жидковата,

красива липа, да хрупка.

А вяз стоял молодцевато,

упершись прямо в облака.

А если, похваляясь силой,

сердито ухали грома,

он прикрывал от молний синих

прядильни, церкви и дома.

Он прогонял и зной, и вьюгу

и, как заправский часовой,

свою пробитую кольчугу

менял на новую весной.

И вновь стоял молодцевато,

и, видно был любим не зря -

упругий, рослый, в три обхвата,

похожий на богатыря.


ОЛТУШЕВО


Олтушево, Олтушево,

старинное село -

под вишнями да грушами

от лепестков бело.

Пройду по Клязьме тропочкой,

петляя в зеленя;

на левый берег лодочник

перевезет меня

Олтушево, Олтушево,

бегут к реке сады...

Я соловья подслушивал

у клязьменской воды.

Оливковый, взъерошенный,

присев на краснотал,

то две, то три горошины

он в горлышке катал.

И вдруг - взахлеб, неистово

коленце вывел он -

он щелкнул, он насвистывал

и душу брал в полон.

Недаром Клязьме издавно

на гусляров везло!..

Рассвет сады пронизывал

и поспешал в село.

Проснулись колокольчики,

и в роздыми лугов

они синели строчками

лирических стихов.


КРАСАВА


Меж лугами шумит дубрава,

называют ее Красавой,

а в Красаве, журча тихонько,

пробирается речка Шехонка -

в белокрыльнике и кувшинках

в позолоченных камышинках,

и вода в ней - темнее браги,

и замшелые, как коряги,

бродят щуки по речке важно -

им считай лет по двести каждой.

А над речкой - берег нехожий,

а над речкой летают ронжи,

сипло каркает черный ворон

на осине зеленокорой.

У осины - вот это чудо! -

сыроежки размером с блюдо,

и смородина прячет под листья

сочных ягод лиловые кисти.

Поплутав тут,

на луг раздольный

выхожу я с лукошком полным,

а в глазах все стоит дубрава...

Нет, недаром она Красава!


ХОЗЯЙКИ ДОЖДЯ


Не подстега, не ситничек,

не шальной, не грибной -

пляшет ниточка к ниточке -

дождик льняной.

От сторонки к сторонке,

за порядком следя,

ходят цехом девчонки -

хозяйки дождя.

Прикасаются к ниточкам

пальцы чуткие их:

будет пряжа отличная,

дождь - в руках молодых.

Пусть он весело шпарит

семь часов напролет!..

Дожидаются парни

у фабричных ворот.

Вот и кончена смена -

и легки и звонки

на асфальте вечернем

стучат каблучки.

Провожают ребята

девчонок домой,

а в садах-палисадах -

белопенный прибой.

Вьются стежки средь вишен,

в туман уводя...

Скучно в цехе притихшем

без хозяек дождя.


***


Ветер по буксиру колобродит,

за кормою тормошит канат...

Ни одной звезды на небосводе -

словно все сгорели в звездопад.

Берега расплывчаты и мглисты,

неуютно стало на реке...

И тебе, наверно, снится пристань

в нашем задремавшем городке.

Тонкие морщинистые руки

ты кладешь на плечи мне опять -

тихая противница разлуки,

все-то понимающая мать.

Знаю: ничего тебе не надо,

лишь бы я вернулся поскорей...

И в дорогах дальних с нами рядом

вечная тревога матерей.

Мы за сотни верст от них, а дома

снятся им - уже в который раз -

пристани, вокзалы, космодромы:

- Ну, сынок, до встречи...

В добрый час!..


***


Опять над улицей моей,

укрытой зарослями вишен,

развесил хвост бумажный змей -

изобретение мальчишек.

А день ядрен, в садах пестра

листва, пронизанная светом...

И вновь мальчишескую страсть

мне возвращает бабье лето.

И я припоминаю всех,

с кем бегал в детстве с пересвистом:

наш змей - он тоже так висел

на паутинке серебристой!

Мочальный хвост с пучком травы,

газетный лист, катушка ниток...

Друзья мои... Сегодня вы

солидно смотрите с открыток.

И каждый - в свой, конечно, срок, -

как говорится, в люди вышел,

весь мир про тихий городок,

про наши Вязники услышал...

А в поднебесье - чей-то змей,

он, козырнув под облаками,

висит над улицей моей...

А мне все кажется - тот самый.


РАДУГА


Гроза умчалась,

разлохматив липы...

