# "Последняя башня Трои" (первая часть)

Захар Григорьевич Оскотский

Фантастический роман-антиутопия "Последняя башня Трои" (первая часть). Полностью роман вышел в издательстве "Захаров" в 2004 году.

Захар Оскотский


ПОСЛЕДНЯЯ БАШНЯ ТРОИ


Фантастический роман-антиутопия

(2004 год, первая часть)


В мыслях моих проходя по Вселенной,

я видел, как малое, что зовется Добром,

упорно спешит к бессмертью,

А большое, что зовется Злом, спешит раствориться,

исчезнуть и сделаться мертвым.


Уолт Уитмен. Листья травы.


1.


Табличку для офиса я заказал по собственному эскизу. На сверкающей золотом пластине полированной латуни вверху выгравирована эмблема ООН, а ниже идет надпись на двух языках: "United Nations. Information and Investigation Service. Mission in Petrograd / Организация Объединенных Наций. Служба информации и расследований. Представительство в Петрограде".

На посетителей всё это, несомненно, производило бы впечатление, если бы не два обстоятельства. Во-первых, ослепительная табличка сияет на двери маленькой квартирки, на лестнице неказистой пятиэтажки, выстроенной на окраине города больше ста лет назад, где-то в шестидесятые годы прошлого века. (Правда, пятиэтажки прочной, кирпичной, да еще укрепленной в эпоху Правительства национального возрождения наружным каркасом). А во-вторых, никаких посетителей в моем офисе никогда не было и, скорей всего, не будет.

В представительстве я единственный сотрудник, служба моя - чистейшая синекура, делать мне совершенно нечего. Разумеется, я знаю, что такие же представительства существуют во всех крупных городах Российской Конфедерации и работают в них отставные полицейские вроде меня. Я знаю устав Службы и содержание конвенций, подписанных Россией. Знаю, что в случае необходимости мне обязаны содействовать в расследованиях все отечественные силовые ведомства. Вот только и подобия этих самых случаев до сих пор тоже не возникало.

Конечно, мы, представители Службы, разбросанные по российским городам, обязаны время от времени посылать в наше нью-йоркское Управление обзоры и сводки. Мы их и посылаем, добывая информацию из выпусков новостей и интернет-газет (самые трудолюбивые, вроде меня, просматривают еще и редкие газеты бумажные). И Управление деловито принимает от нас всю эту чепуху, которую могло бы, - стоит только в Нью-Йорке кому-то захотеть, - получать в непрерывном режиме простым сканированием.

Но там почему-то не хотят на нас экономить. И я не желаю задумываться, почему именно. Почему нам вообще платят, хотя бы такие гроши? Почему нанимают исключительно из отставников МВД (ни единого бывшего эмгэбэшника или военного среди нас нет)? Пусть задумывается кто хочет, а для меня эти две вещи важны сами по себе: НАНЯЛИ и ПЛАТЯТ. "Когито, эрго сум: я мыслю, значит, существую", - сказал четыреста лет назад Декарт. Я не читал Декарта, но эти слова часто повторял дед Виталий. И я запомнил их, и теперь повторяю, только по-своему: "Получаю деньги, значит, существую".


Мой рабочий день начинается в девять. В это время я обязан быть в офисе (вдруг позвонят из Нью-Йорка, надо чтобы застали на месте). И каждое утро без четверти девять я оставляю свою машину на бетонной площадке, залитой рядом с нашей пятиэтажкой на месте другой пятиэтажки, оказавшейся ветхой и давно снесенной. Я поднимаюсь по узкой лестнице. Вежливо здороваюсь, встречая соседей - сотрудников мелких и мельчайших фирм, снимающих под офисы другие квартирки. Они раскланиваются со мною, и в их глазах, как и в моих, ни искорки насмешки над нашей убогостью, так контрастирующей с громкими надписями и блеском табличек на наших дверях.

Каждый зарабатывает на хлеб по-своему, и все мы сплетены в один клубок. В нынешнюю эпоху, когда генная медицина сделала нас то ли полубессмертными, то ли уже совсем бессмертными, когда толком никто не знает, сколько ему в действительности лет и сколько осталось впереди, нам друг от друга никуда не деться.

Я вхожу в тесную прихожую, захлопываю за собою дверь. С тех пор, как я развелся с последней женой, я живу в гостинице с оплаченным питанием. Это удобно, ничего не скажешь, но гостиница - не дом. И мне всегда кажется, что мой настоящий дом - офис, вот эта квартирка: влево от прихожей - туалет, крохотная ванная, малюсенькая кухня, а прямо, одна за другой, - две смежные комнатки. В первой, побольше, мой рабочий стол с компьютерами и книжные шкафы, полные настоящих, бумажных книг. Они остались от деда Виталия, и я перевез их сюда. Во второй, совсем маленькой комнате - диван для отдыха. В таком офисе можно пьянствовать с друзьями. Но я не делаю этого, потому что у меня нет друзей. В такой офис можно приводить женщин, и время от времени я их сюда привожу.

На стене над рабочим столом висит большая черно-белая фотография: вид ночного Петрограда начала семидесятых годов прошлого века. Тогда, два имени назад, город еще назывался Ленинградом, а деду Виталию было лет двадцать пять. Он с утра до ночи, как алхимик, сидел в лаборатории, пытаясь извлечь из сплетения огненных змеек на экранах осциллографов свой философский камень - высокотемпературную сверхпроводимость. А на выходные уезжал лазать по скалам и играть на гитаре у костра.

Я люблю смотреть на эту фотографию: цепочки огоньков вдоль набережных, цепочки огоньков на мостах; подсвеченные прожекторами Петропавловская крепость, Биржа, Ростральные колонны, отражающиеся в зеркально-черной Неве. Мне кажется, что старинные белые шарики светильников и белое прожекторное сияние гораздо красивее, чем нынешние разноцветные световые полосы. Мне иногда кажется, что я и сам - человек прошлого века.

Я родился в феврале двадцатого. Значит, по чисто арифметическому счету, мне сейчас шестьдесят пять, даже почти шестьдесят шесть, таков мой календарный возраст, КВ, как его сокращенно обозначают. Но Россию включили в зону генной профилактики, когда мне исполнилось ровно сорок, и я не знаю, насколько я биологически постарел за прошедшую с тех пор четверть века. Сам для себя я считаю, что лет на пять - на шесть. Те, кто моложе меня, своим биологическим возрастом вовсе не интересуются, а мне по старинке нужен какой-то ориентир. Наверное, я не слишком ошибаюсь и, действительно, выгляжу и чувствую себя так, как физически здоровый сорокапятилетний мужчина прежних, смертных времен.

А ведь как странно, как незаметно вползли мы во времена бессмертные! Медики говорят, что средняя ожидаемая продолжительность жизни пока возросла всего вдвое: лет до ста сорока - ста пятидесяти. Ничтожное приращение в космических масштабах, крохотное даже по меркам земной природы. Мы не сравнялись и с деревьями: обыкновенная сосна живет четыреста лет, а секвойя - две тысячи. Но психология сильнее арифметики. Добившись, пусть небольшого, продления своего естественного срока, мы перешли некий психологический порог.

Когда-то человек, - я прекрасно помню себя самого в прежнюю эпоху, - непрерывно измерял свою жизнь, и измерял ее не количеством прожитых лет, а перспективой того, что ему осталось. Дед Виталий однажды показал мне старый фильм о гибели "Титаника". Любой из нас был капитаном "Титаника". Любой знал, проживая день за днем, что в трюме его корабля - течь. В каком бы прекрасном настроении ни находился капитан, как бы ни радовался тому, что его корабль сейчас легок на ходу и отлично слушается руля, он всё время помнил: течь нарастает, корабль неумолимо погружается.

Генная медицина не просто увеличила нашу жизнь на несколько десятилетий. В сознании капитана-человека произошел перелом, когда он понял: течь в его корабле, хоть не исчезла совсем, стала менее ощутимой, а главное, в трюме непрерывно работают помпы, которые с течью борются.

Научный прогресс в биологии и медицине продолжается. Каждый, у кого впереди пятьдесят, семьдесят, сто лет жизни, уверен, что за это время появятся новые разработки и обеспечат продление существования за пределы, исчисленные сегодня. Прирастут ли там, вдали, всего несколько дополнительных десятилетий, или срок земного бытия увеличится скачком в несколько раз, - для настроения не суть важно.

Люди остались смертными. Люди погибают в катастрофах. Люди иногда умирают от болезней, когда медицина, - случается и такое, - запаздывает или ошибается. Но это - совсем иное ощущение смертности. Каждый несет свою жизнь, как тонкую вазу, вечную, но хрупкую, опасаясь ее разбить.


2.


Свою спасительную работу в Службе я получил по чистой случайности. Полтора года назад, летом 2084-го, меня послали в Африку, поддерживать порядок в ооновских лагерях для подопечных. Вообще, в такие командировки полагается отправлять настоящих полицейских - следователей, оперативных работников, а я не был ни следователем, ни оперативником, тридцать лет просидел в научно-техническом отделе Петроградского полицейского управления. Однако мой новый начальник не терпел меня настолько, что не пожелал выносить мое общество даже в течение считанных месяцев, остававшихся до моего выхода на пенсию. Если бы не подвернулась Африка, он зашвырнул бы меня на это время хоть в Заполярье. В общем, мне повезло.

Но окончательно мне повезло потому, что мои имя и фамилия оказались легки для англоязычного произношения. В Хартуме нас, пятерых командированных из России, представили Беннету, главному инспектору африканских лагерей, который подбирал себе помощника. Мы выстроились перед ним, а Уолтер Беннет, рослый, седой, молодцеватый (потом я узнал его календарный возраст, он был всего на пять лет старше меня), изумленно всматривался ярко-голубыми глазами в экранчик карманного компьютера. Беннет пытался прочитать наши головоломные для американца фамилии: Переверзев, Корчмарев, Шарафутдинов, Серафимченко. Наконец он с облегчением воскликнул: "Витали Фомин!!" Впервые в жизни услыхав собственные имя и фамилию с ударениями на первом слоге, я не сразу и осознал, что речь - обо мне. И только когда стоявший рядом наш петроградец, капитан Дима Серафимченко подтолкнул меня, я спохватился и вышел вперед.

Беннет с головы до ног осмотрел меня и опять уставился в свой "карманник":

- Здесь не указано ваше звание, - сказал он. - Кто вы: лейтенант, капитан?

- У меня нет звания, - смущенно признался я.

Английские фразы я понимал и сам строил в ответ почти без затруднений, но акцент у меня был, конечно, варварский. Как всякому среднему русскому, мне приходилось читать английские тексты и слышать английскую речь гораздо чаще, чем самому разговаривать на этом языке.

- Черт возьми, - прорычал Беннет, - вы полицейский или нет?!

- Конечно, я служу в полиции, - сказал я, - но только в техническом отделе. Мне не положено звание, я не офицер, а инженер, эксперт, - и я поник в сознании собственной ничтожности.

Но Беннет, снова взглянув на меня, вдруг махнул рукой:

- Ладно, плевать на звание! Меня устраивают ваше имя и ваш английский. Я беру вас в помощники! Ступайте к лейтенанту Уайтмэну, пусть он вас экипирует. А если он тоже спросит звание, передайте ему, что на время командировки я своей властью произвожу вас в майоры.


Хозяйство лейтенанта Уайтмэна располагалось в самом центре ооновского городка, обнесенное по кругу бетонной стеной, над которой торчала вышка с пулеметами. Я прошел туда через огромный тамбур, где меня подвергли двойной проверке. Вначале, у внешней двери, электронное устройство прочитало мою идентификацию, просканировало лицо и папиллярные узоры на пальцах, а потом, в тамбуре, всё заново долго изучал мордатый малый в форме сержанта "Ай-пи" - международных полицейских сил ООН. В завершение он позвонил Беннету, и только после разговора с ним отомкнул, наконец, внутреннюю стальную дверь. Я вышел на площадку, где, щурясь от солнца, дожидался лейтенант Уайтмэн.

Внешность лейтенанта странным образом гармонировала с его фамилией, хотя он оказался не белым, а светло-шоколадным красавцем мулатом, высоким, гибким, с выпуклыми темными глазами и аккуратной черной щеточкой усиков. Белыми, даже ослепительно белыми, у него были только зубы. Меня он встретил чрезвычайно дружелюбно:

- Я рад приветствовать коллегу из России! Говорят, вам повезло, будете работать с самим Беннетом!

- И в чем мое везение?

- Ну, - усмехнулся лейтенант, - уж скучать вам не придется. Прошу за мной! По такому случаю я сам экипирую вас, хотя обычно этим занимаются мои сержанты.

Я вошел вслед за ним в ангар из полупрозрачного пластика. Солнечный свет, проникавший сюда, обретал зеленоватый оттенок, словно мы оказались в подводном царстве. В несколько рядов стояли наглухо запертые железные шкафы. Чуть слышно гудели кондиционеры, навевая прохладу. Тянуло легким запахом машинного масла. Лейтенант Уайтмэн заведовал оружейным складом.

- Вы уже бывали в наших лагерях? - поинтересовался он.

- Нет, я впервые в такой командировке.

- Ну, тогда у вас будет много впечатлений, - по его красивому лицу пробежала легкая гримаса. - А какое оружие вы предпочитаете: лазерное или обычное, пулевое?

- Обычное, - сказал я.

За тридцать лет службы в полиции мне ни разу не довелось пострелять, но кое-что я слышал от знакомых, которым приходилось разбираться с последствиями выстрелов. К лазерному оружию, где использовались патроны без пуль, а энергия вспышки порохового заряда превращалась в световой луч, наши ребята относились скептически. Правда, из такого оружия легко прицелиться на любом расстоянии, не нужно учитывать кривизну траектории, меткость исключительная. Зато поражающее действие невелико. Тончайшая, мгновенная световая игла пронзает человеческое тело насквозь и сама прижигает пробитые ткани, останавливая кровотечение.

Уайтмэн кивнул:

- Полностью согласен с вами! Со старой, доброй пулей в стволе чувствуешь себя уверенней. А защищаться нам приходится. Старички-моджахеды в целом смирный народ, но иногда с ними бывают проблемы. Только за прошлый год в африканских и азиатских лагерях и протекторатах погибли двенадцать ооновских сотрудников.

- Да, я знаю.

Уайтмэн внимательно посмотрел на меня и тут же вновь приветливо заулыбался:

- Ну, не будем о грустном. Что вы предпочитаете, мистер Фомин: револьвер или пистолет?

- Пистолет.

- Какой марки?

- Что-нибудь полегче. На такой жаре не хочется таскать лишнюю тяжесть.

- Могу предложить девять миллиметров, но с укороченным патроном. Согласны? - спросил Уайтмэн. - О кей, в два счета подберем! - и он полез в один из своих шкафов: - Смотрите, такой годится?

- Вполне.

- Превосходно! Теперь поставим компьютерный прицел, индивидуальный. Знакомы с этой игрушкой?

- Слыхал, но никогда не видел. Сейчас в России полицейские вообще мало пользуются оружием. А компьютерные прицелы, тем более, редкость.

- То же самое и у нас в Штатах! - заверил Уайтмэн. - Во всех цивилизованных странах вооруженная преступность исчезает, а вслед за ней разоружается полиция. Что ни говори, мир движется правильным путем, к безопасности и бессмертию, верно?

Я пожал плечами:

- Если не считать лагерей и протекторатов.

- Справедливое замечание! - согласился Уайтмэн. - И поскольку мы с вами находимся в зоне исключения из правил, закончим наше дело, подгоним оружие к владельцу. Присядьте, мистер Фомин. Давайте правую руку, теперь левую, - он застегнул на моих запястьях браслеты с проводками. - Вот и всё, можно снять. Пойдем, проверим прицел.

Мы вышли из ангара под палящее африканское солнце.

- Прицел настроен на ваши биотоки, - сказал Уайтмэн, - никто другой воспользоваться пистолетом теперь не сможет.

- Очень хорошо.

- А задание в прицел я ввел такое, - продолжал он: - стрелять в человека, который находится на расстоянии до пятидесяти метров, в секторе тридцать градусов, в грудь. Не возражаете?

- Почему я должен возражать?

- Ну, некоторые хотят, чтобы прицел был настроен на голову. Но я предпочитаю - в грудь. Вероятность попадания стопроцентная, а бронежилетов наши подопечные не носят.

- Пусть будет так.

- В случае столкновения, - сказал Уайтмэн, - вам достаточно только выхватить пистолет и направить его в сторону противника, остальное он сделает сам. Вот, смотрите, сейчас я отойду, а вы направьте пистолет на меня. Просто держите его, не целясь, где-нибудь на уровне пояса, и всё. Видите? А теперь я сделаю несколько шагов туда-сюда...

Я знал, что оружие на предохранителе, а в стволе нет патрона, и всё-таки испытал жутковатое ощущение, когда пистолет с насадкой компьютерного прицела, словно живое существо, зашевелился в моей руке, поводя стволом вслед за каждым движением Уайтмэна.

- Достаточно, - сказал я, - понятно.

- Только не забудьте главное! - Уайтмэн опять широко улыбнулся, влажные белые зубы ярко блеснули на солнце: - Пистолет сделает за вас всё, кроме одного: нажать на спусковой крючок придется самому. Каждый сам, в последнюю секунду, решает - выстрелить ему или нет.

- Да, - сказал я, - конечно.


Следующим утром я ждал Беннета на аэродроме, откуда мы должны были отправиться в первый инспекторский полет. Я был в новенькой, песочного цвета форме "Ай-пи", сидевшей на мне, как гусарское седло на корове. На плечах у меня красовались майорские погоны (Беннет не шутил!), а пояс оттягивала кобура с пистолетом (вместе с компьютерным прицелом и запасным магазином он весил гораздо больше, чем мне бы хотелось).

Беннет явился без оружия и без всяких признаков формы - в белой рубашечке навыпуск и в шортах. Поздоровался со мной. С любопытством оглядел мою экипировку, но ничего не сказал. И мы пошли по летному полю. Встречные ооновские служаки приветствовали Беннета, некоторые по-военному отдавали честь. Он только небрежно кивал в ответ. А я шагал рядом, с важным видом, сияя отраженным светом его величия.

Мы остановились возле небольшого двухместного вертолета.

- Умеете водить такую птичку? - спросил он.

- Нет.

- Ну, тогда придется мне! - хохотнул Беннет.

Мы с двух сторон забрались в кабину: Беннет на левое сиденье, я - на правое. И только я успел пристегнуться, как он уже запустил взревевший двигатель. Я ждал, что Беннет включит автопилот, но он и не подумал это сделать, а в тот же миг, на ручном управлении бросил вертолет с места вверх так стремительно, что у меня оборвались все внутренности.

Я сразу понял, что это не простое ухарство. Беннет проверял меня. Конечно, сейчас многие боятся летать. Генная профилактика и продление жизни сделали свое дело, у людей развилась паническая боязнь любого риска. Сколько разорилось авиакомпаний за последние десятилетия, как опустели некогда многолюдные аэропорты, каким разреженным стало расписание авиарейсов! Зато железные дороги и судоходные компании расцвели пышным цветом. Уютные поезда и комфортабельные морские лайнеры забрали почти всех пассажиров, темп передвижений резко замедлился. Но к чему он вообще, когда у каждого впереди столько времени? К чему и сами передвижения, когда есть компьютеры и Интернет?

Да, Беннет явно проверял меня. Тем более, что летели мы над зоной протектората ООН, где, - чем черт не шутит, - какой-нибудь бродячий, не до конца состарившийся моджахед мог послать вдогонку нашему вертолету пулеметную очередь или запустить с плеча переносную ракету.

Внезапно Беннет заложил такой глубокий вираж, что земля встала на дыбы. Я завалился и боком повис на ремнях. Желто-зеленая холмистая Африка с ураганной скоростью неслась справа подо мной, казалось, в нескольких метрах от моего немеющего плеча.

Беннет сверху, из своего кресла, смеялся:

- Не страшно?

- Нисколько. Я люблю летать.

От изумления он выровнял вертолет:

- Что, правда?

- Когда-то, когда у меня было немного свободных денег, я даже занимался дельтапланеризмом.

- А с парашютом прыгали? - поинтересовался Беннет.

- Нет, ни разу.

- Почему?

- Потому что прыгать с парашютом я боюсь.

Он расхохотался и заложил яростный вираж в другую сторону.

Уже тогда мне показалось, что свои вопросы Беннет задает неспроста, что он ловит и мгновенно оценивает каждое мое ответное слово. Хотя всё и выглядело пустой болтовней, только ради того, чтобы занять время в долгом, скучном полете.

И в тот первый раз мы небрежно болтали о типах дельтапланов и спортивных аэростатов, пока Беннет вдруг не смолк. Лицо его посерьезнело, он крепче взялся за штурвал и движением подбородка указал мне направление: на горизонте появился лагерь.

С высоты двух тысяч метров лагерь напоминал парниковую ферму, какие строят у нас в России. Ряды жилых павильонов из полупрозрачного пластика, поблескивавшего на солнце, казались рядами крытых теплиц. Вот только сразу поражали гигантские размеры этой "фермы": ее мертвенно сверкающая чешуя расползлась по пустыне на много километров, терялась в знойной дымке.

По заведенному порядку, каждый ооновский лагерь носил имя своего первого коменданта. Тот, к которому мы приближались, назывался "лагерь Сиснероса". Значит, его основал какой-то Сиснерос, латиноамериканец или испанец.

В течение всего полета меня подмывало спросить у Беннета: на кой черт ему понадобился такой помощник, как я, абсолютный непрофессионал, непригодный даже в качестве телохранителя? Мне хотелось задать ему и вовсе непозволительный вопрос: зачем летит он сам, какой смысл в его инспекции? Компьютеры управления в Хартуме, наверняка, получают в непрерывном режиме подробнейшую информацию о том, что происходит во всех африканских лагерях, включая меню каждой лагерной столовой и состояние здоровья каждого обитателя.

Но я спросил только:

- В этом, Сиснеросе, сколько там людей... живет?

Беннет чуть пожал плечами, сосредоточиваясь на управлении:

- Стандартный лагерь. Пять миллионов подопечных, десять тысяч обслуживающего персонала.

И начал плавно снижаться, одновременно уводя вертолет в сторону, обходя лагерь по кругу, словно для того, чтобы я мог лучше всё разглядеть.

Этот лагерь ничуть не походил на сталинские и нацистские лагеря, какими их показывают в исторических фильмах. Его не опоясывали заграждения из колючей проволоки, не было никаких сторожевых вышек. По периметру жилых кварталов тянулась только символическая черно-зеленая полоска кустарника. Границы лагеря никто не охранял. Уйти отсюда, преодолеть сотни километров полупустыни, жаркой, почти безводной, и так было невозможно. Впрочем, если бы вокруг даже цвели сады и били источники с ключевой водой, никто из содержавшихся в лагере подопечных всё равно не попытался бы сбежать.

Огибая лагерь, Беннет почти с геометрической точностью держался в нескольких сотнях метров от его внешней кромки (возможно, подлетать ближе просто запрещалось). Вертолет опускался. В самом лагере можно было уже разглядеть муравьиное копошение обитателей в проходах между стекловидными павильонами. А прямо под нами проплыли приземистые бетонные купола УТС-электростанции. В стороне открылись уходящие за горизонт зеленые квадраты полей с искусственным орошением. Кое-где по ним, точно красные божьи коровки, ползли трактора и грузовики. Большую часть продовольствия для населения лагеря выращивали на месте.

Неожиданно внизу замелькали бесконечные прямые ряды каких-то, как мне показалось в первое мгновение, одинаковых пеньков. Словно остатки правильно посаженного, а потом исключительно ровно срезанного леса. Я догадался: это - кладбище. В лагере Сиснероса не было крематория, здешних подопечных, уважая их религиозные традиции, хоронили в земле.

Под нашим вертолетом понеслись плиты аэропорта. Сбоку на полосе, распластав гигантские крылья, стояли два транспортника, полуторатысячетонные "Боинги-Карго". За ними - несколько самолетов поменьше и с десяток вертолетов. Беннет завис прямо перед командным пунктом - стеклянной башенкой, над которой развевался голубой флаг ООН. Плавно опустился на полосу, выключил двигатель.

Мы расстегнули ремни, открыли дверцы, в кабину хлынула африканская жара. Я сбросил откидную ступень и спустился, как мне показалось, прямо на сковородку: накаленный бетон аэродрома припекал ноги даже сквозь обувь.

Со стороны башенки к нам приближалась группа встречающих. Впереди шел высокий краснолицый полковник, следом - несколько офицеров, среди которых я заметил и женщин.

Беннет пожал полковнику руку и сказал:

- Привет, Микки!

- Привет, Уолт! Плановая проверочка? Будешь опять собирать жалобы у этих стариков? Поедем сначала ко мне в штаб. Отдохнешь, примешь душ.

- Микки, - сказал Беннет, - я недоволен тобой.

Полковник вздохнул:

- Понимаю.

- Слишком много самоубийств, Микки. Две с половиной тысячи за один прошлый месяц! Если об этом узнают в Совете Безопасности, с тебя сорвут погоны, а меня вытащат в Нью-Йорк и прямо перед зданием ООН распилят ржавой пилой.

- Черт возьми, - воскликнул полковник, - я же не могу запретить этим проклятым арабам вешаться! Сколько раз я просил, чтобы мне разрешили поставить приборы наблюдения в жилых помещениях!

- Микки, - сказал Беннет, - не воображай себя комендантом концлагеря! Эти люди - не заключенные, а подопечные. По закону они пользуются всеми правами человека, за исключением права на генную медицину. Ты не смеешь за ними подглядывать и нарушать их право на личную жизнь! Ищи другие методы, надавай пинков своим психологам!

Полковник только устало махнул рукой.

- Да, - спохватился Беннет, - я не представил своего помощника, познакомьтесь: майор Витали Фомин, прикомандированный, из России.

Он так и произносил мое имя и мою фамилию с ударениями на первом слоге, но я уже привык.

Встречавшие приятно улыбнулись мне. Я улыбнулся им.

К нам подъехали два пустых крытых джипа.

- Мистер Фомин, - сказал Беннет, - по инструкции вы обязаны сопровождать меня повсюду, но сейчас я могу вас отпустить часа на три. Я поеду прямо в штаб, а вы пока поглядите на лагерь. Вы здесь впервые, вам будет интересно. Микки, дай ему сопровождающего!

- Ради Бога. Лейтенант Нильсон!

Из-за плеча полковника вышла крупная, грудастая, коротко стриженая блондинка с прозрачными глазами и такими светлыми бровями, словно их вовсе не существовало. Признаться, крупные женщины - моя слабость, но эта была откровенно некрасива. С пышной фигурой никак не гармонировали мужские черты широкого лица. Мальчишеский ежик бело-желтых волос и униформа "Ай-пи" тоже не добавляли очарования. И всё-таки мне стало любопытно: каков ее календарный возраст?

Беннет, полковник и остальные офицеры пошли к первому джипу, а я последовал за лейтенантом Нильсон ко второму. Она села за руль, указала мне на соседнее сиденье и первым делом отключила автонавигатор:

- В жилой зоне подопечных нам разрешается ездить только на ручном управлении. Кстати, вы можете называть меня Фридди.

В джипе работал кондиционер, было прохладно, пахло сосновым лесом.

- Фридди, Микки, - сказал я, - играете в детский сад?

- Скорее, в большую и дружную семью, - ответила она, трогаясь с места. - Вы хоть представляете себе, как мы тут существуем? Жара, эти ужасные старики, их бесконечные смерти, самоубийства. Если еще соблюдать субординацию среди своих, можно вообще свихнуться. Вам-то что, вы командированный: покрутились несколько месяцев - и домой. А попробуйте прослужить здесь положенные два года. Уверена, вы быстро стали бы в нашей компании своим парнем Витти. Или - сбежали бы отсюда.

- А вы сколько времени здесь находитесь?

- Уже три года, - сказала она, - и всего дважды летала в отпуск.

- Ничего не понимаю. Вам что, в отличие от остальных, здесь нравится?

- Профессиональный интерес, - ответила Фридди. - Я - филологарабист, пишу диссертацию. Ну и - деньги. Одинокой женщине, - она выделила слово "одинокой", - приходится копить на жизнь. А здесь платят вдесятеро больше, чем в университете, поэтому я и продлила контракт. А вы из какого места России?

- Из Петрограда.

- О, тогда мы с вами почти земляки! Я - шведка из Стокгольма. Я бывала в вашем городе, он красивый.

В ней всё же было некое обаяние, несмотря на грубые черты лица, солдатскую стрижку и здоровенные, мужские кисти рук, которыми она уверенно вертела руль. Ее распяленные под униформой могучие груди тоже подпрыгивали на руле, словно помогая в управлении. Я вдруг подумал о том, что случится, если я положу свою ладонь на эту грудь: схлопочу в ответ пощечину или нет?

Фридди будто уловила ход моих мыслей, улыбнулась:

- Попробуйте, угадайте мой календарный!

- Тридцать лет?

- Тридцать пять. А хотите, угадаю ваш?

- Попытайтесь.

Она внимательно взглянула на меня:

- Ну... около пятидесяти.

- Добавьте еще пятнадцать, не ошибетесь, - сказал я.

- В самом деле? Теперь ничего толком не поймешь, да это и не важно. Генная медицина всех уравняла!

Фридди явно поощряла меня. Видно, здесь, в лагере, они все друг другу порядком надоели, а я был человеком новым. И я не то, чтобы стал поддаваться ей, но невольно вспомнил о том, как давно у меня не было женщины. Я начал размышлять, стоит ли мне поэтому привередничать? Не искупает ли фриддина уступчивость недостатки ее внешности?

Я не успел ничего решить: Фридди сделала крутой поворот, я завалился по инерции, и мне в бок, напомнив о себе, больно врезался мой пистолет. Кобура с таким же точно пистолетом висела, точнее, лежала, подпрыгивая, на широком бедре Фридди.

- Генная медицина уравняла не всех, - проворчал я, выпрямляясь. - Вы забыли о своих подопечных.

- Ну, эти сами виноваты, - ответила Фридди. - Вы их никогда еще не видели? Так вот, любуйтесь!

Мы уже миновали административный квартал (он предусмотрительно был расположен не в центре лагеря, а на краю, рядом с аэропортом), и наш джип медленно въехал в улочку восточного города. Павильоны-дома из полупрозрачного зеленоватого пластика, теснившиеся по обеим сторонам, были украшены с фасадов затейливыми орнаментами. Вдоль тротуаров выстроились ряды пальм, их листья колыхались в потоках прохладного воздуха, поднимавшегося из решеток уличных кондиционеров. Под пальмами, словно яркие ковровые дорожки, тянулись газоны с цветами. Многочисленные вывески лавочек и небольших кофеен были написаны по-арабски и по-английски. На круглой площади бил фонтан.

Игрушечное изящество этого города могло бы вызвать умиление, но стоило взглянуть на его обитателей, - тех, что брели куда-то по своим делам, стайками беседовали на тротуарах, сидели за уличными столиками кофеен, расступались на проезжей части перед нашим медленно катящимся джипом, - стоило только взглянуть на них, и в груди растекался жутковатый холодок. Одни старческие лица, темные и морщинистые, как печеные картофелины. Потухшие глаза. Гигантское скопление стариков, казавшихся мертвыми при жизни, может быть оттого, что НИ ОДИН ИЗ НИХ НИКОГДА НЕ ИМЕЛ ДЕТЕЙ.

Я пытался представить себе этих несчастных такими, какими они были полвека назад - молодыми, полными сил. Многие из них становились тогда яростными воинами за веру. Их воодушевляла священная ненависть к иноверцам, погрязшим в неправедных богатствах и разврате, ничтожно малочисленным, трусливым, обреченным. Они верили, что в награду за свои подвиги попадут в рай. И вот теперь, одряхлевшие, с остывшей кровью, больные, они, действительно, доживали в раю. Но он был устроен для них милостью победивших врагов.

Игривое настроение у меня улетучилось. Мне больше не хотелось флиртовать с Фридди. Она тоже притихла за рулем. И вдруг сказала со странной распевностью:

- Были целые народы, которые вели непотребную жизнь. И посмотри, где они теперь? Господь истребил их.

- Что это? - не понял я.

- Коран, - ответила она.

Среди стариков кое-где были заметны старухи, одни с открытыми лицами, другие - в темных накидках. На наш джип словно никто не обращал внимания. Даже те, кто освобождал нам дорогу, отходили в сторону с отсутствующим видом. Но иногда мне казалось, что сквозь непробиваемое стекло я встречаю и живые взгляды, в которых горит откровенная ненависть.

А ведь большинство этих стариков и старух в той, прошлой жизни не были ни моджахедами, ни террористами. Они просто родились и выросли в многодетных семьях, естественных для их народов. Они просто жили по обычаям своих предков и в свою очередь собирались родить много детей. Ничего не понимавшие и кроме этого ни в чем не повинные, поняли они хоть теперь то, что произошло?

Фридди искоса наблюдала за мной.

- Жалеете их? - спросила она. - А как вы думаете: если бы не мы, а они победили, они бы нас жалели? Вот именно. А мы всё мучаемся комплексом вины, всё возимся с этими стариками. В лагерных больницах обхаживают даже тех, кто в полном маразме. Суетятся вокруг до последнего вздоха. Кстати, самые сердобольные - ваши русские врачи.

- С теми, кто еще не попал в больницу, тоже возитесь? - спросил я, глядя на уличную толпу.

- Как с маленькими деточками, - ответила Фридди. - Бежим со всех ног выполнять любой каприз. Тем, кто хочет торговать, устраиваем лавки и кофейни, завозим товары. Ввели специальные деньги для обращения в лагерях. Тем, кто хочет заниматься ремеслом, оборудуем мастерские. Кто хочет работать на полях - пожалуйста. Кто хочет любить...

- Что-о?! - изумился я.

Фридди рассмеялась:

- Да у них любовь - самое главное развлечение, мы их кормим слишком хорошо. Их вера очень строго регламентирует отношения между полами, но здесь, в лагере, все запреты, конечно, ослабли. И уж какие среди этого старья кипят страсти - можно лопнуть со смеху! Тут и счастье, и отчаянье, и ревность, и измены. А последняя их мода - самоубийства вдвоем.

- Вдвоем? - переспросил я. И вдруг мне вспомнилось нечто странное, непонятное, услышанное мною сегодня.

- Ну да! - ответила Фридди. - Они же не могут без мистики, вот у них и родилось очередное поверье: мол, если старик со старухой, которые здесь полюбили друг друга, вместе удавятся, то вместе и попадут в рай. Посмотрели бы вы, как эстетично выглядит такая счастливая парочка в петлях.

- Не надо, Фридди! - взмолился я.

Она возмущенно колыхнула бюстом:

- А что? Они же вешаются. Или платят кому-то из своих, поздоровее, чтобы тот их прикончил. Еще один местный бизнес. И это после всего, что мы для них делаем. Неблагодарные твари! Нечего было собирать их в лагеря, надо было оставить доживать там, где они и жили. Пусть бы дохли с голоду!

- Фридди, - упрекнул я, - вы всё-таки специалист по их культуре. Неужели вам их не жалко? Неужели нет среди них ни одного, кто был бы вам симпатичен?

- Здесь рядом, в пятнадцатом квартале, - сказала она, - живет их поэт, очень талантливый, может быть, великий. Во всяком случае, последний. Али Мансур. Он хороший и забавный, приглашает меня в гости. В своей диссертации я использую много его текстов.

- Как красиво звучит - Али Мансур.

- Это псевдоним, поэты любят звучность. Его настоящее имя - Ибрахим, вполне обыкновенное.

- А о чем он пишет?

- Ну, о чем он может писать. Об одиночестве человека, о тщетности желаний, о смерти. Это же восточный поэт, и он не имеет права на генную медицину. - Фридди отпустила руль и потянулась, разминая свое большое засидевшееся тело. - Беннет освободил вас до трех, сейчас половина первого. Хотите, заедем ко мне? - Ее губы раздвинулись в улыбке, открывая белизну крупных, как клавиши, зубов.

- Фридди, - попросил я, - давайте лучше заедем к вашему Али Мансуру. Если, конечно, он не будет против.

Недовольная гримаса была мне ответом.

- Ну, пожалуйста, Фридди! Я никогда не видел живого поэта! Мы к нему заедем совсем ненадолго, а потом - сразу к вам.

Она пожала плечами, отвернулась от меня и немного прибавила скорость.


Али Мансур встретил нас приветливо и просто, без всяких восточных церемоний. Вообще, на первый взгляд, ничего специфически восточного не было ни в его облике (европейского вида седенький старичок в спортивном костюме), ни в обстановке квартиры. Я с любопытством разглядывал жилище поэта: сплошные застекленные полки с книгами, старыми, бумажными, на арабском и английском. На столе - такой же древний, как эти книги, компьютер.

Фридди явно не сомневалась, что одинокий старик будет рад посещению. Впрочем, она сразу дала понять, что мы спешим и заехали сюда только по моему капризу:

- Познакомьтесь, Али, это наш гость из России, которому захотелось посмотреть на вас.

Старичок поклонился, улыбаясь, но я заметил, как одновременно он скользнул взглядом по моей форме, погонам, тяжелой кобуре, и мне почудилось, что при слове "гость" в его светло-карих глазах сверкнули искры насмешки. Так в зоопарке наделенный разумом лев мог бы взглянуть сквозь прутья своей клетки на очередного любопытствующего посетителя.

- Я читал о России и смотрел русские фильмы, - сказал старичок. - Меня всегда интересовали морозы, снега. Я хотел побывать зимой в какой-нибудь северной стране - России или Швеции. Но запрещают врачи. В прошлом году они сделали мне шунтирование сердца, а гарантий, к сожалению, не дают.

- Побывать в России? - удивился я. - Вы хотите сказать, что вам разрешается покидать лагерь?

- Конечно! - ответила за него Фридди. - Только с сопровождающим. А почему бы и нет? Такому подопечному, как Али, администрация всегда пойдет навстречу.

