# Акинак Часть 1

Олег Евгеньевич Онис

Акинак


Пролог


Я не имею ни малейшего желанья, судить поверхностно о том чего не знаю. За сим, поверим слову искушенных, хотя с известной долей скептицизма: их выводы под час довольно спорны, а люди верят в то, что им предложат. В истории так много белых пятен, порою представляется, известно нам много менее того, что мы не знаем и жизнь сама - блуждание в потемках без памяти о том, что было прежде. Что представляет человек собой без дома, не помнящий: ни - кто, он ни - откуда? Душа застывшая навечно в настоящем, без прошлого нет будущего, сыщет тому пытливый ум примеров сотни. Ничто само собой не возникает и, стало быть, бесследно не проходит. Вопрос лишь в том, насколько будет полным подобное её существованье. Возможно, человеческой природе присуща исключительная склонность: всю жизнь мы зачастую пребываем во власти своих ложных убеждений. Толкуя близоруко современность, мы данность преломляем произвольно и в меру впечатлительности судим о том чему свидетелями были. Из глубины веков дошедшие преданья бесценные осколки первых знаний в себя помимо истины включают предвзятость, заблуждения, неприязнь. Мировоззрение - источник заблуждений. Наследья испещренные страницы свидетельствуют это слишком явно, им верить нужно крайне осторожно. Но относиться в должной мере с уваженьем, ведь в них отражено не что иное, как непреложное извечное желанье преодолеть оковы сущего, земного. Ведь мы живем, покуда помним кто мы, в нас память сотен тысяч поколений. За нами воспоследуют иные, а мы в черед свой память их умножим...

Истоки привлекают тем сильнее, чем явственнее слышен голос ветра, что рано или поздно забирает во мрак и ледяное безвременье. Их зову внемлет всякий кто стремится постигнуть в чем его предназначенье, пусть я не искушен скорей - невежда, но я его чуть слышно различаю.


Вступление


Я, прежде чем начать хотел бы сразу читателя просить о снисхожденье. Само собой понятно, что я не был участником описанных событий. Тому, что вам смиренно предлагаю, не мог я очевидцем быть, бесспорно. Ведь все произошло намного раньше, задолго до того как я родился. Прошу вас не судить излишне строго, попытка без сомненья дерзновенна, но думается мне непогрешимость, пристала больше промыслу Господню. Перед собой подобной цели я не ставил посильно, с подобающим смиреньем я воплотил свою мечту соприкоснуться с историей величия земного.


## Глава 1


Он подошел из темноты, не называясь, в круг света, опустил на землю войлок, на поясе привычно сдвинув горит подсел к огню на скрещенные ноги. Лук осторожно уложил с собою рядом и в пламя, неподвижно глядя замер, не шевелясь и не дыша как изваянье как будто, в самом деле, был из камня. Он был на локоть выше всех сидящих: загадочный, таинственный, огромный. Казалось, прародитель всех сколотов явился, приняв облик паралата. Богатство изукрас и облаченья всё в госте выдавало его знатность. Он был в доспехах и во всеоружье, так словно вознамерился сражаться: коринфский шлем, двуручная секира, короткий меч с резною рукоятью, широкий боевой массивный пояс и панцирь из чешуй внахлест набором. В чертах его сквозила горделивость, присущая "свободным" - паралатам. Но он был не из "псов" поскольку возраст его перевалил давно за полдень. Само лицо его, насколько было видно, несло печать жестоких столкновений. След жуткий - шрам секирного удара шел от виска над правым глазом и до носа. Таков был неожиданный пришелец, он выглядел каким-то полубогом, казалось, что ему пристало больше быть сыном всемогущего Папая, о ком до той поры велась беседа, что была прервана как раз его приходом. Поскольку он не выказал враждебность, то катиары вскоре вновь приободрились, вернулись каждый к прежнему занятью: кто ладил наконечники и стрелы, кто меч точил на камень, сплюнув смачно, кто ладил тетиву и красил, горит...

Кочевье постепенно замирало... Седой старик-сказитель, свесив руки, уже дремал, когда его толкнули: не грубо, не почтительно, но сильно, желая продолжения рассказа. Он долго тер глаза, кряхтел, кашлял, затем зевнул и речь свою продолжил: "Так вот... о чём я... да был сын Папая. И назван праотцом всех - Таргитаем от чресел его были: Липоксаис, первейший и главнейший из авхатов, за ним его сын средний - Арпоксаис род, от которого ведут и почитают его своим отцом все катиары и траспии бродящие по степи. За ним его сын меньший - Колаксаис. Он - предок для сколотов из сильнейших царей и к битвам жадных - паралатов..." - тут гость ночной беззвучно шевельнулся и, вслушиваясь, замер напряженно. Старик меж тем продолжил: "Было чудо, когда с небес упали золотые секира плуг и чаша Липоксаис, желая взять себе их, потянулся, но прикоснуться к ним не смог - они пылали. За ним пытался взять их Арпоксаис, но и его как брата старшего постигла, как нам гласит преданье - неудача. Лишь младший брат, но лучший - Колаксаис один сумел взять в руки все святыни. Тогда и стал царем среди сколотов, а старшие отправились в изгнанье..."

И тут рассказчик седовласый, снова, уже вторично прерван паралатом. Вначале он зашелся злобным смехом, а после всех обвел тяжелым взглядом: "Померкла, отошла былая слава! Мы больше не цари, не полубоги! Теперь мы лишь рабы, удел которых жизнь полная страданий и забвенье! Изгнанники, покрывшие позором все прежнее величие сколотов! Могилы отданы на поруганье. Взывают к отомщенью ваши предки! Где вы железотканные тетивы и стрелы, посрамляющие ветер?! Неужто вы теперь пошли на щепы и вами ковыряются в навозе!? Неужто ножны стали вам могилой? Затем ли вас ковали, акинаки?! Вы тлеете сраженные проказой, завернутые в саван паутины. Разящий блеск железа вы покрыли, коричневым узором ржавых пятен. Не ведая покоя прежде, гнили так долго, что забыли сам вкус крови. Узда неотличимая от гривы, утратила зловещее убранство: иссушенные скальпы заменили на тряпки и крысиные лохмотья. Да, боги отвернулись от сколотов: теперь нам дует в спины ветер страха. Что мы - песок, взметенный ураганом, развеяны теперь по всему свету..."

Вдруг юный катиар, сверкая взглядом, взбешенным барсом вылетел из мрака, вступая в круг убивших больше раза и пивших кровь врагов своих однажды. Скользнув из тьмы, где прежде укрывался он встал во весь свой рост над паралатом:

- Я был в степи! Я только что оттуда! И вот вам подтверждение! - он бросил, на землю чей-то скальп и в свежей крови ладонью указал на восседавших.

- Цари! - воскликнул он, кривясь от злости.

- Проклятие на вас и ваши плети! Воззри, сколот! Вот - "грозные сарматы"! А вот - мечи "длиннее наших копий"! Вы девам показали свои спины! Позор на ваши головы! Номады! .

Невозмутимо усмехнулся незнакомец, нисколько не смущенный грозным криком. Перед собою, прямо глядя исподлобья. Он тронул тетиву тугого лука.

- Ты храбр щенок, но глуп и необуздан, как подобает всем щенкам, не знавшим жизни, ты можешь стать отличным волкодавом, когда сумеешь видеть дальше носа. Сейчас и здесь, не поднимаясь с места, я мог бы раздавить тебя как муху, но я оставлю жить тебя, я - воин и мне с рабами биться не пристало.

Те, кто сидел вокруг костра привстали.

- Да, многое как видно изменилось, за столь недолгий срок как наши жизни почтенье из сердец ушло как влага, что была пролита в пустыне - исчезает, минуя ртов иссохшие колодцы. Оставьте катиары, я здесь - с миром... Обратно меч вложи, ты, слишком молод. Поэтому возможно ты не знаешь, о том кем прежде были паралаты, а с ними: и ахваты, катиары, и траспии и многие иные. Весь род мой до последнего колена сидит теперь у очага Табити. А я брожу один в степи, не зная: зачем я здесь и почему - не с ними.

Подавшись, он занес за шею руку, другую опустил за спину к низу. Одно неуловимое движенье и вот клинок огромный лижет пламя. Перебивать его никто не собирался. Немного помолчав сколот, продолжил, к мечу казалось только обращаясь:

- Ты видел, как мы жили, умирали, тебе мы приносили свои жертвы, а вопрошали об одном лишь - о победах. Сколот, иной судьбы себе не мыслил, чем доблестная смерть на поле брани. Теперь же на исходе своей жизни и в ожидании последнего похода, как водится, я слишком поздно понял: быть может, не о том тебя просили...

Мы так гордились тем, что не имели: ни храмов, ни дворцов, предпочитая, открытые степным ветрам повозки тем каменным мешкам, в которых жили мидяне, ассирийцы и урарты, которых ввергли в ужас наши предки, после того как растерзали киммерийцев. Таких же как и мы теперь - изгоев.

Разговорившись, паралат немного ожил: из под густых бровей глаза его сверкали. Он снял шлем с головы. Седая грива в тугих порывах ветра развевалась.

- Кто не имеет ничего, тот не теряет. Кто славно пожил, тот не сожалеет. Но отчего-то тяготит меня круг смерти, в который вовлекали мы народы. Едва успев соприкоснуться с ними, мы сокрушали их величие и славу, подобные стремительной лавине, несущейся по склону после ливня.

Он замолчал и криво усмехнулся, взглянув на молодого катиара, от в изумлении не вымолвил и слова, пока он говорил, не шевелился.

Вдали гремели первые раскаты, и небо бичевали вспышки молний. Дыханье ветра стало очень свежим: гроза неумолимо приближалась.

А между тем никто не расходился и все как будто ждали продолженья повествования, которое внезапно совсем, как началось и прекратилось. Намад молчал, молчали катиары. Примчался отрок, посланный за старшим. Огонь бросал во тьму снопами искры. Ночь подошла к кочевию вплотную. И вот, за исключеньем паралата, все кто сидели вокруг пламени поднялись: к костру верхом приблизился их старший. Он был широк в плечах, довольно молод, без панциря, без шлема, но с оружьем. И все его убранство состояло из кожаной распахнутой рубахи и кожаных штанов с нашитым кантом. Он резко осадил коня и, спрыгнув, вогнал топор на длинной рукояти в утоптанную всадниками землю и с вызовом взглянул на паралата.

- Мой дом - твой дом. Законы катиаров повелевают мне принять тебя как друга. Номад ты к нам явился только с миром? И в сердце своем злобы не скрываешь? Тогда ответь: неужто все номады в знак дружбы уже меч свой обнажают? Я думаю что - нет. Тогда к чему ты им грозно потрясаешь перед нами? Когда ты друг - верни его обратно, у нас меч обнаженный - это вызов. Вложи его в пустующие ножны и разом будешь нам - желанным гостем. Но если ты оставишь без вниманья совет мой, собираясь здесь остаться, я выпью твою кровь и вырву сердце. Знай, катиары слов на ветер не бросают.

Номад вскочил:

- Неверная удача! Пусть катиар, но с гордостью номада! Когда ты - бог яви мне свою силу! - сказал, кумир в траву в сердцах вонзая.

- А ты - сейчас увидишь своих предков. Такого еще прежде не бывало, чтоб от достойного я вызова не принял, а ты, похоже то, что было нужно.