Опять простор открылся голубой,

и солнце снова,

точно медный слиток,

повисло над московской мостовой.

И тысячу дождинок в самосвалы,

аачнувшись,

обронили провода...

Но долго на асфальте ворковала

пузыристая теплая вода,

пропахшая, казалось, иван-чаем,

купальницей и ягодой лесной...

Не с просек ли заклязьменских

случайно

грозой благоуханье занесло?..

И долго-долго радуга сияла,

семь арок перекинув на восток -

как будто бы она соединяла

Москву и мой районный городок.


УЛОЧКА


Обнимают друг друга

замшелые вязы,

сладко мятою пахнет,

лопухи у ворот...

К этой улочке старой

я особо привязан -

вот откуда начало

городок мой берет.

Припадают на прясла

терны в ягодах сизых,

краснобокие яблоки

снегирями висят...

Здесь дома сохранили,

как резьбу на карнизах,

простодушный и мягкий

деревенский уклад.

Здесь автобус не ходит,

и настолько здесь тихо -

слышно, если на Клязьме

всплеснет вдруг весло...

Давним жителям улочки -

слесарям и ткачихам

по наследству семейному

перешло ремесло.

Это - улочка первых

рабочих династий,

постигавших мудреную

душу станка...

Я ведь тоже

к фабричному цеху причастен, -

родословная ниточка

моего городка


ПТИЦЕЛОВ


Пообещал приятелю вчера

поймать щегла -

такая вот петрушка...

Натянута струною бечева,

коснется чуть -

и в западне пичужка.

Ага, летит...

Приятный голосок!

Раз - и захлопнута

ловушка глухо.

И он достал трепещущий комок

из разноцветных перышек и пуха.

Какое уж там сердце у щегла -

с брусничину,

а вот заколотилось,

отчаянно на волю запросилось,

и просьба эта душу обожгла.

С брусничину...

Велик ли вроде жар?..

Но дрогнула рука у птицелова,

он пальцы узловатые разжал:

- Ну, Бог с тобой, -

свищи на воле снова!

И западню уносит птицелов...

Что ж, вечером к приятелю он сходит:

мол, не везло,

мол, не было щеглов,

мол, постарел -

глаза теперь подводят...


ПОЛОВОДЬЕ


Вниз по реке проплыли глыбы льда,

на отмелях сшибаясь, словно кремни,

и захлестнула полая вода

заклязьменские села и деревни.

Но, как всегда, в заботах каждый день,

вот только сухопутной связи нету:

в правление артели - по воде,

в клуб - по воде, и по воде - к соседу...

А если председателя в райком

вдруг вызовут - дорогою прямою

домчит он на моторке с ветерком

и с радугой, повисшей над кормою.

В дверь постучит и строен, и плечист,

и секретарь ему ладонь протянет

и улыбнется:

- Ну садись, садись...

Скучаешь по делам, островитянин?

И сядут вместе, глянув на часы,

планировать зареченское лето,

и голос отбиваемой косы

послышится в апрельский полдень этот.

А к вечеру созвездьем огоньки

засветятся над зеркалом разлива -

крестьянские родные огоньки...

И застучит моторка торопливо.

ударит ветер, брызг зеленых россыпь,

и кисловатый привкус столбунцов

коснется губ, как в пору сенокоса.


***


Был у нее певучий говор

и добротой светился взгляд -

я сроду не встречал такого, -

и отвечал ей невпопад.

Робел пред нею почему-то,

глаз на нее поднять не мог...

Но вот тропа свернула круто,

блеснула Клязьма, как клинок.

На берегу душист и розов,

шиповник цвел, к себе маня.

К воде сбежала, в лодку села,

и по сиреневой реке

мелькнула лодка птицей серой

и быстро скрылась вдалеке.

Откуда, кто она такая -

спросить бы мне, да не спросил...

Кого-то тоже провожая,

уныло чибис голосил.


***


Отличники - и те робели,

когда она урок вела,

и пересказывали "Белу",

держась за краешек стола.

И, собираясь в коридоре,

мы ей желали бед и гроз

и чтоб какой- нибудь Печорин

Татьяну Павловну увез!

Желали мы!

И как-то в марте -

вовсю капель была слышна -

она вошла в нарядном платье

и молча встала у окна.

Мы переглядывались долго,

не зная, что произошло...

Ее мизинец тонкий трогал

чуть запотевшее стекло.