- Но это значит, - всё недоумевал я, - что можно и остальным?

- Остальные не хотят! - отрезала Фридди.

Старичок улыбался.

- Могу я почитать какие-нибудь ваши стихи? - спросил я.

Он вновь поклонился с самым доброжелательным видом, но мне опять почудились сверкнувшие в его глазах презрительные искры.

- Старые стихи, - сказал он, - это выросшие дети, у них своя жизнь. Вас, надеюсь, не шокирует такое сравнение в устах человека, которому не дали иметь настоящих детей? Как мать живет заботами о новорожденном, поэт всегда живет мыслями о новых стихах. Они у меня еще в рукописи. Если угодно, я прочитаю сам. А вы помогите мне, Фридди, я не доверяю машинному переводу.

Он открыл папку, выбрал листок, просмотрел написанное. И вдруг отложил листок, закинул голову и начал громко читать по памяти. У него оказался совсем иной голос - резкий, звенящий, гортанный. Фридди, с любопытством вслушиваясь, забормотала перевод:


Когда всемогущая сила,

Которую иные называют Природой,

А иные - Богом,

Создала Человека для того,

Чтобы он Ее познавал,

Она зажгла в нем вместе с разумом

Неутолимое стремление

К первенству над собратьями.

То был необходимый, но коварный дар!

Именно этот огонь,

Сжигающий души человеческих существ,

Огонь вековечной борьбы

Народа против народа,

Обычая против обычая

И каждого человека против всех остальных, -

Этот огонь

Дает энергию для познания и развития,

И в то же время

Своим непреодолимым жаром

Сам ставит им гибельный предел.


И победителям в минувшей войне,

Победителям, уничтожившим мой несчастный народ

За его детскую гордыню,

За то, что он хотел первенствовать,

Пренебрегая мудростью,

Уповая на слепую веру и свое множество, -

Этим победителям

Суждено недолго

Тешить гордыню собственную.

Всемогущая сила,

Которую одни называют Природой,

А другие - Богом,

Велит Человеку познавать себя,

Но никогда не допустит,

Чтобы существа человеческие,

Возвышаясь в познании, обрели власть над Нею.


И то же самое пламя,

В котором победители

Сожгли мой народ,

Пламя междоусобной борьбы,

Притихшее на время в душе каждого из них,

Разгорится вновь,

И разрушит их недолгое единство,

И поглотит их самих.


А на опустевшей Земле

Всемогущая сила,

Которую иные называют Природой,

Иные - Богом,

Из нашего общего пепла

Создаст нового Человека

Для того, чтобы он Ее познавал...


Старик остановился, тяжело и прерывисто задышал. Несмотря на прохладу в комнате, лицо его покрылось каплями пота. Он сел. Морщась и виновато улыбаясь, достал лекарство и бросил таблетку в рот.


Когда мы с Фридди вышли из его дома и сели в джип, она сказала:

- Старичок сходит с ума. Этот последний опус я, конечно, не стану включать в свою диссертацию.

- Не заметил ничего безумного.

- Потому что не знаете арабского. Беглый перевод со слуха - только тень. Бр-р, у меня так мороз по коже от его завываний!

- А где старик публикует стихи?

- Да большей частью просто читает в кофейнях. Ну, еще выставляет в сети. Здесь своя внутрилагерная сеть, без подключения к Интернету.

- Фридди, - сказал я, - старик уже не выберется из лагеря, но выпустите отсюда хотя бы его стихи. Ведь есть и новые арабы, такие же бессмертные, как мы. Пусть немного, но есть. Все подопечные вымрут, лагеря закроют, а эти новые - будут жить в одном мире с нами. Так почему бы не опубликовать произведения старика у них? Они бы их сохранили.

- Новые арабы похожи на американцев еще больше, чем шведы или русские, - отмахнулась Фридди. - На кой черт им его стишки! Нет уж, из всех новых народов я уважаю только китайцев. Они даже не отдали своих стариков в лагеря. Двадцать миллионов новых китайцев сами тащат двести миллионов своих стариков. Молодцы, избавили нас от хлопот!

Поглядывая на часы, Фридди вела машину гораздо быстрее, чем прежде. Старики, слонявшиеся по проезжей части лагерных улиц, уже не отходили, а разбегались с нашего пути. О ее намерениях нетрудно было догадаться: она торопилась доставить меня к себе. Но мои-то мысли занимало совсем другое.

- Фридди, - спросил я, - какой календарный у Али Мансура?

- У подопечных нет календарного, - ответила она, - у них просто возраст. Ему семьдесят пять или семьдесят шесть, не помню точно.

Я задумался. Когда в Россию пришла генная профилактика, ее, как и в западных странах, делали всем, независимо от возраста. Конечно, пожилые не могли рассчитывать на такое продление жизни, как молодые. Но даже больные старики, обреченные на смерть в ближайшие годы, если не месяцы, жили после профилактики еще пять, десять, а то и двадцать лет.

- Фридди, - сказал я, - Али долго не протянет. Эти признаки болезни я помню по собственному деду.

- Ну и что?

- Фридди, если уж старик пользуется такой любовью администрации, почему бы не сделать ему генную профилактику? Он прожил бы еще лет пять-десять, написал новую книжку стихов, а мировой порядок от этого не рухнул бы.

- Что-о? - изумилась Фридди. - Подопечному сделать генную профилактику?! До такого не додумались даже ваши русские врачи, которые готовы рыдать над этими мумиями в лагерных больницах. Да вы с ума сошли! Как можно нарушать закон? Стоит сделать исключение для одного, самого прекрасного, как тут же объявится другой прекрасный, потом еще, и еще. Только приоткроете щелочку, сквозь нее прорвется всемирный потоп! Или вы соскучились по террору? Нет уж, новый порядок, хорош он или плох, - всё-таки порядок. И устоять он может на одном принципе: никаких исключений!

Лагерные улицы кончились, мы опять въехали в административный квартал. Фридди остановила джип:

- Здание штаба - вон там, через площадь. Видите флаг? А это - дом, где я живу. Так зайдем ко мне?

- Но у меня осталось совсем мало времени, меньше часа.

- Пошли! - скомандовала она.

Дом, где обитала Фридди вместе с другими офицерами, был внутри похож на гостиницу средней руки, в подобной сам я жил в Петрограде: в коридорах с рядами нумерованных комнат полыхали на стенах голограммы солнечных морских видов и горных пейзажей, в холлах и на площадках клубилась листва неизбежных садов - пальмы, цветущие кусты.

Мы уже поднялись на лифте на ее этаж, когда я вдруг вспомнил о том, что беспокоило меня. Возможно, то была мелочь, но она раздражала своей непонятностью. Она казалась одной из тех самых мелочей, которые, по словам Фридди, угрожали порядку. Если не мировому, то в моей собственной голове. Мне надо было кое-что проверить, одному, без чужих глаз, и притом как можно скорее, до встречи с Беннетом.

К счастью, в этот момент я увидел дверь с нарисованным человечком.

- Извини, - сказал я, - мне срочно нужно сюда.

Фридди засмеялась:

- У меня в номере тоже есть туалет, подожди минуту.

- Не вытерплю! - простонал я.

Фридди, хмыкнув, отстала.

Я нырнул в туалет, закрылся в кабинке. Надо было спешить, и поэтому, справляя свое дело, я одновременно достал свободной рукой "карманник" и подключился к Интернету. Быстрей, быстрей! Так, ООН: структура - протектораты - лагеря. Вот, "Сиснерос": построен в 2076 - 2078 годах, организатор и первый комендант - Фелипе Сиснерос, бывший министр внутренних дел Уругвая. Ладно, сейчас не до истории!.. Вот, данные по лагерю на сегодняшний день, на ноль часов нью-йоркского времени: всего подопечных - четыре миллиона восемьсот семьдесят тысяч... Нет, мне нужны сведения за прошлый месяц! Вот они: количество поступивших подопечных... Поступивших? Ну да, их забирают в лагерь по достижении шестидесяти лет, а хронических больных - и того раньше. Но сейчас меня интересует не поступление, а убыль. Вот, нашел, нашел!

Я впился в цифры на экранчике "карманника". Так, общее число умерших за прошлый месяц - 29353. Причины смерти, причины... Сердечно-сосудистые заболевания - большинство, понятно. Онкологические заболевания - ну, конечно, здесь есть еще и онкология. Заболевания органов дыхания... Вот, наконец-то, самоубийства - 416. Всего четыреста шестнадцать? Ого!.. Дальше идут несчастные случаи - 97. Даже если все эти случаи - не что иное, как нерасследованные самоубийства (какой-нибудь подопечный, собравшийся на тот свет, не стал вешаться, а залез на крышу и слетел оттуда, не оставив записки), даже если это так, всё равно сумма получается впятеро меньше той цифры, которую Беннет назвал на аэродроме!

Я выключил и убрал "карманник", задернул молнию на брюках и вышел из туалета в коридор, где меня с самым решительным видом дожидалась Фридди.

- Ну, пойдем! - низким голосом сказала она.

Мы вошли в ее номер. До момента, когда я должен был предстать перед Беннетом, оставалось минут сорок пять, причем десять - пятнадцать из них мне предстояло затратить на дорогу до штаба. Значит, мы располагали не более, чем получасом, из которого Фридди явно не собиралась потерять ни секунды.

Фридди отстегнула кобуру с пистолетом и отбросила в сторону.

- Пойдем под душ вместе, - сказала она. - Так будет быстрее. И лучше.

- Понимаешь, Фридди...

Она протянула свою лапищу и решительно взялась за мой пояс.

- Фридди, милая...

- Дурачо-ок, - проворковала она прерывающимся голосом и с силой потащила меня к себе, - ах ты, дурачок!

Фридди обхватила меня и вдавила в свое огромное, горячее тело. Я ощутил себя муравьишкой, утопающим в расплавленной смоле. Ее бездонный рот жарко раскрылся и, точно сильнейший насос, больно втянул мои губы. Хуже всего было то, что при этом верхняя губа Фридди, выворачиваясь, залепила мне и ноздри, я задыхался. А ее рука уже уверенно скользнула вниз от моего пояса. Фридди явно собиралась меня изнасиловать, и после нескольких энергичных манипуляций ее сильных пальцев я почувствовал, что замысел ее имеет все шансы увенчаться успехом. Кажется, она уже решила пренебречь душем и нацелилась просто закинуть меня на кровать.

В этот самый миг в моей форменной рубашке, почти раздавленный могучим бюстом Фридди, вдруг запищал "карманник", и голос Беннета резко произнес:

- Мистер Фомин! Судя по сигналу, вы уже где-то поблизости от штаба. Я прошу вас поторопиться, вы мне срочно нужны.

Я вырвался из объятий Фридди, достал "карманник" и с трудом произнес онемевшими губами:

- Сейчас буду.

Фридди в ярости топнула тяжелой ногой:

- Плевать, пусть подождет!

- Как можно, милая? Мы - офицеры, служба прежде всего.

Она схватила меня за плечи:

- Ты убегаешь, потому что я некрасивая?

- Ну что ты! - Я осторожно снял ее руки со своих плеч (там должны были остаться синяки), потянулся к ее лунообразной голове, погладил соломенный ежик волос, погладил толстую щеку, заглянул в круглые водянистые глаза и, отступая, сказал проникновенно: - Ты очаровательна.

- Врешь, врешь! - закричала она. - Я всё понимаю! Конечно, красота стоит денег. Но ничего: я откладываю свое жалованье и через год вернусь в Стокгольм с хорошим банковским счетом. Перестрою лицо в лучшей клинике пластической косметики, я уже выбрала себе образец, подтяну фигуру. Ты увидишь, какой я стану... Нет, я позвоню тебе еще раньше! Я прилечу к тебе в отпуск!

- Буду ждать, - проворковал я, отходя к двери. Я не сомневался, что она никогда не позвонит. Надо было только постараться в "Сиснеросе", в оставшееся время, не оказаться с ней опять наедине.

В дверях я спохватился:

- Прости, дорогая, один пустяковый вопрос по службе.

- Пропади она пропадом!!

- Ну, совсем пустяк, просто у меня сегодня что-то голова не соображает. Беннет говорил, что если в Совете Безопасности узнают, сколько самоубийств совершают подопечные, у вас и у него будут большие неприятности.

- Разумеется.

- Но как там могут этого не знать, ведь есть Интернет?

- Что-о? - у Фридди как будто даже ярость поутихла, так мой вопрос ее развеселил: - А ты не понимаешь? Нет, правда, не понимаешь? - она засмеялась: - Ах ты, дурачок! А кто, по-твоему, посылает сведения в Интернет?

- Вы сами. Ты хочешь сказать?..

- Ну, конечно! Неприятности никому не нужны. Самоубийц раскидывают по графам смертности от всяких болезней. Да разве дело только в самоубийцах! Для чего, по-твоему, Беннет мотается по лагерям с личными инспекциями?

- Я думал, это часть ритуала, для успокоения совести победителей. Вроде содействия предпринимательству подопечных или заботы о них в лагерных больницах.

- Ритуал ритуалом, - сказала Фридди, - но большим начальникам нужна реальная информация. Им необходимо знать, что в действительности происходит в лагерях. А как это можно установить? Есть другой способ, кроме личной проверки?

Я молчал.

- А для чего, по-твоему, Беннет отослал тебя на несколько часов? - смеялась Фридди. - Тоже не понял? Ах ты, мой честный русский дурачок!


Беннет в штабе встретил меня с озабоченным видом:

- Вы не успели пообедать, мистер Фомин? Тогда слушайте: налево по коридору автоматы - сэндвичи, хот-доги, кофе, сок. Даю вам десять минут на то, чтобы подкрепиться, и отправляемся на заседание совета старейшин.

Уже в машине, которой управлял сержант-водитель, я спросил Беннета:

- Кто придумал такое название - совет старейшин? В лагере для стариков.

Беннет задумался на секунду, потом рассмеялся:

- Действительно, абсурд! А мы и не замечали. Вы остроумный человек, мистер Фомин. - И пояснил: - Этот совет - орган самоуправления, мы должны приучать подопечных к демократии.

- Стоит ли тратить силы? У них осталось не так много времени, чтобы использовать ваши уроки.

- Стоит! - решительно сказал Беннет. - Демократия - самодостаточная ценность. А кстати, как вам лагерь?

- Если смотреть, ни о чем не задумываясь, - всё вокруг замечательно, торжество гуманизма.

- А если задуматься?

- Ужас.

- Вы, русские, сентиментальный народ, - усмехнулся Беннет. - Хотя, когда попадаете в ситуацию, из которой нет выхода, кроме работы, работаете не хуже других. Но, мистер Фомин, вы дали совершенно точное определение происходящему здесь: торжество гуманизма!

- Повесьте этот лозунг на лагерном кладбище.

- Мы воздвигнем его на месте штаба, когда умрет последний подопечный и лагерь сровняют с землей... А ну-ка, подумайте: если человечество уподобить единому организму, кем были наши подопечные полвека назад, когда начиналась Контрацептивная война?

Я пожал плечами:

- Ну, террористами уж точно были не все.

- Эти люди были раковой опухолью, - сказал Беннет, - которая стремительно разрасталась. А то, что одни клетки опухоли вели себя активней, другие спокойней, для организма не имело значения. - Он задумался, потом продолжил: - Аналогия, конечно, условная, сейчас генная медицина не позволяет опухолям даже начинать развитие. Но мы говорим о прошлом. Подумайте, подумайте, какими средствами располагали тогда цивилизованные страны? Терапия была уже бессильна. Ни уговорами, ни помощью мы не могли остановить размножение отсталых народов, а значит, и порождаемый им терроризм. Мы могли сделать хирургическую операцию - испепелить всю их многомиллиардную массу ядерным оружием. Но такая операция погубила бы нас самих, на Земле вообще никакой жизни не осталось бы. Вы согласны со мной?

- Согласен.

- Если вы помните, - продолжал Беннет, - у нас на Западе тогда раздавались голоса, призывавшие к христианскому непротивлению. Это означало, что мы должны были позволить нынешним подопечным, в то время кипевшим яростью и молодой силой, победить нас. Но раковая опухоль не может победить, мистер Фомин! Она может только убить организм, на котором паразитирует, и вместе с ним погибнуть сама. Или вы думаете, что, уничтожив цивилизованный миллиард и размножившись миллиардов до пятнадцати, эти люди благоденствовали бы на завоеванной ими Земле? С их-то средневековым сознанием, порождающим нетерпимость, лишающим их способности к научно-техническому прогрессу?

- Не думаю, чтобы они благоденствовали.

- Они истребили бы сами себя, мистер Фомин! Если бы мы тогда позволили им победить, ни одной из этих мумий, которые вызывают у вас такую жалость, - Беннет кивнул, указывая за стекло машины, - давным-давно не было бы в живых. Они все погибли бы молодыми, и погибли в мучениях - в междоусобных войнах, от болезней, наконец - просто от голода, потому что не смогли бы себя даже прокормить. Подумайте об этом, и вы по-другому посмотрите на комфортабельные лагерные больницы и даже на лагерные кладбища... Да, мистер Фомин, мы, действительно, исцелились от всепланетного рака гуманнейшим способом. Мы только остановили размножение раковых клеток. И это было наилучшим решением для всех, в том числе и для них самих.

Беннет помолчал, потом спросил:

- Вам известно понятие - конец истории? Наши философы предсказали его добрых сто лет назад, в конце двадцатого века. Они напророчили, что история закончится с повсеместной победой демократии и свободного предпринимательства. Философам следовало добавить сюда еще и бессмертие, уже в то время было ясно, куда идет наука. Они не додумали, жизнь их поправила. И сейчас можно уверенно сказать: через несколько десятков лет, когда умрут последние подопечные, родившиеся перед самой войной, долгожданный конец истории, наконец, настанет. Собственно, он уже наступил для большинства бессмертных обитателей Земли. Как вы считаете, многие из них помнят об этих стариках, доживающих в протекторатах и лагерях?.. Вот именно! В лучшем случае, наши бессмертные краем уха слышали о том, что существуют спецслужбы ООН, нечто вроде санитаров или ассенизаторов, которые где-то за горизонтом цивилизованного мира всё еще копаются в последних людских отбросах минувшего. Вас не шокирует такое сравнение, мистер Фомин?

- Ну, не знаю...

- А я горжусь своей службой, - сказал Беннет. - Кто-то напоследок должен сделать и такую работу. И я не огорчен тем, что какой-нибудь простой обыватель из Нью-Йорка, Токио, Москвы или Сантьяго о нас, бедных ассенизаторах, не думает. А просто живет - без всяких социальных, национальных, религиозных потрясений. Живет на мирной планете, с однородной правовой системой, с условными границами, со свободным перемещением людей, капиталов, потоков информации. Живет, почти не старея, не испытывая страха перед болезнями и смертью. Да, мистер Фомин, это - конец истории!


Встреча с советом старейшин не произвела на меня никакого впечатления. В небольшом зале несколько десятков стариков (кстати, показавшихся мне куда более моложавыми, чем те, что слонялись по лагерным улицам) по очереди что-то говорили Беннету. Разговор шел по-арабски. Беннет слушал автоматический перевод, прижимая к уху "карманник", и через него отвечал старикам. Я тоже мог бы включить свой "карманник", но мне было неинтересно.

Интересное началось после совета старейшин, когда мы вышли оттуда и Беннет внезапно предложил:

- Давайте, отпустим машину и вернемся пешком.

- Пешком, через лагерь?!

Беннет с любопытством, сверху вниз посмотрел на меня:

- Вы, кажется, боитесь, мистер Фомин?

- Не настолько, чтобы забыть о своих обязанностях. Если не ошибаюсь, я должен вас охранять? Где прикажете маршировать, впереди вас или сзади?

- Просто идите рядом. Но не забывайте поглядывать по сторонам.

И мы пошли. Никакого удовольствия от прогулки я, разумеется, не получал. То, что я испытывал, не хочется называть страхом, но мне определенно было не по себе. Одно дело проезжать по лагерным улицам в герметичной машине с непробиваемыми стеклами, и совсем иное - шагать ничем не защищенным в потоке здешних обитателей. Мы с Беннетом были слишком заметны. Я физически чувствовал, как волна узнавания катится перед нами, заставляя стариков-подопечных (и что они только шляются туда-сюда?) подобно теням соскальзывать с нашего пути. Расступаясь, они подчеркнуто не смотрели в нашу сторону, и всё-таки я кожей ощущал, как они наблюдают за нами. Я ловил их шелестящие, гаснущие с нашим приближением обрывки разговоров. Я вдыхал особенный запах лагеря, в котором тоскливая кислота старческого пота и легкая резь дезинфекции смешивались с ароматами цветочных посадок, пряными испарениями какой-то еды, горячим кофейным духом. Если история, действительно, кончалась, она кончалась этим странным запахом - обреченной, истекающей жизни.

Беннет шел сквозь толпу, закинув голову, уверенно, словно океанский лайнер, перед форштевнем которого сами собой расходятся плывущие по волнам щепки. А я ступал, как по минному полю. Предчувствие, что мы обязательно нарвемся на крупную неприятность, не оставляло меня. И только когда Беннет, сокращая путь, свернул с оживленной улицы в безлюдный сквер, я немного успокоился и расслабился. Как оказалось, напрасно.

Неприятность поджидала именно в сквере. Его пустынная аллея вывела нас на окруженную кустами площадку с пестрыми скамеечками. Если бы в лагере были дети, эта площадка служила бы им идеальным местом для игр. За неимением детей, возле одной из скамеечек возились несколько стариков, то ли боровшихся друг с другом, то ли как раз и занятых неким подобием игры. И только приглядевшись, я с ужасом понял, что происходит: два старика душили третьего. Вернее, душил один, здоровенный старик, расставив ноги, пыхтя и багровея от натуги, а второй - только удерживал обреченного, плотно его обхватив, хотя тот и не пытался сопротивляться. Две старухи в темных одеждах, не замеченные мной в первое мгновение, стояли рядом, спокойно наблюдая за убийством.

- Прекратить! - заорал я по-русски.

Сам не знаю, почему в миг потрясения из моей груди вырвался именно этот анекдотический крик российских полицейских.

- Прекрати-ить!! - вопил я, топая ногами, точно глуповатый полкан из комедийного фильма, внезапно для себя оказавшийся в центре пьяной драки.

Убийцы отпустили несчастного. Он секунду простоял, пошатываясь, хватая воздух открытым ртом, потом осел, боком повалился на песок. Я двинулся было к нему, но тут что-то промелькнуло в воздухе, и в землю у моих ног ударил камень величиной с куриное яйцо!

Неожиданно для самого себя я среагировал мгновенно, и среагировал именно так, как должен был в силу служебных обязанностей - загородил собою Беннета. Со стороны это, пожалуй, выглядело забавно: Беннет никак не мог укрыться за моей спиной, он был выше меня на голову и вдвое шире в плечах. Однако происходившее явно не показалось забавным тем сумрачным старикам, которые один за другим, невесть откуда, вдруг стали выходить из кустов на площадку. Их набралось не меньше двух десятков. Они окружили упавшего, закрыли его от нас, и молча, медленно, всей толпой двинулись в нашу сторону. Мы с Беннетом, пятясь, отходили по аллее. Я слышал, как Беннет что-то быстро говорил за моей спиной. Наверное, вызывал патруль.

Еще несколько камней просвистели рядом с нами. Черт возьми, во всем лагере нельзя было отыскать ни единого камня, здесь кругом были только бетон, пластик, искусственная почва на газонах, в крайнем случае - просеянный песок, как на этой площадке. Значит, тихие старички совершали тайные вылазки за периметр, в пустыню, и там запасались своими снарядами.

Еще один камень пролетел мимо. Старики надвигались. Беннет рявкнул над моим ухом:

- Очнитесь, остановите же их!

Как во сне, я вытащил из кобуры пистолет и, направляя его дулом в землю, сдвинул кнопку предохранителя и передернул затвор. Старики надвигались плечом к плечу. Они смотрели не на нас, а куда-то под ноги. Может быть поэтому, их камни летели неточно, хотя в таком движении - слепом, молчаливом - было что-то особенно пугающее.

Сам не веря в то, что делаю, я поднял пистолет. Он сразу ожил и упруго шевельнулся в моей руке, поводя стволом. Помню, я еще подумал: как же он выберет отдельную цель в таком плотном строю? Под указательным пальцем я почувствовал тугое сопротивление спускового крючка. В пистолете было пятнадцать патронов, столько же в запасном магазине, а стариков - всего-то человек двадцать - двадцать пять. Я мог перестрелять их всех меньше, чем за минуту. И они валялись бы здесь, на песке, умирая, захлебываясь кровью.

Старики надвигались. Я пытался отыскать среди них краснорожего душителя. В этого, пожалуй, я согласился бы выстрелить. Но как раз его не было видно. Да и всё равно, пистолет сам выбрал бы цель, независимо от моего желания.

- Стреляйте! - крикнул Беннет.

В этот миг очередной камень ударил меня в колено так, что от боли потемнело в глазах, и последующее было уже не осознанным действием, а вспышкой слепой ярости. Я вбил пистолет обратно в кобуру и с древним боевым кличем своей родины "Сука! Блядь!!" схватил камень с земли и запустил в толпу. Я попал в одного старика, он взвизгнул, словно кошка, попятился, и это еще больше распалило меня. С неистовой скоростью, как машина, я стал подбирать и метать камни. Старики дрогнули, стали закрываться руками. А когда, потрясая сжатым в кулаке очередным камнем и надрывая глотку неистовой матерщиной, я двинулся на них, они окончательно смешались и бросились бежать. Поднялась пыль, затрещали кусты, и на площадке остался только спасенный нами полузадушенный старик. Он так и лежал на боку, чуть загребая руками и ногами в тщетных попытках подняться.

Вверху раздался рев вертолета. Он завис над площадкой, из него вывалился трап, и к нам скатились четверо патрульных в полной боевой амуниции, похожей на космические скафандры.

Лейтенант, командир патруля, озабоченно выслушал рассказ Беннета.

- Вы сумеете отыскать нападавших? - спросил Беннет. - Их можно опознать по травмам, которые нанес мой помощник.

Лейтенант с сомнением покачал головой:

- Боюсь, ничего не выйдет, сэр. Они не станут обращаться к врачам, свои синяки сами залечат какими-нибудь примочками. А врываться в дома и устраивать принудительный осмотр мы не имеем права.

Беннет указал на лежавшего старика:

- Так допросите его, когда придет в себя.

- И это безнадежно, сэр. Он станет уверять, что на него набросились неизвестные, хотя, конечно, сам уплатил за удовольствие быть задушенным. Вот, если бы вам удалось подстрелить хоть парочку этих старых обезьян в момент нападения, мы легко опознали бы трупы. А по ним вычислили бы остальных. И всё было бы по закону.

Прямо по аллее подъехала реанимационная машина, туда погрузили спасенного нами старика. Воздушные патрульные вывели нас с Беннетом из сквера и сдали наземному патрулю на бронированном джипе.

- Садитесь, сэр, - пригласил из кабины командир наземного патруля.

- Нет, - закапризничал Беннет, - мы с помощником завершим нашу прогулку.

- Но мне приказано доставить вас в штаб под своей охраной.

- Тогда поезжайте следом!

И мы продолжили прогулку. Известие о случившемся, как видно, разнеслось по этому району лагеря: всё вокруг точно вымерло. На улице, по которой мы шли с Беннетом, теперь не было ни души. На столиках кофеен под навесами стояли недопитые чашечки кофе, двери самих кофеен и лавочек были закрыты. Я не мог отделаться от неприятного ощущения, что из всех окон подопечные наблюдают за нами. Но для проверки надо было подойти к полупрозрачному окошку вплотную, буквально ткнуться в него носом, а Беннет, чего доброго, посчитал бы такое поведение ребячеством. Он угрюмо шагал посреди улицы. Я, прихрамывая из-за ушибленной коленки, поспевал рядом с ним. А позади неспешно катил патрульный броневик.

- Я вами недоволен, мистер Фомин! - вдруг заявил Беннет.

- Не понимаю вас. Я честно выполнил свои обязанности, и вы нисколько не пострадали. В отличие от меня.

Колено у меня, в самом деле, болело.

- Мистер Фомин, вы должны были стрелять!

- На нас напали полоумные старики. Для того, чтобы отвести опасность, не обязательно было убивать их.

- Но из-за вас теперь не найти преступников.

- Да что их искать? Здесь все преступники, все нас ненавидят.

- Мистер Фомин, вы должны были стрелять!

Тут уже я взорвался:

- Если вам так нравится стрельба, то почему вы сами не носите оружие и не стреляете?

- Потому что генерал ООН, да еще американец, не может стрелять!

- А русский временный майор может?

- Обязан! - закричал Беннет. - Русский обязан, уругваец Сиснерос обязан! Мы сохранили вас в Контрацептивной войне, мы уничтожили ваших врагов, мы приравняли вас к себе, сделали победителями, дали вам бессмертие! Вы всё получили даром! Так если уж пользуетесь благами нового мирового порядка, извольте нести и свою долю ответственности! Постарайтесь это понять!

- Это вы, с вашей генеральской тупостью и вашей американской спесью, не в состоянии понять то, что понял бы любой русский полицейский сержант! - заорал я в ответ. - Старики ХОТЕЛИ, чтобы я начал стрелять, они только этого и добивались!

Беннет запнулся, а меня уже несло, и занесло дальше, чем следовало:

- Вот интересно: если бы я уложил десяток-другой ваших подопечных, по каким графам смертности вы бы их списали?

Беннет притих, странно взглянул на меня и ласковым тоном спросил:

- У вас есть какая-то интересная информация, мистер Фомин?

Я сразу остыл. Впервые мне пришло в голову, что Беннет в аэропорту с каким-то умыслом назвал цифру лагерных самоубийств специально для моих ушей. Ведь все остальные и так ее знали.

- Какая же у вас информация, мистер Фомин? - мягко настаивал Беннет.

Но я уже вполне контролировал себя. Если жизненный опыт чему-то и может научить, так только осторожности. И я не собирался играть в непонятные мне игры.

- Нет у меня никакой информации, - ответил я. - А если бы что-то и показалось мне странным, я не стал бы ломать над этим голову. В конце концов, я только временно прикомандированный, а здесь служат профессионалы. Им виднее.

Беннет одобрительно кивнул:

- Вы сразу показались мне разумным человеком, Витали! - Впервые он назвал меня по имени. К нему вернулось хорошее настроение: - Не обижайтесь на мою резкость. Вы - молодец. Как храбро вы прогнали этих старых бандитов!

- Ну да, - буркнул я, - безумству храбрых поем мы песню.

- What? - опешил Беннет. - We sing a song to madness?..

- Такая поговорка была у моего деда, - объяснил я.

- Надеюсь, он не сам ее придумал?

- Это строка нашего великого писателя!

Беннет покачал головой:

- Мне приходилось слышать, что русская литература - самая оригинальная в мире. Похоже, меня не обманывали.

Я собрался было вступиться за честь родной словесности, но Беннет рассмеялся и хлопнул меня по плечу:

- Вы - молодец, молодец, Витали! Не сердитесь на меня. Как вы смотрите на то, чтобы пропустить по рюмочке после наших трудов и побед?

- В такую жару я пью только пиво.

- Начнем с пива, - согласился Беннет. - А когда сядет солнце и станет прохладно, пойдет и виски. Увидите, как прекрасно пойдет!


3.


Я отчетливо помню себя в возрасте лет шести-семи. Помню, как мы тогда ужинали с дедом Виталием перед включенным телевизором. Дед пояснял мне:

- С перестройки горбачевской ужинаю только с последними известиями. Сорок лет подряд, иначе не могу. Это у меня уже рефлекс, как у собачки Павлова.

Мне, маленькому, каждый раз казалось тогда: слова "последние известия" означают, что они, действительно, последние, больше не будет ни событий, ни известий. Конечно, я не знал, что такое горбачевская перестройка и, тем более, что за зверь собачка Павлова. Но дед всегда говорил со мной, как с равным. А я капризничал за столом:

- Опять картошка, не хочу!

- Ладно, - соглашался дед, - завтра кашу сделаем.

- И кашу не хочу больше!

- Чего же ты хочешь? - строго спрашивал дед. - Ананас? Так на ананас мы с тобой не заработали.

Я не знал, что такое ананас, но хорошо понимал, что означает "не заработали". Мы жили вдвоем на грошовую пенсию деда. Мы не получали даже моего крохотного детского пособия: его пропивал неведомо где мой отец. И я умолкал.

А по телевизору, из вечера в вечер, показывали одно и то же: взрывы, взрывы, взрывы, на улицах, в супермаркетах, на станциях метро. Взрывы в Нью-Йорке, Париже, Гамбурге, Милане. Дым, разрушенные стены, осколки стекла, неподвижные тела убитых и шатающиеся, окровавленные раненые. Растерянные метания полицейских, бегущие санитары с носилками. Взлетающие с авианосцев самолеты, увешанные гроздьями бомб, и новые взрывы, только снятые с высоты: огненно-дымные клубки, вспыхивающие среди зелени джунглей или стремительно покрывающие склоны гор.

Всё было привычным, и, поглядывая на экран, дед спокойно жевал беззубыми деснами вареную картошку. Только иногда, если случалось что-то особенное, он оживлялся и комментировал:

- Во молодцы, и в Мехико дом рванули! У этих никто не отсидится, джихад так джихад!

Или насмешливо качал головой:

- Хе, фосгену напустили! Это даже как-то и несерьезно, фосген. Что же им, с ихними деньжищами, зарина не купить?

- Деда, - спросил я однажды, - а кто такие террористы?

- Сумасшедшие.

- Это чего, сумасшедших столько?

- Хватает, - сказал дед.

- А у нас они чего-нибудь взрывали?

- Еще как взрывали!

- А теперь не взрывают?

- Теперь нет.

- А почему?

- Потому что правительство у нас такое.

- Хорошее? - допытывался я.

- Ну, такое... - сморщился дед. - Крепкое. Вот, скоро в школу пойдешь, там тебе объяснят.

И мне объясняли. Я пошел в школу в последние годы Правительства национального возрождения - ПНВ, как сокращенно его называли не только в газетах, но и в школьных учебниках. Правда, тогда, в конце двадцатых, никто еще не догадывался, что эти годы ПНВ - последние. Портреты президента, генерала Глебовицкого, в кителе, с единственным орденом - белым скромным крестиком, висели во всех классах. Нашим первым чтением были рассказы о подвигах, которые он совершал еще молодым лейтенантом на афганской войне.

Сколько раз потом на моей памяти в России менялось отношение к ПНВ! Сразу после его падения, в тридцатые, в эпоху Второй Перестройки, ПНВ называли мафиозной группировкой, прикрывавшейся патриотической демагогией. Неопровержимо доказывали, что родилось оно из симбиоза сотрудников спецслужб с одним из самых мощных кланов криминального бизнеса.

Позднее, в ходе Контрацептивной войны, о ПНВ заговорили с уважением: раньше Запада начало оно решительную борьбу с мировым терроризмом и посреди всеобщей беспомощности впервые показало, какими средствами можно добиться победы. Еще позже, в шестидесятые, в эпоху надежд, когда в Россию пришли генная профилактика и бессмертие, те же действия ПНВ вспоминали с осуждением: нельзя было против жестокости бороться еще большей жестокостью. Теперь, в восьмидесятых, о ПНВ снова пишут одобрительно.

Впрочем, двойственное отношение к нему я помню с тех же начальных классов. Тогда я ловил с мальчишеским любопытством приглушенные разговоры взрослых о повальном воровстве министров и самого Глебовицкого. Слышал пересказываемые шепотком анекдоты, вроде того, что все свершения ПНВ на благо народа - это два переименования: милиции в полицию и Петербурга в Петроград. Но в школе, куда я ходил, в бедной, бесплатной государственной школе, где на уроках труда мы сами чинили свои ветхие столы и стулья, наши педагоги, - такие же нищие, как мы, - рассказывали нам о великих делах ПНВ. Они говорили, какие мы счастливые, что родились в России после того, как ПНВ навело в ней порядок.

Под лозунгом наведения порядка ПНВ и пришло к власти в одичавшей стране, где бандиты и воры только что не ходили парадом по главным улицам. И выполнило обещания, начав действительно с уничтожения преступности. Историки могут сколько угодно обвинять ПНВ в корыстолюбии и жестокости, но никто и никогда не мог обвинить его в бездарности там, где речь шла о карательных действиях. Пожалуй, за всю нашу историю, богатую сверх меры всякими опричнинами и НКВД, не было в России правительства, которое готовило бы свои акции так тщательно, в такой абсолютной тайне, а потом проводило их так внезапно, стремительно и эффективно.

В 2016-м, вскоре после прихода ПНВ к власти, все силовые ведомства подверглись жестокой чистке. Народу предъявили несколько сотен офицеров и чиновников, обвиненных в том, что они состоят на содержании у мафии. Молниеносно прокрученные судебные процессы завершились поголовными казнями этих бедняг, выбранных в назидание остальным. Исцеление правоохранителей от коррупции было (хотя бы на время) достигнуто проверенным российским способом - наведением ужаса.

А затем настал черед самого криминала. В помощь полиции бросили курсантов военных училищ и воинские части. Юридические процедуры "на период спасения нации" упростили до предела. Массовые аресты пошли скребком прямо по базе данных, накопленных полицейскими компьютерами на участников криминальных группировок и просто на подозрительных лиц. Пересматривались приговоры сотням тысяч заключенных, уже отбывавших наказание в колониях. Трибуналы - "тройки" списками, на компьютерах штамповали приговоры нового образца: двадцатилетние сроки и - расстрелы, расстрелы, расстрелы.

В годы Второй Перестройки, когда были рассекречены документы и заговорили участники событий, стало известно, что приговоренных преступников, в действительности, тогда не расстреливали. На военном аэродроме под Архангельском им сковывали руки и ноги, привязывали груз, впихивали в пластиковый мешок с завязкой на шее, укладывали, как бревна, в транспортный самолет и сбрасывали над Белым морем. Всё делалось ночью и с соблюдением особых предосторожностей, чтобы западные разведки не поняли, что происходит. Такой способ именовался "чилийским". Деятели ПНВ считали его, во-первых, более гуманным, чем массовые расстрелы, которые оказывают тяжелое моральное воздействие на солдат-исполнителей, а во-вторых, более экономным и экологичным: он позволял обойтись минимальными силами, не требовал ни громадных захоронений, ни крематориев.