И тотчас круг создали катиары. Два воина остались прямо в центре. Держал короткий меч свой каждый в правой. Ножи, клинком назад, скрывая в левой. Короткий выпад, взмах, удар и снова, нож звякнул возле горла паралата. По панцирю скользнув, упал на землю, невидимый за облаками пыли, которую поднял холодный ветер. Бойцы меж тем его не замечали: они кружились, бешено по кругу, сплетаясь, налетая друг на друга. У воинов замедлились движенья: себя уже давала знать усталость и множество полученных ранений, пылавшую в них ярость остудило. Уже не более десятка катиаров следило за исходом поединка. Вот паралат собрался для удара и бросился в последнюю атаку. Замешкался противник на уходе. Рука его, опав, повисла плетью и выпал меч из непослушных пальцев. Он опустился на одно колено. Номад приблизился к старейшине, хромая и, меч, подняв, к груди его приставил. Как вдруг все залило слепящим светом и на мгновенье ничего не стало видно. Затем был жесточайший удар грома. Он силы был такой невероятной, что все упали просто на колени, а кто-то рухнул ниц и вжался в землю. Когда способность видеть к ним вернулась, то зрелище, представшее их взорам, заставило еще раз содрогнуться, но не от ужаса, а от благоговенья. Там где номад оставил меч вонзенным в землю, осталась горстка раскаленного железа. Невольно став свидетелями чуда, никто не мог произнести ни слова.

- Воззри номад: теперь твой бог - повержен. И он стал для себя последней жертвой. Встань катиар, со мной ты славно бился. Я в сердце не имею к тебе злости.

И в этот миг небес разверзлись хляби, как будто ливень ждал, пока закончит, могучий паралат скорбеть о боге и смыл следы недавнего сраженья.

- Эй, - подозвал он двух ближайших катиаров - старейшину берите и несите. Он много потерял сколотской крови, земля ей напилась уже довольно.

А сам направился во мрак, где он оставил, стреноженным коня за костровищем: его могли вспугнуть раскаты грома и после до утра его не сыщешь.

- Постой номад - раздался слабый голос, за шумом ливня еле различимый.

- Прошу тебя, останься, будь мне - гостем, почту за честь я, если согласишься.

Старейшина от слабости шатался, к себе не позволяя прикоснуться, пример являя твёрдости и силы.

- Сколь мужественен, столь и благороден? Я не встречал давно такого сочетанья. Мой конь в степи.

- Отыщут... Будь покоен... Прошу тебя вторично: будь мне гостем.

- Отказываться дальше - неразумно. И путь я завтра вновь могу продолжить. Я принимаю приглашение, старейший. Веди меня, указывай дорогу.

Старейшина неловко повернулся, от боли охнув, грянулся на землю. Тут катиары его молча подхватили и понесли, взяв за руки и ноги. Номад во тьме последовал за ними. Гроза меж тем никак не утихала. Она едва-едва входила в силу и ночь не обещала быть спокойной.


## Глава 2


Очаг уже был сложен самом центре. Огонь пылал, вокруг распространяя тепло и запах жареного мяса, дразня изголодавшегося гостя. От пламени, поодаль - возвышенье, с наброшенною шкурою медведя, возможно выполнявшего роль трона. За ним: из меха полог, дальше - ложе, чей край заметен был уже от входа. Весь вид убежища был более чем скромным, в другое время он сказал - убогий. Сейчас же выбирать не приходилось: намад нырнул под войлок в числе первых.

Старейшину с почтеньем уложили, за травником пошёл, кто помоложе, а также за жрецом: желая слышать, по древнему обычаю сколотов, как кости предрешенное расскажут: о жизни или смерти катиара. Для этого сейчас заклали агнца.

Светильники отчаянно чадили и было от них всех не столько проку, насколько было копоти и смрада, но мрак они посильно разгоняли.

Враг прежний и желанный друг отныне, смотрел вокруг, когда не с интересом, то явно, далеко небезучастно, готовый оказать посильно помощь.

Сняв панцирь, сбросив: наручи, поножи, дал вытереть все насухо кому-то. На нем осталась долгополая рубаха, но и она была вся в темных пятнах пота. Скиф не отверг: ни поднесенного кумыса, ни жареной баранины в тареле, однако прежде чем поесть он бросил в пламя кусочек мяса и плеснул из меха.

Воздав богам все, что им полагалось, скиф принялся жевать настолько жадно, что стало ясно: он еще недавно был не далек от истощения и смерти. Но тем был удивительнее подвиг. Вступив с врагом в неравный поединок, он вышел победителем, но все же всех, несомненно, поразило еще больше, то, как он милосердно обошелся с поверженным противником, оставив: свободу, жизнь, что было невозможно - ибо все знали об обычае номадов: лишая жизни тех, кто с ними дрался, они всех прочих обращали в рабство, уродуя, калеча, ослепляя, так, чтоб они уже не думали о мести.

Вот, первый голод, утолив, он тут же начал всем повелительно приказывать, что делать: "Нагрей воды, а ты - разрежь одежду. Добавьте света: жгут смени на новый. Ты там...клинок каленого железа в огонь ложи пока не побелеет... Где глубоко?...нога...и на предплечье... Все прочее: лишь мелкие порезы... Где травник? Не пришел? Оставь повязки! Стяни сильнее жгут, повыше раны... Вода кипит? Неси котел на камни...". Все подчиняются: охотно и не ропщут.

Снаружи не гроза уже, а буря: грохочет оглушительно, сверкает, вода ручьем в отверстие для дыма и стены сотрясаются от ветра. Поднялся полог войлочный у входа: ввалился, в три погибели сгибаясь, укрытый с головы до ног накидкой не шевелился, ожидая позволенья. Намад кивнул и сделал жест рукою: "Ты - травник? Подойди ко мне. Откройся". Фигура поднялась и распрямилась. Он оказался невысоким, коренастым.

- Ответь мне, травник, как ты поступаешь, когда перед тобой открыта рана: кровоточащая и с ровными краями и глубиною приблизительно в два пальца?

- Я кровь остановлю, потом промою водой кипящей или ключевою. Определю: цела ли кость, а, нет, насколько она раздроблена и сдвинута от центра. Перевяжу края у раны сдвинув плотно.

- А что ты, травник, ложишь под повязку?

- На теле раны всякие бывают и у меня, поверь для каждой сбор особый. Для той, что мне назвал ты, будет - общий.

- Тогда ответь мне: что в себя включает?

- Он состоит из трех частей: одна питает. Другая возвращает реку в русло.

- А третья?

- Вырывает змее жало.

- Вон там, - он указал рукой на ложе, - яви передо мной свое искусство. Но до того как убирать плотину крови, прижги края у раны: так надежней. Ступай, теперь не мешкай: смерть не дремлет. А я останусь здесь, помочь советом.

Покуда травник делал все что нужно, явился жрец в наброшенной личине. Номад взглянул на "волка" с неприязнью, но все же на приветствие ответил. Жрец опирался на резной короткий посох. И был увешан амулетами сколотов, что по поверьям изгоняют злого духа (хотя он сам в это наверное не верил). Он приступая к неизменным воскуреньям, опасливо смотрел на паралата, по-видимому чувствовал, что может тот плетью опоясать ему спину, а в горите его - одни проклятья. Для храбрых и богов они - безвредны, несут опасность тем, кто проклинает: ведь возвращаются с удвоенною силой. Однако жрец напрасно волновался. Номад сидел спиной и отвернувшись, следил за тем, как управлялся травник, оказывая раненому помощь. То одобрительно кивал, то усмехался, когда последний потрясал над головою очередным своим "таинственным" мешочком да травы заговаривал с кореньем.

А в это время "с богом говорящий" стал напевать себе под нос о чем-то, воя, нанюхавшись зловонного дурмана, срываясь с полушепота до крика. Он до неистовства доведенный, забросил баранью кость в пылающие угли и продержал ее в огне довольно долго, пока последняя не начала дымиться. Достал ее и на колени бросил. От копоти очистив рукавами, жрец принялся разглядывать узоры, по трещинам водя корявым пальцем. Он указал на меховые занавески:

- В ногах стоит безмерная усталость, безмолвие и мрак над изголовьем и вместе убивают волю к жизни. Скажи, - он обратился к темной кости, - Кто: люди его встретят или тени? Он оседлает себе: белого? гнедого? И кто он: победитель? Побежденный?

- Предначертания - недобрые...

- Замолкни! Ты, шелудивый старый пес, ни слова больше! Не то, я тебя брошу прямо в пламя и по твоим костям судьбу твою узнаю. Быть может я, потом тебе позволю дышать и лаять, до того - ни звука! Ты здесь не помогаешь, а мешаешь. Подальше сядь, но так чтобы я видел.

Номаду жрец ворча повиновался. Как будто в самом деле был собакой. Отполз от очага как можно дальше, забыв забрать с собою даже посох.

- Ну? Что там, травник?

- Тише! Тише... тише... Я сделал все, что смог...он отдыхает... Хотя и потерял немало крови, за жизнь его я больше чем спокоен. Обильное питье. Он скоро встанет. Уверен: зараженья избежали.

- Когда ты так уверен, призываю благословенье на тебя и твои руки. Ответь мне, не скрывая: кто - наставник? Кто оказал тебе столь щедрую услугу, что выучил умению на равных с самой природой, с телом обращаться? Кто убедил тебя, что жизнь намного проще отнять, чем сохранить? Ответь мне, травник.

- Могу тебя просить об одолженье? Позволь мне ненадолго удалиться. Я от волнения почувствовал усталость. Когда вернусь, на все тебе отвечу.

- Ты дерзок, но умен, сколот, прощаю. Так редко можно встретить человека, что знает себе истинную цену. Не обмани себя: исполни обещанье. Клянусь Папаем, ты не пожалеешь.

- Благодарю тебя, я вскоре уже буду.

Набросив балахон, из юрта вышел. Номад еще раз к меху приложился. Рыгнул и смачно сплюнув, полулежа, лениво поманил к себе рукою, сидящего поодаль катиара, что был жрецом у кочевого рода. С тотемом волка связанное имя его, как видно, интересовало. Не доходя, жрец, опустился на колени и тихо звякнул связкой амулетов.

- Ты понял: кто я?

- Да, мой повелитель...

- Подай мне посох, я, хочу поближе, взглянуть на сочетание рисунков.

- Знаком ли ты с тайнописью номадов?

- Совсем немного, только понаслышке.

- Прочти вот это: там где два сколота, зачем-то вырывают друг у друга руно свежеубитого барана, при этом: не стоят, а на коленях, два коршуна сплетенные когтями. Их сочетание, как видно, не случайно.

- То два номада царственного рода.

- И что тебе на это указало?

- Секира, лук и чаща - символ власти. Руно - земля? Добыча? Не уверен. Два коршуна - свидетельство о распре.

- Довольно, хорошо. Теперь, колени?

- Об этом о, прости меня, не знаю.

- Поведай, что здесь сказано, Хранитель?

- Твой разум слишком юн, а тело дряхло. Ты не успеешь уяснить и сотой доли, того, что здесь начертано когда-то. Оставь на это всякую надежду. Одно скажу: тебе открыты знаки, но ты не понимаешь из значенья. Ты помнишь свою песню, посвященный?

- Вступая в первый круг, я отрекаюсь. Вступая во второй, я очищаюсь. Вступая в третий круг, перерождаюсь. В четвертом, нахожу предназначенье.

- Итак, тебе знакомо даже это. Так в чем же состоит предназначенье?

- Творить исправно жертвоприношенья и тень Меча хранить от посягательств.

- Невежество твое - осколок чьих-то, глубоких и обширнейших познаний. Нет, ты не жрец. Способный раб? Вполне возможно. Но кто же был хозяином, невежда?

"Жрец" распластался в ожиданье приговора. Номад брезгливо пнул его ногою:

- Мне нет нужды в тебе и твоей жизни. Старейшина решит, что с нею делать. Эй! Прочь его ведите, да свяжите! Старик возможно будет очень прыток.