Он на стекле оставил бледный

замысловатый завиток...

Так начала она последний -

мы сердцем поняли -

урок.

..И, собираясь в коридоре,

переживали мы всерьез,

что вот какой-то там Печорин

Татьяну Павловну увез.


ПОРЫВ


Сажусь за стол -

и ни строки покуда...

Но вот, он, миг:

прозрачна и легка

мелодия рождается,

как чудо -

и проступает

первая строка.

Подходит ночь,

а музыка все льется...

Ей отдаюсь

до самого утра.

Не оборвать бы!

Если оборвется,

услышу я

лишь скучный скрип

пера.


***


Жил во Мстере,

склонный на проказы

богомаз

по прозвищу Рябой.

Он скучал,

когда иконы мазал

по веселой краске голубой.

И смотрели на него печально,

будто в этом был повинен он,

серыми

холодными очами

старые угодники с икон.

И не в силах удержаться боле,

никому ни слова не сказав,

он тайком угоднику Николе

голубые выписал глаза.

И - пошло...

И подхватила Мстера

новый цвет...

Его Рябой любил -

богомаз отчаянный,

который

у Николы взор подголубил.


***


Дымки витают над борщами,

благоугают голубцы...

Сложив у столика пищали,

в кафе обедают стрельцы.

А у дверей, на тротуаре,

взирая нервно на часы

и первый зной кляня, бояре

сердито кашляют в усы.

Попробуй - в очереди выстой!..

И, чтобы время скоротать,

дьячки мурлычут под транзистор:

"Орлята учатся летать..."

Под сенью липовой аллеи

ведут монахи давний спор:

кто в нападении сильнее -

"Торпедо" или "Пахтакор"?

А рядом царские невесты

и государевы гонцы

шуршат страницами "Известий",

пока обедают стрельцы.

На эту очередь с дороги

смотреть забавно и смешно:

смешались в полдень две эпохи -

снимают в Суздале кино.


***


Свернул с тропы - и сердце сжалось,

не узнаю знакомых мест:

обезображенный пожаром,

стоит полусгоревший лес.

Воздев обугленные сучья,

чернеют мертвые стволы,

и ветер ворошит беззвучно

настил из листьев и золы,

Сдувает пепел, словно вату,

то с той, то с этой головни...

И я, не раз познав утрату,

снимаю с кепку с головы.

И не унять тоски щемящей,

не побороть, не заглушить -

как будто выгорела с чащей

частица собственной души.


***


Дремлет город под небом ночным...

Тишина. Приоткрыто окошко.

Старый мастер, как врач над больным,

наклонился над хворой гармошкой.

Он лады разложил на столе,

принахмурил белесые брови

и представил, как песня в селе

оборвалась вдруг на полуслове.

Захрипела гармонь, осеклась,

жадно воздух глотнула у клуба -

и потухли огни чьих-то глаз,

и поджались обиженно губы.

Смолкла песня - и вроде беды...

Потому и торопится мастер

подлечить и мехи, и лады,

чтоб гармошка играла на счастье...


***


Пароход прошлепает, и снова

золотые звезды на реке,

да круги огня берегового,

да бревно в искрящемся песке.

Тихо, только возле поворота

плещутся на отмели язи...

И протяжно вдруг попросит кто-то:

- Митро-фан Лу-кич, пе-ре-ве-зи!

Поругает бакенщик вначале:

- Ну, кого нечистая несет?

Поворчит, а все-таки отчалит,

побурчит, а все ж перевезет.

Слышно, как вода о лодку бьется,

как Лукич орудует веслом:

- Куковал бы, парень, ты до солнца,

да, видать, счастливый - повезло...


КРЫЛЬЯ


Слова вбивая будто сваи,

гонец, с дороги поостыв,

прочел указ:

"...Повелеваю

ткать корабельные холсты..."

Колокола запели разом

над Вязниковской слободой

и в честь святых,

и в честь указа:

Петр Алексеич - царь крутой...

Станки в цехах залопотали -

и молодой российский флот,

тугие крылья обретая,

приказа ждал начать полет...

Те крылья дым боев окутал, -

рванувшись к вражьим берегам,

они свистели у Гангута

и возле острова Гренгам.

Их отражения плясали

белесой вязью по воде...

А за дремучими лесами

станки стучали в слободе.

В коптилках пламя трепетало,

давил на плечи низкий свод...

И прадеды мои устало

горячий смахивали пот.