В эпоху Второй Перестройки много писали и о том, что на самом деле в 2016-м были направленно уничтожены только мафиозные кланы и криминальные группировки, не вошедшие в систему самого ПНВ, что оно стремилось запугать страну, что, как всегда в России, в той грандиозной чистке пострадало много невинных. Скорей всего, именно так и было.

Но можно понять и пафос наших учителей: преступность съежилась в итоге до незримого состояния. Мы, петроградские дети, в конце двадцатых годов смотрели фильмы начала века о бандитских перестрелках в нашем городе, как сюжеты из древней истории. Нам не верилось, что такое могло происходить на тех самых улицах, где мы живем. (Думаю, не зря эти фильмы, напоминание о прошлом, так часто крутили по бесплатным каналам. Пропагандистская служба знала свое дело.)

Одновременно с уничтожением преступности, на тот же "период спасения нации" запретили все политические партии, кроме правящей. Прихлопнули даже сталинистские и националистические движения, которые бурно приветствовали приход ПНВ. Самые крикливые их вожаки и писаки пропали без следа. Культом ПНВ были организованность и порядок, оно не терпело никакой самодеятельности вообще, а к самодеятельности угодливой относилось с особым подозрением, потому что не верило в чью бы то ни было искренность.

Но главное, делиться доходами от захваченной страны ПНВ ни с кем не собиралось. Больше того, стремилось свои доходы увеличить, а для этого - кроме покорности - требовало от населения трудолюбия. Главари же нацистов и сталинистов, как и их приверженцы, работать не собирались, да и не смогли бы ни при какой погоде. Они рассчитывали получать вознаграждение только за "идейную близость" к победителям, то есть за приветственные визги в честь новой власти и проклятья по адресу врагов. Вознаграждение пришло.

Народ, как неизменно бывает в России в таких обстоятельствах, приветствовал и одобрял все действия правительства. Самый горячий энтузиазм, - в данном случае, похоже, не слишком преувеличенный, - вызвало истребление прежней олигархии и чиновной элиты, сопровождавшееся громкими разоблачениями финансовых афер, публикацией раскрытых банковских счетов и списков конфискованных ценностей.

Некоторые историки объясняли потом, что действия ПНВ были неминуемой реакцией на затянувшийся сверх всякой меры российский хаос. И что только такой - сверхметодичной, сверхорганизованной - могла явиться диктатура в состарившейся, малолюдной стране.

Подавив преступность, правительство взялось за "освобождение России от кавказского ига". Это словесное клише застряло у меня в памяти с детства. "Освобождение" считалось главной заслугой ПНВ, за которую наш спасенный народ обязан был возносить ему хвалу.

Вначале была закончена кавказская война, кровавая, безнадежная, тянувшаяся с небольшими перерывами свыше двадцати лет. Закончена в несколько месяцев, ошеломляющим образом. Весной 2017-го правительство объявило, что Россия больше не в состоянии контролировать мятежные регионы. Ее армия малочисленна из-за низкой рождаемости, ядерное или химическое оружие применить невозможно (гуманизм, общечеловеческие ценности), а денег на иностранных наемников нет (богатства страны расхищены при прежнем режиме). Всё, что остается в такой ситуации, - отступить с гор на удобные для обороны рубежи и постараться их удержать под натиском многолюдных орд боевиков. Горцев, сохраняющих верность России, призвали уйти вместе с армией.

Военная группировка, отступавшая с Кавказа, насчитывала сто пятьдесят тысяч человек. К ней присоединились свыше полумиллиона беженцев. Уходили, собрав всех своих родственников, те, кто сотрудничал с российской властью и после победы фанатичных соплеменников был обречен на страшную смерть.

При перемещении таких масс всегда возникает опасность эпидемий, поэтому, естественно, солдатам и мирным жителям, двинувшимся в путь, были сделаны необходимые прививки. Совершенно логичным выглядело и то, что спешно развернутые медицинские пункты в несколько дней сделали те же прививки всему населению Ставропольского края, Краснодарского края и Ростовской области, куда выходили войска и беженцы.

Их колонны еще ползли по горным дорогам, снимая мины, натыкаясь на засады, отстреливаясь, когда случилось событие, произведшее гнетущее впечатление даже на фоне остального кровавого хаоса. На Кавказе испокон веков тлеют природные очаги чумы. Поэтому с советских времен там постоянно работали бригады эпидемиологов. С ельцинской поры им стали помогать иностранные специалисты. И вот, в сумятице исхода, одну такую бригаду врачей - трех русских и англичанина - захватили боевики.

Так и не было раскрыто: сами врачи остались на покинутой войсками территории, чтобы продолжать свою работу, или просто случайно отбились от походной колонны. Никогда не было и точно установлено, что за боевики с ними расправились: чеченские, какие-то другие местные, или арабы, афганцы. Впрочем, к тому времени они уже только сами различали друг друга, а для населения России, - не без помощи пропагандистской службы, - все давно слились в одну плакатную звероподобную физиономию, бородатую, с оскаленной пастью и горящими безумной ненавистью глазами.

Так или иначе, врачей казнили. И видеокадры, где вокруг их отрубленных голов, насаженных на высокие колья, отплясывают смеющиеся боевики, заставили содрогнуться весь цивилизованный мир. (Фотография четырех голов на кольях была даже в нашем школьном учебнике. Правда, совсем маленькая, неразличимая в подробностях, чтобы не травмировать детскую психику.)

Такие случаи на Кавказе были не в новинку. Нечто подобное произошло в двухтысячном году, еще при Путине, в начале второй чеченской войны: боевики расстреляли машину врачей из волгоградского противочумного института. Но тогдашние власти ограничились глухим ворчанием. Теперь же сам президент, генерал Глебовицкий выступил с обращением к народу России и к мировому сообществу. С обычной мимикой статуи, своим тонким, ледяным голосом он объявил:

"До сих пор, несмотря на зверскую жестокость наших врагов, Россия делала всё возможное для предотвращения эпидемий в мятежных регионах. Но всему есть предел. С сегодняшнего дня Правительство национального возрождения снимает с себя всякую ответственность за развитие событий..."

Ни в России, ни в мире его словам поначалу не придали особого значения, и какое-то время всё шло своим чередом. Войска, отступившие из мятежных регионов, заняли новые рубежи - по берегам рек, по удобным горным рельефам - и стали их укреплять, явно готовясь к долгой обороне. На восстановленной боевиками полосе аэропорта в Джохаре-Грозном начали приземляться первые самолеты из Пакистана и с Ближнего Востока, набитые оружием и наемниками. Казалось, притихшая ненадолго война вот-вот разгорится с новой силой. Запад вздохнул с облегчением, понадеявшись в очередной раз, что весь натиск мирового терроризма удастся перенацелить против одной России, и приготовился наблюдать за следующим актом нескончаемой российской драмы.

Как вдруг, сама сцена, на которой разыгрывалась эта драма, стала стремительно проваливаться в небытие. Случилось именно то, за что заранее отказался нести ответственность мрачный генерал Глебовицкий: на территории мятежных регионов, провозглашенных теперь "Кавказской исламской федерацией", вспыхнула эпидемия чумы.

Это была какая-то новая форма ее легочной разновидности, передающаяся без участия грызунов, только воздушно-капельным путем, через дыхание, от человека к человеку. Форма невиданно острая, с инкубационным периодом всего от двух до четырех часов, вместо обычных для этой болезни нескольких дней, и почти стопроцентным смертельным исходом в течение суток.

Современники вспоминали, что мятежные регионы, в самом деле, как будто мгновенно провалились во тьму: видеоинформация оттуда перестала поступать на телевизионные экраны. (Российских съемочных групп там и так не оставалось, а несколько западных корреспондентов, действовавших на свой страх и риск, быстро погибли вместе с боевиками и всем окружающим населением.) Только по радио некоторое время еще доносились крики о помощи.

Спастись из обреченных регионов не удалось никому. Российские солдаты, защищенные прививками, удержали свою часть периметра, не позволив чуме прорваться ни в равнинную Россию, ни к побережьям Черного и Каспийского морей. За их спинами второй, широкой полосой обороны ограждали страну области с поголовно вакцинированным населением.

Остальные участки периметра поневоле пришлось удерживать Грузии и Азербайджану. В первый же день эпидемии туда были отправлены из Москвы самолеты с вакциной. Но и не дожидаясь ее получения, Баку и Тбилиси бросили к границам с мятежными регионами все свои войска. Те создали с помощью местного ополчения сплошную заградительную линию и открывали ураганный огонь по всему, что двигалось в пределах видимости на сопредельных территориях.

Главную роль сыграл, конечно, исключительно короткий инкубационный период. Заразившийся человек был просто не в состоянии уйти далеко. Одному-единственному самолету, на котором, как говорили, спасалось руководство боевиков и наемников, удалось вылететь из Джохара-Грозного и дотянуть до Ближнего Востока. Ни одно государство, над которым он пролетал, не решилось сбить его в воздухе. Самолет даже приземлился в Саудовской Аравии. Но выйти из него не успел никто: едва он остановился на полосе, как его тут же с трех сторон сожгли огнеметами.

Никогда не всплыло на свет ни одно документальное, по-настоящему неопровержимое свидетельство того, что кавказская эпидемия была актом биологической войны. ПНВ с самого начала отвергало все обвинения. Какие-то западные эксперты считают, будто чумной микроб, уничтоживший население мятежных регионов, был выведен искусственно? Что ж, не исключено: его, действительно, вывели в каких-нибудь пакистанских или иранских тайных лабораториях и завезли на Кавказ, чтобы использовать против России, да Господь ее уберег. Почему российские солдаты и жители приграничных областей были вакцинированы именно от этой формы чумы? Не именно, а в том числе: вакцина была комплексная. К счастью, она оказалась эффективной и против такой болезни.

Категорически отрицая свою причастность к эпидемии, ПНВ никогда не ставило себе в заслугу и прекращение войны на Кавказе. Под "освобождением от кавказского ига" подразумевалось иное - то, что началось в самой России, когда по периметру вымирающих мятежных регионов еще гремели днем и ночью пулеметные очереди. Началось с обращения к народу генерала Глебовицкого.

То была самая знаменитая речь президента-диктатора, ее запись на моей памяти прокручивали множество раз в исторических телепередачах. Маленький, сухонький, прямой, с хохолком серебряных волос и неподвижным кукольным личиком, генерал, гордившийся своим сходством с Суворовым, не сидел, а стоял за письменным столом перед телекамерами, и голос его звенел пронзительней, чем обычно:

"Волею Провидения война завершается, но для того, чтобы измученная Россия обрела мир и спокойствие, мы должны проявить собственную волю. И мы не можем больше терпеть то, что свыше половины всей торговли в стране находится под контролем этнических группировок, финансировавших мятежные регионы...

Всем горцам, покинувшим Кавказ с российской армией, предоставлено право селиться в любом месте страны. Мы рады принять в свою семью друзей. Но Россия на этом исчерпывает свои ассимиляционные возможности...

Более половины граждан России - пенсионеры, в российских семьях растет по одному, самое большее по два ребенка, а в семьях пришельцев, отказывающихся уважать наши ценности и наши законы, растут по восемь, по десять детей. Привыкшие жить работорговлей, они размножаются с расчетом не только на наши просторы, но и на то, что мы все, россияне, обратимся в их рабов...

Еще немного, и русская нация станет меньшинством в собственной стране, окажется под пятой беспощадных господ, исчезнет с лица земли..."

Генерал Глебовицкий был уникальным оратором. Отсутствие экспрессии и малейших проявлений артистизма, конечно, являлось приемом. Он подчеркнуто был монотонен, но его длинные, звенящие фразы точно пронзали слушателей:

"Если мы промедлим еще несколько лет, у нас уже не хватит сил, чтобы выполнить необходимые акции...

Слюнявые западные гуманисты, борцы за абстрактные права человека, станут обвинять нас во всех смертных грехах. Мало того, что Запад оказался не способен к настоящей борьбе против терроризма, он пытается связывать руки тем, кто борется. Однако пройдет немного времени, и даже на Западе поймут, что мы спасаем не только свое, но и их будущее...

От имени Правительства национального возрождения России ОБЪЯВЛЯЮ: все иммигранты из зарубежных исламских стран подлежат немедленной депортации в свои государства. Все уроженцы мятежных регионов, за исключением тех, кто делом доказал преданность России, будут интернированы и после прекращения эпидемии возвращены в свои регионы. А затем, по периметру нынешнего противочумного кордона будет возведена нерушимая граница...

Нам ничего не нужно от Кавказа. Нам не нужны кавказские земли. Нам не нужна кавказская нефть. Нам нужно только спокойствие России..."

Депортация, начавшаяся в тот же день, явилась настоящим шедевром организованности. Ее главным действом стали не сами по себе аресты и выселения, они проводились по уже отработанной схеме. Сутью всей операции оказался мгновенный перехват собственности. Все банки, торговые фирмы, рынки, магазины, предприятия, принадлежавшие выселяемым, немедленно занимались подготовленными заранее новыми владельцами. (Совсем уж мелкие магазинчики, ларьки и кафешки, не возбуждавшие аппетита власть имущих, отдавали с большой помпой "представителям народа".)

Дело облегчалось тем, что бандитские этнические группировки, прикрывавшие бизнес своих земляков, были разгромлены еще в ходе кампании по борьбе с преступностью. Тогда национальное происхождение репрессируемых специально не подчеркивалось, средства массовой информации дозированно подавали русские и мусульманские фамилии осужденных, власть не хотела заранее спугнуть следующую жертву. Конечно, кое-кто из крупных воротил вовремя понял ход событий и предпочел сбежать, потеряв часть капитала. Но большинство предпринимателей-кавказцев и выходцев из Средней Азии, занятых главным образом всевозможной торговлей, остались. Без вооруженной защиты бандитов-соплеменников они сделались легкой добычей и потеряли всё. Теперь ПНВ стало полновластным хозяином России и могло уже без всяких помех доить страну.

"Освобождение от кавказского ига" (понимаемого, как исламское и инородческое вообще) широкими слоями населения было воспринято с энтузиазмом. На экраны телевизоров и страницы газет изливалась бурными потоками радость "освобожденных" простых людей. В хоре славословий никто и не пикнул о том, что малолюдная, отягощенная переизбытком стариков Россия вместе с "игом" избавилась и от нескольких миллионов работников, хоть тех же торговцев, добиравшихся со своими товарами в самые дальние уголки страны.


Генерал Глебовицкий безошибочно просчитал и вялую реакцию Запада на российские дела. Всё ограничилось невнятным ворчанием по поводу "московской хрустальной ночи". (А французский Национальный фронт имени Ле Пена даже послал в Кремль приветствие.) В конце второго десятилетия XXI века Западу было не до России, ему хватало собственных проблем: разгоралась "всемирная интифада". Хаос и террор и так нарастали неуклонно вместе с умножением населения отсталых стран, а тут еще всепланетный взрыв ускорили сразу два фактора, соединившиеся в одно историческое время, как половинки критической массы.

Во-первых, в науке наметился, наконец, прорыв в деле управляемого термоядерного синтеза. Тогда - только наметился, мировая потребность в нефти еще не уменьшилась. Но энергетические корпорации уже стали переводить потоки инвестиций с развития нефтедобычи в сферу экспериментальной физики. Доходы мусульманских нефтяных режимов поползли вниз, и становилось ясно, что в недалеком будущем они просто обвалятся. А вместе с ними рухнет и вековая зависимость экономики Запада от ближневосточной нефти. Та, что заставляла Запад заискивать перед владельцами месторождений, к месту и не к месту защищать их единоверцев, бомбить Югославию, предавать Израиль и Македонию, сдерживать собственные ответные удары по террористам.

И вторую половинку критической массы тоже приготовила наука. Начатые еще в девяностых годах ХХ века работы по клонированию человеческих органов дошли в западных странах до внедрения в медицинскую практику. "Запасные части" для человека стали выращивать из клеток самого больного, что исключило иммунное отторжение. Замена старых органов - сердца, почек, печени - на новые позволила исцелять самые опасные болезни. Клонинговая медицина дала прирост средней продолжительности жизни лет на пятнадцать-двадцать. Немного, по сравнению с пришедшей впоследствии генной медициной, но тогда и это было грандиозным прорывом. Все понимали: сделан первый шаг к бессмертию. Самым нетерпеливым грезилось, что уже достигнуто само бессмертие.

Но клонинговые технологии получились на первых порах весьма дорогими. То, что в государствах бедных, таких как Россия, они стали привилегией кучки власть имущих и богачей, казалось естественным и не вызывало протестов задавленного народа. Однако в странах Запада общественность не потерпела бы, чтобы продление жизни было доступно только избранным. Там привыкли к системе страховок, которые, если и не обеспечивают всему населению равноценное медицинское обслуживание, то уж, во всяком случае, не допускают кричащих разрывов. А поскольку на этот раз без некоего неравенства было не обойтись, жертвой оказались иммигранты. Их становилось слишком много и отношение к ним стремительно ухудшалось, причем не только из-за бытовой расовой неприязни и нарастания террора, но и по экономическим причинам. Слишком многие из них занимались неквалифицированным трудом, который с развитием техники становился всё менее нужен западному обществу. Пособия же их многодетным семьям тяжким бременем давили на бюджет.

Во всех странах "золотого миллиарда" - в Европе, в США, в Канаде, в Австралии, в Японии и Корее - была принята согласованная многоступенчатая система страховой медицины. Высший приоритет получили коренные жители. А для иммигрантов - арабов, албанцев, выходцев из Африки и Юго-Восточной Азии - доступность клонинговых технологий зависела от срока натурализации, их самих или их родителей. Исключение делалось для специалистов, занятых в научных программах. Практичный Запад не опускался до вульгарного расизма и ценил таланты независимо от происхождения. В самом невыгодном положении оказались иммигранты недавние, не говоря уже о незаконных.

Свершалось неизбежное. Неравенство в научном развитии между малочисленными западными нациями и многомиллиардными народами нищего Юга превращалось в неравенство главное - неравенство в самом праве на жизнь.

Критическая масса оказалась превзойдена. Если Россия двадцатых годов, скованная железной лапой ПНВ, существовала сравнительно спокойно, то всё, что творилось тогда во внешнем мире, было одним нарастающим взрывом ненависти. Смертоносными осколками его гремели взрывы на улицах европейских и американских городов.

А в двадцать седьмом году на границе США и Канады была запущена первая промышленная УТС-электростанция.

(Я помню, как позже, в тридцатых, мы изучали в школе ее устройство, и дед Виталий, помогавший мне готовить урок по физике, объяснял:

- Вот, видишь, весь секрет камеры этой - в сверхпроводящей обмотке. Мы такие сверхпроводники еще в девятьсот восьмидесятом получили, как раз перед тем, как нашу лабораторию разогнали. Да, точно, в восьмидесятом: тогда Высоцкий умер, а в Москве олимпийские игры шли. А два американца за такую же штуку нобелевскую премию отхватили в две тыщи пятнадцатом. Вот и считай, насколько мы их опережали.

- Деда, - не понял я, - за что разогнали-то вас?

- Кому-то, значит, мешали.

- Да чем?!

- Вот этим самым и мешали, - серьезно ответил дед. - Тем, что работали.

И, видя мое недоумение, усмехнулся:

- Эх, Виталька! Да если б нам только работать давали, ты бы сейчас в Советском Союзе жил, при самом шикарном социализме. А я... - он задумался, приоткрыл проваленный рот и облизнул маленьким язычком голые десны, - а у меня бы сейчас были зубы... вот такие! - и он пальцами показал, какие именно: сантиметров пять.

Я хохотал, а дед всё качал лысой головой, и морщился, и усмехался:

- Ого! Да если б нам только работать давали!..) УТС-электростанции, в отличие от прежних атомных, были безопасны - никаких радиоактивных отходов. Их дешевая электроэнергия могла использоваться не только для снабжения городов и промышленности, но и для электролиза воды с выработкой громадных количеств водорода. А он уже был способен заменить бензин, керосин, солярку в автомобильных и авиационных двигателях. Сами двигатели при этом почти не требовали переделки, их работа на водороде становилась экологически безвредной: единственным выхлопным газом являлся чистый водяной пар.

Уже тогда, в середине двадцатых годов, было ясно, что при переходе на УТС-энергетику и водородное топливо мировая потребность в нефти упадет раз в десять, нефть останется нужна только как сырье для химической промышленности. Но этот великий переход требовал соответственных своему масштабу грандиозных инвестиций, он требовал согласованных действий всех развитых государств. А экономика Запада не была полностью свободна в своих маневрах, пока на нее тяжким грузом давили триллионы нефтедолларов, накопленных в предыдущую эпоху. Вовлечение их хозяев - шейхов, султанов, диктаторов, аятолл, зачастую скрытно финансировавших мировой терроризм, - в программы перестройки технических основ цивилизации грозило непредсказуемыми последствиями.

И страны "золотого миллиарда" провели единую финансовую реформу, включавшую в себя отмену банковской тайны и отсекавшую от новых глобальных проектов почти все исламские нефтяные капиталы. То был сокрушительный удар по элите развивающихся стран.

А клонинговые технологии продолжали совершенствоваться. И на горизонте науки просматривались контуры будущей генной медицины, в перспективе куда более дешевой, чем клонинговая, и сулившей несравненно большее продление жизни. Делиться бессмертием с "третьим миром" и в итоге раствориться, как щепотка соли, в его людском океане, Запад не желал. Были приняты законы, воспрещавшие передачу новых медицинских технологий в страны, где не осуществляется эффективный контроль над рождаемостью. Это било по интересам уже не только мусульманских наций, но и Индии, и Китая.

"Всемирная интифада" сменилась еще более яростным "всемирным джихадом" - террористической войной всего многомиллиардного афро-азиатского мира против окруженной им горстки развитых стран. Ежедневно гремели взрывы на улицах западных городов, разваливались в воздухе авиалайнеры, задыхались от ядовитого газа пассажиры на станциях метро. Самолеты с белыми звездами и трехцветными кругами на крыльях яростно бомбили в ответ горы и джунгли, пустыню и какие-то глиняные хибарки. А мы с дедом по вечерам наблюдали всё это в "последних известиях".

В тогдашнюю Россию террор почти не проникал, и за это полагалось воздавать хвалу мудрому ПНВ. Но больше благодарить власть нам было не за что. Мы жили в бедности, в нищете. Я, мальчишка, постоянно чувствовал себя голодным. К концу двадцатых годов цены на российский экспорт - нефть, газ, лес, металлы - скатились вниз, а спасительный бум редкоземельных элементов еще не начался. Безработицы не было, ее и не могло быть в стране, где старики составляли свыше половины населения и каждая пара рабочих рук числилась на счету. Но зарплаты, не говоря уже о пенсиях, были ничтожны, а цены в магазинах росли и росли.

В специальных торговых пунктах для пенсионеров сравнительно недорого продавали крупу, макароны, кое-какие концентраты, плесневеющую картошку. Туда надо было выстаивать огромные очереди, порой с утра до вечера. И в таких случаях я сам стоял вместо деда, пропуская занятия в школе. Старики и старухи в очереди ворчали. Они боялись при незнакомых людях бранить Глебовицкого, но вспоминали, как хорошо жилось при Ельцине и при Путине, когда повсюду, на рынках и в ларьках, обильно и дешево торговали "черные".

Дед Виталий со своим пенсионным удостоверением появлялся тогда, когда я уже подходил, наконец, к дверям торгпункта. Я тихонько пересказывал ему, о чем говорили в очереди. Он посмеивался:

- Да они же сами "черных" ненавидели, и кавказцев, и среднеазиатов. Сами нарадоваться не могли, когда тех выселяли.

- Так что же, - спрашивал я, - они всё забыли, или врут?

- Не забыли и не врут. Просто люди так устроены. Вырастешь, Виталька, - поймешь.

Сам дед не мог подолгу стоять в очередях, у него отекали ноги.

А бюрократическая машина ПНВ работала еще исправно. В тридцатом году нам переслали официальное известие о смерти моего отца и оставшиеся от него документы всего через две недели после того, как самого отца захоронили без гроба в общей могиле, в секторе для лиц БОМЖ на одном из подмосковных кладбищ. Бедняга отравился, выпив по ошибке вместо спирта какой-то растворитель.

Больше всего меня поразила тогда реакция деда. Дед не заплакал. Он несколько раз перечитал извещение, потом отложил его и полез в наш единственный платяной шкаф. Долго рылся там, в самом низу, под кучей старых свитеров и рубашек. Вытащил какой-то не виданный мною прежде пыльный альбом. Сел за стол и принялся спокойно, только чуть хмурясь, его листать.

Я подошел, заглянул. В альбоме были фотографии, совсем старые, черно-белые. Снимки какого-то мальчика. Сперва крохотного, наверное годовалого, потом - постарше, лет четырех-пяти. Нежное смеющееся личико, трогательные кудряшки колечками. И я догадался, кто это: мой отец в детстве.

Дед спокойно переворачивал картонные листы альбома.

- Тебе его не жалко? - спросил я.

- Жалко, - ответил дед. - Но с ним я никогда, ничего не мог поделать. Может быть, если бы не умерла твоя мама, он бы и не допился до погибели. Она одна как-то умела его сдерживать. А теперь ничего не изменишь... Зато со следующего месяца мы сами будем получать твое детское пособие. Хоть лишний кусок хлеба в день сможешь съесть, всё легче тебе будет выжить.

Я молчал, у меня выступили слезы. И дед, угадав мой невысказанный вопрос, быстро заговорил:

- Ну, и я тоже! Куда я денусь, как тебя оставлю? Вместе будем тянуть! Мне помирать нельзя, не имею права.

Лысый, с круглыми выцветшими глазками, с большим носом, торчавшим словно клюв, с тонкой морщинистой шеей, он был похож на птицу, на старого грифа, которого я видел в зоопарке. Он улыбался и успокаивал меня, а я не чувствовал ни покоя, ни защищенности. Я понимал, как мы с ним слабы и уязвимы - десятилетний ребенок и восьмидесятидвухлетний старик. Но мы были вдвоем, только вдвоем, против всего остального мира. И всё, что нам оставалось, - это держаться друг за друга.


Правительство национального возрождения пало в начале тридцать второго года. Вернее, ушло само, никто его не подталкивал. Не было ни демонстраций, ни митингов, ни забастовок. Просто была очень холодная зима, еле теплые батареи отопления, протекающие по стыкам ржавыми каплями, пар от дыхания, лед на стеклах. А на улицах - бесконечные и недвижные на морозе очереди стариков к торговым пунктам с дешевой крупой.

В один из вечеров в "последних известиях" как-то буднично объявили, что в России скоро состоятся свободные выборы, после которых ПНВ сложит с себя полномочия. На экране телевизора замелькали новые лица, на стенах домов появились плакатики с портретами кандидатов. Началось то, что с самого начала прозвали Второй Перестройкой.

Дед Виталий ходил и плевался:

- Эх, мать его ети, что за Россия страна бестолковая, ничего в ней построить не удается! Коммунизм строили - обосрались, капитализм строили - не получился, фашизм попробовали - опять ни хрена не вышло!

Кое-какие главари из тех, что явно или тайно ворочали делами ПНВ, перебрались за границу заблаговременно, когда решили, что из этой страны больше ничего не высосешь. Генерал Глебовицкий остался - и умер под домашним арестом. Говорили, что он отказался от пересадки клонированного сердца. Передавали его слова: "Я не хочу, чтобы меня лечили люди, которым я не доверяю, только для того, чтобы отдать под суд, которого я не признаю".

Кого-то еще из оставшихся собирались судить, да так и не собрались. С Запада потекла гуманитарная помощь (я до сих пор помню вкус той мясной тушенки). Символом надежды зазвучали слова "редкоземельные элементы, лантаноиды". Они оказались важнейшими компонентами для изготовления сплавов - поглотителей водорода. Пористые как губка, эти сплавы могли впитывать сотни объемов газа на единицу собственного объема, а потом, при работе двигателя, постепенно отдавать. Такое решение избавляло от перевозки водорода в баллонах, исключало опасность его утечки и образования взрывчатой смеси с воздухом. Для того, чтобы выпускать автомобили, самолеты, корабли с двигателями на новом топливе, требовалось много, невероятно много лантаноидов. И России, владелице половины всех мировых запасов "редких земель", это сулило огромные доходы.

Посмеивались над ПНВ, у которого не выдержали нервы: чуть-чуть бедняги не дотянули до экономического подъема. Предвкушали, каким будет этот подъем, теперь, когда Россия стала свободной страной и Запад нам доверяет. Но еще до того, как начался подъем, совсем скоро после крушения ПНВ, в Россию пришел террор.

Я помню, как мы, подростки, впервые бежали туда, где приглушенный корпусами домов раскатился удар взрыва. Помню ошеломление при виде покореженных, дымящихся автомобилей, выбитых окон, иссеченных осколками стен. Сквозь стекавшуюся толпу с воем сирен и вспышками мигалок выбирались машины "скорой помощи". Растерянные полицейские стояли над красными блестящими лужицами, в которых плавали клочки тряпья. Всё то, что прежде казалось нам несчастьем одного Запада, всё, что мы видели только на экранах телевизоров, пришло в российские города и стало повседневным ужасом.

Дед Виталий потерял голову. Он вздумал каждый день провожать меня в школу и встречать после занятий. А мне было уже тринадцать лет, одноклассники без того дразнили меня "дедушкиным сынком". Я сердился на деда: "Не смей за мной ходить! Чем ты поможешь, если на улице рванет? Тебя скорее, чем меня прихлопнет! Дома сиди!"

Он соглашался, кивал, а когда я утром уходил, тихонько крался следом. И днем, когда мы гурьбой вываливались из школы после уроков, я замечал его, сидевшего в отдалении на скамеечке, понурого, совсем маленького, с круглой и блестящей, как у кегли, лысой головенкой.

Я приходил в ярость, я убегал с приятелями, зная, что дед на больных ногах за нами не поспеет и поневоле побредет домой. Чтобы его наказать, я нарочно болтался по улицам до позднего вечера и возвращался тогда, когда он сидел оцепеневший от страха за меня, с выключенным телевизором, с нетронутой едой в тарелке. Я кричал на него, я требовал, чтобы он больше никогда, никогда не смел за мной ходить! Он виновато моргал прозрачными глазками. А на следующий день всё повторялось... То, что я испытываю, когда теперь вспоминаю об этом, даже нельзя назвать стыдом. Это приступы боли.

А по телевизору тогда часто показывали выступления идеологов террора. Дед Виталий их всех называл "шейхами". Одни шейхи были вполне благообразны: в округлых тугих чалмах, с холеными лицами, с гладкими бородами, зачесанными волосок к волоску. Они прекрасно говорили по-английски, они спокойно и чуть насмешливо объясняли, что требуют только справедливости. Заблокированные нефтекапиталы должны быть допущены в построение новой мировой энергетики, любые ограничения на распространение медицинских технологий - немедленно отменены. Все люди равны перед Всевышним, и арабы, африканцы, индонезийцы заслуживают продления жизни ничуть не меньше, чем европейцы, американцы, японцы. То, что происходит сейчас, есть нетерпимая дискриминация большинства населения планеты ничтожным меньшинством. Но воля большинства священна! Если западные лидеры такие убежденные демократы, как сами уверяют, они должны признать, что принципы демократии действуют без исключений в масштабах всего земного шара.

На экране появлялись и другие шейхи - в мятых чалмах, с измятыми лицами, с растрепанными, клочковатыми бородами. Они не говорили, а кричали. Они кричали, что только в исламе и только того направления, которое они исповедуют, - спасение всего человечества. Этот мир прогнил! Сотни миллионов истинно верующих и миллиарды тех, кто близок к истинной вере, живут в нищете, голодают, страдают и умирают от болезней. А в это время ничтожная кучка западных наций погрязла в роскоши и чудовищном разврате. Эти презренные дошли до того, что пытаются - вопреки своему неверию - превратиться в сатанински бессмертных существ. Мир прогнил, и исцелит его только очистительное пламя джихада! Тот, кто примет истинную веру, получит пощаду, все остальные будут уничтожены! Когда речь идет о спасении человечества, жалости места нет! А тот, кто за истинную веру погибнет, угодит прямо в райские сады, для вечного блаженства.

Отечественные телекомментаторы объясняли нам с дедом, что террор теперь проникает в Россию не с Кавказа, а из Средней Азии, и что он является своего рода платой за свободу. Нынешняя демократическая власть не может бороться против него такими драконовскими мерами, как фашистское ПНВ. Или кто-то хочет, чтобы мы опять ощетинились по всем границам? Чтобы на улицах опять хватали подряд всех прохожих с "неправильной" внешностью и отправляли в телячьих вагонах - кого на юг, на историческую родину, кого на север, на смерть? К тому же, Россия просто слабеет с каждым годом - всё больше стариков, всё меньше молодых, способных быть защитниками.

Находились аналитики, излагавшие свои проекты спасения. Кто-то напоминал, что на нашем Дальнем Востоке живут не то десять, не то пятнадцать миллионов китайцев, их чуть не вдесятеро больше, чем оставшегося там русского населения. С китайцами и ПНВ ничего не могло поделать, а потому предпочитало их не замечать. Да и сами китайцы, остерегаясь ПНВ, вели себя тихо: занимались сельским хозяйством и местной торговлей, в европейскую часть страны без крайней необходимости не выезжали. "Надо признать реальность, - убеждал аналитик, - и дать им всем российское гражданство. Неважно, какую политику сейчас проводит Пекин. Китайцы - народ дисциплинированный. Когда нашим "хуацяо" выдадут паспорта с двуглавым орлом, они станут честно служить новой родине. Мы получим прекрасный дополнительный контингент для армии и полиции!"

Шейхи грозили и насмехались, телекомментаторы судачили, а взрывы гремели и гремели. Они стали такой жуткой обыденностью, что их перечисление вместе со списком погибших приводили уже не в начале, а в конце ежевечерних "последних известий". О еще более многочисленных взрывах в европейских, американских, японских городах и вовсе упоминали скороговоркой. Так же, мельком, проходила информация о бесчисленных требованиях западной общественности к своим правительствам: действовать, остановить террор любой ценой! Всем было ясно, что это - не более, чем беспомощные крики отчаяния, что сделать ничего нельзя и страшная необъявленная война будет только разрастаться.

И вдруг - неожиданно, поначалу непонятно, а потом всё более явно и сокрушительно - пошла война совсем иная. Та, что изменила лицо планеты сильнее, чем все предыдущие войны. Та, которую мой дед всегда называл Третьей Мировой, но которая вошла в официальную историю под нелепым аптечным названием - Контрацептивной.


4.


Мы с дедом принимали в той войне самое активное участие. В качестве болельщиков. Так он говорил, посмеиваясь. Но, в действительности, всё было куда серьезней. И не только потому, что на экране нашего старенького телевизора, искажавшем цвета, развертывалась величайшая драма истории. Те месяцы и годы стали временем нашего с дедом настоящего сближения. Всё, что я сейчас собой представляю, - мои знания о мире, мой образ мыслей, - всё оттуда, из тех вечеров, из разговоров с дедом, превращавшихся в его монологи.

- Двести лет назад, - рассказывал дед, - жил великий поэт немецкий - Гейне. Вы, обормоты нынешние, даже имени такого не слыхали. И вот, он писал: "Под каждой могильной плитой лежит своя всемирная история". Да это самое точное определение человека, Виталька! Понимаешь? Каждый человек, даже тот, кто считает, будто ему плевать на прошлое и на всё, что в настоящем его прямо не касается, - даже он, в конечном счете, итог собственного варианта всемирной истории.

- Это - как память у компьютера, - догадывался я. - Какие файлы и программы в ней скопились...

- Тьфу! - сердился дед. - Конечно, память. Только не компьютерная, а человеческая, осмысленная!

Спасибо, дед. Благодаря тем нашим разговорам, затягивавшимся до глубокой ночи, твой вариант всемирной истории не ушел с тобой в могилу. Хотя бы часть его осталась в моей памяти и вместе с моим телом, прошедшим генную профилактику, обрела продление жизни, которое в обиходе называют бессмертием. Впрочем, и бессмертие, - ты сам учил меня, - есть не что иное, как неограниченно долгое сохранение непрерывной и непрерывно пополняющейся памяти.


- Третья Мировая была неизбежна, - объяснял дед. - Всё можно было предвидеть заранее, по меньшей мере лет за семьдесят, в шестидесятых годах прошлого века. Предвидеть - и в то еще время понять, что России, тогдашнему Советскому Союзу, надо с Западом прекратить вражду и объединиться для общего спасения.

Как предвидеть за такой срок? Но ведь шли очевидные процессы, только их почему-то долго не желали замечать. Просто поразительно, что на решающее для всемирных судеб явление - демографический переход - обратили внимание лишь в самом конце двадцатого века, уже после двух мировых войн и после начала террора, который вел к третьей. Да и то, поначалу смотрели на этот переход, как на некое природное явление. И не могли толком объяснить: отчего это малочисленное и спокойное население какого-нибудь отсталого региона вдруг за считанные десятилетия увеличивается во много раз и извергается, точно лава из вулкана, сжигая всё вокруг.

Как трудно далось понимание: в том, что происходит с человечеством, природа на вторых ролях, а главная причина всему - научно-технический прогресс. Находятся и сейчас такие дураки, что кричат: "Сколько зла от прогресса! Ах, если б не было его, и жили мы всегда, как в Древней Элладе!" Что с дураков возьмешь? Запретить прогресс - всё равно, что сказать ребенку: не расти! Как программа роста у младенца, так и научный прогресс у человечества, заложены в генах. Ребенок растет и умножает свои возможности, точно так же и всё человечество. Но рост, особенно быстрый, вызывает сопутствующие болезни. Вот и научный прогресс порождает уйму болезненных явлений. Самое опасное среди них и есть демографический переход.