И вновь замолк, разглядывая посох. Лишь иногда произнося: "Хм...интересно"

А небо поменяло гнев на милость. Гроза как было слышно, унималась. Звуча громами где-то отдаленно, она к востоку дальше удалилась. Отряхиваясь, травник сел у входа. Номад его как будто не заметил. Он посох поворачивал и хмыкал, так будто его что-то изумляло. Лицо его при этом оставалось: невозмутимым, отрешенным и бесстрастным. Лишь взглядом, да и то в ничтожной мере, он выдавал, что был до крайности взволнован.

- В тебе есть, травник, то, что не присуще кочевникам-сколотам совершенно. Поверь мне, я немало видел в жизни, Но чтоб кочевник был настолько человечен? - внезапно произнес номад, так словно, беседа их ничем не прерывалась.

- И более того, ты - держишь слово. Не знаю, чему больше удивляться.

- Ты стал отцом впервые?

Травник вскинул на паралата взгляд испуганно-смущенный. И, даже рот раскрыл от изумленья, не в силах ничего ему ответить.

- Откуда?!

- Ты забыл ему дать "имя". Оно сейчас лежит в твоей ладони: такое же, какое каждый воин дает новорожденному сколоту. Верни тотему волка его сына. Я подожду тебя, мне есть о чем подумать.

Приблизив посох к пламени поближе, он принялся внимательно, как прежде исследовать начертанные знаки, храня при этом полное молчанье. Поглядывая в угол, где старейший, лежал, не шевелясь под покрывалом, скиф незаметно для себя впадал в забвенье и выглядел, действительно уставшим. По-видимому, сильно утомленный всем тем, что приключилось в этот вечер. Как надлежит уравновешенным натурам, он погрузился в сон практически мгновенно.


## Глава 3


К исходу лета степь приобретает коричневый размеренный оттенок, а в горьковатом аромате увяданья преобладает ощутимей запах пыли. И неуютная картина летних пастбищ, земля, опустошенная стадами кочевье на зимовку поднимает одним уже своим унылым видом. В долины рек, где травы, высотою до пояса доходят или выше, туда, где седовласые туманы расчесывают косы над водою, скрывая все до самого рассвета таинственной белесой поволокой и, путаясь в кустарнике прибрежном, с восходом разлетаются на клочья...

Но нынче все не так. Переменилось. Всё вопреки, давно заведенному строю: не к югу и востоку, а - на запад сколоты, устремляют свои взоры. Что стало вдруг причиной изменений, нарушило извечный ход событий? Пожары? Бури? Засухи? Случалось, в степи по много раз всё это прежде. Однако между тем не вынуждало бросать сколотов древние могилы. И неизменно возвращаясь ежегодно, на эти земли, до начала лета помногу сот родов здесь кочевало весною скоротечною степною. Границы их владений, означая, курганы возвышались островерхо.

Но вот уже два дня, как скрыты небо, и солнце, восходящее стеною: багряный край неровный - основанье, вершина же напротив - густо-черный.

Пожар шел из степи, как раз оттуда, куда, еще недавно собиралось отправиться кочевье катиаров, и весь вчерашний день прошел в тревоге.

Волна огня гнала перед собою животных, обезумевших от страха. Рыча, мыча, крича, визжа и блея, не обращая ни малейшего вниманья на то, что на пути у них пути вставало, неслись они. Безжалостное пламя поставило отметину на каждом: в потоке тел виднелись постоянно уродливые плеши от ожогов, а в воздухе несло паленой шерстью. И вонь была под час невыносимой, настолько, что скрывали свои лица под плотными повязками из шерсти, одни глаза открытыми отставив. Загнали лошадей в кольцо повозок (а то, не ровен час, умчатся в степи). И лишь гроза, пронесшаяся ночью, вселила в них надежду на спасенье (на этот раз, возможно обойдется). Действительно, огонь водой прибило.

Вернулись молодые катиары с кровавыми трофеями, чья доблесть воочию доказана в сраженье и род их свою славу приумножил.

С тех пор Луна сместила Солнце дважды и Солнце, дважды власть себе вернуло. В природе наступало то затишье, что смену поры года предваряет.

Старейшина за эти дни окрепнул, настолько, что решил себе позволить короткую прогулку по кочевью и на копье уже почти не опирался. Номад, напротив спал вторые сутки, палатку наполняя громким храпом. И все в кочевье с нетерпеньем ждали, когда он восстановит свои силы.

Вождь повелел, чтобы никто под страхом смерти не смел его, до срока беспокоить. Меотам приказал кормить и холить коня его и вычистить доспехи.

Во всем же остальном в кочевом стане жизнь шла своим заведенным порядком: сворачивали войлочные юрты, табун коней погнали к водопою, в тюки вязали шкуры и одежды, весь день их, просушив под ярким солнцем.

Повсюду был разбросан всякий мусор: от всевозможных глиняных осколков, до сношенных изорванных лохмотьев, вокруг костра - обглоданные кости, по воздуху летают клочья шерсти...

Собачий лай, пронзительное ржанье и звонкий смех детей...

Гуденье горна, секиры стук, звон молота, как песня звучали для того, кто вырос в степи...

Десяток конных в полном облаченье и шапках островерхих вдаль помчались, узнать, что ожидает катиаров на севере и западе от стана. Восток теперь - бесплодная пустыня, где рыщут полудикие сарматы, после того как опрокинули номадов.

Пожар принес кочевникам удачу: завернутые в шкуру или кожу, лежат полоски вяленого мяса, но мех огнем испорчен совершенно...

К полудню стан был свернут, оставался, неубранным один шатер номада. Все терпеливо ожидали пробужденья загадочного царственного гостя...

Пока сон не разжал своих объятий, все катиары развлекали себя тем, что разглядывали сбрую паралата, покачивая важно головами...

В глаза бросалась тонкость исполненья и чистота рельефных украшений. А удивительней всего был их порядок: они еще такого не встречали...

Конь был подстать хозяину, такой же: огромный и внушительный красавец. При этом удивительно спокойный, искать его пришлось совсем недолго.

Густая грива собрана в косицы, атласный круп на солнце жидко блещет. Лишь два пореза, чуть пониже шеи отчасти нарушают безупречность. Как видно паралат питался кровью, когда припасы кончились в дороге.

Но вот, в конце концов, налюбовавшись конем пришельца вдоволь катиары, уставились на седельные сумки: в них было чему вызвать удивленье. Три посоха, на первый взгляд такие или почти, такие, как принадлежавший их прежнему жрецу. Когда был в силе, он часто потрясал им перед носом, творя свои "великие" заклятья прочь, духов изгоняя из страдавших от всевозможных ран или болезней. Зачем они нужны были номаду? И не один, а сразу три? Что, с ними делал? Зачем он их возил, с какою целью, когда мог взять с собою больше мяса? Они ведь и на вид немало весят...

Еще в них был: тяжелый лук, секира, (ее венчала голова грифона), открытый горит, кожаный мешочек, в котором наконечники хранились. Копье оковано: и спереди, и сзади, а острие его иззубрено ударом. И вообще, по всему явно было видно: оружием скиф пользовался часто...

Старейшина послал раба меота, узнать: не пробудился ли Хранитель (его теперь в кочевье все так звали, как жрец его назвал при встрече ночью).

Меот пришел:

- Мой господин, номад проснулся.

- Пойди, спроси его: чего себе желает?

- Он требует: баранину и хлеба. И мех вина эллинского.

- Исполни.

- Он хочет перемолвиться с тобою.

- Сейчас приду. Ступай к нему, не медли.

Прихрамывая, он дошел до юрта, который посреди степи остался, как, прежде находясь в кольце повозок (причины для тревоги все же были).

Все, кроме дальнего и ближнего дозора собрались возле юрта в центре стана и, ожидая продолженья разговора, хранили по возможности молчанье.

- Приветствую тебя, номад-Хранитель, ты долго кочевал в туманной степи, в которую нас сон препровождает. Надеюсь, ты вполне им насладился и силы укрепил свои настолько, что сможешь путь земной продолжить с нами...

- Приветствую, старейший катиаров. Благодарю, за приглашение и ужин. Ответ свой я скажу немного позже, быть может, ты решение изменишь.

- Внимать готов. Мое решенье твердо: кочевие в путь тронется с рассветом. Вернулись утром посланные люди. Их гориты пусты, а скальпов мало. Соседний с нами род уже поднялся и двинулся на запад дальше в степи. Сираки, савроматы, те, кто были нам добрыми соседями все годы, подняли судьбоносные секиры и против нас, их обратили с воем. Ты прибыл к нам с востока, значит, видел, намного больше, чем теперь мы знаем. Прошу тебя, поведай: что случилось в том крае, где земля целует солнце?

- Я вижу: жребий брошен, выбор сделан. И нет в сколотах прежнего единства. Когда-то мы врага себе искали, жить в мире, почитая хуже смерти. Да, я там был, и видел как сарматы, а также те, кто в поле были с ними, подобные сверкающей лавине, смели сколотский клин "неуязвимых".

- Прошу тебя, об этом - поподробней. Мне нужно знать о них как можно больше.

- Куда ты вознамерился направить своих людей и табуны, старейший?

- Мной послан был на запад, до пожара большой отряд из нашей молодежи, затем чтобы узнать, насколько можно дорогу безопасную для рода. Вчера вернулся пятый, перегоны, у них шли от заката до восхода: на десять дней пути вперед не видно ни одного кочевья савроматов. С востока же посланцы все вернулись, как прежде я сказал тебе - без скальпов.

- Мне впрочем, все равно. Такому роду, как твой не устоять перед угрозой, несущейся подобно урагану. И может быть ты прав, когда считаешь, что лучше сохранить побольше жизней, чем, умерев, покрыть себя на веки славой. Та сила, что рассеяла номадов, сомнет тебя и даже не заметит.

- Ты будешь с нами? Или, остаешься?

- Зачем бежать, когда твой враг повсюду? Никто не будет рад вам на чужбине. Вы - сотня лишних ртов всегда голодных. И кто, ответь, прокормит вас задаром?

- Мы будем драться, только не сегодня. Нас мало, мы слабы, подобно детям. Когда, число сравняется с уменьем, тогда, мы славу первыми добудем. И ты, номад, коль скоро ищешь битвы, найдешь ее и встретишь вместе с нами. Всегда есть время сна и пробужденья. Сегодня - спим, но завтра мы проснемся.

- Ты снова удивил меня старейший. Твой дух подобен пламенному горну. Я принимаю предложенье катиара, с условием, что мне дадут сражаться и клин сколотов должен я возглавить. Согласен, сын сколота?

- Выступаем!


## Глава 4


И следующим утром, до рассвета, в потемках, всё кочевье катиаров направилось в неведомые земли, количество изгоев умножая. Кочевый стан из множества повозок, пронзительно скрипевших при движенье, стал медленно вытягиваться строем. Затем чтоб с толку сбить как можно больше возможную погоню савроматов, к повозкам позади привязан хворост. Погонщики табун ведут отдельно. Вдали дозоры мечутся как тени.

Скорей убраться прочь от Танаиса. У каждого по две перекладные, ведь ехать трое лун без остановок, а может быть и вовсе без стоянок. Уже то благо, что они всё лето, шли в сторону порогов Борисфена. Свершилось, что должно было свершиться. Теперь пристало думать о грядущем...

Старейшина с номадом, в окруженье мужей знатнейших рода катиаров поодаль был от общего движенья. Номад нарушил долгое молчанье:

- Ты спрашивал о битве паралатов с сарматами, пришедшими с востока? И, ты, желал услышать, как так вышло, что дрогнул строй "не ведающих страха"? Так слушай, катиар, как это было. Как это было с самого начала. До той поры неверная удача у нас гостила и у савроматов. За ними приходили исседоны и жадные до битвы иксаматы. Мы также на них делали набеги, но каждый род, ведя войну отдельно, не мог и не желал помочь другому. Напротив, зачастую были рады, когда в боях терпели пораженье ближайшие кочующие кланы. И я уверен в том, что часто сами на головы друг друга призывали грозу сколотов из-за Танаиса. Уж очень избирательными были разящие, как молнии удары.