- Тебе уже пятнадцать лет, Виталька, - говорил дед, - и ты, конечно, знаешь, откуда берутся дети. Не ухмыляйся, не ухмыляйся, в подробности мы не полезем! Главное - помнить принцип: дети берутся от матери и отца в процессе их совместной жизни. Так? А теперь, слушай: любой народ, пока не захвачен потоком научно-технического прогресса, живет сельской жизнью, с низкой производительностью труда и высокой рождаемостью. Детей плодят не только от бескультурья (не ухмыляйся ты, черт!), но и оттого, что они - единственная гарантия на старость, и оттого, что царит огромная смертность, детская в особенности. Она-то и гасит прирост, население растет понемногу.

Но уже на ранних стадиях прогресса первые ручейки знаний, культуры, науки начинают размывать вековой уклад. В чем это проявляется прежде всего? Конечно, в элементарной гигиене, в борьбе с инфекционными болезнями, в прививках. Детская смертность сразу падает, население начинает расти! А прогресс уже изменяет и основы привычного хозяйства: вместо мотыги и деревянной сохи появляются стальные плуги, за ними - трактора, удобрения. Поднимается урожайность, растущему населению хватает продовольствия. Так естественные ограничители размножения устраняются прогрессом, в то время как новые, самим прогрессом создаваемые, не успели еще набрать силу. Происходит демографический взрыв - начальная фаза демографического перехода.

Несколько поколений подряд, пока при новой, сократившейся смертности сохраняется высокая - от прежней отсталости - рождаемость, идет бурный прирост населения. Потом, постепенно, по мере роста образования, оттока из деревень в города, из сельского хозяйства в промышленность и сферу обслуживания, темпы прироста снижаются, и, наконец, численность населения стабилизируется: на уровне, многократно превышающем первоначальный. Так - в идеальном варианте, без катастроф - заканчивается демографический переход.

В действительности этот переход нигде и никогда не проходит спокойно. Всегда и везде сопровождается страшными потрясениями. Любой народ в стадии демографического взрыва вскипает энергией и яростью громадных масс молодежи, переполненной гормонами и вдобавок неприкаянной, потому что старые жизненные устои сокрушаются, а новые - только создаются. Такой народ, зачастую, просто не в состоянии осмыслить свое поведение, речь идет о безумной стихии.

Движения, возникающие в этой стихии, направляются любой идеологией - социальной, религиозной, националистической, лишь бы она была достаточно радикальной, чтобы соответствовать душевному состоянию молодой толпы, очумевшей от ломки традиционных укладов, от неутоленных страстей, от собственного избытка, ощущаемого всесокрушающей силой. Здесь настоящее раздолье для авантюристов, жаждущих власти и крови, вождей, фюреров, аятолл, фанатиков и маньяков всех сортов и просто патологических насильников и убийц.

Самой первой из европейских стран свой демографический переход прошла Франция. В конце восемнадцатого века она опережала всех соседей и по развитию, и по рождаемости. Ее население составляло двадцать пять миллионов человек, вдвое больше, чем в тогдашней Англии. Результат известен: страна сорвалась в "Великую революцию", пережила самоистребительный террор, эпоху захватнических войн. И потом еще долго ее сотрясали более мелкие революции и государственные перевороты, пока - уже к концу века девятнадцатого - она не пришла успокоенная, с низкой рождаемостью и постаревшим, стабильным по численности населением.

Из крупных европейских наций удачнее всех преодолели этот перевал англичане: энергия их демографического перехода израсходовалась на покорение всемирной империи (так же, как у американцев - на освоение громадных просторов собственной страны). А демографический переход в остальной Европе, такой небольшой и самой развитой части планеты, стоил человечеству в двадцатом веке двух мировых войн, прошел через кровавое буйство нацистского и сталинского режимов, унес свыше ста миллионов жизней!

Почему самые страшные примеры дали Германия и Россия? Да потому, что самая высокая рождаемость в начале минувшего века распирала как раз эти две страны. Немецкие идеологи вопили тогда о завоевании жизненного пространства за счет соседей. Русские мыслители, радуясь бурному умножению своего народа, надеялись, что он и без войны добьется мирового первенства.

В безумном пожаре последовавших десятилетий немцы, действительно, пытались покорять и уничтожать другие народы, теряя при этом миллионы солдат на фронтах, а у себя дома - целые города, которые под бомбежками обращались в пепел вместе с населением. Русские же, вдобавок к внешним войнам, с невиданным размахом истребляли сами себя - в революциях, в гражданской войне, в коллективизации и терроре... К середине века обе страны прошли свой демографический переход.

А к концу двадцатого века демографический переход завершили все страны "золотого миллиарда", в том числе Япония, прошедшая через множество агрессивных войн, внутренних мятежей и военных путчей, разгромленная во Второй Мировой, получившая для окончательного успокоения два атомных удара, и увеличившая за сто лет, несмотря на все потери, свое население в три раза - с сорока до ста двадцати миллионов.

Во всех странах, завершивших переход, упала рождаемость, стало меньше молодежи, больше людей среднего и пожилого возраста. Численность населения стабилизировалась, даже начала сокращаться. Все эти государства были демократическими, с высоким уровнем жизни, и двигались вровень друг с другом по пути научно-технического прогресса. А наша несчастная Россия, не вошедшая в "золотой миллиард", осталась после безумств минувшего века с таким переизбытком стариков, таким ничтожным количеством молодежи и такой мизерной рождаемостью, что попросту вымирала.

Но в то время, когда бесился, а затем успокаивался Запад, с которым сплелась и судьба дальневосточных Японии, Кореи, Тайваня, в демографический переход втягивался мировой афро-азиатский Юг. Вот теперь-то грянул настоящий взрыв, подобный цепной реакции! В 1930-м году на Земле жили два миллиарда человек, в 1965-м - три с половиной, в 2000-м - шесть, в 2030-м - свыше девяти миллиардов.

Как ни удивительно, политики и мыслители Запада, напуганные этой лавиной, боялись поначалу вовсе не того, чего следовало бояться. Боялись перенаселения, нехватки ресурсов, голода. Но, при минимальном согласии между народами, продовольствия на Земле хватило бы и на десятки миллиардов жителей. Научно-технический прогресс делал свое дело. Уже к концу двадцатого века западная наука совершила "зеленую революцию": создав высокоурожайные злаки и эффективные удобрения, изгнала призрак голодной смерти из самых густонаселенных регионов Юга. Вот только благодарности спасителям от спасенных не последовало и спокойствия на планете не прибавилось. Напротив: ударная волна получившего подпитку демографического взрыва покатилась по всем континентам. И огненным ядром этой вспышки был стремительно разраставшийся исламский мир.

Сам по себе ислам, разумеется, ничем не хуже и не лучше любой другой традиционной религии. Неистовые волны террора, взметнувшиеся под исламскими зелеными знаменами, были следствием демографического перехода и порождаемого им безумного стремления к экспансии. Ярость террористов, которые взрывали бомбы в наших городах, ярость афганских талибов, которые, заучив несколько сур Корана, решили, что достигли вершин познания и получили право уничтожать всех, кто не признает в этих сурах высшей мудрости, ярость фанатиков-смертников, таранивших самолетами нью-йоркские небоскребы, ярость алжирских фундаменталистов, которые, не сумев захватить власть в стране, начали бессмысленно истреблять десятки тысяч своих же соплеменников, - одного происхождения.

- В том, что дело не в исламе, - говорил дед, - легко убедиться. Достаточно вспомнить, что русские, немцы, японцы в эпоху собственного демографического перехода безумствовали почище любой "Аль Каиды". Или вот, показывают, как в джунглях Африки воюют меж собою местные государства и племена. Редко показывают, остальному человечеству сейчас не до них. А они уже десятки лет сражаются, миллионы людей перебили. Почему убивают друг друга? И почему при этом на окружающих не кидаются? Всё потому же. Успели ребятки приобщиться к научно-техническому прогрессу настолько, что начался и у них демографический взрыв. Да, слава Богу, еще не настолько, чтобы им на весь мир обрушиться...

- Дед, погоди! - сказал я. - Что получается? Так, как ты говоришь, выходит: все не виноваты.

- Кто не виноват?

- Да все! И Гитлер, и Сталин, и шейхи нынешние, и террористы. Если уж покатил этот переход, безумная стихия поднялась, так пока народы не перебесятся, друг друга и сами себя не обескровят, хорошего всё равно не жди.

- Что-о?! - закричал дед. - Как не виноваты! А живых людей можно убивать?!.. Не виноваты! - его трясло. - Виноваты, нелюди проклятые!

И, успокоившись немного, продолжал:

- Нет плохих народов и нет плохих религий, но есть эпохи безумия, эпохи преступлений. И есть то, что, как говорят политики, хуже преступлений: это - ошибки. В чем ошиблись идеологи террора, те, кого мы с тобой называем шейхами? В том, что они, с их мистическим сознанием, не понимали сущности научно-технического прогресса, а значит, и сущности западного мира, которому бросили вызов. Да, научный прогресс дает бурные, порою как бы неожиданные всходы, но, в действительности, его ростки пробиваются к свету долгими десятилетиями. И только тот, кто сможет проследить за их до времени скрытым развитием, сумеет предвидеть будущий ход мировых событий.

Шейхам казалось, что они навсегда сковали Запад цепями нефтяной зависимости. Но еще в годы Второй Мировой войны в блокадном Ленинграде сотни автомобильных моторов, снятых с обычных грузовиков, работали на водородном топливе. Эти моторы вращали лебедки, поднимавшие и опускавшие на тросах аэростаты воздушного заграждения. Бензина для них в осажденном городе не хватало, а водород - брали из тех же аэростатов.

И после той войны во многих странах появлялись экспериментальные автомобили, ездившие на водороде. Они не могли получить большого распространения из-за того, что водород приходилось хранить в тяжелых баллонах, а при утечках он создавал взрывоопасную смесь с воздухом, но эти машины были предвестниками будущего.

Незадолго до распада Советского Союза под Москвой даже летал на водороде пассажирский самолет, переделанный из обычного реактивного лайнера. На нем тоже стояли баллоны, хотя к тому времени уже открыли свойство некоторых сплавов поглощать огромные количества водорода, а затем - постепенно отдавать работающему двигателю.

И еще с середины прошлого века во всех развитых странах ученые бились над управляемым термоядерным синтезом. Поиски шли медленно, с тяжкими неудачами. Но тот, кто задумывался, понимал: прорыв неизбежен, и как только он произойдет, мир получит дешевую термоядерную электроэнергию вместе с безграничным количеством водорода. Нефтяные цепи лопнут, а массы нефтедолларов, накопленных шейхами, станут для экономики Запада вредным балластом.

Однако главной, катастрофической ошибкой всех шейхов было презрение к Западу, который казался им нерешительным и слабым противником. Их расчеты при подготовке терактов всегда строились на том, что Запад не ответит им тем же. Не станет взрывать бомбы на улицах мусульманских городов, не станет угонять самолеты, захватывать и расстреливать заложников. Собственная беспредельная жестокость представлялась маньякам, вроде бен Ладена, смелостью и силой, а западная скованность нормами закона и морали - бессилием и трусостью.

Шейхов воодушевляли неудачи западных союзников в военных операциях против них. Союзники, прежде всего американцы, в самом деле, поначалу вели себя нелепо. Им казалось: стоит оккупировать страну, вроде Афганистана или Ирака, установить в ней под своим контролем демократическое правительство, вложить в восстановление экономики определенную сумму долларов, - и всё пойдет на лад, как после Второй Мировой в Германии или Японии. А когда в ответ пламя террора и партизанских войн разгоралось еще сильнее, стратеги из Пентагона и Госдепартамента терялись: неужто воинствующий исламизм страшнее германского нацизма и японского милитаризма?!

Однако шейхи ликовали зря. Западные аналитические центры, исследуя свои провалы, не могли не прийти к очевидным, далеко идущим выводам. Германию и Японию удалось повернуть в русло буржуазной демократии потому, что победу над ними Запад одержал в результате войны на уничтожение, которую вел, отбросив всякую гуманность. На фронтах и под бомбежками, сметавшими целые города, погибли миллионы немцев и японцев. Это было ускоренное, насильственное завершение демографического перехода, которое только и могло привести в чувство обезумевшие от стремительного прироста нации. И если в начале XXI века Запад имел дело не с восьмидесятимиллионными народами Германии и Японии, а с многомиллиардной массой мирового Юга, то, значит, и для победы нужна была не столько новая политика, сколько новые средства насилия, применимые во всепланетных масштабах.

А шейхам казалось, вдобавок, что они разлагают противника изнутри, ведь мусульманские общины стремительно разрастались и в странах Запада. Конечно, многие иммигранты хотели только одного: спокойно трудиться и стать полноправными гражданами развитых государств. Но свои собственные шейхи находились везде, повсюду накапливались массы их молодых приверженцев, бурлящие темным неистовством. Это они поддерживали единоверцев-террористов по всему свету. Они презрительно смеялись над низкой рождаемостью западных наций и нетерпеливо подсчитывали, когда те превратятся в меньшинства на своей собственной земле. Они повторяли знаменитую шутку албанцев времен югославских войн - "Победим сербов детородным органом!", - называя вместо сербов народы, приютившие их самих. Они вывешивали на лондонских улицах транспаранты "Ислам - будущее Британии!". Они бахвалились, что скоро сбросят с парижского собора Нотр-Дам скульптуры и превратят его в мечеть.

Их не насторожил даже пример нашей России, где ПНВ наглядно показало, какие возможности сортировки населения и выборочных репрессий дают сегодня компьютеры в руки властей, решивших пренебречь юридическими процедурами. Теми самыми процедурами, над которыми так потешались шейхи, не понимая, что только эти односторонне соблюдаемые Западом условности и спасают их до поры, до времени от гибели.

Тот, кто следил за развитием науки, понимал: терпимость, уступчивость и даже трусоватость Запада имеют предел. Умиротворению агрессора за счет малых народов - сербов, израильтян, македонцев - придет конец, решающее столкновение с Югом неизбежно. И произойдет оно тогда, когда научно-технический прогресс не только освободит Запад от нефтяной зависимости, но и откроет, наконец, пути к продлению человеческой жизни.

Легко было предвидеть, что Запад, островок в мире XXI века, не станет совершать самоубийство и делиться бессмертием с грозящим его затопить океаном южных народов.

Легко было предвидеть, какой ответный взрыв массовой ненависти грянет на планете.

И нетрудно было предугадать, что индивидуалистский, рациональный Запад в борьбе за самосохранение пойдет на любую жестокость, вплоть до полного уничтожения мистического, коллективистского Юга.


- Ты говоришь, "они не виноваты", - рассуждал дед. - Шейхи виноваты безусловно. А что касается одурманенных ими народов, так, пожалуй, действительно, не вина, а беда, трагедия этих людей в том, что они ОПОЗДАЛИ. Они отстали от прогресса, втянулись в демографический переход только тогда, когда все условия им создало опередившее западное общество, и сознание их заблудилось в потемках религиозного фанатизма. Как раз в тот момент, когда наука уже вышла на рубежи человеческого бессмертия и фактор времени стал решающим.

Европа в двадцатом веке имела половину столетия на то, чтобы перебеситься в мировых войнах и революциях и завершить свой демографический переход. У многомиллиардного мирового Юга в двадцать первом веке не было такого запаса времени, а у Земли не было достаточных ресурсов, чтобы выдержать демографический переход южных народов. С беспощадной ясностью обрисовывались только два возможных варианта: либо этот переход вызовет такие катастрофы, которые приведут к гибели цивилизации и самой жизни на Земле, либо... либо ему не дадут осуществиться.

Первые призывы насильственно ограничить рождаемость отсталых народов открыто зазвучали в девяностые годы двадцатого века. Заговорили об этом не одни только националисты и расисты, но и люди с безупречной репутацией гуманистов и либералов, такие, как польский философ Лем. А сама подготовка Контрацептивной войны берет начало еще несколькими десятилетиями раньше. Эта война готовилась почти так же долго, как переворот в энергетике, только проследить за ее ростками было гораздо трудней, всё скрывали покровы секретности. Но кое-что пробивалось и на поверхность.

Так, с самого начала было ясно, что в глобальном столкновении с Югом Запад не сумеет победить ни обычным оружием, ни с помощью отдельных атомных ударов, ни путем всеобщей ядерной войны. Первые два способа заведомо не могли остановить демографическую лавину, а третий был попросту немыслим. Для уничтожения людских масс Юга (без чего невозможна победа) потребовалось бы множество ядерных зарядов большой мощности. Все гибельные последствия такой войны давно были известны - радиоактивное заражение планеты, ядерная зима. Даже если бы Запад сумел избежать ответных ядерных ударов, он всё равно не защитил бы свои территории и свое население от последствий многочисленных взрывов собственных боеголовок. На заведомое самоубийство и вообще на сколько-нибудь значительный риск Запад, конечно, не пошел бы.

Но еще на рубеже семидесятых-восьмидесятых годов двадцатого века в мировой печати стали всплывать странные сообщения о ведущихся на Западе работах по созданию "генетического оружия". Имелось в виду биологическое оружие массового уничтожения для этнических чисток планетарного масштаба. Сущность его заключалась в том, что возбудитель смертельной болезни должен был действовать избирательно, поражая только носителей определенных генетических структур, свойственных конкретной расе или этнической группе.

Дед вспоминал, какое странное, двойственное впечатление производили тогда эти публикации в кругу его друзей-физиков: тревожной достоверности и нарочитой абсурдности.

- Мы были молоды, - говорил он, - мы смеялись: "Вся, мол, штука в том, кто на кого первым такую бомбу сбросит: белые на черных, черные на белых, или желтые на тех и других!" Смеялись, а потом уже всерьез обсуждали нелепость самой идеи подобного оружия. Ну, как могли бы применить его, скажем, против черной или желтой расы Соединенные Штаты, когда в числе их собственных коренных граждан - десятки миллионов чернокожих и потомков выходцев из Азии? Как могли бы использовать "генетическую бомбу" Япония против Китая, Израиль против этнически родственных арабов?

Да если бы рехнувшееся правительство любой страны, вообразив свою нацию абсолютно моноэтнической и ни на кого не похожей, решило сбросить "генетическую бомбу" на любых соседей по планете, взрыв неминуемым рикошетом выкосил бы изрядную долю его собственного населения. В котле истории тысячелетиями переплавлялись и перемешивались массы людей самого разного происхождения. Никто не может поручиться за то, что его личные генетические особенности, унаследованные от неизвестных ему предков, не обрекут его на гибель.

- Шли годы, - рассказывал дед, - были приняты международные соглашения о запрете любых видов биологического оружия, а публикации о создающемся "генетическом оружии", как ни в чем не бывало, всё появлялись и появлялись. Иногда проскальзывала критика идеи. Повторялись буквально все те доводы против нее, о которых мы - физики, а не генетики! - говорили между собою давным-давно. Сообщалось, например, что в работе над "оружием" ученые установили: все значащие генные структуры у всех рас одинаковы. Генетические же особенности, в том числе и те, которые предопределяют расовые различия во внешности, настолько незначительны, что зацепиться за них и обеспечить избирательное действие "оружия" не удается. Как будто это не было ясно с самого начала!

И уже в первом десятилетии нового, двадцать первого века появление очередных сообщений о "генетическом оружии" стало поневоле наводить на мысли о том, что скрывается за ними в действительности? Несомненным было главное: военно-политическая элита Запада пришла к убеждению, что средство для решения конфликта "Запад - Юг" следует искать в сфере биологии. Именно здесь, на самом передовом направлении современной науки, Запад мог далеко обойти экстремистские силы Юга, пока те подбирали его вчерашние достижения, вроде атомной бомбы, и получить решающее преимущество.

Тем более, что ведение МИРОВОЙ БИОЛОГИЧЕСКОЙ ВОЙНЫ требовало такой всеобъемлющей организованности, на которую мог быть способен только методический Запад, но никак не фанатичный Юг. Не случайно же, террористы, предпринимая время от времени атаки с использованием препаратов вроде сибирской язвы, - атаки, рассчитанные главным образом на создание паники, - никогда не рисковали применять инфекции, вызывающие массовые эпидемии, которые могли бы перекинуться к ним самим.

- Еще на рубеже веков, - рассказывал дед, - можно было догадаться, что, несмотря на все международные запреты, на Западе ведутся интенсивные, глубоко засекреченные исследования в области нового биологического оружия. Прежде всего, конечно, в лабораториях США, сосредоточивших у себя девяносто процентов всемирной биологической науки. А в печать - сквозь покровы секретности - прорываются (или нарочно сбрасываются для дезинформации) только сведения о тупиковых направлениях, таких, как "генетическое оружие" с расовой избирательностью.

Между тем, еще в пятидесятые годы двадцатого века, после событий в Корее, где США впервые экспериментировали с бактериологическим оружием, широко обсуждался куда более реальный сценарий биологической войны. Согласно ему, правительство, которое задумало обрушить на своих противников некую убийственную болезнь, должно заранее, в мирное время, провести скрытую вакцинацию собственного населения. Ее предлагалось осуществить, например, под видом рутинных массовых прививок от гриппа или дифтерита. После этого на намеченные к уничтожению народы можно выпускать смертельную эпидемию.

Именно этот вариант осуществило наше родное ПНВ, когда выжгло чумой мятежные кавказские регионы. Но страшный успех его только подтвердил выводы, к которым, несомненно, задолго до того пришли западные аналитики: подобный план годится только для ликвидации населения в ограниченных, изолируемых на всё время эпидемии анклавах. Решить с его помощью мировой конфликт - невозможно. И дело не только в его чудовищности. Еще важнее то, что при разрастании до всепланетных масштабов такой сценарий, при всей видимой простоте и эффективности, оказался бы как раз слишком сложным и недостаточно эффективным.

Во-первых, в условиях демократии не удалось бы с соблюдением полной секретности охватить защитной подготовкой всё собственное население. Чрезмерная назойливость властей в проведении каких-то медико-биологических манипуляций, при любой их маскировке, могла привлечь внимание и разрушить секретность. А ведь, если бы незащищенными остались хоть десять процентов западных граждан, то в рамках всего "золотого миллиарда" это составило бы сто миллионов человек! После начала всемирной эпидемии они подверглись бы смертельному риску, что означало бы крах всего плана. И, вдобавок, принципиально неразрешимым оставался вопрос о тех государствах, которые, не входя в "золотой миллиард", были дружественны Западу и не вносили чрезмерного вклада в демографический взрыв и мировую нестабильность. Например, вопрос о государствах Латинской Америки.

Во-вторых, эпидемия смертельной болезни, распространяющейся воздушно-капельным путем, от человека к человеку, была бы обнаружена в странах, подвергшихся атаке, в первые же часы, после первых заболеваний. И если даже не сразу открылся бы искусственный и целенаправленный характер эпидемии, то уж борьба против нее началась бы немедленно. Самые отсталые государства, используя примитивные средства, наподобие тех, что применялись в эпоху средневековья, да и сравнительно недавно - в восемнадцатом, девятнадцатом веках, - прибегая в том числе к самым жестоким мерам, вплоть до расстрела заболевших и вступавших с ними в контакт, смогли бы, потеряв миллионы или десятки миллионов жизней, в конце концов остановить эпидемию. Сама цель акции не была бы достигнута. А когда источник эпидемии раскрылся бы (что неизбежно), взрыв ненависти к Западу во всех атакованных странах привел бы к вакханалии террора, к тотальной войне, так что Запад оказался бы вынужден пойти на самую нежелательную меру - полномасштабное применение ядерного оружия.

Если же вместо распространения эпидемии была бы предпринята атака биологическим оружием типа сибирской язвы, которая не передается от человека к человеку и требует распыления возбудителя, источник нападения был бы обнаружен еще скорее, и дело только быстрее перешло бы в фазу ядерной войны на уничтожение.

И наконец, в-третьих: вариант с использованием смертельного биологического оружия, действительно, чудовищен. Как бы ни были сильны в западном общественном мнении страх перед террором, ненависть к террористам и презрение к отсталым массам Юга, целенаправленное убийство сотен миллионов людей заставило бы общество ужаснуться и протестовать. Тем более, что результаты такой биологической войны западный обыватель увидел бы и в стенах собственных городов, где неминуемо погибали бы нелегальные иммигранты и свои же соотечественники, не прошедшие защитную подготовку. Не удалось бы оправдаться и тем, что террористы начали биологические атаки первыми. Итогом стал бы морально-политический крах всего западного общества.

Тот любопытствующий, кто всё это обдумывал и взвешивал, пытаясь понять, куда ведут скрытые работы западных ученых, приходил к выводу: вариант биологической войны Запада против Юга при использовании СМЕРТЕЛЬНОГО оружия оказывается нереализуемым.

Но простая логика уже подсказывала последние ходы в цепочке рассуждений, ведущей к разгадке: разве целью Запада является уничтожение народов Юга? Нет, его цель сводится лишь к тому, чтобы насильственно ограничить рождаемость. И разве западные стратеги отличаются кровожадностью? Нет, достаточно вспомнить, какой популярностью пользуется у них идея НЕСМЕРТЕЛЬНОГО оружия.

Поиски такого оружия шли во многих направлениях. В 1999 году в Югославии впервые применили "графитовые бомбы", которые создают облака углеродных волокон и вызывают массовые электрические замыкания. А еще раньше, поскольку весь мир использовал компьютеры и программы по стандартам США, американские специалисты разработали несравненно более эффективные "компьютерные бомбы". В типовые микросхемы, выпускаемые для компьютеров, стали закладывать своего рода логические "мины": при воздействии специального сигнала эти микросхемы переставали работать. В компьютерные программы вводили разрушительные "вирусы", также активируемые особым сигналом. Существование "компьютерных бомб" даже не слишком скрывали. Разработки такого размаха, в отличие от биологического оружия, невозможно сохранить в тайне.

Разумеется, несмертельное оружие было вовсе не безобидно. После применения "графитовых бомб" в обесточенных югославских больницах погибали больные, подключенные к аппаратуре, поддерживавшей их жизнедеятельность. А "компьютерные бомбы", мгновенно разрушая всю информационную систему противника, могли ввергнуть вражескую страну в настоящий хаос и стать причиной гибели многих тысяч людей. Но всё равно, жертвы несмертельного оружия считались не прямыми, а косвенными. Совесть западных стратегов они не слишком не отягощали, и западное общественное мнение чрезмерно из-за них не волновалось.

Вот, при использовании вместо смертельного биологического оружия несмертельного, план разрешения конфликта между Западом и Югом обретал черты реальности. Но каким должно быть подобное оружие?

В самом конце двадцатого века промелькнули сообщения о том, что создан возбудитель несмертельной болезни, вызывающей у людей расстройство нервных функций, вплоть до полной потери работоспособности. Этот вариант был не намного лучше смертельного и не устранял всех проблем. Он, видимо, тоже был признан неокончательным. Однако, он уже не был тупиковым и показывал ход мысли его создателей. Враждебное население, превратившееся в калек, с трудом обслуживающих самих себя, не только не сумеет воевать. Оно, - что гораздо важнее, - не сумеет размножаться.

Отсюда уже очевидным становился характер идеального оружия будущей войны, максимально эффективного и максимально гуманного, с точки зрения западных стратегов. Оружия, направленного исключительно на подавление рождаемости. Такую миссию мог выполнить только возбудитель несмертельной болезни, которая поражает органы размножения и, не причиняя никакого иного вреда, вызывает лишь одно необратимое расстройство: делает мужчин или женщин, либо тех и других, НЕСПОСОБНЫМИ К ЗАЧАТИЮ. Именно такое средство и разрабатывалось десятками лет - в строжайшей тайне и под прикрытием дезинформационных выбросов, наподобие сообщений о "генетическом оружии"...

- То, что громадный Юг, стремительно разрастающийся и впадающий во всё большее безумие по мере своего роста, не уживется на одной планете с маленьким научным Западом, еще до войны поняли все, - говорил дед. - Гораздо меньше было тех, кто правильно оценивал соотношение сил и предвидел, что Юг обречен. И уж совсем немногие, - разумеется, кроме тех ученых и военных, что под покровом секретности готовили контрацептивное оружие, - совсем немногие, подобно мне, догадывались, к какой именно развязке идет дело.

Не думай, что я хвалюсь, Виталька: вот, мол, какой я аналитик и пророк! Чем хвалиться? Во время Второй Мировой в разных странах тоже были люди, которые, не имея никакой информации о сверхсекретном "Проекте Манхэттен", просто в силу своих знаний, понимали, что вот-вот будет создана атомная бомба. И никому от их предвидений не было ни жарко, ни холодно, события шли своим чередом. И для самих-то этих умников взрывы над Хиросимой и Нагасаки грянули всё равно полной неожиданностью...


5.


Но эти разговоры с дедом были уже потом, в ходе Контрацептивной войны. А накануне ее, две зимы подряд, по планете прокатывались эпидемии тяжелейшего вирусного гриппа. Их сравнивали с эпидемией знаменитой "испанки", поразившей мир в 1918 - 1920 годах и унесшей двадцать миллионов жизней, вдвое больше, чем отгремевшая тогда Первая Мировая. Теперь, в 2033 - 2034-м, смертельных исходов было гораздо меньше, но всё-таки они случались, в основном, среди пожилых людей в Северном полушарии.

Впрочем, западный мир, к которому уже относила себя и Россия, был куда больше, чем волнами гриппа, напуган распространившимися тогда же известиями, что террористы всё-таки готовятся атаковать цивилизованные народы чумой. Отдельные голоса сомневавшихся, полагавших что террористы, хоть и безумцы, но не самоубийцы, и не рискнут вызвать эпидемию, которая может перекинуться к ним самим, тонули в общем тревожном хоре. От террористов ожидали чего угодно. Разве не приходилось из-за них жителям западных стран периодически проходить вакцинацию от сибирской язвы? Разве не пришлось восстановить всеобщие прививки от оспы, которая распространяется так же, как чума?

Поэтому, когда осенью 34-го года, накануне новой зимы, во всех развитых государствах, а затем и в Латинской Америке, и в России, началась кампания комплексных прививок - одновременно против чумы и против гриппа, - ее встретили с радостью. Сообщалось, что кампания проводится скоординированно, по межправительственному соглашению, что разработали вакцину ученые в Соединенных Штатах, и что латиноамериканским странам и России эта вакцина вместе с необходимым оборудованием поставляется бесплатно, в виде помощи.

Впоследствии много рассуждали о том, что было бы с Россией, если бы ПНВ по доброй воле и вовремя не ушло со сцены. Предоставил бы Запад спасительную вакцину этому правительству, считавшемуся тоталитарным и фашистским, как предоставил он ее демократическому правительству новой России? Или же весь наш народ, и без того вымиравший под властью ПНВ, был бы попросту списан Западом, как многие другие народы? На этот вопрос нет ответа, и лучше над ним не задумываться.

А тогда - по всем каналам российского телевидения по несколько раз в день стали передавать суровые предупреждения об угрозе биологического терроризма и напоминать о прививках. Вперемешку с ними крутили уморительные ужастики об опасности гриппа и снова напоминали о прививках. Кажется, недели через две я не выдержал и собрался на прививочный пункт в районной поликлинике. Дед не пошел: предупреждали, что после семидесяти лет прививки переносятся тяжело, а ему стукнуло уже восемьдесят шесть.

В прививочном пункте молодой врач потребовал у меня страховой полис и паспорт, бегло просмотрел их, сверился с компьютером и бросил медицинской сестре: "А-один!" Та велела мне закатать рукав, щелкнул пневматический шприц, на коже образовалось слегка болезненное красное пятнышко, и в кабинет тут же позвали следующего.

Индекс "А-один" обозначал высшую категорию страхового полиса. В России, еще в годы правления ПНВ, по образцу западных государств ввели многоуровневую систему медицинской страховки, которая создавала коренным жителям преимущества перед иммигрантами, а последних делила в зависимости от срока натурализации.

И ни молодой, энергичный врач, ни безучастная ко всему медсестра, ни, тем более, я, подросток, даже не догадывались о том, что разновидность вакцины, вводимая по категории "А-1", не просто самая дорогая и самая эффективная от биологической атаки террористов и от гриппа. В действительности, только эта вакцина и служила настоящим целям всей кампании. Защита моих легких от чумных микробов и моих дыхательных путей от гриппозных вирусов была для нее побочным действием. Она должна была - прежде всего - защитить мои гениталии от выведенного в секретных лабораториях США вируса "Си-Дабл-Ю" (создатели его, не мудрствуя лукаво, составили аббревиатуру CW по первым буквам английских слов Contraceptive Weapon - контрацептивное оружие).

Впоследствии стало известно, что "Си-Дабл-Ю" в то время мог считаться шедевром генной инженерии. Он распространялся воздушно-капельным путем, поражал как мужчин, так и женщин всех возрастов, от грудных младенцев до стариков и старух, и, вызывая свою разновидность болезни, соответственно, в мужском и женском организмах, почти гарантированно приводил к бесплодию. Что особенно важно, вирус был неспособен к самостоятельным мутациям, то есть не мог стать в будущем угрозой для своих же создателей.

После войны сообщалось и о том, что параллельно велись работы по созданию "Си-Дабл-Ю-Эй" - "CW-Аdjourn", контрацептивного оружия отложенного действия, - такого вируса, который поражал бы только женщин и после своего применения допускал однократное материнство, но пресекал возможность последующих зачатий. Если бы в войне использовали именно "Си-Дабл-Ю-Эй", всё прошло бы куда спокойнее, с гораздо меньшими жертвами, и не было бы трагического исчезновения целых народов. Именно "Си-Дабл-Ю-Эй" был заветной мечтой западных стратегов. К сожалению, получение его оказалось намного более трудной задачей. Для завершения работ над ним требовалось, по меньшей мере, еще несколько лет, если не десятилетий.

А времени больше не оставалось: "всемирный джихад" грозил осажденному Западу уже не простыми, а ядерными взрывами и полным уничтожением. Поэтому решились на применение хорошо отработанного, хотя и куда более жестокого варианта - "Си-Дабл-Ю". (Грешно сказать, но, пожалуй, народам Юга всё равно повезло. Если бы не успели создать и "Си-Дабл-Ю", в ход были бы пущены известные еще с прошлого века гораздо более страшные средства, вроде возбудителей болезней, вызывающих расстройство нервных функций.)

Несмертельный характер контрацептивного оружия отменял требование поголовной защиты собственного населения. Рождаемость у высокоразвитых народов и так колебалась на уровне простого воспроизводства. Аналитики, планировавшие войну, справедливо рассчитали, что, если даже десять - двадцать процентов своего населения не захотят или не смогут подвергнуться прививкам, останутся незащищенными и будут поражены в ходе всемирной эпидемии, то это лишь еще немного снизит рождаемость, но не станет причиной катастрофы для западного общества. (Чувствами конкретных людей, для которых бездетность могла явиться личной трагедией, пришлось пренебречь.)

Самой сложной, поистине головоломной задачей была гибкая организация прививочной кампании по отношению к иммигрантским общинам в самих западных странах. Помогли многоуровневая система страховок и компьютерные базы данных, накопленные спецслужбами. Говорили, что западные деятели учились у нашего ПНВ. Но, в действительности, если из российского опыта они что-то и позаимствовали, так только режим абсолютной секретности при подготовке акций. Демократические правительства показали, что в решающие моменты способны конспирировать ничуть не хуже тоталитарных.

Всё прежнее западное поклонение человеческим правам и свободам, вся прежняя, почти безграничная терпимость, открытость общества, святость юридических норм, - всё, всё с издевательской незримостью подытоживалось в компьютерах комбинациями электромагнитных импульсов, определявших, кому разрешается, кому запрещается продолжение рода.

Впоследствии западные политики отвергали все обвинения в расовой и религиозной дискриминации и, уж тем более, в развязывании гражданской войны. Они справедливо указывали, что гражданская война в странах Запада разгоралась и так, и разжигали ее именно экстремистские течения в иммигрантских массах. А корректировка системы страховок на основе полицейской информации, начатая заблаговременно и шедшая тайно, в непрерывном режиме, привела к тому, что высший приоритет к моменту кризиса получили все, кого власти считали законопослушными гражданами, без различия цвета кожи и вероисповедания. Их-то и защищали, - неведомо не только для них, но и для медицинского персонала в прививочных пунктах, - полноценными прививками тройного действия: от вируса "Си-Дабл-Ю", чумы и новых разновидностей гриппа. Всем прочим, в эти пункты являвшимся, так же неявно, по идентификации, производимой компьютером, вводили вакцину, лишенную главного компонента, действующую только против гриппа и чумы.


Создатели "Си-Дабл-Ю" прекрасно понимали: болезнь, вызываемая контрацептивным оружием, в идеальном варианте должна протекать без симптомов, чтобы как можно дольше оставаться незамеченной. Это оказалось недостижимым, но удалось сделать так, что течение болезни сопровождалось, в основном, не слишком тяжелыми симптомами общего характера, подобными тем, что сопутствуют обычным вирусным инфекциям. Поэтому эпидемия, покатившаяся по свету в начале 2035 года, была вначале воспринята всего лишь, как очередная волна гриппа.

То обстоятельство, что в этот раз она пошла преимущественно по теплым афроазиатским странам, не слишком удивило: все знали, что богатый Запад успел вакцинировать от гриппа большинство своего населения. Даже необычно высокая, почти стопроцентная частота заболеваний - с температурой, опуханием желез, быстро проходящими местными болями - не вызвала на Юге чрезмерной тревоги. Даже то, что и на Западе среди заболевших оказывались прежде всего иммигранты из Африки и Азии, в том числе и те, кому были сделаны прививки, поначалу не показалось странным: известно, как изменчивы вирусы гриппа и как легко они обходят иммунную защиту.