Мы Таврию тогда своей считали: эллины близлежащих поселений покорно преклонялись перед нами и многие из нас попались в сети. Изнеженность и роскошь обуяла умнейших и сильнейших из номадов. Оставили кочевья и палатки и к грекам в города переселились. Единство наше прежнее распалось. Мы стали безучастны к своим судьбам. В нас алчность заменила жажду славы. Из воинов мы сделались - торговцы.

Вы были в Танаисе, катиары, трехкратно обнесенному валами? Когда беда пришла под его стены, сражаться единицы пожелали. Все прочие желали откупиться Ты, видишь, до чего мы опустились?! И я поклялся в безрассудном гневе, что больше не считаюсь паралатом! Я взял своих людей, вооружил их. Поверишь, ли: рабу я отдал горит. И всё раздал тогда, что при мне было, желая налегке прорваться в степи Из города мы выбрались в потемках. Арканы нам служили вместо лестниц. Коней мы собирались выкрасть позже. Открыть ворота трусы нам не дали. Вжимаясь, мы ползли в траве как змеи до линии костров осадных станов. Немного было нас: пятнадцать дюжин, но все полны решимости сражаться. Дозорных сняли быстро и бесшумно. Ни звука, ни дыхания, всё молча. Аркан и нож, стрела (кто видел горло) в какой-то миг свершили своё дело. Молниеносная атака развернулась. Мы ринулись как барсы на сарматов! За раз, пуская стрелы: пять и больше, запасы свои вскоре истощили. Сквозь круг повозок мы прорвались дальше по раненым и трупам иксоматов, живое на пути своем сметая, неслись как вихрь туда, где были кони. Я встретился с огромным иксоматом. Одним мечом отбил неловкий выпад, вторым - избавил мир от этой скверны. Но он таки успел меня пометить. Вот этот самый шрам - след от секиры, которой запустил в меня сраженный. Дальнейшее я помню очень плохо. Я полз вперед и видел только спины, тех, кому больше повезло, чем мне сегодня. Потом еще я помню, как взобрался на лошадь, чьи разорванные путы держал в руках, и как я дважды падал, и снова поднимался ослепленный. Очнулся я в степи продрогшей, утром. Один глаз был закрыт засохшей кровью. В седле держался я каким-то чудом. Погони за собою я не слышал, но мне грозила смерть от истощенья. Оставшись совершенно безоружным. Я был настолько слаб, что попадись мне, щенок сарматский я бы непременно был свален наземь и с петлей на шее отправился в туманную долину. Но был Папай к номаду милосерден. Он встречу приготовил мне иную. Столб дыма что я видел на рассвете, привел меня траспийское кочевье. И я был принят, несмотря на слабость. Мне жизнь возвращена была вторично, но всё, что я поведал, скифы знали. Не только Танаис, но и Неаполь подверглись нападенью иксоматов. На юге, в Тавре орды роксаланов, не ведавшие страха и пощады, проникли во владения номадов, не встретив на пути сопротивленья. Теперь же все кочующие роды стекаются под тень меча с востока. Жрецы как никогда в великой силе и царь пока не смеет им перечить. Еще вчера от них уехал вестник, едва дыша и весь от пыли черный. Проспал весь день, после того как отдал Старейшине стрелу и наконечник. Когда их род решит идти на битву, он должен был к стреле его приладить, когда же - нет, как есть, вернуть его обратно. Так царь мог знать о тех, кто ему верен. Спустя четыре дня я был способен поднять копье и меч и чтоб ехать с ними. А траспии решили подчиниться, ведь выхода у них не оставалось. Не раз уже бывало, что номады теряли свою власть и только стены их славных городов не позволяли сарматам закрепить свое господство. И будь-то: роксаланы, иксаматы их волны отходили раз за разом, не в силах взять твердыни паралатов. Что будет в этот раз, никто не знает. Идти на запад было уже поздно.


## Глава 5


- Итак, наш путь лежал на берег Геры, где начинаются владения номадов. Туда где в окружении эллинов и диких тавров жили паралаты. Где главное святилище сколотов - высокий холм для жертвоприношений, к подножию которого стекались и в дни побед и в ночи поражений. В дороге ничего не приключилось. Мы двигались стремительно, встречаясь с такими же родами катиаров и траспиев, во множестве спешащих явиться к месту сбора прежде прочих. Что ими двигало и что было сильнее: привычка или страх, а может храбрость, я затрудняюсь до сих пор себе ответить.

Следы стоянок виделись все чаще. Призыв Скилура многими услышан: курилась степь на сотни перелетов, повсюду были всадники, повозки. Здесь были даже роды из авхатов, пришедшие по зову паралата. Громоздкие обширные кибитки над прочими местами возвышались.

Костров не разводили. К водопоям овец и лошадей своих сгоняли и, подождав пока вода в них набиралась, поили и спешили снова дальше. Когда род траспиев, с которыми я ехал, достигли Геры, то нашли, что броды забиты массой конных и повозок, стремившихся попасть на южный берег. Старейшина решил, не дожидаясь пока все переправятся, подняться вверх по течению, где было попросторней. И я тогда сердечно с ним простился. Меня необходимым всем снабдили: кумысом, мясом вяленым, мукою. Он отдал мне видавший виды горит и меч из своей личной оружейной. Еще он дал копье, а шлем и панцирь на мне остались те же что и были. Я двинулся к реке и вспенил воду, а он смотрел мне в след невозмутимо.

Номад вдруг замолчал и смежил веки: давала знать себя изрядная усталость. Дремота видимо его одолевала, но он встряхнулся и облил себя водою. Старейшина приблизился, коснувшись плеча его, тотчас отдернув руку: в тяжелых раскалившихся доспехах номад изнемогал под ярким солнцем.

- Не лучше ль будет снять тебе твой панцирь? Номад оденься как обычный воин, ты слишком различим в открытой степи. Мне знак уже об этом подавали.

- Пожалуй, что ты прав. Мне так привычней. Так долго я скитался в одиночку, что вынужден всегда быть наготове. Но будет ли у вас во что одеться?

Старейшина невольно усмехнулся.

- Пожалуй, что прав ты теперь, Хранитель. Но думаю, мы что-нибудь подыщем, такое чтоб тебе накрыло плечи.

Он сделал знак рукою приближенным. Пока номад не спешившись, разделся, один из них от строя, отделившись, направился, взметая пыль к повозкам. Сменив свои доспехи на одежду, номад неуловимо изменился: в нем проступило что-то хищное и злое. Он словно зверь, почуявший добычу: сосредоточен, напряжен, готов к удару, весь обратился в слух, внимание и зренье. Заметив, что привлек к себе вниманье, Он криво усмехнулся:

- Будто голый.

- Скажи Хранитель, что же было дальше? Случалось ли бывать в шатре Скилура? Слыхал я будто он золототканый, снаружи и внутри горит как солнце. А верно ли, что Акинак Атея сверкает у него над головою?

- К оружию! Вниманье катиары! От нашей молодежи прибыл вестник.

- Я свой рассказ продолжу чуть попозже. Былое прочь! Есть вести о грядущем.

Уставший и пропахший конским потом, к ним подлетел едва ли не на локоть, и, рвя уздою вспененные губы, слетел с коня ступив всего полшага.

- Привет, тебе Старейшина и ... гостю! Я ощутил уже дыханье Борисфена.

- Что встретил ты в пути?

- Еще два рода. Вдобавок к трём, о тех ты уже знаешь.

- А иксаматы?

- Слышно лишь на север.

- А к западу и к югу?

- Все спокойно.

- Иди и отдыхай, ты едва дышишь.

- Я подчинюсь тебе, хотя и не согласен.

Он покачнулся и упал бы непременно, когда б его под руки не схватили. Да так и отнесли его к повозке, где он заснул, не чуя ног, как пьяный.

- Ну что ж пока Табити благосклонна, хочу, перед ближайшим водопоем раскинуть стан, а ты рассказ продолжишь, конечно, если сам того желаешь.

- Веди своих людей и пусть та влага, важней которой нет для всех живущих, насытит их тела, тогда лишенья не смогут заглушать в них чувство долга. Кто бережно относится к оружью, тот, кто хочет, безусловно, быть уверен, что меч не подведет его в сраженье и щит плетенный выдержит удары. Ведь люди твои - это твои стрелы и ты о них заботиться обязан. Ведь преданность за золото не купишь.

День неуклонно близился к закату. Огромный диск пылающего солнца подернулся внизу кроваво-красным и землю обжигал за горизонтом. Кочевники подъехали к колодцу из неотесанного сложенного камня. Животные вытягивали шеи и возбужденно выражали нетерпенье. Зола в кострах была довольно теплой. Склонившись над следами катиары, их настороженно и долго изучали и так же долго после совещались.

- Нет, это не могли быть иксаматы. Их кони оставляют след крупнее. А те, кто был вчера здесь - катиары, хотя бы, потому что они с юга.

Старейшина сказал:

- Проверьте воду на заболевших или раненых животных. Всех прочих отгоните от колодца, а тех, кого поили, отделите. Повозки ставьте кругом, прикопайте, по ступицы колеса, до рассвета останемся, а дальше будет видно.

Номад трудился наравне со всеми, не брезговал и грязною работой. С готовностью рубил мотыгой землю и разжигал сухой навоз на старых углях. Как солнце село, кони утолили еще с полудня мучившую жажду: вода в колодце оказалась чистой и в стане катиаров оживились.

Сорвав печати с амфоры эллинской (Старейшина раскрыл свои запасы) мужчины, прославляя его щедрость, к дарам лозы немедля приступили.

Сколоты пили не из глиняной посуды, напротив, из тех чаш, что вызывали у греков Понта смешанное чувство: отчасти страх, отчасти отвращенье, хотя среди сколотов были знаком их доблести, бесстрашия и чести.

Они, вокруг рассевшись, предавались веселью беззаботному как дети. Когда погибель ждет не от болезни, так от стрелы или меча, намного хуже рабом ее закончить, надрываясь, на непосильной и бессмысленной работе. И кто из нас живи бы мы в то время, не вел себя подобно этим людям, когда мгновенья счастья и веселья, сменяли годы горя и страданий.

Отбыв положенное время среди равных, Старейшина направился в палатку, номада пригласив идти с собою. Тот, не раздумывая, сразу согласился. Сев подле очага друг против друга, два воина уставились на пламя. Ничто не нарушало их молчанья. Тяжелый войлок скрадывал все звуки.

- Одна звезда на черном небосклоне, - сказал номад, задумчиво играя, своим ножом с резною рукоятью,

- Одна звезда - случайная удача, созвездие - счастливое стеченье.

- Прости, но я тебя не понимаю.

- Цари народа волей судеб - звезды. Деяния их - свет и чем он ярче, тем больше благоденствия приносят, и чем тусклей, тем ночи непроглядней. Созвездие царей - мгновенья славы, чем меньше промежутки безвременья, блистательней история народа, хотя возводит он и низвергает. Запомнятся лишь жертвы и кумиры. Его же самого поглотит время.

Я был номархом в свите у Скилура. Одним из первых среди приближенных. Он знал, что я Хранитель, но назначил меня за мои прошлые заслуги. Мой род давным-давно осел у Понта и там, в среде эллинов как ахваты, растил золотонивную пшеницу и занимался разведеньем тонкорунных овец и табунами быстроногих сколотских скакунов в понтийской степи.

Как я уже сказал, я был номархом. И жизнь в седле меня не тяготила, скорей напротив: задыхаясь в стенах, я избегал роскошных полисов эллинов. Как впрочем, и твердынь самих сколотов. Я появлялся в них, когда необходимость не просто о себе напоминала, а требовала властно быть на месте, которое мне царь номадов вверил. Я с величайшей неохотой занимался разбором тяжб и жалоб земледельцев, за золото казалось мне готовых увечить и лишать друг-друга жизни. И я не мог на них смотреть спокойно: как женщины торгуются, бранятся. Змеёю в их сердца проникла алчность.

А впрочем, это мало интересно. Вернемся к описанию сраженья. Из самых отдаленных мест за славой сколоты, между тем все прибывали. Мечепоклонники Батрадза собирались. Железный бог воинственных номадов объединил вокруг себя большую силу. Жрецы валились с ног, не поспевая. Земля вокруг святилища алела. Закланье проводилось за закланьем. Меч непрерывно обагрялся кровью агнцев. И каждый род, прибыв, стремился раньше, чем стан разбить и встретиться с номархом, воздать Мечу положенную жертву. Цари владеют жизнью и судьбою, а бог владеет жизнью и царями.

Повсюду: возбужденье, крики, смех. Огромный стан раскинулся под небом. Костры дымят и все рода сколотов два круга из повозок составляют. Один круг внешний - первая стена: засыпаны колеса, груды камня и выбранной земли их наполняют. Второй по центру первого, поменьше. Внутри его запасы и палатки. Для обороны их оставлены отряды из десяти родов авхатов-земледельцев, которым так привычнее сражаться.

Номархи отдают распоряженья, и вестники летят подобно стрелам. Старейшины стекаются к Скилуру, оружием увешаны, в доспехах. Все движется, меняется, клокочет. Вот в нескольких местах большого круга повозки, заменявшие ворота, заехали во внутрь и три потока помчались к потемневшим водам Гера. И я в одном из них, мы уже знали: объеденная орда из иксоматов и роксалан нам движется навстречу.

Оставив за спиной огромный лагерь, мы вскоре вышли в степи Танаиса. Две трети было конных одна пеших. Припасы и оружие в повозках. Два дня пути. Короткие стоянки. И, постоянно изнурительное бденье. Никто не отставал, переносили безропотно лишения похода.

На третий день дозорами столкнулись. И было решено поставить лагерь. К исходу дня, когда мы истомились, под солнцем посреди безводной степи, на горизонте показались савроматы. Они шли широко, насколько видно. Вожди их гарцевали перед строем. В доспехах были сами и их кони. Блестящая на солнце надвигалась стена в расположение сколотов. Невиданной длины большие копья качались у бойцов над головами. А мы, к несчастью своему не знали ни разрушительной их силы, ни уменья, с которым савроматы обращались с оружием своим, настолько странным, что незадолго до начала их атаки, сколоты, с любопытством наблюдали за тем, как в первом строе роксаланы, одетые в железные доспехи цепочками пристегивали копья и с шеями коней соединяли.

До этого, сражаясь, мы встречали легко вооруженные отряды. Однако и отказываться драться сколоты к чести их не собирались. Мы выстроили клин секироносцев. И беспрестанно засыпали савроматов смертельным ливнем стрел из наших луков и вызывали их вождей на поединки. Номархи простым воинам являли примеры мужества и всячески старались внушить бойцам уверенность в победе.

Скилур дал знак, мы двинулись на "стену". И она, вздрогнув, покатилась нам навстречу. За спинами гигантов-роксаланов нельзя было хоть что-нибудь увидеть. Какой урон мы наносили савроматам, пуская сотни стрел в мгновенье ока?

Их строй как был прямым, так и остался, не изогнулся по краям и не сломался. Из стрел от них летящих и обратно над полем битвы черная завеса. Столкнулись мы! Номады-великаны, круша все на своем пути, ворвались, их первые порядки, рассекая, сквозь длинные уставленные копья, вращая свои острые секиры, как демоны, взбесившиеся боги!

Но роксаланов был не ряд, а все четыре! А далее без счета иксаматы! Секироносцы углубились, но увязли. А кожаные панцири у прочих никак не защищали их от копий, которые на корпус выступали. И задние давили на передних, сильнейших своих сами нанизая. Железнобокие потоки савроматов нас с двух сторон, сжимая, обтекали.

По видимому время "псов" настало! И бешеная сотня завизжала, оправдывая собственное имя. В личинах черных псов они помчались и вскоре оказались в гуще боя, внезапно налетев на роксаланов. От сбившихся в толпу секироносцев, мелькали всюду спереди и сзади. Не ведающих боли не пугали ни раны, ни вонзавшиеся стрелы. Они где только можно проникали, сражались почти голыми руками, но все же роксалан остановили.

"Катафрактариев" потрепанные сотни укрылись за порядки иксаматов. Остатки "псов" вошли к секироносцам, но строй наш оставался окруженным. По знаку одного из уцелевших блистающего доблестью номарха сколоты разъезжались, бросив копья, метая стрелы, бросились по кругу. Внутри же первого второй образовали, и он вращался в сторону другую. Как только попытались иксаматы, ворваться в середину построенья, то ни один из тех, кто первый круг прорезал, через второй уже никак не мог прорваться.

Вращаясь с бешеною скоростью, номады, смещались в сторону, где были катиары и строй редеющий под стрелами держали. Ахваты постепенно отходили, прикрыв щитами спины, озираясь. А стана уже не было в помине.

День близился к закату. Савроматы преследовать сколотов не желали. Оставив за собою поле битвы, они как видно удовлетворились.


## Глава 6


- В томительных исканиях я пробыл не много и не мало, почти месяц. Мы отходили в относительном порядке. Бывало даже, конные заслоны сбивали наседавших савроматов, надолго отбивая им охоту преследовать нас. Царь спешил в Неаполь. Все паралаты пожелавшие сражаться, стремились не терять его из виду и через день от общей массы отделились.

Насколько я мог слышать, катиары направились на запад к Борисфену, ахваты уезжали вместе с ними, но оседать на берегу не собирались, настроенные твердо прорываться. Их слишком донимали иксаматы, как раненую лань хватают волки: за ноги, за бока или за шею и гонят в степь, пока не обессилит.

Вот так мы разлетались, словно искры раздутые свирепым ураганом. Во мрак ушли величие и слава. Сверкавшее созвездие распалось.

Всхолмленная бескрайняя равнина сколотам больше не принадлежала. Все то, что до недавна было домом для нас, теперь в чужбину превратилось. И с каждым новым шагом мы теряли все то, чем обладали наши предки. Теряет тот, кто чем-то обладает. Казалось, будто мы землей владели, на деле же она владела нами, и наши города пустили корни. А прежде ведь хватало и повозки. Нас войлочные стены защищали надежней городов и стен из камня, тогда мы не противились движенью, скорей напротив - были его частью. Охотнику настал черед стать дичью.

Таким вот был исход у этой битвы, а следствие ее для нас такое: отброшены, рассеяны, разъяты. Мы больше никогда не возродимся. Нам нечего оставить своим детям: повержены и мы, и наши боги. Но те, кто продал нас, спасая жизни, об этом еще горько пожалеет.

- О ком ты говоришь?

- О всяком сброде. О тех, кто перешел в начале боя под черные знамена савроматов и по их знаку нам ударил в спины.

- Тогда ты не сказал всего Хранитель.

- Имен я, к сожалению не знаю. Но это мне ничуть не помешает со временем предателей настигнуть.

- Но в чем тогда, по-твоему, причина постигшего в сражении несчастья? Ужели только в том, что две три сотни оставили ваш строй на поле битвы?

- Клянусь, Папаем, да! И только в этом! На эти силы скрытые в засаде, рассчитывали мы вначале боя и вырыли от всех в великой тайне два очень длинных рва с таким расчетом, чтоб всадник в них мог скрыться с головою и в десяти шагах, неразличимый таился в нем невидимый до срока.

- И кто был в них?

- Номады добровольцы.

- Номады?!

- Да, ты правильно расслышал. Никто тогда не понял, как случилось, что фланг наш оказался вдруг отрезан от главных сил сколотов кем-то третьим. Хотя довольно скоро стало ясно, кого Папай избрал своим орудьем. За жертвы, принесенные Батрадзу сколотам возместить и взять по праву мечом себе положенную долю заставил нас самих, смутив наш разум, а истину раскрыло оперенье разящих стрел направленных нам в спины. Когда ко мне ближайший грянул оземь сколотский воин то, что я увидел, меня подобно грому поразило: стрела ему вошла в затылок, сзади?! Древко с чересполосицей сколотов, а оперение - номадов, красно-черным. При этом я невольно оглянулся: стреляли в нас засадные отряды.

- И кто же им велел?!

- О том не знаю. Но кем бы ни был, он за всё заплатит. Поверь мне, я об этом не забуду. И тот, кому доверил свою спину, недолго будет жизнью, наслаждаться, которую купил такой ценою!

- Ты говорил мне диковинном оружье.

- Диковинного было в нем ни больше, ни меньше чем в твоем мече, Старейший. Умение сражаться конным строем, вот то, что выделяло савроматов. Они на самом деле походили на ожившую стену из железа. Так гоплиты эллинов атакуют: фаланга, нападая в пешем строе, несокрушима до тех пор, пока едина.

- Я знаю об эллинах понаслышке, но то, о чем сказал ты, представляю. Трудней поверить в то, что савроматы сумели нападать подобным строем. Но степь мой дом и кони наши дети, способности их к выучке я знаю.

- Тем лучше для тебя, тогда ты сможешь яснее представлять картину боя. Нам их не удалось рассечь надвое и это возбудило нашу ярость. Тем более что нам ударил в спины отряд сколотов, спрятанный в засаде.

На этом паралат остановился. Он выглядел довольно утомленным, но то была душевная усталость. Под бременем своих воспоминаний до этого ни с кем не разделенных он жил все эти дни, блуждая степью, снедаемый жестокой жаждой мести. Пока он говорил, глаза сверкали. Теперь они остыли словно угли, подернутые пеплом на рассвете, и больше ничего не выражали.

В кочевье к тому времени всё спало. Всего лишь раз залаяли собаки, когда какой-то зверь прокрался мимо, но вскоре вслед за тем угомонились.

Старейшина, прождав еще немного, не стал будить заснувшего номада. Из юрта вышел и взглянул на небо. Безлуние и звездное сиянье.

- "Одна звезда - случайная удача. Созвездие - счастливое стеченье". Неужто прав номад и в самом деле настало время нашего заката? Неужто мы оставим эти земли и больше не вернем себе обратно бескрайнее и дикое раздолье, которое досталось нам от предков? Ведь здесь рождались, жили, умирали десятки и десятки поколений. Так чья же злая воля нас заставит уйти из этих мест в чужие страны?

Являя миру, прелесть звездопада на небе лук богов пускает стрелы, но не было ответа катиару, лишь яркое безмолвное свеченье мерцало обрамленьем его мыслей в глубоком непроглядном мраке ночи.

А следующим утром катиары воды, пополнив скудные запасы, продолжили дорогу к Борисфену, соединившись со своею молодежью. В пути теперь все чаще им встречались безвестные ручьи, и даже реки, которые текли на юго-запад, собой, питая мощного собрата.

Кочевники не делали стоянок. Они стремились, так же как и воды достичь скорее глади Борисфена и там уже устроить долгий отдых.

Между собой, посовещавшись катиары, решили, что они в земле авхатов надолго не задержатся и дальше отправятся, спустя всего лишь месяц.

Старейшина не ждал что земледельцы, раскроют им счастливые объятья. Теперь, когда разбиты паралаты, сколоты выживают, кто как может.