У нас в России переболели все, кто прививок не сделал, в основном, старики. Заболел и дед Виталий. В прошлые гриппозные зимы он при первых подозрительных симптомах сразу начинал лечиться тем, что называл "народными средствами" - водкой с луковицей, и болезнь отступала. Но в этот раз водка и луковица не помогли. Дед лежал в кровати, пунцовый от жара, и тихо бормотал:

- Ох, мать его ети, как худо мне... Во, зараза, даже мошонка болит, и распухла как будто... Вот это грипп, так грипп... Лучше бы, старый мудак, прививку сделал...

Я обмирал от страха за него, я умолял, чтобы он разрешил вызвать врача. Но дед только с трудом покачивал головой, утопавшей в подушке:

- Какие, на хрен, врачи! Забыл, сколько мне лет? Государственный врач за мою страховку со мной возиться не будет, а на платного мы с тобой не заработали... Ты вот, лучше, просто посиди со мной, мне полегче и станет...

Я садился рядом, я держал в своих пальцах его тонкую и легкую, как высушенный стебель, руку, от которой исходил пугающий жар. И через несколько дней деду, в самом деле, стало полегче. Он приободрился, слез с кровати, сам проковылял до туалета. А потом в ход пошли его народные средства, которые закрепили успех лечения.

Деду Виталию было уже почти восемьдесят семь, и болезнь, вызываемая вирусом "Си-Дабл-Ю", досталась ему тяжело. Молодые жители Азии и Африки переносили ее на ногах, часто и внимания не обращая на неприятные, но слабые симптомы. Прежде, чем была точно раскрыта главная направленность болезни - поражение органов размножения, прошло несколько месяцев. Если бы применялось контрацептивное оружие отложенного действия "Си-Дабл-Ю-Эй", этот срок составил бы целые годы. Но и нескольких месяцев хватило для того, чтобы эпидемия беспрепятственно прокатилась по всему земному шару. Первый, скрытый и решающий этап конфликта был выигран Западом.

Затем конфликт неминуемо должен был перейти в открытую фазу. И в этот момент Запад, не дожидаясь, пока его тайная атака будет обнаружена и вызовет ответные действия, решительно сыграл на упреждение.

Однажды вечером (в Америке было утро) все каналы российского телевидения, прервав передачи, стали транслировать в прямом эфире выступление президента США Гринуэя. Широкоплечий, широколицый, бывший военный моряк, адмирал, президент явно нервничал. Он запинался, отводил взгляд куда-то в сторону, - скорей всего, на экран монитора, по которому шел текст. Смысл его слов мне поначалу был непонятен. А дед, сразу смекнув в чем дело, в возбуждении хлопнул себя по коленке и велел прибавить звук.

Президент с самого начала заявил, что говорит не только от имени американского народа, но от лица всех демократических наций. Он напомнил, что в течение полувека свободный западный мир борется с террором, а последние тридцать с лишним лет идет уже настоящая необъявленная война, приносящая множество жертв. Дальше так продолжаться не может. Вся человеческая цивилизация на краю гибели. Теракты с применением биологических средств и химического оружия стали обыденностью. Год назад на подходе к гаваням Нью-Йорка и Сан-Франциско были потоплены два неопознанных судна, и водолазы, обследовавшие их на дне, обнаружили компоненты ядерных взрывных устройств большой мощности. А полгода назад над Атлантикой был сбит летевший из Африки самолет с таким же устройством на борту.

" - Бесчисленны были попытки переговоров с террористами и государствами, которые их поддерживают, бесчисленны и бесполезны, - говорил президент. - Нашу добрую волю презирают, нас ненавидят. Но давайте задумаемся: в чем истоки этой ненависти? Говорят, в том, что мы богаты, а они бедны. Но почему они так бедны? Причина всему - нескончаемый демографический взрыв. А ведь именно мы, западный мир, создали этим народам условия для размножения! Мы дали им спасительные медицинские средства для снижения смертности, мы дали им сельскохозяйственные технологии для поддержания жизни. Больше того, уже много лет подряд мы просто кормим этих людей. Сотни миллионов из них существуют только за счет нашей гуманитарной помощи. И вместо того, чтобы благодарить Запад, трудиться самим, разумно ограничивать рождаемость и таким путем двигаться к процветанию, они плодятся с безумной скоростью, не желают работать, нищенствуют, ненавидят нас и пытаются нас уничтожить. В таких условиях Женевская конвенция 1949 года, которая объявляет геноцидом насильственное ограничение рождаемости, утрачивает силу..."

- Сделали! - с восторженным ужасом сказал дед Виталий. - Сделали, что собирались, дьяволы! Вот тебе и грипп!

Президент Гринуэй покосился на монитор с текстом, вздохнул и продолжил:

"Демократические государства во главе с Соединенными Штатами, сознавая ответственность за судьбу цивилизации, были вынуждены предпринять действия по ограничению рождаемости народов, поддерживающих мировой терроризм..."

Называя целью контрацептивной атаки некое "ограничение", Гринуэй, конечно, осторожничал, чтобы не вызвать шок. Он лгал и не лгал. Болезнь, вызываемая вирусом "Си-Дабл-Ю", делала мужчин и женщин ПОЛНОСТЬЮ неспособными к зачатию. Другое дело, что в общей массе атакованного населения всегда находились люди, - пусть немного, менее одного процента, - которые либо оказывались невосприимчивы к вирусу, либо переносили болезнь без последствий. При желании, такое соотношение можно было назвать и ограничением.

"Для подкрепления того, что мы сделали, и для защиты цивилизации от последней, самой опасной вспышки террора, Соединенные Штаты и их союзники решили провести некоторые чрезвычайные акции, как на мировой арене, так и внутренние, в собственных странах... - Президент запнулся. Потом вскинул взгляд в объектив камеры и, взвинчивая себя, повысил голос: - До сих пор наши враги укрывались от возмездия за нашими же юридическими нормами. А потому, как ни прискорбно для демократии, на время акций мы вынуждены отбросить эти нормы!.. Я призываю наших противников к благоразумию. Не оказывайте сопротивления, примите свое поражение с достоинством! Тогда не будет лишних жертв, а мы с готовностью предоставим вам любую помощь..."

То, что президент Гринуэй стыдливо называл "некоторыми чрезвычайными акциями", уже развивалось полным ходом во время его выступления. Без объявления войны, без всяких предупреждений, на враждебные государства внезапно обрушились "компьютерные бомбы". Об их существовании знали давно, во многих странах над защитой компьютеров трудились специальные службы. Но обезвредить все тайные "мины", заложенные в микросхемы и программы самими создателями, конечно, было невозможно. И когда с американских военных спутников полился на землю поток активирующих сигналов, оказалось, что удар пробивает защиту. Были мгновенно выведены из строя информационные сети противников и автоматизированные системы управления. На пространствах почти целых континентов разразился хаос. Падали самолеты, сталкивались поезда, прервалась связь, начались катастрофы в промышленности, полностью разрушилась банковская система.

И сразу вслед за компьютерной атакой десятки крылатых ракет, пронизав ослепшую и оглохшую противовоздушную оборону афро-азиатских стран, нанесли точечные ядерные удары малой мощности по всем базам и местам производства оружия массового уничтожения.

Я помню карту Дальнего Востока на телевизионном экране и деловитый голос ведущего: "Радиационный фон в Хабаровском крае и в Приморье после ударов западных союзников по китайским военным объектам повысился незначительно. Угрозы для населения нет".

Дед качал головой:

- Ну, чудеса, Виталька! Чтобы Россия вне мировой войны оказалась, как Швейцария какая-нибудь! А ведь, глядишь, так, сбоку отсидимся. - И щурился на экран, где в клубах дыма, пронизанных огненными всполохами, стартовали с кораблей крылатые ракеты: - А вы повоюйте, ребятки, повоюйте сами. Нету больше доброго Сталина, нету дядюшки Джо, которого только попроси - миллион русских уложит в неподготовленном наступлении, чтобы вы тысячу своих солдат сберегли. Да и самих миллионов русских больше нету, кончились. Так что, простите-извините, справляйтесь без нас!

На африканских и азиатских просторах западные союзники, не желая осрамиться перед моим дедом, справлялись неплохо. Но судьба войны решалась не только там. Главные сражения союзникам предстояло выиграть на собственной территории. "Чрезвычайные внутренние акции", о которых, конфузясь, говорил президент Гринуэй, попросту означали разгром экстремистских движений в иммигрантских общинах. Задача была невероятно трудной. Только во Франции и в Англии мусульмане составляли четверть населения. Многие иммигранты и так были озлоблены ограничениями на доступ к клонинговой медицине, а теперь внезапно открылось, что те из них, кто, по мнению властей, не отличался благонадежностью или просто был слишком плодовит, поражены вместе со своими близкими вирусом "Си-Дабл-Ю" и обречены на бездетность. Взрыв их ярости грозил, по крайней мере европейским странам, гражданской войной.

Президент Гринуэй не успел еще до конца считать свою речь с экрана монитора, а во всех крупных европейских и во многих американских городах отряды полиции и армии уже входили в кварталы, заселенные иммигрантами. Я помню первый прямой репортаж, кажется, из Бирмингема. Солдаты и полицейские, в касках и бронежилетах, с автоматами, группами двигались по улице. Катились броневики, поводя по сторонам тонкими стволами автоматических пушек. Закадровый голос английского корреспондента и русский синхронный переводчик обращали внимание зрителей на то, что все дома в этих кварталах стоят целыми. Здесь никогда не гремели террористические взрывы.

- Грамотно! - похвалил дед. - В самую тютельку пропаганда! Это тебе не Геббельс и не советский агитпроп. Умеют, сволочи!

Каких-то бородатых мужчин со скованными за спиной руками выволакивали из здания, украшенного транспарантами с арабской вязью, и впихивали в распахнутое чрево бронемашины. Где-то уже раздавались выстрелы.

И в первые, решающие недели той всемирной войны главным зрелищем на телевизионных экранах стали не военные действия союзников в Азии и Африке, а битвы, разыгравшиеся в западных городах. На улицах Парижа и Марселя пылали подожженные автомашины. В окнах домов, занятых иммигрантами-мятежниками, огненными бабочками пульсировало пламя автоматных очередей. Солдаты в противогазовых масках, похожие на марсиан, пускали гранаты, разрывавшиеся белесыми облаками шок-газа. Штурмовики ле-пеновцы с белыми лотарингскими крестами на рукавах черных курток выбивали какую-то дверь и один за другим ныряли в открывшийся темный проем.

- О, господи! - вздыхал дед. - Вот уж, действительно, клин клином вышибают, а фашизм фашизмом. Что ж человек за тварь такая, что никак иначе у него не получается?

Американские полицейские (половина чернокожих) гнали по улице у подножия небоскребов колонну пленных. Голос ведущего деловито пояснял, что эти незаконные иммигранты будут интернированы в специальных лагерях, а после войны их депортируют на историческую родину, в афро-азиатские страны. И добавлял не без гаденькой иронии: теперь там хватит места, угрозы перенаселения больше не существует.

Лидер одной из иммигрантских общин, старик-шейх с седой бородой и влажными от слез глазами, умолял своих сородичей прекратить сопротивление: "Хватит жертв, борьба не имеет смысла!"

- То-то! - ворчал дед Виталий. - На что ж вы надеялись, хуем победить? А им не победишь, только головой побеждают! Если б вместо хуя побольше головой работали, ничего бы с вами не случилось!

- Значит, хорошо они сделали? - спросил я.

- Кто? - не понял дед.

- Ну, американцы, западники.

- Хорошо-о? - маленькие глазки деда расширились, тонкая морщинистая шея вытянулась еще больше. - Хорошо?! Да они, считай, одним махом семь миллиардов человек кастрировали. Из которых абсолютное большинство ни в чем не виновато. Уж куда лучше!.. Это же нацистская идея: стерилизация тех, кого считаешь низшей расой.

- Значит, плохо сделали? - растерялся я.

- А как смотреть, - он вздохнул, - как считать. У каждого своя арифметика. По теоремам ихних шейхов, нас с тобой не то, что кастрировать, убить полагалось. Не дозволяли они нам жить, Виталька. И что ты им возразишь?.. Вот, через два с половиной года тебя могут в армию взять. И, представь, поехал бы ты в закаспийские степи, куда ихняя орда лезет. Поехал бы на войну.

- А теперь они больше не полезут? - спросил я.

- Поначалу-то - страшнее прежнего полезут! Но это уж с отчаянья. Сколько бы с ними еще ни пришлось биться, дело их теперь всё равно проиграно... Ах, детишек жалко, хоть арабских, хоть каких! Что поделаешь? Всегда за безумства шейхов отвечают дети их собственных народов. За детей, сожженных в Освенциме, сгорали дети в Дрездене и Кёльне, за израильских детей - палестинские, за русских - чеченские. Теперь, видишь, прогресс: детей вражеских не убили, не сожгли. А всё равно, ты представь, с каким сознанием будут они вырастать - последние. Вырастать в никуда... - И дед безнадежно махнул рукой.

В российских городах беспорядков было намного меньше, чем в западных. Кто-то утверждал, что за это следует благодарить ПНВ и его великие чистки. Деловитые молодые министры нового демократического правительства с гордостью объясняли, что законы военного времени дали им возможность эффективно ловить и уничтожать террористов. Я не знаю, кого ловили, кого уничтожали, но иммигрантов, - легальных и нелегальных, не получивших полноценных прививок и пораженных "Си-Дабл-Ю", - у нас, как и на Западе, собирали в лагеря для интернированных.

Сообщали о попытках террористов нанести ответные удары: вызвать в Европе и Америке, хотя бы и с риском для самих себя, эпидемию чумы - той, которой нас и пугали власти, чтобы согнать на прививки. Но основная масса населения западных стран, защищенная вакцинацией, была неуязвима. Разжечь эпидемию не удалось.

А на экране вдруг появлялись горящие заросли африканских джунглей. Полуголые темные фигурки с автоматами перебегали, стреляя на ходу, падали. Кровь на широколистой зеленой траве блестела, точно красный лак.

- Ты смотри! - удивлялся дед. - Эти-то бедолаги всё друг дружку убивают, не могут остановиться. Да что же они, не понимают, что произошло? Не знают, чем переболели? Хоть радио-то они слушают?

- Как ты думаешь, - спросил я, - война продлится еще долго? Не в джунглях, а мировая, с террористами?

- Может, лет десять, - сказал дед, - а может, и полвека. Насколько агония растянется. Будут эти моджахеды погибать, будут уставать, да попросту будут взрослеть, потом стареть. Ну, еще нынешние груднички подрастут и встанут у них под ружье. Вот и всё, приток молодежи и кончится. А тут западники днем и ночью станут уговаривать: сдавайтесь, хлопцы, всё простим, сами покаемся, будем вас ананасами кормить! Ну и куда моджахеды денутся?


Дед оказался прав. Война, развившаяся постепенно, из скрытой формы, и закончилась не в один день подписанием перемирия или капитуляции, как прошлые мировые войны, а угасала еще несколько десятилетий. Сопротивление и террор медленно сходили на нет. Кто-то из пишущей братии даже назвал эту войну не Третьей Мировой, а Второй Столетней.

Снова и снова приходилось жалеть о том, что не удалось вовремя создать контрацептивное оружие отложенного действия "Си-Дабл-Ю-Эй". После его применения сокращение громадного населения Юга прошло бы мягче, в большинстве семей было бы хоть по одному ребенку. Теперь же страшным итогом войны стали несколько миллиардов стареющих, одиноких людей при совсем уж малочисленном молодом поколении.

Это поколение составили дети тех, кто оказался невосприимчив к вирусу "Си-Дабл-Ю", либо перенес болезнь без последствий. Всех таких новорожденных с первого дня старались брать на учет западные гуманитарные миссии. Их растили и воспитывали в тепличных условиях. Для получения образования их увозили на Запад, где они пользовались всеми правами, включая право на появившуюся в середине века генную профилактику, то есть, на бессмертие. Так создавались "новые" арабы, "новые" индонезийцы, нигерийцы, китайцы.

А на землях Азии и Африки были организованы несколько протекторатов ООН. Там доживали, в основном на гуманитарной помощи, побежденные. Состарившихся и больных переводили из протекторатов в лагеря - уже полностью на всё готовое, под присмотр и опеку. Два с половиной миллиарда бессмертных землян могли позволить себе заботу о тех, кому не досталось ни бессмертия, ни просто будущего.

Впрочем, Беннет был прав: в нынешние, восьмидесятые годы мир протекторатов и лагерей для большинства западных благополучных обывателей давно уже существовал как бы за горизонтом. Даже я, - не западник, а русский, далеко не благополучный, - даже я, до того, как угодил в африканскую командировку, почти не задумывался о том, что где-то всё еще догорает, постепенно остывая и погружаясь во мрак, эта обреченная Вселенная.


6.


Почти два месяца мы с Беннетом летали по всем африканским лагерям. Он проводил свои инспекции, а я болтался при нем в роли спутника, охранника и, наконец, собутыльника, ибо каждая инспекция у него завершалась ритуальной пьянкой.

На нас никто больше не нападал, никаких иных происшествий тоже не случалось, и делать мне было, в общем-то, совершенно нечего. На свои секретные беседы с лагерным начальством Беннет меня под всякими предлогами не допускал по-прежнему, но их разговоры у меня и так не вызывали интереса.

Лагеря походили один на другой до неотличимости. Я томился, не зная, чем себя занять. Я не мог даже развлечься любовной интрижкой: все женщины из "Ай-пи" и медицинского персонала, которые мне встречались, были до того бесцветны и скучны, что я уже с некоторым сожалением стал вспоминать о могучих прелестях Фридди, которыми не воспользовался.

А Беннет был всегда энергичен, свеж и неутомимо разговорчив. Особенно во время перелетов, когда мы с ним вдвоем в тесной кабинке нашего вертолета плыли на двух-трехкилометровой высоте над африканскими просторами. Он всё время о чем-то расспрашивал меня, что-то выяснял, оценивал. Порой его вопросы сбивали меня с толку:

- Вы знаете, Вит, у вас азиатский склад лица. Не то, чтобы ярко выраженный, но заметный: скулы, разрез глаз... Вы, случайно, не мусульманин?

- Нет, просто в нас, русских, всяческих кровей намешано. Мой дед по отцу, который меня воспитал, был наполовину еврей, наполовину татарин. Он жил как раз в те времена, когда государство своих подданных сортировало по этническому происхождению, и до старости помнил, к какой категории относится. Так что, среди моих предков, конечно, были и мусульмане. Но я их не знал. Все, кого я знал, были русскими. Во всяком случае, таковыми себя считали даже тогда, когда это было невыгодно. А что касается веры... Я раньше ходил в церковь только на отпевания кого-то из знакомых. А сейчас и этого почти не бывает.

Беннет промолчал, сосредоточенно вглядываясь в отроги приближавшейся к нам горной цепи. Но я чувствовал, что он слушал меня внимательно и обдумывает мой ответ.

В другом полете он завел со мною и вовсе чудной разговор:

- У тебя невысокий рост, Витали.

- Средний.

- Я имею в виду - для полицейского.

- Да какой я полицейский! Сижу в лаборатории, делаю химические анализы, составляю справки и заключения.

- Всё равно, я бы на твоем месте подумал. Вытянуться на десять дюймов хлопотно, да тебе и не требуется. А прибавить себе дюйма три - это при нынешней медицине можно сделать быстро и недорого.

- В России любое изменение внешности оформить очень сложно, тем более - работнику полиции. А меня мой рост устраивает.

Он помолчал, казалось, поглощенный управлением вертолетом. Потом рассеянно сказал:

- Конечно, ты и со своим ростом привлекательный мужчина. Тебя, наверное, любят женщины?

- Я бы сказал по-другому: они в меня влюбляются.

- А в чем разница?

- Это значит, они любят меня до тех пор, пока не начинают со мной жить. Тут вся любовь быстро и проходит.

- Сексуальные проблемы? - спросил он. - Или характер? Секс сейчас хорошо излечивают.

- Характер, - ответил я. - Это не излечивается.

- Конфликтность, агрессивность?

- Нет. Просто, по складу своему я - бирюк.

- What is biriuk?!


Насколько я понимаю, всё решил наш разговор с Беннетом, когда мы с ним, закончив инспекцию в последнем лагере, остались там до утра. Мы вдвоем сидели под звездным небом, за раскладным столиком, освещенным переносной лампой, и пили. (Беннет обожал застолья на свежем воздухе.) Ооновские солдаты, - в этом лагере служили японцы, - прогуливались вокруг на удалении: чтобы охранять нас, но не мешать нашей беседе.

А подвыпивший Беннет изливал мне свои симпатии:

- Я рад, что познакомился с тобой, Вит! Ты - необыкновенный человек!

- Не преувеличивай. То, что я не побоялся разогнать несчастных стариков, то, что меня не укачивает в вертолете, и то, что я могу выпить бутылку виски и не свалиться, не делает меня необыкновенным.

А Беннет шумел:

- Нет, нет, я еще не встречал таких людей, как ты, честное слово! Я отправлю вашему министру внутренних дел благодарственное письмо от имени ООН. Мы так расхвалим тебя, что ты сразу получишь повышение!

- Повышение! - я засмеялся. - Через полгода мне стукнет шестьдесят пять календарных, и меня выкинут на пенсию.

- Как? - опешил Беннет. - Неужели у вас в России еще действуют ограничения по возрасту?

- В полиции действуют. Говорят, что готовится новый закон, но я его не дождусь. Мой начальник так меня любит, что выбросит на улицу прямо в день рождения.

- Какой негодяй!

- Ну, почему. У него свой резон, и по-своему он, наверное, прав. Он считает, что я недостаточно инициативен.

- Кто твой начальник? - с презрением спросил Беннет. - Майор, полковник? Да я, если захочу, могу обратиться прямо к Евстафьеву!

- Ой, только ради Бога, не трогай нашего президента, у него и без меня хватает проблем. Нет уж, тут ничего не изменишь, быть мне пенсионером.

- А пенсия? - забеспокоился Беннет. - Пенсия будет хорошая?

- Мой покойный дед в таких случаях говорил: с голоду не помрешь, но бабу не захочешь.

Беннет захохотал, мотая головой, налил мне еще виски, и вдруг спросил спокойно и почти трезво:

- Но ты ведь найдешь себе новую работу, да, Вит?

Я пожал плечами:

- Кому в России может понадобиться инженер-химик с таким специфическим опытом, как у меня? Я не знаю ни производства, ни настоящей науки. Думаешь, я раньше не пытался уйти из полиции и куда-то устроиться? Сколько раз пытался! Всё без толку.

На эту тему мне совсем не хотелось говорить. Самолюбие не позволяло рассказать Беннету, каких унижений я натерпелся в поисках нового места. Я рассылал десятки своих резюме в самые различные фирмы, частные и государственные, российские и иностранные. Я бился неделями над составлением каждого такого коротенького послания, несчетно переправлял и оценивал каждое слово, каждую запятую, даже размер шрифта, пытаясь предугадать, как они будут восприняты при беглом прочтении тем или иным адресатом. И лишь в единичных случаях эти адресаты вообще снисходили до того, чтобы удостоить меня небрежным отказом. Большинство отвечало презрительным молчанием. Когда же я пытался предложить свои услуги какому-то работодателю, явившись к нему собственной персоной, меня обычно прогоняли с порога.

Я понимал: меня отвергают не только из-за недостатка образования или опыта. Везде сложились свои кланы, и я, одиночка, ни к кому не прибившийся за всю жизнь, теперь, будь хоть трижды бессмертным, просто не мог никуда втиснуться, чтобы заново начать карьеру.

Правда, черную работу, за гроши, при желании можно было найти и в восьмидесятые годы XXI века. Но даже в своем отчаянном положении, загнанный в угол, я почему-то всё равно надеялся, что сумею этого последнего падения избежать. По сути, надеялся на чудо.

- А чего бы ты хотел? - спросил Беннет. - Какое занятие тебе по душе?

Я задумался:

- Не знаю. Конечно, я размышлял об этом... Только не смейся. Может быть, больше всего я хотел бы устроиться гувернером к какому-нибудь толковому мальчишке. В богатых семьях сейчас модно брать гувернеров. Должно быть, во мне говорят нерастраченные отцовские чувства, со своим-то собственным сыном я давно потерял всякую связь. Я бы всюду ходил с этим мальчишкой, обо всем ему рассказывал... Так было и с моим дедом: у него тоже не сложились отношения с сыном, моим отцом, и он всё передавал помимо него, прямо мне.

- Но, Вит! Такой человек, как ты, и в роли гувернера!

- Какой бы я ни был, в гувернеры мне тоже, скорее всего, не устроиться.

- Почему?

- Слишком мало детей. Совсем мало. Когда в России вводили генную профилактику, боялись, что будет перенаселение, хотели даже принять закон об ограничении рождаемости. В стране жили тогда восемьдесят шесть миллионов. А за четверть века, без всяких законов, добавилось только пять с половиной, и это при такой низкой смертности.

- Я понимаю, Вит, понимаю, - сказал Беннет. - Но всё равно, я тебе пошлю благодарность. И с работой для тебя мы что-нибудь придумаем, вот увидишь!


А несколько месяцев спустя, в ноябре 2084-го, его "что-нибудь придумаем" отозвалось коротенькой заметкой Петроградского информационного агентства, которая появилась в нескольких городских интернет-газетах и даже в одной бумажной - "Невском обозревателе". Эту единственную за всю жизнь газетную заметку о себе я помню наизусть:

"В нашем городе, наряду с несколькими другими крупнейшими городами Росконфедерации, организуется представительство "Information and Investigation Service UN" - "Службы информации и расследований ООН", своего рода международной разведки, которая действует исключительно открытыми методами в интересах всего мирового сообщества.

Петроградское представительство возглавит Виталий А. Фомин (КВ - 64), один из опытнейших криминалистов России. Он прослужил более тридцати лет в научно-техническом отделе Петроградского полицейского управления, а совсем недавно блестяще зарекомендовал себя во время командировки в лагеря ООН для подопечных жителей африканского континента.

В руководстве Петропола нам заявили, что с большим сожалением отпускают столь ценного сотрудника, но, понимая всю важность его новой миссии, с готовностью идут навстречу и досрочно оформляют В.А.Фомину выход на пенсию по календарному возрасту.

Что ж, порадуемся тому, что наши петроградцы оказываются людьми столь заметными и необходимыми даже в масштабах всемирных организаций. И пожелаем г-ну Фомину успехов на его новом ответственном поприще".


7.


То утро вторника 19 ноября 2085 года, мое обыкновенное рабочее утро, казалось, не предвещало ничего неожиданного. Без десяти девять я был в квартирке-офисе. До одиннадцати смотрел на большом и малом компьютерах, сразу на нескольких каналах, новости - мировые, московские, петроградские, регионов Росконфедерации (всюду будничная рутина, ни крупных катастроф, ни громких скандалов). Потом хотел взяться за газеты, да поленился. Некоторое время раздумывал, чего мне больше хочется - кофе или пива? Решил отказаться от кофе: я почувствовал желание поспать и взбадриваться было ни к чему.

Выпил баночку пива, выкурил сигарету, и только прилег вздремнуть в маленькой комнате, как резко запиликал сигнал Интернет-вызова. Я мигом поднялся с дивана. Первая мысль: Служба опять вызывает российских сотрудников на конференцию. Покажут (конечно, в записи, в Нью-Йорке сейчас глубокая ночь) выступление Залински, начальника нашего департамента, с очередными инструкциями.

Но, подскочив к большому компьютеру, я с изумлением увидел почти сплошь темный экран, где не высветился номер вызывающего абонента. Зато в правом нижнем углу пульсировала, то опадая, то раздуваясь так, что казалось, вот-вот лопнет и брызнет искрами, лежащая огненная восьмерка.

С каждой секундой компьютер взвизгивал всё громче, а я стоял перед ним в растерянности, пока наконец не вспомнил, отчаянным усилием не вытолкнул из памяти параграф инструкции, который никогда не принимал всерьез: горизонтальная восьмерка, символ бесконечности, означает, что вызов идет по специальному шифрканалу Службы, защищенному от перехвата. Да что такое творится?!

Я не сообразил, что прежде всего надо убавить громкость, и к тому моменту, когда ухитрился вспомнить код, необходимый для подключения к шифрканалу, компьютер заливался так пронзительно, что его могли услышать сквозь тонкие стены в соседних квартирках-офисах. Секретность у нас получалась хоть куда.

С нажимом последней клавиши кода визг оборвался, и, выступив из вспыхнувшего голографического экрана, со мной носом к носу оказался... Беннет. Вот уж кого я сейчас ожидал увидеть меньше всего. Последний раз он вызывал меня почти год назад, - разумеется, по обычному каналу, - чтобы поздравить с Рождеством (своим, западным). Тогда мы болтали о пустяках. Он немало потешался над тем, что у нас, в России, новый год встречают дважды, а Рождество отмечают посередине: "Целых две недели праздников! Смотри, не спейся, Вит!"

Сейчас он тоже начал в шутливом тоне:

- Хэлло, Вит! Давненько тебя не вызывал, всё дела, дела. Но ты мог бы и сам вспомнить старого приятеля. Почему ты мне не звонил?

- По той же причине. Боялся помешать твоим делам.

Беннет засмеялся:

- Ну, хорошо. Так я тебя поздравляю, Вит!

- С чем? - в первый момент я почему-то опять подумал о Рождестве. Но даже до католического оставалось еще больше месяца.

- Черт возьми, да сегодня ровно год, как ты работаешь в нашей Службе! Неужели позабыл?

- Да как-то закрутился. Тоже, знаешь, дела.

Беннет сочувственно кивнул:

- Я понимаю... А как ты поживаешь, Вит? Не женился в очередной раз?

- Ищу невесту.

- И когда будет результат поиска?

- Пока что меня устраивает процесс.

Я старался подладиться под его тон, хотя по-прежнему не понимал, что происходит: мы обменивались шуточками по спецканалу, которым разрешалось пользоваться только в исключительных случаях, вроде падения астероида, и каждая секунда нашего трепа стоила Службе сумасшедших денег.

- А как там у вас, в Петрограде, с преступностью? По улицам-то хоть можно спокойно ходить?

- Да какая сейчас преступность, так, по мелочам, - ответил я, и на всякий случай поспешно добавил: - Я обо всем пишу в своих отчетах!

- Не сомневаюсь, - улыбнулся Беннет. - Ну, а всякие чрезвычайные происшествия, катастрофы?

Я лихорадочно напрягал память:

- Тоже как будто ничего особенного. Позавчера был один сильный пожар, но оказалось...

- Вит! - перебил он меня. - Что там за история с двумя парнями, которые на своей машине влетели в речку? Ты слышал об этом?

Конечно, я слышал. На фоне вялой петроградской жизни такие события были яркими вспышками, и пресса их мусолила подолгу. Две недели назад, 5 ноября 2085 года, при странных обстоятельствах погибли двое мужчин, КВ - сорок восемь и тридцать пять, оба - сотрудники известной фирмы "ДИГО". Поздним вечером на набережной, недалеко от Речного вокзала, они разогнались на своей машине до скорости чуть не двести километров в час, а затем водитель резко вывернул руль и направил машину прямо в Неву. Пробив, как снаряд, решетку ограждения, машина ухнула в реку.

Расследование ни к чему не пришло. Поведение погибших, как его удалось восстановить, казалось абсурдным. Сидевший за рулем Илья Жиляков, старший из двоих, за несколько минут до катастрофы не только отключил автонавигатор и перешел на ручное управление, но и выключил систему безопасности. Поэтому даже передние надувные подушки не выстрелили в момент удара о решетку, и оба несчастных погибли в тот же миг, обоим раздавило грудные клетки. Поэтому же в воде не закрылись воздухозаборники кондиционеров, и салон машины затопило.

Но если Жиляков вел себя как безумец, то его младший напарник, Александр Самсонов, явно не пытался ему помешать и вообще никак не реагировал на происходящее. Он преспокойно сидел рядом, пристегнутый к своему креслу, когда Жиляков разгонял машину и посылал ее на ограждение набережной. В крови у обоих не нашли никаких наркотиков, только незначительные следы алкоголя.

Первой версией было, конечно, самоубийство. Но кто теперь кончает с собой таким варварским способом? В наши бессмертные времена самоубийства не редкость, только для этого давно придуманы более изящные методы. Фармацевтические компании даже выпускают специальные таблетки, - конечно, совершенно невинные, успокоительные, снотворные, - но все прекрасно знают, сколько их надо принять, чтобы легко и без мучений разделаться со своим бессмертием. В Думе несколько лет крутился закон о запрете их свободной продажи, но дело ничем не кончилось.

И потом, самоубийство не совершают вдвоем. Так поступают только любовные пары, хотя бы и гомосексуальные, а погибшие не были гомосексуалистами, уж эту тему газеты облизали, как конфетку. И тот, и другой оказались вполне нормальными мужчинами. У старшего, Жилякова, даже остались жена и маленькая дочь.

В общем, помусолив сенсацию несколько дней, журналисты (и следствие) сошлись на том, что водитель, вероятно, внезапно сошел с ума, - случай редчайший, но не сверхъестественный, - а его напарник в это время попросту спал.

- Мне известно только то, что было в газетах, - осторожно сказал я. - И потом...

- Витали! - Беннет перебил меня. - Ты работаешь в Службе целый год. Я думаю, ты успел отдохнуть? И подкормиться?

Я промолчал. Мне стало немного не по себе. Словно от страха, похолодело в желудке. Хотя в тот момент я ничего не боялся, я просто не понимал, что происходит.

- Витали! Мы всё-таки - Служба расследований. Мне кажется, для тебя настало время оправдать нашу вывеску и отработать свое жалованье. Ты понимаешь меня?

- Пока нет.

- Витали, - сказал Беннет, - нужно, чтобы ты взялся за расследование этого дела.

- Какого?

- Черт побери, да с машиной, улетевшей в речку! Ты должен точно выяснить, кто прикончил этих ребят, за что и каким способом. Теперь понятно?

- И когда начинать? - спросил я нелепо. Голова у меня всё еще шла кругом.

- Прямо сейчас! - отрезал Беннет. - Или у тебя сегодня выходной? Докладывать будешь лично мне, ежедневно, в любое время суток, по шифрканалу. Если пойдет интересный улов, можешь звонить хоть каждый час.

В бедной моей голове всё понемногу начало выстраиваться. И я задал вопрос, пока еще не самый главный:

- Почему - докладывать тебе? Ты ведь заведуешь в Службе африканским департаментом. Российскими делами командует Залински.

Он усмехнулся:

- Считай, что меня понизили. Интриги бывают не только у ваших, но и у наших бюрократов.

Тогда я задал следующий вопрос:

- А ты уверен, что я справлюсь? Конечно, я тридцать лет прослужил в полиции, я принимал участие в десятках расследований, но всегда - как эксперт, сидя в лаборатории, за приборами. Самостоятельное расследование я не вел ни разу в жизни.

- Мы знаем, что ты не профессиональный сыщик, - спокойно ответил Беннет. - Но у тебя есть другое бесценное качество: ты - надежный парень. И в наших глазах это перевешивает и твое неумение, - он добродушно улыбнулся, - и даже твою лень.

Я промолчал.

- Вит! - сказал он. - Я хочу, чтобы ты, наконец, понял: это приказ, его надо выполнять!

И тогда я задал главный вопрос:

- Послушай, но мы же не полиция какого-то государства. Мы даже не Интерпол. Мы - спецслужба ООН, всей ООН! Почему это вдруг мы решили заняться таким пустяковым случаем? Или ты считаешь, что тех двоих прихлопнули инопланетяне?

Он даже не улыбнулся:

- Мы получили кое-какие сигналы. Похоже, дело как раз в нашей компетенции. А что касается инопланетян, они здесь ни при чем. К сожалению.

- Почему - к сожалению? - изумился я.

- Мне кажется, - ответил Беннет, - разобраться с инопланетянами было бы легче.

- Хорошо, - сказал я, - раз ты вгоняешь меня в какую-то авантюру, я для начала должен знать всё, что вам об этом известно. Рассказывай!

Беннет поморщился:

- Не стоит. Те обрывки сведений, что у нас есть, выглядят полным бредом. И я не хочу тебя заранее на что-то настраивать. Давай, ищи. А мы будем сравнивать твою добычу с тем, что уже имеем.

Я попытался возразить, но он повторил:

- Это приказ, Вит! - И спросил озабоченно: - А сколько у тебя денег?

Все мои деньги были на карманном компьютере. Я полез в пиджак, висевший на стуле, вытащил "карманник" и набрал проверку баланса. На экранчике загорелись цифры: 5472/1520, мой капитал в рублях и долларах. На эти деньги я рассчитывал прожить оставшуюся до получки неделю.

- У меня полторы тысячи, - сообщил я.

Беннет кивнул:

- Мы сейчас же переводим тебе на "карманник" пятьдесят тысяч долларов.

- Сколько?! - переспросил я. Цифра показалась мне громадной.

Беннет истолковал мое восклицание по-своему:

- Конечно, немного. Но осторожность не мешает. Деньги на "карманнике" - почти то же, что наличные в старое время. Наши предки говорили: "Когда монеты в карманах звенят при ходьбе, это привлекает ненужное внимание". Тем более, если возникнут недоразумения с вашей русской полицией и она вздумает слегка тебя потрясти, лучше не давать ей повод для лишних вопросов. Отчего с тобой большая сумма, и всё такое прочее... Но ты не стесняйся в расходах. Сколько бы ты ни потратил, мы автоматически будем пополнять твой баланс до пятидесяти тысяч. Непрерывно. Ты понял, Вит? А если понадобится сразу истратить больше, тебе стоит только позвонить.

Голографический Беннет исчез, экран компьютера погас, и только на "карманнике" в моих руках светилась надпись: РУБ/ДОЛЛ = 185472/51520, подтверждая, что наш разговор мне не приснился.


Я совершенно не представлял, что мне делать. Ни одной мысли о том, с какой стороны хотя бы подступиться к проблеме, не приходило в голову. Как бы ни подшучивал надо мною Беннет, он всё равно преувеличивал мой опыт и мои способности. А я-то знал себе цену. Да, когда-то я участвовал в некоторых расследованиях, но в какой роли? В научно-техническом отделе полицейского управления существует строгая специализация. Я занимался исключительно химическими анализами с целью обнаружения ядовитых веществ, когда следствие подозревало умышленное отравление.