Теперь, благодаря номаду травник участвовал в беседах со Старейшим и часто проявлял свою пытливость в обдуманных и вежливых вопросах. К примеру: затвердил с великим тщаньем вид сбора, отворявшего путь боли, чтобы найти и распознать те части тела, что могут быть подвержены болезни задолго до того, как будет поздно. Старейший, выражая нетерпенье, бывало, наблюдал за тем как травник, столь долго "утоляет "жажду знаний", что этим утомляет паралата. Ему хотелось также знать о многом и спрашивал номада о сраженьях, свидетелем которых сам он не был, но слышал на больших сколотских сборах, что ежегодно проходили возле Гера. О славных временах, когда сколоты, держали в страхе древних азиатов.

- Я расскажу о самом первом из походов, а также, в свое время, о двух прочих. Забудь о том, что слышал о сколотах. Подобным сказкам верят только дети.

С тех самых пор старейшина утратил покой, и продолжения рассказа ждал с явно возраставшим нетерпеньем.

Пустую степь, поросшую кустами и редкими деревьями, сменила обширная и влажная низина. А местность что предстала перед ними, была одной из самых оживленных из всех, что доводилось прежде видеть не только катиарам, но и гостю. В чем он незамедлительно признался, воскликнув громогласно:

- Что я вижу?! Неужто здесь Скилур собрал все царство, оставив склоны Тавра роксаланам?!

И в самом деле, прямо перед ними раскинулась широкая долина. Над темными вершинами деревьев дымов тянулось к небу больше сотни. Селения, возделанные нивы, зубастые ограды частоколов, стада и табуны, огромный выгон, а за всем этим, дальше волны Борисфена.


## Глава 7


Старейшина послал людей разведать в селениях, где лучше переправы. Ни в чем, не отступая от порядков, заведенных у них самою жизнью, велел поставить лагерь как обычно, огородившись от низины и от степи. Всегда настороже и наготове, проделав много долгих переходов, он сохранил, не растеряв надежду рода, заботясь в равной степени о каждом.

Он приказал поставить юрт в тени деревьев. Очаг не разводить, откинуть полог и войлок для него и паралата на землю постелить неподалеку.

Вонзив копье узорное с хвостами Старейший обозначил место стана. Теперь любой, кто будет ехать мимо, поймет, что здесь стоит кочевье рода.

А женщины, смеясь или ругаясь, и даже иногда одновременно и то и это делать, умудряясь, готовили еду для всего рода. Одни в большом котле варили мясо, другие же просушенные зерна толкли в тяжелых ступах, растирая их в мелкую муку, чтобы, поджарив впоследствии на бронзовых тарелках, смешать с кумысом, сделав род похлебки с рождения привычной катиарам.

Жизнь шла своим заведенным порядком: мужчины занимались, кто оружьем, затачивая лезвия на камнях, кто плот сооружал для переправы, набрав мешки из кожи, натирали швы клеем, а потом овечьим жиром и через тонкие тростники надували, пока они не делались тугими. Из свежесрубленных жердей длиной в два роста и толщиною в человеческую руку вязали три-четыре слоя плотных слоя, скрепляя их канатом из растений. Содрав кору, её, еще сырую, на тонкие полоски разрезали, из них свивали длинные веревки, похожие по виду на арканы и, не давая им просохнуть, обвивали, затягивая туго вокруг жерди. Иные над огнем сушили ветви, которые затем пойдут на стрелы. Под оперенье на них делали надрезы. Пучок травы, обмакивали в краски, из листьев и цветов дающих пурпур и наносили чрезполосицу сколотов из сочетания полос багряно-красных и черных, будто ночь в глубокой степи, а после закрепляли наконечник. Иные проверяли прочность луков, они лежали перед ними грудой и, каждый выбирал один не глядя, натягивая тонкую тетиву до самого плеча, а не до шеи, (как делают "презренные" эллины), удерживал натянутой, покуда, рука его совсем не занемеет. А, отпуская, наслаждался тихим звоном, как самой удивительной из песен, которые касалась его слуха. Ведь лук был их излюбленным оружьем. За это греки Понта называли сколотов на свой лад "гиппотоксат".

И вот, пока все шло само собою, Старейшина послал за паралатом, который занят был в походной кузне, где молотил по раскаленной заготовке, так будто это был его заклятый и давний враг в конце-концов попавший спустя все эти годы ему в руки.

- Сейчас, сейчас уже почти закончил. Вот здесь и здесь, - сказал он катиару.

- А ты, меот, раздуй огнь пожарче: железо стало красным, а не белым. По-твоему я справлюсь и с холодным?! Живее! Говорю тебе, не мешкай, а то я изукрашу тебе спину и выведу на ней такой рисунок, что ты меня надолго не забудешь.

Последний раз ударив, он отбросил тяжелый молот, вытер пот рукою, ополоснул лицо, плеснул себе на спину остатки ледяной воды из меха. И не спеша, пошел к возведенному юрту, три жезла взяв с собою для чего-то. Старейший ждал его намного раньше, но нетерпение ни в чем не проявлялось и, внешне оставался он спокойным. Номад присел напротив катиара:

- Старейший, я готов тебе поведать, что было сотни лет тому...когда-то. И, что происходило в этих землях, Какие здесь тогда случались битвы. И если ты меня настроен слушать, то вскоре очень многое узнаешь и многому возможно не поверишь, ведь ложь всегда звучит правдоподобней, а истины покровы неприглядны.

- Прошу тебя будь мыслью расторопней. Ты даром тратишь время на пустое. Скорее начинай повествованье, а после я решу, во что я верю.

Хранитель поднял посох потемневший от времени и множества касаний, поднес его к глазам и тихо начал рассказ о давнем прошлом паралатов, авхатов, катиаров и всех прочих, кто гордо называется сколотом.

- Рай девственный Сибера дикотравный, таинственный, бескрайний, первозданный. Равнина, окаймленная на север непроходимыми дремучими лесами, открытая живительному солнцу, на юге ограничена хребтами окаменевших после смерти исполинов (так были велики и безобразны, что в землю целиком не уместились, огромными застывшими валами, остались ужасающие спины. Их видно повсеместно и поныне). С Туласских гор берут начало реки, стремительные бурные вначале в предгориях разбег свой замедляют и по равнинам катятся лениво. Кишат зверьем непуганым чащобы, тучнеют степи поймы и долины, широкое бескрайнее раздолье. Ветра, кочуя, землю огибают, кружа над ней от сотворенья мира. На западе Сибер пересекает Хребет Рифейских гор, его вершины величественно небо подпирают над благодатною равниной Аркаима. Что побудило массагетов тиграхудов нарушить равновесие народов и, позабыв о силе устных договоров направиться к владениям сколотов, чтобы отнять у них места их обитанья? Всегда восточный ветер зол и резок и никогда не предвещает улучшений. Под натиском свирепых массагетов уходят предки тех, кто полагает, что все они потомки Таргитая. Пересекают на своем пути пустыни, широкие и мутные потоки и оседают на просторах Меотиды, изгнав из Понта гордых киммерийцев, а с ними предков синдов и меотов. Номады шли совсем как савроматы: вначале пограничные набеги, за ними следом пробные удары, для выявления возможных направлений движения Большой орды сколотов и, далее захват земель и пастбищ. Вот здесь смотри, ты видишь? Катиары шли сразу за авхатами волнами, а паралаты, отбивая массагетов, пришли сюда последними, оставив под страхом истребления могилы в которых хоронили своих предков, смывая своей кровью тень позора, которая лежала на сколотах. Теперь о киммерийцах: конный воин, стреляющий назад, помечен знаком, и он гласит "поверженная птица, пробитая стрелой, сложила крылья" - свидетельство проигранных сражений народом неготовым к этим битвам. Свидетельство о распре - второй воин, стреляющий в обратном направленье. Как видишь, наш приход на эти земли совпал и стал возможною причиной того, что киммерийцы раскололись, и часть из них напала на другую. В братоубийственной войне мы не спешили участвовать, давая им возможность, рискуя не добыть при этом славы, подольше обескровливать друг друга. В конце-концов восставшие меоты сколотам донесли, что киммерийцы на две орды распались нам навстречу одна из них направилась на север.

Вторая, многочисленнее - к югу, что было в тот момент благоразумней. Вот здесь, смотри над воинами стрелы, у луков их отпущены тетивы, то верный признак численности - сотни. Так десять тысяч приняли сраженье, а десять раз по десять ускользнули. Возможно, что и сведенья о распре, не более чем хитрость киммерийцев. Негаснущий огонь Тагимасада над войском почернел наполовину, что говорит о направлении движенья: из светлой части - в темную на север. Вот битвы знак, где скрещенные стрелы, хватает грозный барс за горло волка, последний, как ты понял - киммерийцы, а барс - победоносные сколоты. Могу себе представить, как все было: их в степи уводили на безводье, покоя не давая днем и ночью, тревожа перекрестным нападеньем. Все меньше добровольцев в охраненье, до половины обезглавлены под утро. Между родами возникают разногласья, что часто к поножовщине приводят. Есть те, кто возвращается обратно, нарушив клятву верности собратьям, но, натыкаясь на сколотские отряды, никто от них живыми не уходит. Бичом, секирой, стрелами, арканом, мечами вырывают их из седел и, торжествующе кровавые трофеи царям своим приносят с похвальбою. И так они идут о верной смерти, стараются не думать и не помнить. Сшибаются достойно в общей массе, сколотам досаждая точно также. Но вот числом став менее двух третей, они дошли к намеченному месту. Разбив последний стан возле колодцев, приваленных для верности камнями, вожди решают: далее ни шагу. Мы сами для себя избрали жребий, пути обратно нет, дорога в небо теперь всегда открыта перед нами. Повозки до осей вкопали в землю, колесами подняли на полроста, борта скрепив обрубками из копий в два ряда ощетинив остриями, поставили себе последний лагерь. Борта сломав, устроили навесы, и неглубокий ров по кругу окопали. Сколоты, наблюдали не мешая: Зверь сам залез в силки и скалит зубы, осталось только ждать когда он сдохнет. Но это было слишком милосердно, а наши предки не имели склонность к тому, чтобы питаться павшей дичью. Азарт борьбы имеет привкус крови. Любой номад не мыслится без риска. Иначе бы мы не были царями. Затем я вижу штурм: пылает пламя. Захвачена вся линия повозок. Но киммерийцы, в темноту пуская стрелы, сбивают наседающих сколотов. И те в долгу у них не остаются: весь лагерь колосится опереньем, десятки тысяч стрел торчат повсюду. Встающих на дыбы коней седлают. Несется сотня смертников к воротам. И хорошо если удачливый десяток прорвется сквозь опешивших номадов, затем лишь, чтоб неизбежно где-то сгинуть.

С тех пор полвека было здесь затишье. Номады между тем все прибывали. И траспии, авхаты, катиары попали к ним в зависимость и рабство.

- Твой посох врет, Хранитель!

- Так оно и было. Номады оказались вас сильнее иначе бы не звали нас "царями". Что этому причиной послужило? Вы раньше, чем они узнали роскошь и ровное теченье мирной жизни. Сменили степи на дома и пашни и, вскорости за это поплатились. Вы собирались торговать и жить безбедно? Номады кровь пустили к вашей пользе, ведь многие тогда вернулись в степи и стали кочевыми как их предки.


## Глава 8


- Теперь я расскажу тебе, что слышал, когда я был всего лишь посвященным. Те посохи, что здесь перед тобою лишь капля в море, первые из первых. Я спас их из святилища Батрадза, а было там, Старейший, больше сотни. Что стало с остальными, я не знаю. Уверен в том, что многие навечно утрачены теперь в сколотской степи и их вернуть нет никакой надежды.

Наставники искали нас повсюду и после изнурительных опросов с собою уводили на ученье. Мы были лучшими из лучших среди равных. Без малого нас десять лет учили, оттачивали память в совершенстве, чтоб мы ей безупречно овладели и к завершенью обучения мы знали дословно содержимое всех жезлов.

Итак, о злополучных киммерийцах: орда их постепенно отступала, с востока огибая Понт Эвксинский, а также небольшою своей частью (но более всего боеспособной) через заснеженные тропы перевалов в ущельях неприступного Кавказа, где, разрывая тишину гортанным кличем сметали племена упрямых горцев восставших все от мала до велика, намереваясь в гулкой узости проходов, сдержать движенье целого народа.

Но, не считая понесенные утраты от холода и голода, болезней, вступали с ходу в бой, потоком смерти, несясь по обезлюдевшим селеньям. Жестокий след прошедший через души, оставили колонны киммерийцев от смерти шли и смерть несли с собою, тогда иначе было невозможно. Да, впрочем, и сегодня как ты видишь, мы повторяем этот бег, не смея думать о том, чтобы когда-нибудь вернуться и отплатить за нанесенные обиды.

Их не могли сдержать искусные лавины и стойкие засады в горных склонах. На смену одному приходит десять, а десять павших заменяют сотни отчаянных, намеренных сражаться, пройти любой ценой по этим тропам и вырваться на волю плоскогорий, дыхание которых ощущалось в преддверии спасительного юга, куда они попасть скорей стремились, чтоб дать своим животным передышку от них они зависели всецело. Повозки продвигались мимо Понта, а здесь в горах припасов не хватало. Сбивая в кровь копыта, и хромая, навьюченные лошади срывались, и грифы в небе стаями кружились, следя за продвижением отрядов. Но, так или иначе, киммерийцы достигли все же цели перехода. Они нашли места для своих пастбищ и от сколотов горной цепью защитились. По южному предгорию Кавказа орда их растеклась, оставив, справа страну суровых колхов, не вступая в усеянные скалами пределы. Теперь они коней поили в Куре, поставив юрты дымные в долине и грабили торговцев караваны. Стараясь разузнать как можно больше о странах, племенах и новых землях вожди их рассылали свои сотни не только для грабительских походов, а больше, для того чтобы разведать с какой им предстоит в дальнейшем силой столкнуться на пути завоеваний и сколько они времени затратят на то чтоб закрепиться в этих землях.

Сильнейшие, кто были перед ними урарты или люди Бианили. Вторично подошли к зениту славы, могущество их снова возродилось. И после двух жестоких поражений, нанесенных коварным ассирийцем Царем народов Тиглатпаласаром, Урарту возвышается при Руссе. (Наивно полагать, что волей бога творится власть земная, ибо люди о боге вспоминают в те мгновенья, когда грозит обрушиться лавина из следствий необдуманных поступков. Ну, чем не проявленье Его воли?) Все что я знаю об Ассирии, Урарту: всего лишь два столетия не больше. Но этого достаточно затем чтоб, всемерно уяснить себе их важность.

Так слушай же вначале об Урарту. Сардури царь Второй сменил Аргишти, приняв бразды правления в столице (блистательная Тушпа ликовала). По улицам носились колесницы, рабыни посыпали лепестками, пути движения процессии и знати воинственного храброго народа. Жрецы из Мусасира также были для проведения обычных церемоний, что власти передачу предваряют наследнику-урарту царской крови.

По водам Ванна взад вперед сновали украшенные яркими цветами плоты и лодки с дивными певцами и возносили славословия Сардури на всевозможных языках или наречьях народов покоренных Бианили.

Рабы несли огромные кувшины, наполненные всевозможной снедью. Все, чем земля нагория богата теперь царю смиренно подносилось: горящие на солнце гроздья, фрукты, в сосудах запечатанных смолою, напитки и тончайших вкусов вина. В дразнящем аромате благовоний и пряностей на бронзовых подносах витали ароматы царской кухни.

Отправив воцарение столь пышно, Сардури приступил к делам правленья с размахом и желанием не меньшим, чем до того он предавался неге. Продолжив дело грозного Аргишти, он совершал походы к Урмии и в Ману, направив боевые колесницы к святилищам и храмам приурмийским. Ревнивый к бранной славе царь Сардури стремился превзойти великих предков и, год не обходился без походов на запад, юг, восток или на север.

Захватывая крепости и земли урарты утверждали власть повсюду, где след свой оставляли колесницы и в рабство обращали непокорных. Тебе, наверное, Старейший интересно, как проходили их жестокие сраженья? Поход не обязательно венчался большим кровопролитием и битвой. Удары наносились слишком быстро и сразу всеми силами по фронту. Внезапность достигалась тем, что войско в основе своей было верхоконным. Таранные удары колесницы, поддержанные конницей на флангах, почти всегда к успеху приводили, а довершалось все, как водится пехотой.

Когда большое войско собирает соседняя страна сирийцы Ману, то бой идет с успехом переменным и поле оставляет за собою, тот полководец, кто умеет силы, распределяя, сочетать согласно месту: в горах он конных спешит, на равнине, пехоту, посадив, напротив, в седла направит бой в удачливое русло и войско сбережет для новой битвы. И в этом отношении урарты поставили за правило не только умело сочетать свои подходы, не просто выбирая поле битвы, а - время для нее, что очень важно: застав врага врасплох, его лишаешь возможности ответного удара, блокируя и сковывая силы, при этом оставаясь сам свободным.

Сардури не жалел на войско средства. Руками завоеванных народов, на землях покоренных возводил он большие города и цитадели, которые собою представляли удобное подспорье для дальнейших походов войск и будущих набегов в иные прилегающие страны источники: рабов, скота, богатства.

Урарту при правлении Сардури значительно усилилось и даже тревожило пределы ассирийцев, захватывая крепости у Ману. Завоевания великого Аргишти урарты приумножили, расширив значительно границы и владенья. На севере народу Бианили предгория Кавказа покорились, к востоку от прекрасного Севана платили дань цари, вожди, народы. А их завоевал еще Аргишти, построив цитадель - Аргиштихинили. (Урарты возвели большую крепость и захватили берег северный Араке, оттуда совершались все походы).

Забрал Сардури север у сирийцев. И после продолжительных сражений он вырвал у них все-таки победу, разбив войска царей поодиночке.

Вся жизнь его прошла в жестоких войнах, и он был на вершине своей славы, когда пришлось столкнуться с ассирийцем Царем народов Тиглатпаласаром.


## Глава 9


- Теперь я поведу речь о державе, которая была великой прежде того, как бианили и манейцы создали свои собственные страны. Ведь именно походы ассирийцев заставили их строить цитадели, которые впоследствии явились оплотом безопасности урартов. Их стены оказались неприступны для яростных ударов колесничих и многие из них лежать остались, сраженные защитниками башен.

И, так же как и в случае Урарту мы ограничимся всего двумя веками: от царствования Тиглатпаласара до времени правления Саргона.

Урарты дважды в пепел обращали страну на юго-запад - Коммагену. Долина Вана дважды провожала царя и его воинов на битвы с народом не желавшим покоряться поползновениям восточного соседа. Но царь открыл сирийские ворота, поставив Коммагену на колени. Сардури убеждал царя Арпаду (Сирийский крупный город-государство) в необходимости военного союза. Шпионы в стане Тиглатпаласара твердили об опасном усиленье Ассирии еще в недавнем прошлом, терзаемой как внешними врагами, так и кровавой внутреннею смутой. Ведь чем слабее власть царя в народах, когда-то подчиненных ему силой, тем в них сильней стремление к свободе.

Окраинные царства отложились. Восстания в Эламе, Вавилоне и угрожающие веянья в Дамаске. Внутри самой Ассирии нет мира: наместники ведут войну за право отныне самолично править в землях. Один мятеж подавлен, вспыхнет новый.

Кровавая жестокость ассирийцев давно снискала им дурную славу. В своих завоевательных походах в Египте, Вавилоне и Эламе, Урарту, Коммагене и Дамаске они сражались насмерть, без пощады. И только часть народов покоренных нагих, в колодках угоняли в рабство. Всех прочих вырезали поголовно. Возделанные земли превращая, в бесплодные и мертвые пустыни, разрушив города до основанья.

Блистательная роскошь украшений, оазисы, цветущие в пустынях - плоды труда умельцев безымянных (но нам ли осуждать их и порочить? Кровавые мечи - сколотов боги. Мы также без войны себя не мыслим и также поступаем с побежденным. Сказал я это только к чести многих, пытавшихся, порой ценою жизни искоренить установившийся порядок. Тому свидетель небо - безуспешно).

На троне, заменив Салманасара, царь Тиглатпаласар взял в свои руки расшатанную войнами державу, не дав ей окончательно распасться. Он ограничил власть наместников, чем вызвал волну угроз, упреков, недовольства, но быстро подавил их проявленья в ближайшем окружении, в столице, и вслед за тем в районах отдаленных. Вернув авторитет верховной власти, он, пользуясь: где подкупом, где лестью, а где и применяя просто силу, от подданных в конце-концов добился, пусть не всецелого ещё, но подчиненья.

Покой и мир, внутри страны наладив, он обеспечил безопасную торговлю, надежно защитив свои границы, усилил в цитаделях гарнизоны, набрав к уже имевшимся отряды из ассирийской бедноты, создав род войска, что находился в его полном подчиненье. За счёт своей казны, вооружая, он обеспечивал их всем необходимым, на ополчение ни в чем, не полагаясь. Он первый среди малоазиатов создал большие конные отряды (они, конечно, были и у прочих, но стали лишь при нем реальной силой). Он в первых же сражениях с Урарту добился впечатляющих успехов. Сковав по всему фронту колесничих, ударил лучной конницей на флангах. О ходе этой битвы чуть попозже.

Еще царь ассирийский был известен тем, что при нем железное оружье отныне применялось повсеместно, а бронзовыми были лишь доспехи.

При Тиглатпаласаре изменился ход штурма и осады цитаделей. Теперь у ассирийцев были части, что ведали приступным оснащеньем. Они вели подкопы стен и башен и строили таранные машины, войскам в походах возводили лагерь и наводили через реки переправы.

В своем распоряжении имел он тяжелую и легкую пехоту, отряды колесниц и конных лучных, а также вспомогательные части. Лишь строго разграничив своё войско, царь мог не полагаться на удачу.

Едва он убедился в том, что силы, достаточно обучены и могут достойно показать себя в сраженье, он двинулся тот час на Коммагену. Не дав своим врагам объединиться, Тиглатпаласар пошел к Арпаду. Заранее стянув войска к Харрану на самом крайнем западе владений. Он скрытно совершал перемещенья, предпочитая переходы делать ночью, и вышел к берегам Евфрата раньше, чем весть о нем встревожила сирийцев. По тайно наведенным переправам, для скорости используя и броды, беззвучно перебрались ассирийцы на западный, поросший тростниками пологий берег. Подтянув обозы, порядок, соблюдая, шли к Арпаду. Поставив два заслона Каркемишу, и далее - Халебу, чуть южнее, царь Тиглатпаласар имел возможность любой из своих флангов сделать фронтом и в случае угрозы от урартов направить против них все свои силы.

Сардури знал, что рано или поздно придется с ассирийцами столкнуться. К Арпаду перебросил целый корпус, при этом сам остался в Коммагене, чтоб Тиглатпаласару грозить с тыла, имея под рукою ветеранов.

С рассветом колесницы ассирийцев примчались под темнеющие стены. Пехота подошла с восходом солнца,

Сирийцы отступили под защиту огромных серых башен цитадели и только молчаливо наблюдали, за тем, что происходит перед ними.

Урарты предлагали отсидеться и весть послать Сардури к Каркемишу, затем чтобы немедленно слал помощь. Для горожан и гарнизона цитадели припасов бы хватило для осады, но население, удвоенное за ночь умножилось еще за счет урартов.