В начале своей службы я, бывало, сам выезжал с оперативной бригадой на место происшествия, чтобы взять пробы для исследований. Мы с нашим полицейским врачом, Гошей Завлиным, часто спорили над очередным покойником: отравление это или нет, а если отравление, то - несчастный случай или бедняге помогли. Потом меня перестали брать на выезды, пробы отбирали другие и приносили в лабораторию. А в последние годы и такой работы мне почти не доставалось: отравители в России, похоже, перевелись.

Гоша Завлин, который тоже всё чаще сидел без дела, в конце концов уволился из полиции и открыл частную травматологическую клинику где-то в Приозерске. Я же никуда уйти не сумел, а на своем месте выдумывать себе занятие так и не научился, за что пользовался заслуженной нелюбовью начальства.

Итак, ни малейшего розыскного опыта я не имел, а надеяться мог только сам на себя. Формально все ведомства на всей территории Росконфедерации (в просторечии - Роскони) обязаны были оказывать мне, представителю Службы ООН, содействие. Но я прекрасно знал, что помогать мне никто не станет.

В чувствах России к Западу приливы чередуются с отливами, и только за последние полвека сменились несколько циклов. Сразу после того, как ушло со сцены Правительство национального возрождения, у нас был прилив симпатий ко всему западному. Этот прилив совпал с Контрацептивной войной, в ходе которой Россия оказалась под крылом Запада и, не воюя сама, избавилась от угрозы с Юга. Потом был отлив: мы сочли, что Запад, победив наших общих врагов, слишком зазнался. Потом - накатил новый прилив, он совпал с включением России в зону генной медицины, когда полученное бессмертие воспринималось, как дар Запада и окончательное слияние с ним.

Но теперь, в середине восьмидесятых, как раз была пора очередного отлива, если не самая низшая точка. Я знал: если я предъявлю свои полномочия любому российскому чиновнику или полицейскому, те - самое большее - запросят для проверки базу данных МВД или МИД, убедятся, что перед ними не самозванец, вот и всё. Интерполовцу они еще могли бы пособить, но помогать сотруднику ООН, которая давно воспринимается как символ власти Запада над миром, никто не будет. Больше того: своему, русскому, который служит западникам, постараются еще и напакостить. Беннет, как видно, это хорошо представлял, раз опасался недоразумений с российской полицией.

Противное чувство, вызывавшее пустоту в груди и холод в желудке, не оставляло меня, и это всё-таки был страх. Я знал Беннета: он мог производить впечатление болтуна, однако даром не говорил ни единого слова. И если уж он сказал, что тех двоих "прикончили", значит, мне предстояло расследовать самое жестокое из всех возможных в бессмертном обществе преступлений - умышленное убийство. Да такое незаурядное, что оно получило международный резонанс и привлекло внимание нашей Службы.

Я не понимал, почему в таком случае к делу не подключили Интерпол, имевший всё необходимое - базы данных, связи, агентурные сети. Однако Беннет не пожелал ответить на этот вопрос, молчание Беннета несло не меньший смысл, чем его слова, и, значит, мне суждено было работать в одиночку. А поскольку, по уставу нашей Службы, мы, в отличие от того же Интерпола, имели право действовать только открытыми методами, я с первых шагов расследования должен был оказаться на виду у неведомых мне, беспощадных преступников.

До сих пор я не то, чтобы не считал себя трусом, но как-то не задумывался над проблемой собственной храбрости. А те ситуации, которые я сейчас припоминал, скорее говорили в мою пользу. Однажды, неудачно приземлившись на своем дельтаплане, я сломал ногу, да так, что от боли потерял сознание. А через месяц - уже летал снова. И хоть моя специальность - органический анализ - как будто не предполагает никакого героизма, в нашей полицейской лаборатории мне приходилось иметь дело с образцами сильнейших нервно-паралитических ядов, настолько убийственных, что невидимая капелька величиной с пылинку, случайно втянутая с дыханием или попавшая на кожу, могла вызвать мгновенную смерть. И я работал с этими жуткими веществами, хотя и с необходимой осторожностью, но вполне спокойно. Работал, не испытывая не только страха, но даже волнения, отлично при том сознавая, что любой разрыв защитной перчатки или неисправность дыхательной маски могут стоить мне жизни.

Но в том-то и дело, что в тех, прежних испытаниях я был один, сам по себе, ни от кого не зависел. Мне угрожали только стихия и слепая случайность. Теперь же опасность была одушевленной, угроза исходила от других людей. И жизнь моя зависела от того, с какой ловкостью я вступлю в отношения с ними, с какой быстротой проникну в их психологию. А я никогда не умел ни того, ни другого. Поэтому давно уже чувствовал себя комфортно только в одиночестве. Поэтому сейчас мне было страшно.

И всё-таки я знал, что не смогу отказаться от задания. Не только из-за денег, которые рисковал потерять вместе с работой в Службе. Виной всему был мой дурацкий характер. Я ни за что не согласился бы обнаружить свою неспособность - тем более, слабость - перед другим человеком, хотя бы и перед Беннетом.

Что мне пригодилось бы, так это оружие. Но где его взять? Я мог только с грустью вспомнить пистолет с компьютерным прицелом, который носил в африканской командировке и там же сдал перед возвращением улыбчивому лейтенанту Уайтмэну. В мире бессмертных оружие было напрочь исключено из обихода, владение им считалось тягчайшим преступлением. За хранение какого-нибудь старого пистолета можно было схлопотать десяток лет тюрьмы. Даже охотникам в их обществах ружья выдавали только на считанные часы, в момент охоты, контролируя каждый патрон и каждый выстрел. В личном пользовании запрещалось иметь даже баллончик с шок-газом.

Немного подумав, я распахнул дверцы книжного шкафа, где на полках стояли бумажные книги, оставшиеся от деда Виталия, а в ящиках нижнего отделения хранилось кое-что из памятных мне вещей - дедовых и моих собственных. Я выдвинул один из ящиков, достал тяжелую деревянную шкатулку и поднял крышку. Там, внутри, полуутопали в зеленом войлоке поблескивающий вороненой сталью револьвер и шесть латунных патронов, углубление для седьмого патрона пустовало. Это была любимая игрушка моего детства - копия револьвера "наган", служившего когда-то в русской императорской, а потом и в советской армиях. Копия абсолютно точная - по весу, размерам, по мельчайшим подробностям, вплоть до нарезов в стволе, - но, конечно, не стреляющая.

Подобные макеты боевого оружия были в моде в самом начале нынешнего века. Дед, тогда уже немолодой, прельстился на эту, в сущности, безделушку и купил ее, потому что с таким наганом воевал во Вторую Мировую его отец, мой прадед, Андрей Моисеевич Фомин. Он был артиллерийским офицером. Сначала отступал со своими гаубицами до самых предгорий Кавказа, потом долго шел на запад, до самых предместий Берлина, прокладывая огневым валом дорогу пехоте. А в блокадном Ленинграде ждала его невеста, моя прабабушка, высохшая от голода, как сухая травинка, кареглазая красавица Альфия. И дождалась, выжила, единственная из всей своей большой татарской семьи.

Я помню, как мне, маленькому, нравились и этот "наган", и патроны - гладкие желтые цилиндрики, в которых прятались тупоносые, как бочоночки, пули. Я спрашивал деда:

- А по-настоящему из него можно выстрелить?

- Конечно, нет. Сталь-то не оружейная, мягкая. Его от выстрела разорвет.

Дед запрещал мне показывать "наган" моим приятелям, потому что в годы правления ПНВ в России вместе с боевым и газовым оружием запретили и такие, чересчур натуральные игрушки. А теперь они были основательно забыты.

Я взял "наган", откинул защелку барабана и, проворачивая его, вставил в гнезда один за другим шесть патронов. Потом закрыл защелку. Седьмое гнездо осталось незаряженным. Я прекрасно помнил, куда делся седьмой патрон. Я сам, девятилетний, отыскав среди инструментов деда настольные тисочки и пилку для металла, распилил этот патрон пополам: мне было интересно, что там, внутри, насыпано вместо пороха - опилки, песок? Но из распавшегося надвое латунного цилиндрика не высыпалось ничего, пуля-бочоночек была запрессована в пустую гильзу. Потом я долго боялся, что дед заметит пропажу патрона, однако дед, на мое счастье, ничего не заметил.

Я взвел курок, прицелился в экран компьютера и нажал на спусковой крючок. Курок щелкнул так сильно и звонко, "наган" так содрогнулся в моей руке, что это, пожалуй, в самом деле напоминало выстрел. Я решил взять "наган" с собой. Чем черт не шутит, возможно, удастся при случае напугать какого-нибудь простофилю. А попадусь полицейским, сумею выкрутиться - игрушка, мол, сувенир. И ничего другого полканы не докажут.

Что еще могло бы мне пригодиться в качестве оружия? Я порылся в ящике и вытащил старый, тоже доставшийся от деда, портсигар с облупленной никелировкой. В нем лежали спрятанные мною когда-то пять сигарет. На первый взгляд - самые обычные сигареты марки "Ява", такие выпускались полвека назад, когда я только начинал курить, и выпускаются по сей день. Однако табаком из портсигара не пахло: мои сигареты были вместо табака набиты составом, выделяющим при горении слезоточивый газ. А в фильтрах у них помещались миниатюрные электрозапалы, действующие от радиосигнала.

Тридцать лет назад, когда я только поступил на работу в полицию, спецсредства, вроде этих сигарет, мы сами делали в нашей лаборатории. По расчетам, нескольких пачек, подброшенных агентами, должно было хватить для создания легкой паники на собрании каких-нибудь радикалов. Поскольку политические радикалы перевелись в России еще раньше, чем убийцы-отравители, использовать хитрые сигареты по прямому назначению не пришлось. Зато молодые сотрудники Петропола тогда набаловались ими достаточно. Слезоточивую сигарету подкладывали в пепельницу в кабинете приятеля и подавали из коридора сигнал. Дело кончалось громкими матерными криками жертвы и запущенным на полную мощь кондиционером: действие одной сигареты, даже в небольшой комнате, было невелико.

В те давние времена, сам не знаю зачем, я притащил пяток этих сигарет домой. Сейчас я разложил их на столе, взял пинцет, расковырял фильтры, вытащил давно разрядившиеся микробатарейки, вставил новые и, как мог, поправил фильтры. Достал пачку настоящих сигарет, вытряхнул с одной стороны несколько штук и положил на их место слезоточивые. Мне представлялась сцена в духе старых кинобоевиков: я убегаю от преследования темным коридором или тоннелем. Если бросить за собой пачку и запалить слезоточивые сигареты сигналом с "карманника", возможно, погоня хоть немного замешкается. Больше вооружаться мне было нечем.

Еще раз, внимательно, я просмотрел на компьютере всё, что сумел отыскать о происшествии у Речного вокзала. Долго разглядывал фотографии тех двоих: водителя Жилякова Ильи Юльевича и его спутника Самсонова Александра Львовича. Сначала - фотографии живых. Как-то эти ребята мне не приглянулись, рожи у обоих были на редкость противные, самодовольные и тупые. Впрочем, на посмертных снимках, с полуоткрытыми мертвыми глазами и ощеренными окровавленными ртами, они понравились мне еще меньше.

Потом я заново пробежал информацию о чрезвычайных происшествиях в Роскони и в мире за последние несколько месяцев, отчеты нашего МВД и сводки Интерпола. Вот здесь картинка складывалась хоть куда. Казалось, бессмертное общество благоденствовало. Хватало, конечно, всевозможных катастроф, несчастных случаев, бытовых трагедий, вроде убийств из ревности. Объявлялся время от времени какой-нибудь сексуальный маньяк или садист, успевавший прежде, чем его поймают, хорошенько напугать мирных обывателей. Но преступность настоящая, профессиональная деградировала до полного ничтожества. Она как будто вся исчерпывалась мелкими хищениями, да невеликими финансовыми аферами, не нанося ущерба стабильности и процветанию. Можно было подумать, и впрямь наступил конец истории.

Я прекрасно знал, что идилличность этого пейзажа слегка преувеличена. Одно дело обозревать его со стороны, из надежного укрытия, такого, как ооновская служба с твердым окладом, и совсем другое - самому вариться в кипении будней. Я не мог забыть своих поисков работы и перенесенных унижений. Я понимал: продление биологического существования отнюдь не добавило людям доброжелательности. Думаю, что и мои нынешние знакомые, мелкие предприниматели, снимавшие под офисы соседние квартиры в пятиэтажке и раскланивавшиеся со мной на лестнице, вмиг изменили бы выражение своих физиономий с дружелюбного на каменное, если бы в один далеко не прекрасный день я обратился к ним с просьбой о помощи.

Правда, и в самом отчаянном положении, гонимый с полицейской службы, с презрением отвергаемый везде, где пытался предлагать свои услуги, я продолжал надеяться на чудо. И это чудо, в конце концов, явилось ко мне в облике Беннета. Вот только самоуверенности мне оно не прибавило и прежние душевные раны не исцелило. Я же понимал, что мне случайно повезло.

Однако я отвлекся от расследования. Сейчас мне нужно было думать не о собственных обидах и не о социальных проблемах современного общества, а только о криминальном его состоянии. И вот здесь, действительно, не просматривалось ни малейших следов деятельности преступных организаций, способных на умышленное убийство, такое, какое у нас, в полицейском управлении, называлось когда-то "заказным" или "деловым".

Я посидел еще немного, осмысливая ситуацию. Настоящий следователь посмеялся бы над моими потугами, но я-то был абсолютным болваном, и мне приходилось самому изобретать все давным-давно известные велосипеды, начиная с деревянного трехколесного. Я разделил для себя загадочную автокатастрофу на две части: до определенного момента всё выглядело как бы просто - два обыкновенных человека ехали на обыкновенной машине, а затем, внезапно, происходило необъяснимое. К необъяснимому я пока не мог подступиться, значит, надо было разбираться с первой половиной, выявляя всё, что уже на этом этапе кажется странным и сомнительным. Отсюда должны тянуться нити к разгадке.

Хорош был такой прием или нет, во всяком случае, додумался я до него сам. А додумавшись, быстро ухватил и главную неясность в первой части истории. Пресса, которая вывалила на экраны уйму подробностей катастрофы и дала интервью чуть не со всеми родственниками погибших, ничего не сообщила о том, куда и зачем ехали эти двое. Полицейские и представители фирмы "ДИГО", объяснявшиеся с корреспондентами, отделались общими словами, вроде "служебной поездки". А журналисты, словно забыв про свою дотошность, этим удовольствовались.

Больше того, непонятно было, какие должности занимали эти двое на своей фирме, какие имели профессии. Переходившие из публикации в публикацию расплывчатые биографические сведения, вроде того, что Жиляков был родом из Ростова-на-Дону, а Самсонов из Москвы, не говорили ровно ни о чем.

Почему Жиляков и Самсонов оказались в тот вечер именно возле Речного вокзала? Судя по направлению движения, они возвращались с окраины в штаб-квартиру "ДИГО" на Лиговке. Но какие дела могли быть у сотрудников одной из могущественнейших фирм России в глухом петроградском предместье, где козы пасутся? И почему, почему пресса этим обстоятельством даже не поинтересовалась?!

Моим первым и самым естественным поступком в такой ситуации был бы звонок в фирму "ДИГО", в отдел по связям с общественностью. Пусть ответят на несколько вопросов. Я вытащил "карманник", но тут же подумал, что лучше позвонить с большого компьютера. Поднялся, направляясь к столу, и опять остановился. До меня вдруг дошло, что все попытки ухватиться то за "карманник", то за компьютер, отделаться звонками - следствие той же нерешительности. Я всё еще боюсь лезть в это дело, боюсь даже выйти из квартирки-офиса, как боится черепаха высунуться из панциря.

Нет, черт побери, я не стану отсиживаться, я буду действовать! Назло Беннету, который надо мной смеется, назло неведомым пока противникам! Взлетал же я когда-то на своем моторном дельтаплане в ненастную погоду назло коллегам по аэроклубу. Взлетал тогда, когда они взлетать боялись, и специально для того, чтобы их подразнить. Так же не мог решиться сразу: на несколько секунд замирал в напряжении, пристегнутый к легкому сиденью, стискивая пусковой тумблер. Но потом - решался, включал двигатель, начинал разбег, и ветер хлестал мне в лицо и подхватывал меня.

Тогда я еще не был бессмертным и меньше боялся за свою жизнь? Зато благодаря бессмертию я с тех пор почти не состарился. Да и чего стоит бессмертие, если оно отнимает у человека волю!

Я надел куртку, нахлобучил шапку, собрал свое идиотское вооружение, выскочил из квартирки и с силой захлопнул за собою дверь.


8.


Стоял необычный для ноябрьского Петрограда ясный, прозрачный денёк. Было слегка морозно - градусов семь-восемь. Ветви елей, тянувшихся вдоль улицы, искрились от инея. Здесь, на окраине, обогревалось только покрытие на проезжей части, тротуары оставались холодными, и тонкие пластинки льда похрустывали под ногами.

Моя машина откликнулась на мое приближение подмигивающими вспышками фар. Я купил ее сразу, как только меня приняли в Службу ООН и выплатили пособие на обзаведение, - слегка подержанную, но великолепную "Цереру-82". В обводах ее серебристого корпуса виделось нечто неземное, напоминавшее, конечно, не о древней богине плодородия Церере-Деметре, а о межпланетной автоматической станции, которая несколько лет назад опустилась на изрытую кратерами поверхность одноименной малой планеты.

В современном обществе космические исследования не вызывают большого интереса, но та посадка вошла в историю: ее исключительно удачно сумели обыграть специалисты по рекламе и маркетингу. С их легкой руки у автомобильных фирм вошло в моду называть свою продукцию, особенно престижные модели, именами небесных тел. Бессмертные обыватели, в своем большинстве, конечно, понятия не имели ни о греко-римской мифологии, ни об астрономии. Они знать не знали, где находится Пояс астероидов и что такое Галилеевы луны, однако с удовольствием разъезжали на "Вестах", "Юнонах", "Ганимедах". Какие-то болваны даже выпустили в продажу лимузин "Харон". Они слышали, что есть такой спутник Плутона, а откуда взялось его название - не представляли и не потрудились хотя бы проверить по Интернету. Впрочем, мне не следовало над ними смеяться. Много знал бы я сам, если бы не мой дед и не старые книги, к которым он меня приохотил?

Я сел за руль, бросил "наган" в бардачок и громко позвал:

- Антон!

Увы, фантазией я не отличаюсь. В России на водительском сленге все автонавигаторы - "Антоны", и, программируя блок акустического управления, я, как ни пытался, не выдумал для своего "Антона" более оригинальное имя. Так же незатейливо я поступил и с его речевым синтезатором. Иные весельчаки наделяли автонавигаторы женскими голосами с придыханиями и оргазменным постанываньем. А я просто ввел в синтезатор образец собственного голоса, и теперь слушал, как, слегка измененный электроникой, этот голос привычно забубнил про состояние основных узлов машины перед поездкой и про запас водорода в семьдесят шесть процентов.

- Выезжаем, Антон, - внятно сказал я.

- Когда? - отозвался он - Куда?

- Немедленно. Пункт назначения: правление фирмы "ДИГО".

Явиться к ним, не позвонив и не договорившись о встрече, конечно, было верхом бестактности. Но я спешил использовать свой порыв, я не хотел растрачивать его на звонки и предварительные беседы. Кроме того, мне казалось, что внезапное появление даст мне хотя бы начальное психологическое преимущество над теми, кто явно скрывает от следствия и прессы нечто важное. Хорошо, если не собственную вину.

- Маршрут? - спросил автонавигатор, и на его экране появилась карта Петрограда, пронизанная пучком огненных линий. Они расходились из одной точки на северной обитаемой окраине у железнодорожной станции Ланская, где находился мой офис, и вновь сходились в точку в южной части, в конце Лиговского проспекта, у значка, обозначавшего здание "ДИГО".

- Самый короткий, - сказал я, - через Каменный остров.

Я охотно выключил бы Антона и сам повел "Цереру", чтобы отвлечься от своих мыслей. Но путь пролегал через центральную часть города, а там разрешался проезд только на автонавигаторе под контролем системы "Центр". Обмануть ее было невозможно. Стоило в зоне ее действия перейти на ручное управление, как она тут же глушила твой двигатель.

- До Каменноостровского моста можешь вести сам, - напомнил моим голосом добросовестный Антон.

- Ладно, - ответил я, - веди ты, с самого начала. - И скомандовал: - Поехали!

Заурчал мотор. Антон вывел "Цереру" со стоянки, некоторое время двигался по пустынному Ланскому шоссе с его редкими уцелевшими домами и высокими деревьями, потом перебрался на параллельную Торжковскую улицу, сохранившую чуть больше построек, и прибавил скорость. На немногочисленных в окраинной части города рекламных экранах искрились и менялись какие-то сюжеты. Мелькнула узкая дымящаяся канава Черной речки, а затем с Ушаковского моста открылся простор Большой Невки. Посреди ее течения тоже парила темная вода, но у берегов кое-где уже белел заснеженный лед.

Руль слегка поворачивался передо мной туда-сюда. Чтобы чем-то заняться, я вытащил пачку сигарет, на ощупь выбрал настоящую (слезоточивые тверды, как карандаши) и закурил. Мы выехали на Каменный остров. Когда-то в здешнем парке находились резиденции городских чиновников и санатории, а теперь на их месте стояли гостиницы-пансионаты. В одной из них проживал я сам, отсюда каждое утро отправлялся в свой офис и сюда возвращался вечером.

Движение здесь становилось оживленнее. Я курил и разглядывал машины, катившие с окраины в город, в одном направлении со мною. Празднично сверкая в лучах низкого ноябрьского солнца, они вытягивали за собой белые, яркие в морозном воздухе струи пара. Сквозь тонированные стекла не было видно водителей. Наверное, одни из них, подобно мне, уже включили автонавигаторы, а другие, пока не пересекли городскую черту, ехали на ручном управлении. Но все держались ровно, без суеты и спешки, никто никого не пытался обогнать. В их совместном полете была достойная, разумная осторожность деловых людей, знающих цену своему бессмертию, ощущались оптимизм, уверенность, подчеркнутая взаимная корректность. И посреди этого великолепия мчался в неизвестность странноватый субъект: не то корреспондент, не то любитель-сыщик, вооруженный игрушечным револьвером, раздраженный и мрачный. Впрочем, со стороны, в своей роскошной машине, и я должен был выглядеть не хуже других.

"Церера" взлетела на Каменноостровский мост над пустынной Малой Невкой. За мостом начинался собственно город. Дед рассказывал, что в его время в Петрограде проживали до пяти миллионов человек. Сейчас осталось меньше полутора. Город сжался, как проколотый воздушный шарик, до своих границ первой половины прошлого века. Опустели и были заброшены громадные районы советских новостроек - от Шувалово до Мурино, от Пороховых до Веселого поселка, Лигово, Юго-Запад, Ульянка, Дачное, Купчино. Когда-то они назывались "спальными", в каждом обитало до полумиллиона народу. Теперь их именовали "собачьими": по мере ухода людей, в них разводилось всё больше бездомных собак. В конце концов, собак переловили и извели, а название осталось.

"Церера" скатилась с моста и втянулась в поток транспорта, чинно двигавшийся по Каменноостровскому проспекту. Здесь уже действовала навигационная система "Центр", которая вела каждую машину по заявленному маршруту.

С самых первых метров проспекта можно было почувствовать, что теперь мы, действительно, оказались в городе: то слева, то справа запрыгали, отделяясь от фасадов зданий, пестрые голографические рекламы. Они были рассчитаны на автомобилистов и короткими ударами били в подсознание. Навстречу тем, кто двигался по тротуару пешком, выскакивали рекламы более медленные, для осмысленного восприятия.

Когда-то один мой знакомый открыл, что в диапазоне скоростей свыше десяти километров в час и меньше тридцати вся эта чушь вообще не действует, и стал прорываться сквозь рекламные джунгли на велосипеде. Но потом велосипеды, как и любые средства передвижения, которые нельзя оснастить автонавигаторами, в центральной части города запретили.

У меня Каменноостровский проспект вызывал мрачные воспоминания. В моей памяти он связался навсегда с расположенной у здешних "пяти углов" больницей медицинского университета. Сорок пять лет назад, летом 2040-го, в ней умер дед Виталий...


"Скорую помощь" тогда я вызвал к нему с трудом. Едва заслышав про его возраст и пенсионный страховой полис, диспетчеры огрызались: "В поликлинику!" - и бросали трубку. Не помню, сколько раз я им звонил. Не помню, что я им кричал. Наконец, явилась бригада и увезла его в больницу, а я примчался туда следом. Ко мне вышел врач - полный, в белом халате и белой шапочке, с обвислыми, как складки теста, белыми щеками, похожий на сонного повара.

- Обширный инфаркт, - сказал врач. - Он без сознания. Пока мы его подключили к аппаратуре - искусственное кровообращение, вентиляция легких, но скоро придется отключить.

- Почему? - тупо спросил я.

Врач слегка пожал круглыми плечами:

- Ему девяносто два года и у него полис пенсионера.

- Не отключайте, я всё оплачу!

Белый врач смотрел на меня без всякого интереса. Мне было двадцать лет, а выглядел я еще моложе.

- У меня есть деньги! - я вытащил кредитную карточку.

Врач покосился на нее, и впервые в его сонных глазах отразилось нечто, похожее на сочувствие. Это была карточка государственного кредита на высшее образование. Я только что закончил третий курс, мне оставалось учиться еще три года, а потом десять лет я должен был выплачивать свой долг, возвращая его государству с процентами. Карточка служила только для расчетов за обучение, но в исключительных случаях ей дозволялось оплачивать экстренные медицинские услуги.

- Да вы хоть представляете, сколько стоит каждый час работы такой аппаратуры?

- Не отключайте!

- Его всё равно уже не спасти, а вам надо жить, учиться.

- Не отключайте, я буду платить!

Врач снова пожал своими полными плечами, колыхнулись его мучнистые щеки. Он повернулся и ушел.

Эта сцена повторялась потом ежедневно в течение целой недели. Менялись только дежурные врачи.

- Мы подсоединили его еще и к искусственной почке, - говорил очередной врач. - Теперь каждый час будет стоить на сорок процентов дороже. Вашей карточки надолго не хватит.

- Не отключайте, я буду платить!

И на следующий день, и через день, когда я снова и снова обреченно приходил в больницу, меня убеждали:

- Послушайте, он фактически давно уже мертв, вы бессмысленно губите свое будущее. Остановитесь.

- Нет, - твердил я, - нет, нет!

Один-единственный раз мне дали взглянуть на деда с порога реанимационной палаты. Среди мигающих огоньками приборов, среди сплетения разноцветных трубок и проводов я увидел только его неживое, глянцево-желтое лицо с плотно закрытыми и словно вдавленными в череп глазами. Врачи думали, будто я не понимаю, что дед уже ушел от меня. Но я понял это сразу, в первый день, в первый час беды. Просто я сам всё никак не мог уйти от него. Может быть, пока в его высохшем теле теплилась хоть бессознательная жизнь, мне еще казалось, что я не один на свете? Или я пытался так искупить хоть часть вины за прежние страдания, которые по своей мальчишеской дурости ему причинил?..

А накануне, перед тем, как это случилось, мы с дедом часто говорили о бессмертии. Он уже угасал, приступы сердечной боли шли один за другим. Он глотал таблетки и с трудом передвигался по квартире. Давно бы следовало сделать ему шунтирование или даже пересадку клонированного сердца, они давали хоть какую-то надежду. Но мы и думать не могли о таких операциях, у нас не было денег. Моя студенческая карточка здесь была бесполезна: шунтирование и пересадка сердца считались плановыми услугами, а не экстренными, и вольностей со своими кредитами российское демократическое государство не допускало. При этом мы знали, что на Западе после победы в Контрацептивной войне клонинговая медицина стала общедоступной. И там уже начиналась эра генной профилактики, более дешевой и куда более эффективной в продлении жизни.

- Ты успеешь, Виталька, - морщась и потирая левую сторону груди, говорил дед. - Еще лет пятнадцать-двадцать, освоят они у себя эту генную тряхомундию и России с барского плеча ее сбросят. Раз уж не стали нас кастрировать и собираются с нами на одной планете жить. Ты будешь еще молодой.

- Может быть, и ты успеешь? - говорил я. - Вместе поживем, без всяких болезней.

Прищуриваясь, он отрицательно качал головой:

- Нет, мне не успеть... А жалко. Не хочется тебя одного оставлять. Боязно.

- За меня?

- А за кого же еще!

Он тяжело дышал, его пожелтевшее, осунувшееся лицо с выступившими скулами и провалившимися щеками, лысый череп и тонкая морщинистая шея были покрыты каплями пота. Он говорил с трудом:

- Знаешь, какой вопрос на свете самый глупый? О смысле человеческой жизни. Почему самый глупый? Да потому, что его всё время задают и задают, хотя ответ всем известен. И, как ни вывертывай, о чем еще ни спрашивай - о цели прогресса, о смысле цивилизации, - всё равно, в ответе то же самое... Философы, которые над этими вопросами веками копья ломали и кричали, что они неразрешимы, либо сами дураки, либо нарочно публику дурили, чтобы пропитание заработать.

- Так уж и дурили? - сомневался я.

Дед устало махал рукой:

- Вся философия, все теории - одно шарлатанство. Обман, словоблудие! На деле всё просто... Вот, есть дробь: шесть разделить на три - равняется двум. Ясно, понятно. А любая философия - это грома-адная дробь, в числителе и в знаменателе миллионы с миллиардами складываются, вычитаются, перемножаются. А ты - решись, сложи-ка да перемножь всё вверху и внизу, упрости. И получится у тебя то же самое: шесть разделить на три - равняется двум!.. И стоит любому нормальному человеку над вечными вопросами хоть раз своей собственной башкой задуматься, он к тому очевидному ответу неизбежно придет.

Я слушал его молча. Я понимал, что это - прощание.

- Бессмертие, - кряхтел дед, - вот тебе ответ единственный. Вся история к нему и только к нему стремилась... Чем выделился человек из всех живых существ? Разумом? А где мерка разума, где граница, чтобы сказать: до сих пор - животные, а дальше - люди? Да вот он, рубеж: человек - единственное существо, которое сознает неизбежность своей смерти!.. Понимаешь? Брось камень в кошку, она увернется и убежит. В ворону и бросить не успеешь: едва замахнешься, она взлетит с ветки. А человека - в отличие от зверей - инстинкт самосохранения заставляет не только от видимых опасностей защищаться, но и от главной, неощутимой, действительно одним разумом воспринимаемой... Вот сущность человека! В нем сильнейший природный инстинкт и разум, поднявшийся над природой, сплавляются воедино ради спасения! А что такое спасение? Да бессмертие же...

Он глотал очередную таблетку, немного выжидал, пока лекарство подействует, и снова начинал говорить, говорить, как будто спешил выговориться напоследок:

- Религия... Сейчас пошла мода ее высмеивать. А как бы сумели наши предки без нее обойтись? Пусть она давала только иллюзию бессмертия, но без этой иллюзии жизнь людей в прошлом была бы невыносимой от полной безысходности. Столетие за столетием религия человека поддерживала тем, что обещала посмертное продление бытия. И обеспечила-таки выживание цивилизации, помогла дотянуть до времен, когда начался научный прогресс и уже реальные цели открылись... А с другой стороны, сколько зла породила нетерпимость религиозная, сколько трагедий, кровавых рек... Вот и задумаешься: если иллюзия бессмертия такой ценой оплачена, то какую цену бессмертие настоящее потребует?

Он печально усмехался беззубым, проваленным ртом:

- Не понимаешь? Здесь, Виталька, диалектика! Инстинкт самосохранения гонит человека к бессмертию и движет прогресс, но в нем самом противоречие роковое. Человек, естественно, себя стремится сохранить в своем природном виде. А он - такой - для бессмертия не годится! Для борьбы, для движения к цели он, действительно, никаким другим быть не может. Но вот для ДОСТИЖЕНИЯ цели, он должен сущность свою проклятую, эгоистическую изменить. Не сумеет? Ну, тогда и бессмертие вместо спасения катастрофой для него обернется...

Дед уставал, голос его садился до сипящего шепота. Я помогал ему лечь в кровать, и он бормотал, прикрывая глаза:

- Мы с тобой еще поговорим. Подумаем. Как тебе жить бессмертному. Без меня...

А потом был этот страшный, ножевой приступ боли, яростная ругань со "скорой помощью", больница медицинского университета, перебегающие огоньки на приборах в реанимационной палате и безучастные лица выходивших ко мне врачей.

Деньги на моей карточке таяли стремительно. Каждый вечер я проверял остаток и в тупом отчаянии подсчитывал, на сколько дней его еще хватит. Цифры сменялись, как в обратном отсчете перед запуском в космос: шесть - пять - четыре - три... Я с ужасом думал о том, что произойдет, когда выскочит ноль. Врачи нажмут на кнопку или автоматика сама остановит аппаратуру, и они УБЬЮТ МОЕГО ДЕДА только потому, что на принадлежащем мне кусочке пластика ничтожная ферритовая полоска размагнитилась до конца.

В то утро на счетчике в моем сознании горела огненная "двойка". Я плохо спал, раньше обычного пришел в больницу и нестерпимо долго ждал выхода врача. А когда он появился - тот самый, полный белый доктор, что в первый раз, - я понял всё по его отчужденному виду и закричал:

- Вы его отключили! Вы его отключили!!

Доктор стоял передо мной с невозмутимым лицом и только тогда, когда я вцепился в воротник его халата, перехватил мои руки:

- У него произошел инсульт, - сказал он, - и наступила смерть мозга. Вы слышите, что я говорю? Вы меня понимаете? Вместо того, чтобы кричать, подумайте лучше, где возьмете деньги на похороны, вашей карточкой их не оплатишь. И перестаньте меня душить!

А потом я брел почти вслепую по этому самому Каменноостровскому проспекту и вспоминал, как дед, еще за несколько месяцев до смерти, вдруг сказал:

- Помру - спалишь меня в крематории.

Я пытался перевести разговор на другую тему, но дед, увлекшийся, как обычно, своей мыслью, стал ее развивать:

- Гниение в могиле отталкивает эстетически, значит, оно неестественно. А там, в пламени, температура высокая, горение органики идет до предела - до углекислого газа и водяного пара. Вот самое естественное! Возвращение к первоосновам бытия! К тем компонентам, из которых миллиарды лет назад возникла жизнь на Земле...

И теперь, шагая прочь из больницы, я знал, что исполню его наказ, чего бы мне это ни стоило. Где угодно, какой угодно ценой достану денег и добьюсь, чтобы его сожгли, а не зарыли без гроба в общей яме для бедняков. Я всё исполню, хоть не понимаю, какое отношение к моему деду имеет облачко пара. И я никогда не пойму, как может весь этот мир - как ни в чем не бывало - продолжать свое существование, когда его оставил лучший из людей.

А тот петроградский мир 2040 года, залитый летним солнцем, пестрый и шумный, чувствовал себя превосходно. Только что появившиеся в России голографические рекламы, новинка сезона, отделяясь от витрин, мимо которых я проходил, били мне в лицо. Они предлагали тонизирующие напитки, белье с терморегуляцией, невероятно дешевые рейсы в Южную Америку, Австралию, Новую Зеландию (Африка и Азия, почти сплошь пораженные контрацептивным вирусом и еще бурлившие, были пока исключены из туристских маршрутов).

Навязчивей других выскакивала передо мной реклама "Менуэта" - нового средства для женщин, которое позволяло "абсолютно гигиенично иметь половые сношения во время менструаций". Вспыхивающие в воздухе красотки, вздымая обнаженные бюсты, огненными буквами кричали, как они счастливы оттого, что им не приходится прерывать сладостное общение со своими любимыми даже на несколько ночей. Какая-то всемирно известная деятельница феминистского движения, возникая в деловом костюме, похожем на военный китель, строгим плакатным текстом провозглашала: "Противозачаточная таблетка была только первым шагом к равноправию! А "Менуэт" окончательно уравнял женщину с мужчиной!"

И я, двадцатилетний, только что потерявший единственного близкого человека, не имеющий ничего, кроме долгов и неизвестности впереди, шел сквозь эту вакханалию, наливаясь злобой. Я презирал своих соотечественников, празднующих победу в войне, в которой они не участвовали, восторгающихся чудесами техники, не ими созданными, ловящих с обезьяньей жадностью любые западные новинки, вроде голографических реклам, носков с терморегуляцией или тошнотворного "Менуэта". Я презирал весь этот мир, который, не заметив исчезновения моего деда, продолжал себе жрать, пить, совокупляться, изобретать новые развлечения. Мир, который уже предвкушал наступающее бессмертие, понимая его, как бесконечное продление собственного свинства.

Именно тогда я решил, что не стану бороться за преуспевание в этом мире. Даже не из протеста и отвращения, из самой элементарной логики. Этот мир не заслуживал бессмертия, оно не могло пойти ему впрок, он был обречен. А раз так, все его соблазны ничего не стоили и бессмысленно было вступать из-за них в схватку. Бессмысленно, даже если знать, что он не погибнет у тебя на глазах, а исхитрится и просуществует немного дольше срока, отмеренного тебе самому...


Как давно это было! А в памяти сохранялось так ясно, словно произошло на днях. Совсем не ощущалась даль времени. Возможно, оттого что перемены за эти годы оказались куда меньшими, чем ожидалось. Бессмертие получилось каким-то обыденным, да и окружающий мир ничуть не поумнел.

Моя "Церера" взлетела на вершину Троицкого моста. Наверное, не одну тысячу раз за свою жизнь я проезжал здесь, проходил, и всё равно, в этой срединной точке Петрограда, как всегда, перехватило дыхание при виде торжественного простора воды и неба в обрамлении набережных. Вместе с течением волн и полетом облаков стройно плыли по берегам царственные здания. Плыли сверкающие под морозным ноябрьским солнцем шпили Петропавловской крепости и Адмиралтейства, плыл красновато-золотистый резной Зимний Дворец, плыли башенки, мосты, купола. Форштевнем рассекала течение Невы Стрелка Васильевского острова, а Биржа и Ростральные колонны казались рубкой и мачтами этого гигантского корабля. Я снова на миг ощутил себя внутри драгоценной модели живой и соразмерной человеку Вселенной. Панораму не могли испортить даже несколько одиночных небоскребов, воздвигнутых в последние десятилетия. Они равнодушно высились, уходя под облака, точно меловые утесы, не имеющие отношения к городу у их подножия.

Да, этот странный город умудрялся веками сохранять единственное достоинство - свою красоту, непрерывно утрачивая, словно отторгая, все остальные сущности. Предназначенный быть столицей, он потерял державное главенство и больше к нему не возвращался, сколько бы вновь ни пытались ему навязать какую-то правящую роль.

Центр науки и промышленности, он без сопротивления покорился на рубеже нынешнего столетия новым хозяевам, ворам и разбойникам. Отдал на разграбление институты, обсерватории, заводы, равнодушно рассеял по свету своих инженеров и ученых. Тех воров и разбойников давно потопили в море еще большие разбойники - генералы из Правительства национального возрождения, потом сгинули и они сами. Но город уже разучился мыслить и производить.

Теперь он жил портом, торговлей, финансами, туризмом, развлечениями. Его величественная внешность больше не отвечала его сути, превратилась в обман, в декорацию. И всё же, колдовская сила этой красоты была еще так велика, что при виде ее сердце сжималось от восхищения и благодарности.

Может быть, причина в том, что сквозь эту вечную, вневременную красоту, равнодушную к людям и, кажется, способную существовать без людей, я видел живой, одухотворенный город, о котором рассказывал дед Виталий. Я понимал, что тот чудесный Ленинград-Петербург в большой степени тоже существовал только в его воображении, а реальный казенный мегаполис его молодости, где самого деда унижали и лишали работы, был всё равно враждебен человеку. И всё-таки я любил доставшийся мне в наследство от моего старика Петроград, - пусть во многом придуманный, пусть обманувший надежды, но достойный признательности уже за то, что своей гармонией эти надежды разбудил. И я радовался, когда сквозь нынешний ликующий содом замечал в реальности отдельные черточки моего полувоображаемого города. И знал, что я - последний, кто вообще видит такой город.

Слева замелькали черные деревья Летнего Сада, справа - такой же по-зимнему оголенный кустарник Марсова Поля. Блеснул шпиль Михайловского Замка, полыхнула в глаза реклама его ресторана "Император Павел", самого роскошного и самого дорогого в Петрограде. Я никогда там не бывал, с моим жалованьем - хоть прежним в полицейском управлении, хоть нынешним в Службе ООН - мне это было не по карману. Мелькнула шальная мысль: а что если взять и закатиться туда сейчас? С неограниченной финансовой подпиткой, которую мне открыли, я мог хоть попробовать шикарной жизни. Беннет явно не стал бы проверять, куда я спустил несколько лишних тысяч.

Правда, пока я был занят. Но я решил, что обязательно нагряну к "Императору Павлу", как только закончу расследование и прежде, чем Беннет перекроет свой финансовый кран. Я постараюсь изловчиться и использовать этот неповторимый момент. Если, конечно, добьюсь успеха. И если останусь жив.

Моя "Церера" втянулась в Садовую улицу и, повинуясь командам системы "Центр", сбавила скорость. Машины здесь двигались медленным сплошным потоком, облака пара от работающих двигателей не успевали рассеиваться и заполняли узкую Садовую как туман.

Мне надо было хоть немного подготовиться к визиту. Я наклонился и приказал:

- Антон! Сведения о фирме "ДИГО"!

На экране автонавигатора погасла карта Петрограда, по которой полз огонек, обозначавший наше передвижение, и мой слегка искаженный голос отозвался точно эхом:

- Подробные или экстракт?

Добросовестный Антон, подключившись к Интернету, засомневался, какой вариант выкачивать.

- Найди какой-нибудь краткий обзор, - сказал я. - Подробности - только об их Отделе по связям с общественностью.

На экране замелькал рекламный ролик "ДИГО", выбранный Антоном, но я пока не спешил приступать к нему. "Церера" пересекла, наконец, сплошь запруженный машинами Невский и немного прибавила скорость. На Сенной площади мы свернули на Московский проспект. Когда переезжали Фонтанку, я оглянулся направо...


Плохо жить всю жизнь в одном городе: тебя повсюду, как мины, подстерегают знакомые места и воспоминания. В той стороне, на Вознесенском, недалеко от Фонтанки, в старенькой дешевой квартире, я, тридцатилетний, после свадьбы поселился со своей первой женой. Здесь началось и закончилось мое недолгое семейное счастье. По этой самой набережной я гулял с Андрюшкой, своим единственным сыном.

Когда ему было годика два с половиной, мы специально приходили на Фонтанку кормить голубей. Я разбрасывал принесенные из дома хлебные крошки, давал ему, он тоже бросал их своими ручонками, подзывая: "Гули, гули!" Голуби слетались к нам, копошились на асфальте. Андрюшка следил за ними, потом на его мордашке разливалось неописуемое лукавство и он вдруг начинал бить в ладоши и топать ножками. Голуби, шумно хлопая крыльями, взлетали. Андрюшке это нравилось больше всего, он смеялся. А я наклонялся к нему, брал его за плечи и, осторожно раскачивая, напевал: "Андрей-воробей, не гоняй голубей!"

В те годы мне казалось, что и я могу жить как все. Прошли времена, когда я хватался за любую, самую грязную работу, ходил вечно невыспавшийся и голодный. Я сумел закончить институт и расплатиться с долгами за обучение. Я женился на девушке, которую любил. Я нашел неплохое место на косметической фабрике. Пусть мне, химику-органику, было скучно смешивать лосьоны и кремы из готовых французских компонентов, но мой заработок позволял содержать семью. Марина, живя со мной, не проработала ни одного дня.

Ах, как она была красива! Как больно и сейчас вспоминать ее сияющие голубые глаза, медные волосы, белую кожу, мучительную полноту бедер. А ее нежный, звенящий смех! Она и в постели не стонала, а точно радостным смехом откликалась на мои порывы, вбирая в себя наслаждение. Конечно, с ней я всегда чувствовал тревогу, но подавлял дурные мысли. Нежность и любовь лишали меня рассудка.

Уже впоследствии я сообразил, что ее чувственность была поверхностной, а под ней скрывалось вполне холодное нутро. Понял и то, что по отношению ко мне она вела себя честно, - разумеется, в ее собственном понимании. То есть, будучи моей женой, не позволяла себе телесной измены, зато в уме - с самого начала - всё время оценивала и сравнивала.

Во время нашего последнего разговора она держалась совершенно спокойно. Ей хотелось, чтобы я сам всё осознал. Получалось даже, что наш разрыв спровоцировала генная медицина, еще не проникшая в Россию, но уже с нетерпением ожидавшаяся.

- Жизнь будет долгой, - объясняла Марина, - к жизни надо относиться серьезно. Ты на это не способен, и ты не любишь меня. Да, конечно! В чем заключается твоя любовь? Только в том, что ты в любую минуту готов затащить меня в постель? Ты ничего не хочешь сделать для меня и Андрюши, ты согласен еще полвека просидеть в своей косметике ничтожным технологом... Да нет же, нет, дело не только в деньгах и престиже, дело в самом человеке! Ну, как с тобой говорить? Если ты не в состоянии понять даже такие простые вещи, значит, надеяться не на что...

Ее новым мужем стал президент Балтийской судоходной компании. С тех пор я часто имел удовольствие видеть его в местных новостях. Иногда он выступал и в общероссийских. Обороты судоходных компаний росли год от года: к ним перетекали потоки бессмертных пассажиров, всё больше опасавшихся летать и всё меньше озабоченных скоростью передвижения. Как-то раз господина судоходного президента показали вместе с женой - моей Мариной.

Первое время мне отчаянно хотелось убить их обоих, но ведь по-настоящему это бы ничего не изменило. Марина была права: дело в человеке. Она сама - всего-навсего - искала и, наконец, нашла то, что соответствовало ее натуре. Она не могла быть иной. И если бы я проломил ей голову, то что сумел бы этим ей доказать?

При разводе я поставил единственное условие: возможность видеть Андрюшку. Но Марина - без явной нарочитости, находя всякий раз объяснения и причины, - искусно ограничивала мои свидания с ним в первые годы разлуки, пока он был ребенком. А когда, так же ненавязчиво и как будто сожалея о прошлых помехах, она перестала препятствовать нашим встречам, мой сын успел из малыша превратиться в мальчика со сложившейся в новой семье собственной жизнью, и у меня не осталось никаких шансов. Я пытался увлечь его хотя бы рассказами о своей работе в полиции, куда устроился после опостылевшей косметики. Но мои детективные истории его не интересовали. Он был переполнен гораздо более яркими впечатлениями. Например, от круизного плавания по Магелланову проливу на точной копии средневековой каравеллы.

Наши встречи происходили всё реже, и, чем старше он становился, тем труднее нам было находить общие темы для разговора. В последний раз мы встретились, когда он поступил в университет. Я ждал его на улице возле станции метро, а он подъехал на машине, приоткрыл дверцу и поманил меня рукой. Я покорно подошел, сел рядом с ним, поцеловал его в небрежно подставленную щеку, и только тут обнаружил, что в машине мы не одни: на заднем сиденье расположилась яркая девица. Она как будто спала с открытыми глазами и не откликнулась на мое приветствие.

Мы поехали с Андреем по городу. Я уже смирился с тем, что нам почти не о чем говорить, и старался хотя бы насмотреться на него. Он вырос крупным и красивым - не в меня, а в Марину. Даже не верилось, что этот рослый парень с модной прической, похожей на львиную гриву, и есть мой маленький Андрюшка с его нежным лукавым личиком и золотистыми колечками волос.

А потом я сам всё испортил. Мне не нравилась специальность, которую он выбрал - психология дизайна и рекламы. И я заговорил о том, как я всегда мечтал, чтобы он стал инженером или ученым, создавал, исследовал, совершал открытия.

Он только засмеялся в ответ:

- Много ты сам создаешь! - Потом подумал и добавил уже с откровенной издевкой: - Хотя, коне-ечно, в своей полицейской лаборатории ты совершаешь откры-ытия!

Девица позади сидела недвижимо и неслышно, как восковая кукла.

Он высадил меня у той же станции метро, где мы встретились. Это было семнадцать лет назад. С тех пор мы не виделись, не звонили друг другу, и я не следил за его судьбой. Не пытался даже узнать через Интернет его нынешний адрес и место работы. Думаю, он точно так же не интересовался моей жизнью. Правда, ему на глаза могла попасть та прошлогодняя заметка, в которой Виталий А. Фомин был назван одним из опытнейших криминалистов России, востребованных самой Организацией Объединенных Наций. Но, мне кажется, прочитав этот панегирик, он только недоуменно пожал плечами.


Нужно было приниматься за дело. Я обратился к экрану автонавигатора и запустил выбранный Антоном сюжет с самого начала. Это оказалась реклама, яркая и хвастливая. Мне сообщали, что название фирмы "ДИГО" происходит от редкоземельных элементов, лантаноидов диспрозия и гольмия. Редкоземельность вовсе не означает особой редкости, в земной коре их содержится намного больше, чем, например, ртути. Но если ртуть добывать сравнительно легко, то получение лантаноидов из минерального сырья, их разделение и очистка требуют сложнейших технологических процессов.

Лантаноиды, - рассказывали мне с экрана, - известны человечеству уже несколько веков, однако их громадное значение оценили только в двадцатые годы нашего столетия, когда мировую энергетику стали переводить с тепловых и атомных электростанций на термоядерные, а двигатели внутреннего сгорания - с бензина, керосина, солярки на водородное топливо. Оказалось, добавки лантаноидов многократно повышают способность некоторых сплавов поглощать водород. Кассета, содержащая такой пористый сплав, насыщенный водородом, смогла заменить бак с горючим. Крупнейшие мировые компании занялись производством редкоземельных элементов. И россияне должны гордиться тем, что отечественная фирма "ДИГО", основанная после Второй Перестройки, в славную эпоху окончательной победы российской демократии, сумела сравняться с ведущими корпорациями Запада.

"В нынешнем 2085 году, - гремел за кадром торжествующий голос известного актера, - "ДИГО" контролирует более шести процентов мирового производства диспрозия, гольмия, неодима, церия. И это означает, что почти каждый пятнадцатый автомобиль, самолет, корабль на планете несет в своих топливных кассетах продукцию нашей фирмы!"

На экране возникали величественные пейзажи Урала и Сибири, панорама действующих рудников, экскаваторы-великаны, потоки измельченной породы на транспортерных лентах. Я увидел гигантские заводы, плавильные печи, электролизные установки, лаборатории и офисы, сияющие лица работников. Под конец показали пестрое производство всевозможных бытовых товаров - от детских игрушек до посуды и спортивного инвентаря. Эту побочную продукцию фирма выпускала под игривой торговой маркой "ДИГО-ЛИГО", видимо, в честь местонахождения своей штаб-квартиры на Лиговке. "Мы работаем для вас!" - провозглашал голос за кадром.

Фильм не произвел на меня впечатления. В нем не сообщалось почти ничего сверх того, что большинству российских обывателей, и мне в том числе, не было бы известно из повседневных новостей и рекламы. А копаться в Интернете в поисках дополнительных сведений об этой фирме уже не было времени. Последние, считанные минуты пути ушли на то, чтобы просмотреть добытый Антоном сюжет об их Отделе по связям с общественностью. И опять - никакой конкретной информации. На экране появился мрачноватый субъект и, странно глядя не в камеру, а куда-то мимо, произнес несколько общих фраз об открытости корпорации "ДИГО". Вот и всё.

Моя "Церера" сбавила ход. Мы свернули на Лиговский проспект и приближались к зданию "ДИГО" - темно-красной усеченной пирамиде. Она была не так уж высока, этажей восемнадцать-двадцать, но пропорции придавали ей внушительность. Казалось, она незыблемо расположилась не только на петроградском асфальте, но и во времени. Я отключил Антона и на ручном управлении направил машину к спуску в подземную стоянку.

Въехать туда я не успел. На моем пути откуда-то вынырнул человек в оранжево-белой куртке гаражного служащего и яростно замахал руками. Я свернул к барьеру, затормозил, включил микрофоны и внешнюю трансляцию. До меня донесся голос:

- Стоять! Стоять!! Кто такой?!

Начало вышло обескураживающим, и от растерянности я не придумал ничего лучше, как закричать в тон гаражному хаму:

- Служба информации и расследований ООН! С дороги!

- К кому вы направляетесь? Почему едете без кода? Вы согласовали визит? - Оранжево-белый всё-таки растерялся немного, раз перешел на "вы".

Я прибавил громкость, чтобы мой голос на улице звучал мощнее, и с набатными раскатами, от которых вибрировали стекла моей машины, заявил:

- Наша Служба имеет право являться с проверками куда угодно без предупреждения! - (Это была совершенная чушь, но я понадеялся, что местные ребята не станут изучать устав Службы, даже если вытащат его из Интернета.) - Сперва я хочу посетить ваш Отдел по связям с общественностью, а там посмотрим!

Оранжево-белый отбежал на несколько шагов, подальше от наружных микрофонов моей "Цереры", и что-то быстро забубнил в свой "карманник". Мимо нас по уклону проехали вниз на стоянку несколько машин. Он не обратил на них ни малейшего внимания. Значит, в них сидели служащие фирмы или посетители, которых здесь ожидали. Эти машины несли пресловутый код, и аппаратура наблюдения пропускала их без помех. Такие меры предосторожности я видел только в ооновских гарнизонах в Африке. Но там - понятное дело - опасались недобитых моджахедов. А чего опасаются здесь?

Оранжево-белый спрятал "карманник", махнул мне рукой и крикнул:

- Включайте Антона!

Я понял, что меня решили пропустить, но под контролем, раз не позволяют даже въехать самостоятельно. Так и оказалось. Повинуясь командам здешней навигационной системы, "Церера" скатилась по уклону в ярко освещенный подземный зал и медленно поехала между рядами машин. Меня заводили на стоянку в самый дальний угол.

Здесь меня ждали. Когда я открыл дверцу, передо мной стоял мужчина в синем комбинезоне техника. Однако взгляд, которым он меня встретил, говорил, казалось, о другой профессии. Такой взгляд - настороженный, оценивающий - я видел у матерых сыщиков в первые годы своей службы в полиции, когда сохранялись еще остатки былой, жестокой преступности.

Встречавший молча кивнул в знак приветствия, подождал, пока я вылезал из машины и запирал ее, а затем жестом пригласил следовать за собой. Несколько эскалаторов в разных концах огромного зала вели наверх, но мой спутник остановился у неприметной металлической двери. Он открыл ее - и я увидел кабину лифта. Как только мы туда вошли, створки сомкнулись за нашими спинами и мы стремительно вознеслись в недрах пирамиды "ДИГО" куда-то ввысь. Определиться точнее было невозможно: на счетчике этажей устойчиво светились два нуля, как на двери клозета. Сердце билось часто и гулко, но страха я не испытывал, только возбуждение.

Наконец, лифт затормозил, да так резко, что я чуть не взлетел в невесомости над полом, ушедшим из-под ног. Створки разъехались, выпустили меня, тут же сомкнулись снова, и лифт с молчаливым провожатым умчался вниз. А я оказался один в пустынном коридоре, куда выходили пронумерованные двери служебных помещений. Не успел я удивиться тому, что меня здесь не встречают, как одна из дверей напротив лифта открылась и мне навстречу шагнул улыбающийся мужчина.

- Здравствуйте, господин Фомин! - приветствовал он меня.

- Салют! - бодро отозвался я.

Они, конечно, успели отыскать в Интернете страничку представительства нашей Службы в Петрограде и знали теперь, что всё это представительство состоит из одного человека.

Мужчина улыбнулся еще шире:

- Мы налюбовались на вашу голограмму в компьютере, но порядок есть порядок, нужна формальная идентификация.

Я достал свой "карманник", вывел на экран паспортные данные и показал ему:

- Проверяйте! Хоть через Петропол, хоть через МИД, хоть через ООН.

Мужчина кивнул и как бы невзначай, для того, чтобы лучше всё разглядеть, взял "карманник" у меня из рук, а мне жестом предложил пройти в открытую дверь. При всей своей неопытности, смысл этого нехитрого приема я понял сразу: меня хотели пропустить сквозь рамку детектора, скрытую в коробке двери, чтобы проверить, нет ли у меня с собой какой-нибудь электроники помимо "карманника". Я мысленно похвалил себя за то, что оставил пачку со слезоточивыми сигаретами в машине: здешняя аппаратура, пожалуй, могла среагировать на их электронные запалы. Но для чего все эти меры предосторожности? Боятся промышленного шпионажа? В отчетах нашего МВД и в сводках Интерпола этот вид преступлений иногда встречался.

Я смело шагнул через порог и очутился в приемной какого-то местного начальника: столы с компьютерами и всевозможной офисной техникой, во всю стену - голографически-рельефная карта мира, над ней цепочкой огоньков - циферблаты, показывающие время по часовым поясам. Казалось, здесь должны трудиться вдумчивые секретарши. Но сейчас за столами никого не было. В комнате находился единственный человек, и при взгляде на него мне стало слегка не по себе.

У внутренней двери, ведущей, как видно, в кабинет босса, стоял мужчина ростом чуть выше меня, но с непропорционально широкими плечами и короткой, толстой шеей. Бугры его мышц проступали даже под свободным пиджаком, а руки, длинные как у обезьяны, доставали до колен. Самое же отталкивающее впечатление производила его мрачная физиономия с пронзительными черными глазами. Это был редкостный тип - "дутик", прошедший генетические изменения, а то и хирургические операции, для увеличения мускульной силы. В наш век запрета любого оружия таких красавцев готовили в качестве телохранителей.

Меня всегда поражало, что в бессмертную эпоху находятся люди, которые соглашаются так себя искалечить. Хотя, возможно, они-то как раз и рассчитывают на долгую жизнь и могущество медицины: авось, подзаработав, удастся вылепить новую, стройную фигуру и привлекательную внешность. Настоящий дутик стоил огромных денег. Завести его могли очень богатые люди. Да и они заводили только в том случае, когда чего-то определенно боялись.

Улыбчивый мужчина вошел вслед за мной, склонился к ближайшему компьютеру, быстро проверил идентификацию и отдал мне "карманник":

- Всё в порядке, господин Фомин! Итак, вы хотели встретиться с начальником отдела по связям с общественностью? Желание представителя ООН - для нас закон! Видите, я от волнения даже заговорил стихами. Прошу!

Дутик с явной неохотой отошел от двери, которую охранял, и на ней вспыхнула надпись: "Начальник ОСО Вадим Викторович Чуборь".

- Ну, что же вы? - подбодрил сзади улыбчивый. - Входите!

И я вошел.

За столом в кабинете под большой картой Евразии сидел тот самый тип, которого я видел в сюжете, извлеченном Антоном из Интернета. Но если на экране он показался мне мрачноватым, то сейчас вид у него был, скорее, сонный. Вообще, о внешности его трудно было сказать что-то определенное: невыразительное лицо, коротко подстриженные волосы какого-то серого цвета. Напрашивался даже каламбур, что главная черта его облика - безликость. Возможно, такое впечатление усиливалось оттого, что, здороваясь со мною, он странным образом смотрел мимо меня, так же, как в видеосюжете смотрел мимо камеры.

Я ожидал, что он начнет распрашивать о цели моего визита, но он, предложив мне сесть, сразу умолк, безучастно уставившись куда-то в угол. Пришлось начинать самому:

- Вы знаете, зачем я к вам приехал, Вадим Викторович?

Он помолчал, продолжая что-то изучать в углу кабинета. Потом невнятно выдохнул:

- Понятья не имею.

- Наше главное управление в Нью-Йорке, при штаб-квартире ООН, - я начал бить с козырей, чтоб вывести его из спячки, - заинтересовалось расследованием трагической гибели ваших сотрудников, Жилякова и Самсонова.

На лице его ничего не отразилось. Опять последовала долгая пауза, он всё так же смотрел мимо меня. А когда я уже перестал ждать ответа, губы его шевельнулись и в воздухе пронеслось еле слышное:

- Делать вам нечего.

- Господин Чуборь, я не обсуждаю приказы своего начальства, я их выполняю! Да, в масштабах ООН катастрофа у петроградского Речного вокзала - незначительное событие, однако наша Служба иногда расследует именно такие мелкие случаи, они добавляют ценные штрихи к картине состояния общества. Поэтому я и обратился к вам.

После обязательной задержки, правда, чуть более короткой, он выдохнул:

- Мы-то здесь при чем?

- Погибшие были сотрудниками вашей фирмы. Кстати, в каком отделе они работали?

Пауза. Бормотанье:

- А какая разница?

- Господин Чуборь, я уже объяснял вам наши методы: мелкие факты - штрихи - общая картина...

Глядя в сторону, он чуть-чуть кивал. То ли показывал, что слушает меня, то ли спал с открытыми глазами, с трудом удерживая голову.

- Так в каком отделе, господин Чуборь?

Пауза на сей раз вышла еще короче, а в скороговорке явственно прозвучало раздражение:

- Какая разница? Хотя бы в моем.

- В вашем?!

Я удивился искренне. Тупые физиономии Жилякова и Самсонова никак не соответствовали моему представлению о работниках пиара и паблисити. Впрочем, все, кого я до сих пор встретил в этой фирме, выглядели странновато. И самым удивительным казалось поведение моего собеседника. Если господин Чуборь хотел что-то скрыть, лучшим способом было заговорить меня, отвлечь, заморочить мне голову. Если уж он сам был на такое не способен, кликнул бы кого-то из своих профессиональных говорунов. Но вместо этого он явно, пожалуй даже слишком, демонстрировал пренебрежение ко мне. Провоцировал? Хотел, чтобы я сорвался и показал, чего от меня ожидать?

Срываться было нельзя, но прилив раздражения дал мне энергию, и я, по наитию, перешел в атаку:

- Господин Чуборь, какова продолжительность рабочего дня в вашей фирме?

В глазах его, устремленных в угол кабинета, что-то дрогнуло. Похоже, от удивления он хотел даже взглянуть на меня, но сдержался. Прошелестело недоуменное:

- Как обычно... С девяти до шести.

- Господин Чуборь, полиция и пресса со ссылкой на вас сообщают, что погибшие находились в поездке по делам фирмы.

Взгляд его окаменел. Казалось, он лихорадочно просчитывал возможность допущенной ошибки. Послышалось осторожное:

- Ну...

- Катастрофа у Речного вокзала произошла в девятнадцать тридцать семь. Получается, что вы эксплуатируете своих сотрудников сверхурочно. Как смотрят на это профсоюзы и гострудинспекция? Подобные вопросы также находятся в поле зрения ООН.

Молчание.

- Господин Чуборь, какими делами фирмы занимались Жиляков и Самсонов после окончания рабочего дня?

Молчание.

- Господин Чуборь, куда они ехали?!

Долгая пауза, потом - еле слышно - прежнее, уклончивое:

- А какая разница?

- Вадим Викторович, - я усилил натиск, - по-моему, за то время, что я сюда поднимался, вы успели познакомиться с моей биографией. Я тридцать лет был сотрудником Петропола. Мне ничего не стоит обратиться туда и выяснить эту подробность без вашей помощи.

Здесь я немного преувеличивал. Мне совсем не хотелось появляться в новом качестве на своей прежней полицейской работе.

На губах Чубаря обозначилась усмешка:

- Думаете, полканы знают?

Я понял, что промахнулся. Но разгон был уже взят, и я ударил с другой стороны:

- Господин Чуборь, если не ошибаюсь, основные потребители ваших редких металлов - западные корпорации?

Настороженное молчание.

- Как вы думаете, Вадим Викторович, что произойдет, если я доложу своему начальству в ООН о вашем запирательстве? Вы когда-нибудь слышали о санкциях Совета Безопасности в отношении нелояльных организаций? Вы не хотите, чтобы у вас возникли проблемы на западных рынках? - (Вот здесь я почти не блефовал. Беннет, если его разозлить, мог провернуть многое.) - Так куда они ехали в момент катастрофы?

Он чуть скривился, словно ощутив больной зуб:

- Возвращались. Сюда. На Лиговку.

- Откуда возвращались, господин Чуборь?

- Из ... - он пробормотал что-то, похожее на ругательство.

- Откуда, откуда?! - я даже шею вытянул.

- Из Пидьмы.

- А что это такое?

Напряжение во взгляде его ослабло, лицо смягчилось. Я понял свою ошибку: нельзя было показывать, что я и понятия не имею о загадочной Пидьме. Возможно, хитростью удалось бы вытянуть из него больше информации. Но, поскольку на хитрость я оказался не способен, оставалось только добиваться ответа в лоб:

- Что такое Пидьма?

Молчание. Потом вялое пожатие плечами:

- Поселок.

- Что там находится?

- Завод. "РЭМИ".

"РЭМИ", "РЭМИ"... А ведь я об этом что-то слышал. Что-то мелькало в экономических обзорах, которые, давясь, я читал по долгу службы. Ну, конечно: молодая, но довольно успешная фирма по производству лантаноидов.

- Они ваши конкуренты, господин Чуборь?

- Коллеги.

- А зачем к ним ездили Жиляков и Самсонов?

Пожатие плечами:

- Обычная поездка. Согласовать рекламную кампанию. Раз мы работаем в одной области, значит, должны учитывать интересы друг друга.

- А по компьютеру нельзя было договориться, обязательно посылать людей?

Он снова чуть пожал плечами:

- Живое общение. Лучше.

Я понял, что больше мне из него ничего не вытянуть.

- Благодарю вас, господин Чуборь!

Вялый кивок головой на прощанье. За всё время нашей беседы он так и не взглянул мне в глаза.

Я вышел из кабинета в приемную. Ни звероподобного дутика, ни улыбчивого мужчины, проверявшего мою идентификацию, там уже не было. За компьютерами сидели две строгие секретарши. Одна из них поднялась и молча проводила меня до лифта.

Внизу, на стоянке дожидалась "Церера". На всякий случай я огляделся. Остроглазый техник исчез, а люди, сновавшие между рядами машин - служащие фирмы, посетители - не обращали на меня внимания. Я сел за руль и на ручном управлении осторожно выехал из подземного зала. Никто мне не препятствовал.

На обратном пути через город, пока машину вела система "Центр", я просмотрел всё, что Антон сумел извлечь из Интернета о компании "РЭМИ" (полное название - "Редкоземельные элементы и изделия"). Она появилась несколько лет назад, внезапно, словно выскочила из небытия, развивалась стремительно и, хотя еще уступала огромной "ДИГО", успела завоевать прочное место на рынке. У нее был свой рудник в Сибири, причем на месторождении, которое раньше считали бесперспективным. Специалисты "РЭМИ" каким-то своим способом сумели эффективно использовать его бедные породы. А основной их завод находился, действительно, в Пидьме, на северо-востоке Петроградской области, за триста километров от города.

Если судить по карте, это был настоящий медвежий угол: безлюдье, леса, болота. Для завода, наверное, место выбрали удачно - рядом протекала большая судоходная река Свирь. Но какого черта в той же Пидьме расположилась и штаб-квартира компании? С теми оборотами, каких "РЭМИ" уже достигла, им бы красоваться в Москве и в Петрограде. Нет, как будто спрятались в глуши.


Когда я вернулся в квартирку-офис, было уже около шести вечера. Я стал раздумывать, имеет ли смысл звонить Беннету. В Нью-Йорке начинался рабочий день, но Беннет, вполне возможно, отсыпался после того, как беседовал со мной глубокой ночью.

Что-то еще беспокоило меня. Вспомнилось, как улыбчивый мужчина, перехватив мой "карманник", предлагал пройти сквозь дверь с детектором. Я подумал, подумал и достал из сейфа небольшой сканер для обнаружения радиоизлучений. Мне прислали его из нью-йоркского Управления вместе с прочим оборудованием, которое полагалось иметь в офисе нашей Службы. По инструкции я был обязан периодически проверять, нет ли в помещении подслушивающих "жучков". Мне это казалось абсурдом и до сих пор я к сканеру даже не прикасался. Я просто не мог представить, что кому-то взбредет в голову меня подслушивать.

Сейчас, волнуясь, я впервые включил сканер и медленно обвел им стены, пол, потолок. Сканер даже не пискнул, его экранчик светился ровным светом: в офисе и в соседних квартирах всё было чисто. Я подумал еще, засунул сканер в карман и вышел на улицу.

Уже темнело. "Церера", стоявшая на площадке, подмигнула мне фарами. Я обошел ее со сканером, но он молчал. Я подумал еще немного, открыл дверцу, включил в салоне телевизор на полную громкость (заканчивалась сводка новостей) и вновь стал обходить машину. Вот теперь сканер проснулся! Он улавливал четкий сигнал, исходивший от заработавшего "жучка": на экранчике появилась контурная схема "Цереры" с пульсирующим огненным пятнышком под днищем кузова.

Всё стало ясно. Мне прилепили так называемую дремлющую подслушку, включавшуюся только от звуков человеческого голоса, выделявшую его сквозь все посторонние шумы, даже сквозь гул мотора, и ретранслировавшую пойманный разговор на приемник своему хозяину. Такие устройства формально были запрещены, однако слишком строго за них не карали: всё-таки не оружие. Ими охотно пользовались частные детективы, следившие за неверными супругами.

Я присел на корточки, долго шарил рукой под днищем, до локтя испачкался в грязи, но всё-таки нашел и отодрал плоский кругляшок величиной с мелкую монетку. Какая же вы свинья, господин Чуборь! Мне очень хотелось высказать это мнение прямо в "жучок" и добавить несколько перлов из богатого арсенала ругательств, накопленного за всю жизнь. Однако благоразумие пересилило. Я промолчал и отвел душу только тем, что со всего размаха зашвырнул "жучка" через дорогу.

Потом я вернулся в квартирку-офис, почистил куртку, вымыл руки, снова взял сканер и, громко декламируя "Раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик погулять!", еще раз проверил помещение. Убедившись окончательно, что в доме подслушек нет, включил шифрканал и вызвал Беннета.

Он уже находился в своем рабочем кабинете и откликнулся немедленно. Выслушал мой рассказ с подчеркнутым вниманием, не перебивая. Потом кивнул:

- Неплохо для начала, Вит. Совсем неплохо. Значит, по-твоему, парни из "ДИ-ГОУ" (он выговаривал название на свой манер) чем-то напуганы?

- Да, это заметно. Пока не знаю причины. Я ведь впервые наблюдал жизнь крупной корпорации изнутри. Честно говоря, до сих пор я вообще не соприкасался с деловым миром. Поработал недолго на косметической фабрике, еще в добессмертные времена, только и всего. Потом был на государственной службе, теперь вот на ооновской. Так что, с бизнесом и его коллизиями знаком лишь по сообщениям СМИ и кинофильмам... Наверное, это признание обесценивает прежние обзоры, которые я вам посылал?

Беннет поморщился:

- Вит, сейчас не время для всяких русских штучек - как они называются? - самого себя копание, самого себя критика. Оставь это. Лучше скажи, что ты собираешься делать дальше.

- Завтра с утра поеду с визитом в "РЭМИ".

- На машине?

- Да. Путь неблизкий, часа три в один конец. Но я не хочу заказывать вертолет.

- Чтобы не светиться?

- Конечно. Поэтому не стану и звонить в "РЭМИ", явлюсь без предупреждения.

- Всё правильно, - согласился Беннет. - Только, ради Бога, будь осторожен, Вит.

Кажется, впервые мне послышалась в его голосе настоящая теплота.

- Я постараюсь, Уолт. Сам знаешь, я не герой.

- Будь осторожен, Вит, - повторил он, - будь осторожен!


9.


На следующий день я выехал рано утром, затемно. Дорога предстояла дальняя, и на заправочной станции у Ланской я накачал в топливные кассеты столько водорода, сколько мог удержать поглотитель. На этот раз мне не хотелось пересекать центр города. Я двинулся на ручном управлении через Полюстрово и Охту.

Мой путь пролегал по "собачьим" районам. В утренних ноябрьских сумерках темнели мертвые, без единого огонька, прямоугольные коробки домов конца советской эпохи. Их, конечно, сносили, но медленно, реконструкция этих участков стоила дорого. Впрочем, кое-где посреди нежилых кварталов сияли в подсветке новые особняки, окруженные посадками декоративных деревьев и обнесенные затейливыми оградами. Предполагалось, что такие усадьбы постепенно охватят исторический центр города сплошным кольцом. По выражению местных борзописцев, обслуживавших строительные компании, окружат его, "как лепестки цветка чашечку". Меня это не волновало. Я знал, что денег на подобный дворец у меня не будет, даже если я проживу еще тысячу лет.

Наконец, я свернул на Мурманское шоссе и увеличил скорость до сотни километров. Петроград остался позади. Уже рассвело, небо затягивала облачная пелена. Мороз был слабей, чем вчера, градусов пять-шесть, зато поднялся сильный ветер. Я видел, как черные ветви придорожных деревьев колышутся от его порывов.

Здесь, в области, дороги, конечно, не обогревались. Правда, их расчищали от снега и поливали антиобледенительной жидкостью, но всё равно попадались скользкие участки, на которых машину могло занести. Поэтому я приказал Антону помогать мне. Теперь мы вели "Цереру" вместе. Я управлял, а он следил за обстановкой и вмешивался время от времени, усиливая сцепление колес, сбавляя скорость или изменяя радиус поворота (я ощущал это по сопротивлению руля).

По сторонам, за стеклами машины, летел назад черный зимний лес, тянулись покрытые снегом поля. Мелькали давно покинутые людьми поселки с повалившимися заборами и мертвыми, заколоченными домами. Порой появлялись признаки современной жизни: корпуса новых животноводческих ферм, полупрозрачные павильоны парниковых хозяйств. Изредка возникала на холме дача какого-то богатого любителя сельского уединения - колонны, башенки. И снова плыли вокруг безлюдные пустоши, рябили от скорости на обочинах дикие перелески и болотный кустарник.

Время от времени по встречной полосе проносились к Петрограду машины, чаще всего - тяжелые фургоны с молоком, овощами, парным мясом. Иногда и позади "Цереры" появлялись автомобили, катившие в одном направлении со мной. На всякий случай я велел Антону за ними наблюдать. Но, похоже, меня никто не преследовал: помаячив немного на шоссе, мои недолгие попутчики сворачивали куда-то на боковые ответвления.

Вообще, чем больше я отдалялся от Петрограда, тем меньше становилось на дороге машин, и встречных, и попутных. Я проскочил Лодейное Поле и Подпорожье, сонные маленькие городки. В обоих случаях у Антона срабатывала система опознавания, нас засекали посты дорожной полиции. К счастью, и у полканов моя "Церера" не вызвала большого интереса: определив ее номер, они сразу отключались, команды остановиться не последовало.

За Подпорожьем навстречу мне пронеслись два огромных грузовика с буквами "РЭМИ" на бортах, а потом шоссе в обе стороны окончательно опустело. По обочинам его теснился уж вовсе непролазный лес, скрывавший, судя по карте на экране Антона, бесчисленные болота и озера. Я ждал, когда появится нужный мне поворот, и наконец увидел его: влево от шоссе уходила широкая дорога с бетонным покрытием. Надпись на стреле указателя гласила: "Акционерное общество РЭМИ".