А между тем к полудню ассирийцы закончили четыре новых башни. На основаниях (подвижные платформы), они стояли вровень со стенами, обмазанные: илом, грязью, глиной, подобные зловещим великанам. Они имели откидные сходни и были теперь полностью готовы к назначенному времени для штурма.

Являясь наконечниками воли царя народов Тиглатпаласара, летучие отряды ассирийцев окрестности Арпада разоряли. Сады и виноградники, сжигая, каналы и арыки засыпая, цветущую долину превращали в пылающую черную пустыню.

Вожди племен сирийских и урарты все так же недовольные друг другом, пришли таки к единому решенью: сраженье дать под стенами Арпада, надежно прикрывая свои спины. Надеялись, что это им поможет, когда не победить, то продержаться до времени подхода войск Сардури. Проверенная выучка урартов к тому же при поддержке ополченья, довольно обоснованно питала уверенность в возможности успеха.

И вот, когда тень стала удлиняться, клонясь теперь на запад от зенита, окованные потемневшей бронзой ворота городские распахнулись. Вслед колесницам, прогремевшим по настилу, прошла тяжелая урартская пехота. Сверкая: панцирями, шлемами, щитами, они построились под стенами фалангой. Став в несколько шеренг так, что за каждым урартом-щитоносцем были: пращник, за ним метатель дротиков и лучник, а дальше плотным строем копьеносцы (хребет для построения и войска), укрывшись за высокими щитами, покачивая гребнями на шлемах, разглядывали лавы ассирийцев, стоящих против них на возвышенье. А сзади копьеносцев - ополченцы, вооруженные кто, чем и в чем попало. На стенах были лучники-сирийцы.

Темнела туча стрел над полем битвы, летели камни, пущенные пращей, но выбывших из строя заменяли, подобно головам эллинской гидры всё новые и новые десятки, казалось, что резервы бесконечны.

Не выдержали первыми урарты. Им было что терять, ведь арпадане, могли в конце-концов ударить в спину, чтоб оказать услугу Тиглатпаласару, купив себе такой ценою жизни.

Итак, урарты начали сраженье, направив боевые колесницы, стремясь прорвать порядки ассирийцев, ударили по центру укреплений. Укрытая за строем щитоносцев, их легкая пехота поддержала и сильно проредила ассирийцев, извергнув ливень стрел и град из камня.

Когда же колесницы развернулись, для нанесения повторного удара, тяжелая пехота ассирийцев ряды свои за их спиной сомкнула, а лучников и пращников громили отряды ассирийцев лучно-конных. Вожди урартов, двинув копьеносцев, смогли спасти лишь жалкие остатки. И вместе с ними к стенам отступили, оставив колесничих без поддержки. Сомкнув щиты, урарты наблюдали, как знать их постепенно истребляли. А те неслись по кругу, отбиваясь, пытаясь отыскать дорогу к жизни. Читая приговоры в каждом взгляде, в отчаянье на копья их бросались.

На произвол судьбы союзников, оставив, сирийцы отступили к цитадели. Урартов же к воротам не пустили - склонив покорно, головы отдались на милость ликовавших ассирийцев.

Сардури потерял не просто войско, отныне без союзников остался, и призрак низвержения Урарту теперь стал тенью Тиглатпаласара.


## Глава 10


- Лев ассирийский ощутив вкус крови, теперь уже не мог остановиться. Потратив лишь два дня на сбор и отдых, он собирался продолжать завоеванья. Сирийцы-арпадане подносили к подножью трона головы урартов. Текло рекой в его походный лагерь: оружие, провизия, железо. В столицу направлялись караваны с дарами от сирийского союза. Арпада участь многих вразумила - южане попытались откупиться. Царь Тиглатпаласар не снял осады. Не суждено Арпаду снова возродиться. Лев не прощает отколовшемуся царству, и день его паденья приближает: десятки тысяч подданных сирийских переселил рабами в южные владенья, чем совершенно обескровил этим земли. Сирийцы, заключив союз с Сардури, на головы безумные призвали карающую руку Нинивеи, предав вначале грозных ассирийцев, затем своих союзников - урартов. Неважно, кто теперь богам угодней: оскаленные барсы из ущелий или жестокие владыки междуречья львы-ассирийцы Тиглатпаласара, Арпад был обречен, предав обоих, он выбрал путь, с которого обратно уже не возвращаются при жизни, кто это понимал, его оставил.

Итак, после двухдневной передышки, дождавшись подкреплений из Ашурра (вербовщики в столице не дремали), на Коммагену потянулись ассирийцы. Недавно край Сардури покоренный, воспрял теперь при виде ассирийцев. Пусть это и сомнительное счастье, сменить одним царем царя другого, но это была все-таки возможность в награду за оказанную помощь, добиться благосклонности в дальнейшем, а там, быть может, и отмены дани.

И вскоре ассирийцы получили до сотни вспомогательных отрядов, которые, прекрасно зная местность, оказывали им посильно помощь и в сборе провианта и в устройстве привалов, переправ, больших стоянок, а также в сборе сведений о силе и месте пребывания урартов.

Расположение урартских гарнизонов знал Тиглатпаласар довольно точно, не ввязываясь в долгие осады, он ставил только конные заставы. В конце-концов они соприкоснулись. Вначале только дальняя разведка. Затем, когда дошло до столкновений, то счет открыли первые потери. Урарты уже знали о движенье в их сторону войск Тиглатпаласара. Чтобы лишить себя возможности отхода, Сардури повелел поставить лагерь, оставив за спиной поток Евфрата и сделать его берег неприступным. На возведение стен новых укреплений согнали все окрестные народы. Трудились день и ночь, насыпка вала забрала столько жизней, сколько голод не всякий год уносит из селений. Урарты их жестоко подгоняли, работать, заставляя все быстрее. У многих: семьи, жены или дети заложниками были послушанья. Их содержали без питания в загонах, где раньше на ночь прятали скотину от хищников, бродивших по округе, глумясь над их страданием и болью. Несчастные бродили, по колено внутри клетей в грязи и нечистотах и жадно ели пресные лепешки, которые украдкой им бросали. (В любой душе есть место состраданью, но мы не часто слышим его голос, который заглушает спесь и жадность: к их воплям мы склоняем слух охотней).

Очистив поле битвы предстоящей, урарты затворились в ожиданье, надеясь на двойное превосходство, которое у них тогда имелось в пехоте, лошадях и в колесницах, ну и при этом укрепленный лагерь, на возведение, которого потратил урартский царь не более трех суток, восстановив против себя еще сильнее все племена и близлежащие народы.

Внезапно появились ассирийцы и сразу же наполнили движеньем долину мирно спящего Евфрата. Безмолвные как призраки и тени, стремительно бежали прямо в лагерь, возведенный Сардури накануне. Костры, разложенные с вечера, угасли. Охрана задремавшая, сутулясь, на стену или копья опираясь, не обращала ни малейшего вниманья на то, что происходит возле вала. А в ров летят шуршащие вязанки, земля деревья, камни, комья глины и быстро создаются переходы. Еще немного ассирийцы смогут, по ним перебежать до частокола, но в этот миг раздался громкий возглас: "К оружию урарты! Все на стены!". И тут же заревели хрипло трубы и загремели боевые барабаны. Из-за ограды в осаждавших полетели со свистом камни, палки, копья, стрелы, сметая наседавших ассирийцев, обратно в темноту катились бревна. Обманутые тишью предрассветной, они теперь телами наполняли тот самый ров, который проскочили (урарты подготовили засаду). Разбросанные всюду как попало, лежали боевые колесницы, возничие с простреленною грудью, лежали, перевесясь через стенки. Бездействуя, пехота ассирийцев несла невосполнимые потери от яростной лавины стрел и камня, несущейся с урартских укреплений. Осадные щиты лишь подвозили, как видимо они не ожидали, такой горячей встречи от урартов и пятились от стен по всему фронту.

А вспомогательные части Коммагены, теснились под воротами, стараясь проделать бреши в стенах заграждений под льющимся на головы их камнем. Но, видя безуспешность их попыток, царь дал ассириянам знак к отходу. И соблюдая по возможности порядок, они попятились назад от укреплений. Отход их прикрывали щитоносцы, которые явились с опозданьем.

Коммагеняне и резервы ассирийцев, успели полукругом окопаться, и возвести высокий вал - вторую крепость, напротив укрепления урартов. К полудню бой затих, и повсеместно установилось неспокойное затишье.

Урарты были сдержанны, но явно, в душе гордясь собою, ликовали, насмешливо бросая ассирийцам упреки в нежелании сразиться. Безмолвные порядки ассирийцев на оскорбления ничем не отвечали. Они, напротив занимались подготовкой второго окончательного штурма.

Собрав каркасы двух тяжелых башен (обозы наконец-то подоспели) их защитили деревянными щитами и сверху набросали слоем шкуры, обильно поливая их водою, и тщательно вымазывая илом, во избежание случайных возгораний (ассирияне к чести их умели строить).

Большие оси, смазанные жиром, венчали деревянные колеса, а позади, крепились два шеста и ярма для десяти или пятнадцати упряжек. Не ожидая даже приближенья ночи, царь ассирийский повелел идти на приступ, как только закрепят тараны в башнях, нацелив их на главные ворота.

Сардури наблюдал за этой стройкой, раздумывая, что он должен сделать, немедля предпринять, чтобы отсрочить до ночи нападение на лагерь. А план ассириян был очевиден: ведь стены деревянных укреплений, не выдержат таранного удара, урарты не закроют в них проломы. Препятствовать же этому им нечем. Лишь ночью упреждающей атакой он мог прорвать порядки укреплений и даже опрокинуть ассирийцев, отбросив их назад от Коммагены. Так что же предпринять? Пока мы медлим, противник наш становится сильнее. Урарты рвутся в бой, но колесницы бессмысленно бросать на ассирийцев. Пехота же напрасно потеряет, пока дойдет до них не меньше трети. Итак: открытый бой за рвом на поле, в тылу имея укрепленный лагерь.

Ритмичный гул огромных барабанов. Гребенчатые шлемы закачались, а выше беспокойный лес из копий. Крик, возгласы, мечом о щит удары. Урарты растекались по долине, подобные разливу волн Евфрата. Привычно строя боевой порядок, готовые сражаться до победы. Ответный рев из стана ассирийцев. Лев также разъярен и точит когти. Он вскоре их вонзит в бока добыче. Грохочут, разъезжаясь колесницы. Клыками окровавленными шлемы, сверкают обожженные закатом. Стремительно пехота выбегает. Глаза горят безумною отвагой. Строй то и дело нарушают с нетерпеньем. Цари своим примером возбуждают в них храбрость ещё большую и дерзость.

Сошлись. Подняли луки прямо в небо. Команда. Общий залп и ожиданье. Вот свист, по нарастающей. Удары. Сметённые ряды. Пробиты шлемы. И новый залп. Ещё. Ещё. И снова. Атака колесниц: два дымных шлейфа. Рвет тройка. Бег набрала. Развернуться. Борт о борт. Теснота. Ломает спицы. Ножи. Мечи. Схлестнулись два потока. В мгновенье вырос вал: железо, трупы. Два войска уже сблизились настолько, что пращники теперь вступают в дело. Гудящее вращение. Рывками. Броски, удары, вскрики и проклятья. Урарты строй сломали, пробираясь, среди останков колесниц и колесничих. Их конница ударила на флангах, навстречу им летели ассирийцы. Из-за плетеного щита быстрее мысли летят в лицо урартам камни, стрелы. В смятении, теряя ряд за рядом, летят вперед. Им не остановиться. Врезаются в ряды. Дерутся храбро. Но их в упор расстреливают луки. Урарты опрокинуты. Отходят. Затем последовало просто избиенье. Сардури же укрылся за Евфратом.