Свернув туда, я помчался по великолепной трассе, проложенной, как по линейке, сквозь чащобу, да к тому же обогреваемой. Сразу бросалось в глаза, что здешние хозяева - люди с размахом. Но удивляться этому пришлось недолго. Очень скоро дорога на фирму "РЭМИ" преподнесла еще более поразительный сюрприз. По правую сторону от нее лес внезапно оборвался. Там открылось свободное пространство, оказавшееся аэродромом. Я сбавил скорость, чтоб лучше его рассмотреть, и даже присвистнул от изумления.

Аэродром был не закончен (кое-где застыла строительная техника). Он был пуст, безлюден и оттого еще сильнее поражал своими гигантскими размерами. Его бетонные полосы протянулись на много километров, такого простора я не видывал и в международных аэропортах. Но самым удивительным было то, что одна из полос в конце (или в начале?) изгибалась вверх, точно громадная лыжа, образуя бетонную горку высотой, по меньшей мере, в сотню метров. Что за чертовщина!

Аэродром уже остался позади, а я всё еще думал об этой странной горке, когда фирменное шоссе, по которому я ехал, тоже пошло на подъем - приближался мост через Свирь. Я ожидал, что он будет большим, но он оказался просто циклопическим, его арка вознеслась так высоко, что под ней свободно могли проходить крупные суда. И с вершины моста мне открылся захватывающий вид: черно-белое пространство зимних лесов, покрывших землю до самого горизонта, рассекала мощная Свирь, такая же полноводная, как Нева, и еще не схваченная льдом. Впереди, на правом берегу, за мостом, раскинулись заводские корпуса. Я заметил бетонные купола УТС-электростанции, коробки цехов, переплетения наземных трубопроводов, газгольдеры. Немного ниже по течению тянулись сооружения порта с башенными кранами, там застыли у причальных стенок два больших корабля. А выше по течению, в стороне от завода, пестрели нарядные, разноцветные дома жилого поселка. Похоже, эти ребята совсем неплохо устроились в своей глуши.

Дорога после моста сама привела меня к правлению фирмы "РЭМИ" - скромному серебристому кубу высотой не больше десяти-двенадцати этажей. С трех сторон здание опоясывал крытый ангар, служивший автостоянкой. Не успел я затормозить у его ворот, как рядом с моей "Церерой" возник служащий фирмы. Он выбежал в легком комбинезоне, морщился и поеживался от порывов холодного ветра:

- Чем я могу вам помочь, господин?..

- Фомин. Виталий Фомин. Служба информации и расследований ООН.

- У-у! - воскликнул парень.

Было непонятно, означало это "у-у!" восхищение моей персоной или просто вырвалось от холода. Но в любом случае такая непосредственность мне понравилась.

- Я хотел бы встретиться с начальником отдела по связям с общественностью.

Парень кивнул, поморщился и сделал нетерпеливый жест: мол, двигай за мной, поговорим в тепле. Я въехал вслед за ним в ангар.

- Видите лифт? - спросил он, когда я выбрался из машины. - Поднимитесь на седьмой этаж, влево по коридору, семьсот двадцать девятый кабинет. А я пока про вас сообщу.

Да, нравы здесь, в отличие от "ДИГО", были куда проще. В воздухе совсем не чувствовалось страха. Никто, кажется, вообще не собирался проверять мою идентификацию.

Парень выполнил обещание, в номере 729 меня ждали. Только я подошел к этой двери, как она, щелкнув, открылась. Я думал, что вначале увижу приемную, но попал сразу в небольшой кабинет, где находилась одна-единственная женщина, явно не секретарша. У нее над головой висел портрет какого-то седобородого старика в очках.

Женщина встала за своим столом, приветливо улыбнулась:

- Проходите, господин Фомин, садитесь. Я - начальник здешнего ОСО, меня зовут Елена Александровна. Что вы на меня так смотрите? Ожидали увидеть в этом кресле мужчину? Вы, случайно, не мужской шовинист?

- Скорее наоборот, - ответил я.

Мой комплимент вышел неуклюжим, но женщина в самом деле была хорошенькая: высокая, стройная, с тонкими, нежными чертами смуглого лица. Ее коротко остриженные волосы, темные и блестящие, были уложены в задорную мальчишескую прическу. И самым удивительным для ее облика брюнетки были яркие голубые, вернее, синие глаза, опушенные черными ресницами. Я жалел, что не мог увидеть ее ноги, скрытые столом.

- Ну садитесь, наконец, господин представитель ООН! - засмеялась Елена Александровна. - Или мы будем разговаривать стоя?

Она, похоже, заметила мое волнение.

"Дурак, старый кобель!" - мысленно обругал я себя, опускаясь в кресло. Пусть даже "старый" в переносном смысле, пусть генная медицина всех уравняла, как говорила незабвенная Фридди, но приходить в мальчишеское смятение при виде симпатичной женщины битому мужику всё равно несолидно.

- Мы польщены вниманием столь высокой организации, - сказала Елена Александровна. - Правда, не совсем понимаем, чем его заслужили. Так что вы хотите узнать?

"Ваш календарный возраст", - чуть было не ответил я, но, конечно, сдержался и начал разговор по плану, продуманному в дороге:

- Одна из обязанностей нашей Службы - наблюдение за тенденциями в экономике. Сейчас российские фирмы, производители лантаноидов, не используют их дальше сами, а поставляют другим корпорациям, прежде всего западным, которые выпускают сплавы-поглотители для топливных кассет.

Елена (про себя я сразу стал называть ее по имени) слушала с подчеркнутым вниманием, хотя мне всё время казалось, что в ее синих глазах потаенно светится ирония.

- Нас интересует, - продолжал я, - нет ли у вас намерений расширить диапазон, самим производить не только лантаноиды, но и готовые поглотители, как, скажем, "Дженерал адсорбик эллойс"? Если это коммерческая тайна, можете не отвечать! Наша Служба работает открытыми методами, и мы используем только ту информацию, которую нам дают добровольно.

Елена пожала плечами:

- Самим производить сплавы? Но это другая отрасль. Надо строить новые заводы, привлекать огромные инвестиции. Нет, у нас никогда не было таких планов. Мы достаточно зарабатываем на одних лантаноидах.

- Достаточно?! Разве целью бизнеса не является неограниченное увеличение прибыли?

Елена улыбнулась:

- Безграничное расширение ведет к хаосу. Мы предпочитаем целенаправленный рост.

Улыбка у нее была очаровательная, хотя придирчивым взглядом и можно было отметить, что зубы немного крупноваты для тонкого лица. Вообще, ее нельзя было назвать безупречно красивой. Пожалуй, через мои руки за долгую жизнь прошло немало женщин с более эффектной внешностью. Отчего же сейчас, перед ней, я чувствовал себя скованным? Отчего томился, сознавая, как она желанна для меня и как недосягаема?

Я с усилием заставлял себя продолжать разговор по плану:

- А нет ли у вас, в таком случае, намерений объединиться с какой-нибудь родственной фирмой, выпускающей лантаноиды? Например, с "ДИГО"? Вы ведь уже сотрудничаете с ней?

Удивление Елены казалось вполне искренним:

- Сотрудничество с "ДИГО"? Откуда вы это взяли?

- Наша Служба наблюдает и за всевозможными катастрофами. Помните, в начале месяца нашумела история с автомобилем, рухнувшим в Неву? Двое погибших были работниками "ДИГО", и я совершенно случайно узнал, что они в тот вечер возвращались от вас.

На лице Елены отразилась печаль:

- Да, да, припоминаю. Ужасный случай! Мы не сотрудничаем с "ДИГО", но погибшие в тот день, действительно, приезжали к нам. Я с ними не встречалась, только слышала, что они хотели договориться о совместном выполнении какого-то заказа, и дело ничем не кончилось. Если хотите, для вас я могу выяснить подробности. - Она даже потянулась к компьютеру.

- Не надо, благодарю!

Увы, мне стало ясно, что эта симпатичная женщина лжет. Точно так же, как раньше лгал пакостный господин Чуборь. Вернее, не точно так же. Самым главным и было то, что они лгали о погибших по-разному. Катастрофа у Речного вокзала явно скрывала тайну, опасную для обеих фирм, но сговора между ними при этом не существовало. Для такого бестолкового детектива, как я, головоломка начинала казаться непосильной.

Тревожил меня почему-то и портрет загадочного старика, исполненный в классической манере - масляными красками на холсте. Беседуя с Еленой, я время от времени на него посматривал. Подписи на раме не было. Строгое лицо, седая борода, пристальный взгляд сквозь стекла старинных очков в тонкой оправе казались знакомыми, но я никак не мог вспомнить, кто это. Можно было спросить у Елены, однако что-то меня останавливало.

В российских государственных учреждениях обязательны два портрета - Петра Великого и действующего президента. В частной фирме или в общественной организации каждый волен прилепить на стену кого захочет, но, судя по репортажам, в большинстве офисов красуется тот же патриотический набор. А вот лет тридцать-сорок назад, когда политические страсти еще были погорячее, а сам я был пообщительней и любопытней, мне приходилось видеть настоящую экзотику. Я видел портреты Николая Второго у монархистов, портреты Ленина и Троцкого у коммунистов, портреты Сталина у сталинистов, портреты Глебовицкого у державников. Даже портреты Толстого у толстовцев. Кстати, старик над головой Елены был похож на Толстого. Может быть, он? Да нет, не он. Толстой на портретах всегда без очков. Но, в любом случае, этот седобородый, сверливший меня взглядом из своего двадцатого, а то и девятнадцатого века, попал сюда не случайно. Он символизировал нечто важное для компании "РЭМИ", и если бы только я мог разгадать, что именно, в моем расследовании появился бы ориентир.

Елена, похоже, заметила, что я посматриваю на портрет, и ждала вопросов. Но я предпочел спросить о другом:

- По дороге сюда я видел строительство аэродрома. Надо же, кто-то создает новые аэродромы в то время, как воздушные перевозки везде сокращаются! Это, случайно, не ваш объект?

- Конечно.

- Однако у вас и размах! Самый крупный международный аэропорт, в котором я бывал по пути в африканские протектораты - (всё-таки не смог удержаться, щегольнул своей бывалостью) - французский "Блерио". Его летное поле в сравнении с вашим кажется детской площадкой.

Елена улыбнулась:

- Не надо преувеличивать. Хотя, разумеется, здесь мы не пожалели средств. Это нужно для ускорения оборотов. Мы - фирма динамичная, конкурентов побеждаем своей оперативностью. Водный, автомобильный, железнодорожный транспорт для нас слишком медлительны. Мы хотим доставлять руду из Сибири по воздуху и готовую продукцию тоже отправлять самолетами.

Нетрудно было догадаться, что Елена опять лжет, но лгала она с такой очаровательной улыбкой, синие глаза ее смотрели на меня с такой теплотой, что я нисколько не злился. Больше того - любовался ею. И вдруг я понял, отчего меня к ней так влечет: она, без сомнения, была очень умна.

До сих пор я считал глупость неотъемлемым женским качеством. Все долгие и недолгие подруги, промелькнувшие в моей жизни, были откровенно глупы и различались только степенью капризности, да сексуальным темпераментом. Даже Марина, - единственная, кого я любил, - при всей своей ядовитой хитрости была, в сущности, примитивна. Возможно, до сих пор мне просто не везло, но с Еленой я, пожалуй, впервые ощутил, какой магической, притягательной силой является для мужчины женский ум. Тот, кто пустил в оборот утверждение, будто ум женщины вреден для любовных отношений, ибо служит помехой в постели, ничего не понимал не только в любви, но и в сексе.

Дальнейший разговор с Еленой о делах становился бесполезным. Все мои попытки выудить хоть какую-то информацию она легко парировала своей очаровательной ложью. Я сознавал, что моя миссия в "РЭМИ" закончена, мне остается лишь с достоинством уйти, но не было сил оторваться от притяжения этой женщины.

- Вас что-нибудь еще интересует? - спросила она.

- Да нет, пожалуй, мои вопросы исчерпаны.

- Кажется, я вам не слишком помогла?

- Ничего, - ответил я, - как-нибудь отчитаюсь перед нью-йоркским начальством.

Повисла напряженная секундная пауза, надо было прощаться. В этот миг наши взгляды встретились, и, хотя она сразу опустила глаза, я успел заметить в них огонек любопытства. Оказывается, я тоже был для нее интересен! Разумеется, не в качестве представителя ООН (понимала же она, что я всего-навсего мелкий информатор). Нет, я прочитал в ее глазах тот самый, искренний интерес женщины к мужчине.

Черт возьми, я вырос в собственном мнении! Я готов был вернуться к прежнему высокомерию (самая умная женщина всё равно не преодолеет естественную женскую слабость). Но как раз бахвальство следовало в себе подавить. Елена действительно волновала меня. Она действительно казалась необыкновенной. И начинать с ней игру надо было с предельной осторожностью. Хотя рискнуть, конечно, стоило.

- Разве только последняя просьба, - сказал я. - Не сочтите за назойливость...

- Да, слушаю, - благосклонно откликнулась Елена.

- Я три часа провел за рулем, добираясь к вам. Сейчас мне предстоит обратная дорога. Подкрепите бедного путника хотя бы чашечкой кофе.

Она улыбнулась:

- Ну, конечно! Сейчас принесу. - Поднялась и вышла из кабинета. Ноги ее мне увидеть не удалось, она была в брючном костюме, но я успел украдкой, сзади, оценить ее фигуру и походку. Бедра у нее были по-девичьи узковаты, двигалась она легко, стремительно и собранно. Так ходят вполне уверенные в себе, довольные собой люди. И эта полубогиня сама, с готовностью отправилась выполнять мою просьбу, хоть, конечно, могла бы просто вызвать секретаршу!

Через несколько минут она вернулась и поставила на стол небольшой поднос: кофейник, две чашки, тарелка с бутербродами. Я непроизвольно дотронулся до этого подноса чуть раньше, чем Елена успела его отпустить, и мне показалось, что прикосновение с двух сторон к листу пластика на долю секунды соединило нас возбуждающим током. Есть нечто глубоко интимное в действиях женщины, приносящей мужчине еду. Нечто проистекающее из самой сути обоих полов, из вечности.

- Угощайтесь, господин представитель ООН! - засмеялась она. - Что, хлопотная работенка, приходится много разъезжать?

- Иногда случается. Вы ведь тоже не сидите безвылазно в этом медвежьем углу?

- Конечно. Я часто бываю в Петрограде.

- К сожалению, до сих пор я вас там не встречал.

- Что вы хотите сказать? - прищурилась Елена.

- Только то, что был бы рад вас снова увидеть.

В ее синих глазах я видел насмешку и поощрение. Пока она не отказывалась от игры:

- Мной так интересуется ООН?

- Нет, просто ОН.

Елена чуть нахмурилась, в голосе ее зазвучало высокомерие (однако без раздражения):

- Вы слишком вольно выходите за рамки служебных обязанностей. Вам не приходит в голову, что я могу быть замужем?

- О, простите, если так! Нам, холостякам, всегда кажется, что все вокруг свободны.

Упоминание о собственном холостом состоянии - обязательный элемент игры. Обычно это сразу смягчает женщину. С Еленой вышло иначе.

- Но ведь вы были женаты? - строго спросила она.

- Увы, два раза.

- Четыре! - вдруг сказала Елена и расхохоталась.

Я тоже рассмеялся:

- Откуда вы знаете?

Она всё не могла успокоиться, даже раскачивалась от смеха и говорила с трудом:

- Пока мы с вами беседовали об экономике, наши ребята прочесали Интернет... Когда я вышла за кофе, мне показали справку... Архивы полиции, где вы служили, закрыты для доступа, но архивы мэрии открыты... Браки, разводы... Вы лгун, вы невозможный человек, господин Фомин!

- Виталий.

- И что вы скажете в свое оправдание, Виталий?

- Только одно: когда вы спокойны, вы просто красивы, а когда смеетесь, вы прекрасны.

Она посерьезнела (чуть притворно):

- Чего же вы хотите?

- Всего две вещи: номер вашего "карманника" и надежду на встречу.

Со снисходительной усмешкой она продиктовала номер и добавила:

- Только учтите: я ничего не обещаю!.. Чему вы улыбаетесь?

- От вас я ожидал иного завершения. Большинство женщин после того, как называют номер, произносят именно эту фразу, слово в слово.

- Ну так и ступайте к своему большинству!

- Не могу, - печально признался я. - С той минуты, как я вас увидел, все остальные женщины для меня не существуют.

- Убирайтесь вон! - закричала Елена.


Проезжая на обратном пути мимо строящегося аэродрома, я сбавил скорость, чтобы еще раз его осмотреть. Значит, сюда должны садиться самолеты с рудой из Сибири? В жизни не слыхал, чтобы руду, пусть самую обогащенную, концентрат, возили не кораблями, не поездами, а самолетами. Тем более, в наше время, когда воздушные перевозки считаются опасными и страховые тарифы на них разорительны. Однако, главное заключалось даже не в этом. Главной загадкой была горка в начале самой длинной полосы.

И вдруг я вспомнил, что где-то уже читал о подобных горках. Ну конечно, читал: в старых дедовых книгах. В книгах по истории авиации!.. Мне стало немного жутковато. Я впервые понял, что имел в виду Беннет, когда говорил: некоторые факты выглядят полным бредом. Хотя проплывавшая слева от моей "Цереры" многокилометровая бетонная полоса, загнутая как гигантская лыжа, явно была реальностью.

Я велел Антону провести поиск в Интернете. Он выдал ответ через несколько минут. Всё подтвердилось, память меня не подвела. В тридцатых-сороковых годах прошлого века такие горки строили для того, чтобы облегчить взлет, - не посадку, а именно взлет! - сверхтяжелых, перегруженных самолетов. Скатываясь вниз, они быстрее набирали скорость для отрыва. А потом, в годы Второй Мировой войны, додумались применить для этих целей подвесные ракетные ускорители.

Ясности эта информация не прибавила, напротив, всё только запутывалось. Я мог еще понять, почему специалисты из "РЭМИ" выбрали горку и не захотели связываться с ускорителями: взлет великана - вроде полуторатысячетонного "Боинга-Карго" - с ракетными подвесками, чего доброго, вызвал бы панику даже в малолюдной и сонной Петроградской области. Грохот разнесся бы на десятки километров, а сполохи были бы видны еще дальше. Скорей всего, здесь я правильно угадал ход мыслей этих мудрецов. Но самое главное осталось для меня недоступным. Я никак не мог представить, чем собираются они так перегружать свои самолеты, чтобы те оказались не в состоянии подняться на собственных двигателях и для них вообще требовались хоть горки, хоть ускорители?!

Добавки лантаноидов многократно повышают адсорбцию водорода, но содержание этих добавок в сплавах-поглотителях совсем невелико. И огромные заводы, на которых получают редкоземельные элементы, дают - в весовом исчислении - не так уж много продукции: сотни тонн в год, самое большее - несколько тысяч. В год! Всё, что произведет фирма "РЭМИ" за неделю, без труда поднимет в воздух средний транспортник. Для того же, чтобы набить с перегрузкой такую махину, как "Боинг-Карго", нашим труженикам придется копить готовые слитки несколько месяцев.

Но это выглядело уже полным абсурдом: сваливать продукцию на складе, оттягивать поставки по контрактам - и ради чего? Ради бешеных страховых выплат за рискованные взлеты и неприятностей с воздушной инспекцией?

И еще. Для строительства такого циклопического аэродрома, конечно, требовалось разрешение не только местных, но и самых высоких московских властей. В прессе, в том числе в правительственных сообщениях, должен был остаться след. Нашим петроградским журналистам, изнывающим от скуки, сам Бог велел накинуться на подобное событие. Наконец, его не могли обойти вниманием западные средства информации, ведь такое чудо света видно с любого спутника. Нет, в Интернет не попало об этом ни единого слова. А на картах области многокилометровое бетонное поле обозначалось, оказывается, условным значком "служебный аэропорт, строящийся" (я этот скромный значок прежде и не заметил), как будто речь шла о заурядной посадочной площадке для вертолетов и легких самолетов.

Меня окружали сплошные загадки, а вернее - окружала сплошная ложь. Мне лгали все. Лгал скользкий господин Чуборь, изображавший сонное равнодушие, пока под днищем моей машины устанавливали "жучка". Лгали на фирме "РЭМИ", инсценируя беззаботную открытость. Лгала Елена, источавшая любезности по поводу моего визита и морочившая мне голову сказками о воздушных перевозках руды, в то время как в соседней комнате ее сотрудники копались в моем прошлом.

Даже Елена... Она мне нравилась, меня влекло к ней. Сейчас самому неловко было вспоминать, как я уже раздулся было от возбуждения, когда она принесла мне кофе. Но здесь я ничего не мог с собой поделать. Меня волновали ее обаяние и несомненный ум. Однако я отчетливо понимал, что она - мой противник. Возможно, самый сильный и самый изощренный из всех. И, как бы ни были ничтожны мои шансы добиться любви этой великолепной женщины, шансов переиграть ее в ходе расследования было еще меньше.

Мой начальник Беннет ожидал рапортов об успехе. Ожидала в его лице вся наша спецслужба, и более того - Организация Объединенных Наций. Ожидали от меня. А я по-прежнему ничего не понимал в происходящем.


В таких раздумьях я проскочил Подпорожье и Лодейное Поле. Моя "Церера" летела по пустынной дороге. С обеих сторон тянулся редкий зимний лес. Если какие-то следы былой человеческой деятельности здесь и сохранились, сейчас они были скрыты под снегом. Наверное, так выглядели эти места и пятьсот, и тысячу лет назад.

Впереди на встречной полосе возникла мчавшаяся со стороны Петрограда машина, промелькнула черной молнией, исчезла позади. Я и внимания на нее не обратил бы, если бы в тот миг, когда мы с ней разминулись, у Антона не прозвенела система опознавания: кто-то определил номер моей "Цереры". Что за фокусы? Когда меня проверяли посты дорожной полиции, я не беспокоился, но внезапная проверка здесь, на пустынном шоссе, меня слегка озадачила.

- Антон, - спросил я, - кто нами интересуется? Полицейские?

- Частная машина, - ответил он, - "Тритон", восемьдесят четвертого года. Я тоже могу установить их номер.

- Не надо, - отказался я.

Конечно, мой Антон мог отплатить хулиганам той же монетой: система опознавания входит в комплект любого автонавигатора и закон не запрещает частному лицу определять номера встречных машин. Другое дело, что такая проверка, по правилам этикета, считается верхом бестактности, попросту хамством.

- Они затормозили! - вдруг сообщил Антон. - Разворачиваются!

И я увидел на экране заднего вида, как большой, приземистый лимузин - не черный, а темно-зеленый - переваливает через разделительный газон на нашу полосу, потом берет разгон и начинает догонять мою "Цереру". Всё это выглядело сценкой из фильма в духе тех бандитских боевиков, что пачками снимали в начале века, а в стиле ретро иногда снимают и сейчас.

Я не прибавил скорость. В первые секунды, как ни странно, я даже не почувствовал настоящей тревоги. Мысли мои текли самым дурацким образом. Сперва мне вспомнилось, сколько боевиков я пересмотрел по телевидению мальчишкой, когда диктатура ПНВ любила напоминать, от какого кошмара нас избавила. Потом я стал размышлять о том, что Тритон - юноша с рыбьим хвостом вместо ног - был сыном бога морей Нептуна-Посейдона, а название автомобиля происходит от огромного спутника планеты Нептун, и потерял еще немного драгоценного времени, пытаясь припомнить, самая ли это крупная луна в Солнечной системе. И наконец, когда широченный, темно-зеленый и приплюснуто-скользкий "Тритон", настигая меня, заполнил весь экран и обозначился в боковом зеркальце, когда я уже забеспокоился и подумал о сигнале бедствия, меня вдруг совсем нелепо сковала мысль о Елене. Что-то вроде того, что, если я собираюсь завоевать такую женщину, то мне не к лицу впадать в панику. Как будто она могла меня видеть!

И я промешкал последние мгновения. А когда "Тритон" поравнялся со мной и с явной угрозой стал подрезать мою "Цереру", прижимая к обочине, когда я всё-таки всполошился и почти инстинктивно ткнул пальцем в красную кнопку, Антон бесстрастно сообщил мне, что сигнал бедствия не проходит.

- Как не проходит?!

- Заглушается направленным лучом, - отозвался Антон. И уточнил: - Источник - в соседней машине.

Черт возьми, об этом нетрудно было догадаться и без него! Рассудком я уже понимал: случилось именно то, чего я боялся, я угодил в ловушку, возможно, очень опасную. Но страх еще смешивался с ощущением нереальности, словно всё происходило во сне. Глушение, даже локальное, аварийной частоты, на которую настроены приемники дорожной полиции и службы спасения - это же не баловство и не хулиганство, а уголовное преступление. Такого просто не могло быть!

Но это было. Наяву. Массивный, темный, зелено-глянцевый "Тритон" снова и снова накатывался сбоку на мою машину и сбавлял скорость, заставляя меня тормозить. Сквозь его тонированные стекла, подобные черным зеркалам, я не мог разглядеть, кто меня преследует. Они, в свою очередь, не могли увидеть мою физиономию за окнами "Цереры", но, похоже, не сомневались, что в ней сидит именно тот, кто им понадобился.

Наконец, я вынужден был остановиться. "Тритон", чуть выскочив вперед, взвизгнул тормозами и встал наискось, закрывая мне дальнейший путь. Дорога в обе стороны по-прежнему была мертвенно пуста - ни людей, ни машин. Короткий, пасмурный ноябрьский день вскоре должен был смениться сумерками, но пока еще было достаточно светло.

Дверца "Тритона" распахнулась. Оттуда вывалилось приземистое человекоподобное существо необъятной толщины и, чем-то размахивая, бросилось к моей машине с ревом:

- Открывай, сволочь!!

Уже потом, обдумывая всё случившееся, я пришел к выводу, что в тот момент мне следовало бы рвануть с места задним ходом, попытаться выскочить из луча глушилки и всё-таки подать сигнал бедствия. Но я опять показал себя круглым идиотом. Я уставился даже не на самого беснующегося громилу, а на предмет в его руке. И увидев, что это заостренный ломик, перепугался не столько за себя, сколько за свою ненаглядную "Цереру", которую он мог изуродовать. Я приоткрыл дверцу и закричал унизительно тонким голосом:

- Что вам от меня нужно? Я - представитель ООН!

Дверца немедленно распахнулась настежь от сильнейшего рывка, громадная ручища сгребла мою куртку на груди под самым горлом и, словно тряпичную куклу, выдернула меня из машины. При этом я больно ударился головой, локтем, коленом. Ручища поставила меня на дорогу, оттолкнула назад, так что я привалился спиной к "Церере", и закатила мне оплеуху, от которой в глазах стали взрываться фейерверки.

Но сквозь их вспышки, сквозь боль и ужас я наконец разглядел своего мучителя: это был тот самый дутик, чудовищный мешок мускулов, которого я видел в фирме "ДИГО". А из "Тритона" тем временем вылез и поспешал к нам не кто иной, как хозяин дутика, милейший Вадим Викторович Чуборь собственной персоной. Куда только подевалась его сонливость! Он деловито оглядел в обе стороны пустую дорогу и остановился передо мной. Сейчас он не был бесцветным, его лицо раскраснелось, раскаленное злобой:

- Вот так встреча! Едешь из "РЭМИ"? Ты на них работаешь или у них тоже что-то вынюхивал?

- Я - представитель ООН...

Дутик нанес мне сокрушительный, но тупой удар кулачищем в грудь. Я понял, что это предупреждение. Если бы он с такой мощью ударил меня в лицо или в живот, я бы уже не поднялся.

- Ну, и что ты там разнюхал? - настаивал господин Чуборь.

- Ничего! Они всё врут. Так же, как и вы...

Дутик дал мне еще одну оплеуху. Похоже, он сдерживал свою силу, чтобы я не потерял сознание.

- Мы-то не врем! - засмеялся господин Чуборь. - В отличие от тебя. Мы всё делаем о-очень серьезно. Так что ты у них узнал?

- Не понимаю, чего вы от меня хотите...

- Я хочу знать, каким способом эти ублюдки грохнули наших ребят?! И на что они после этого надеются?!

- Они твердят то же, что и вы: несчастный случай.

- Несчастный случай будет с тобой, - посулил господин Чуборь. - Замечательная дорожная катастрофа. Образцовая. - И бросил дутику: - Пришпиль пока этого урода, я хочу посоветоваться!

Дверца моей машины по-прежнему была распахнута. Дутик положил свой ломик на дорогу и толкнул меня так, что я плюхнулся на сиденье "Цереры" боком к рулю. Потом он вытащил наручники, соединенные внушительной цепью, защелкнул один браслет у меня на правом запястье, а второй - на внутренней ручке дверцы. Господин Чуборь, что-то раздраженно ворча себе под нос, вынул "карманник", собираясь позвонить.

Всё свершалось с невероятной скоростью, точно видеокадры мелькали при перемотке, но я вполне отчетливо осознал, что сейчас погибну. Погибну, как те жертвы аварий, катастроф, пожаров, известия о которых вызывали у меня сожаление, но всегда казались чем-то далеким, не имеющим отношения к моей собственной бессмертной жизни...

То, что произошло в следующую секунду, я даже не могу отнести на счет своей сообразительности. Инстинкт самосохранения, который дед Виталий называл сильнейшим из всех природных, сработал почти рефлекторно. Я только успел заметить, что цепь наручников спасительно длинна, сантиметров двадцать, и в тот же миг повалился на спину мимо руля, натягивая цепь и прикрывая за собой дверцу. Изогнулся, свободной левой рукой выдернул из бардачка "наган", сразу сел, опять отбросив дверцу нараспашку, и запястьем прикованной правой руки взвел высокий курок. Он щелкнул именно так, как я хотел, - громко и звонко. Щелкнул в полной тишине, потому что дутик и господин Чуборь при виде оружия окаменели.

Я так страстно желал, чтобы мой револьвер оказался настоящим, что сам почти готов был поверить в такое чудо. И вид у меня был настолько решительный, что мои противники, похоже, не усомнились: этот странный ооновец, действительно, имеет право разъезжать по Петроградской области с боевым оружием. А я - по их испугу - с облегчением понял, что у них самих ничего огнестрельного при себе нет. (Слава законам бессмертного общества, которые грозят лютыми карами даже за случайно завалявшийся патрон!)

- Три шага назад! - скомандовал я дутику. - Руки за голову! - Это из меня выходили просмотренные в детстве боевики. - А ты, - обратился я к Чуборю, - выключи свою гавкалку! Соединиться успел?

Он в ужасе замотал головой, поспешно убрал "карманник" и тоже сцепил руки на затылке.

Долго оставаться в моем положении - сидя в раскрытой машине, боком к рулю и ногами на дороге, с прикованной правой рукой и оружием в левой, - конечно, было нельзя. Я должен был изменить ситуацию как можно скорее, пока у противников не миновал шок. Вот теперь в дело включился и мой разум.

- Это наган, - предупредил я. - Спуск со взведенным курком очень легкий, палец чуть дрогнет - и всё! - (Дутик и господин Чуборь, стоя передо мной навытяжку с руками на затылке, точно в исходной позе для гимнастических занятий, внимательно слушали.) - А пуля из мягкого свинца, - продолжал я, - и тупая, как бочонок. Она не пробивает человека, а разрывает, любое попадание смертельно. Так что, господа, не делайте резких движений! - (Опять цитата из боевика.)

Ответом мне было напряженное молчание.

Подумав секунду, я скомандовал господину Чуборю:

- Возьми у этого орангутанга ключ от наручников и подойди ко мне. Медленно!.. И держись всё время на одной линии с моим стволом и его тушей, чтобы я при малейшем сомнении мог одним выстрелом вывалить кишки из вас обоих!.. Так. Так. Отомкни браслет у меня на руке. Теперь на дверце. Возьми наручники и отходи.

Освобожденный, я встал у своей машины и перебросил "наган" в правую руку:

- Так!.. Бедняжка, у тебя, наверное, затекли лапы? - (Дутик растерянно моргал.) - Не спеша, только не спеша, опусти их и отведи локти за спину. А ты, - приказал я господину Чуборю, - застегни ему наручники повыше локтей! Не притворяйся, что не налезают, я немного разбираюсь в полицейской технике: браслеты чудно раздвигаются, а потом сами автоматически затягиваются... Вот, молодец! А еще пары наручников у вас в хозяйстве не найдется? Ну так сцепи ему еще и ножки. Для симметрии!

Господин Чуборь, двигаясь как в замедленной съемке, послушно всё исполнил и опять сложил руки на затылке.

Если мне цепи наручников этой системы казались длинными, то дутику они явно были коротки. Он страдальчески согнул свою тушу из-за соединенных за спиною рук и не очень устойчиво удерживался на скованных толстенных ногах.

Дорога по-прежнему была пустынной. Ветер стих. Сумерки еще не начались, однако уже потемнело оттого, что небо заволокли серые тучи. Стал падать снег - редкими, мягкими хлопьями. После ударов дутика у меня болели ребра и звенело в ушах, но окружающий мир выглядел таким обыденным, спокойным, что всё разыгравшееся здесь минуту назад казалось нереальным. Не хотелось верить в ненависть, вражду, угрозы. Непонятно было, что делать дальше.

Медленно и осторожно, придерживая большим пальцем, словно опасаясь случайного выстрела, я спустил курок "нагана". Господин Чуборь внимательно следил за моей рукой. Наши взгляды встретились. Мне показалось, что на его лице промелькнула презрительная ухмылка. Он явно истолковал мои действия как нерешительность, как неспособность убить.

И тут я взорвался! Боль от побоев, пережитый страх, отчаянье от собственной беспомощности слились в такой приступ ярости, какого я сам от себя не ожидал. Я схватил "наган" за ствол и со всего размаха ударил рукояткой. Мне хотелось расквасить господину Чуборю физиономию, но в последний миг я всё-таки не смог метить человеку в лицо, изменил направление, и мой удар обрушился ему пониже плеча. Что-то хрустнуло. А я, вконец ошалев, продолжал бить, бить, бить. Дед Виталий был не совсем прав, когда говорил, что у игрушечного "нагана" мягкая сталь. Нестреляющее оружие оказалось прекрасной палицей, ствол ничуть не согнулся!

Господин Чуборь даже не пытался уклониться. Он покорно подставлялся побоям, держа руки на затылке, лишь вздрагивал при каждом ударе и побледнел. Я, кажется, сломал ему ключицу. Только тогда, когда я, запыхавшись, остановился, он тихо сказал с упреком:

- Вы меня убьете.

- Надо бы, - проворчал я.

Он кивнул, словно соглашаясь, и его вырвало на снег отвратительной, едко пахнущей зеленью. Я едва успел отскочить на шаг. Так они и стояли передо мной: склонившийся, скованный тесными цепями дутик и согнутый господин Чуборь, сотрясаемый рвотными спазмами.

Вспышка ярости у меня улеглась. Пришло понимание, что я ничего не выиграл, напротив, только теперь попал в настоящую беду, из которой надо как-то выпутываться.

Я снова взял "наган" за рукоятку, взвел курок и рявкнул:

- Говори, подонок!

И господин Чуборь заговорил - торопливо, невразумительно. Я с трудом улавливал смысл в потоке сумбурных слов, доносившихся до меня с запахом блевотины. Приходилось перебивать его, требовать объяснений, и в конце концов мне стал открываться подлинный ход событий.

Погибшие у Речного вокзала Илья Жиляков и Александр Самсонов были никакими не пиарщиками, а бойцами службы безопасности корпорации "ДИГО". Этой службой командовал, по совместительству с отделом общественных связей, сам господин Чуборь. Фирма "РЭМИ" раздражала дигойцев давно: вынырнула откуда-то из небытия, рудник у нее в Сибири сомнительный, руды тощие, заводик в Пидьме тоже какой-то странный, технология непонятна. И в то же время эти новички выбрасывают на рынок всё больше продукции высочайшего качества, теснят конкурентов.

Корпорация "ДИГО" давно уже, - сперва по-хорошему, потом всё более настойчиво, - предлагала подозрительной фирме объединение (по сути - подчинение) на самых выгодных условиях. Там и слушать ничего не желали, всё отвергали сразу.

Тогда, наконец, в "РЭМИ" послали Жилякова и Самсонова с последним ультиматумом: или раз-навсегда делим рынок, вы больше не перехватываете у нас заказчиков, или - берегитесь, будет плохо! Жиляков и Самсонов передали ультиматум и поехали домой, в Петроград. По дороге позвонили в "ДИГО", сообщили: руководство "РЭМИ" обещало подумать и дать окончательный ответ в ближайшее время. Вот он и вышел - ответ: ребята даже не доехали до дома!

Сегодня господин Чуборь с помощником (дутиком) отправились вовсе не с визитом в "РЭМИ". Они хотели только покрутиться вокруг этой фирмы, половить телефонные разговоры, вообще поразведать, что можно. И за мной они специально не следили. Просто повстречали на пустынной дороге мою машину, засекли номер и увидели, что он им знаком: на этой машине вчера к ним приезжал странный тип с идентификацией ооновского сыщика. Сейчас он (то есть, я) возвращался явно из "РЭМИ". Вот они и решили его (меня) остановить и порасспросить немного.

- А потом - убить? - усмехнулся я.

- Ну что вы! - воскликнул господин Чуборь. - Так, припугнуть немножко...

- А если бы я заявил в полицию?

Господин Чуборь смущенно умолк.

- Опусти руки! - приказал я ему.

Жалобно постанывая и морщась от боли, он выполнил команду. Левая рука его повисла, неестественно прижатая к телу. Ну так и есть, ключица.

Я лихорадочно обдумывал ситуацию. То, что я сумел узнать, было очень важно, расследование сдвинулось с места. Зато я угодил в настоящий капкан! Ведь теперь эта милая парочка, господин Чуборь и его боевой слон, сами, наверняка, поспешат в полицию с жалобой на меня. Показания двоих пострадавших окажутся весомей, чем показания одного, к тому же за их спинами будет вся мощь юридической службы гигантской корпорации.

Конечно, в суде я стану твердить, что они остановили меня на дороге, заглушили сигнал бедствия, напали первыми, что дутик меня избил. Но у меня как будто ничего не сломано, все кости целы. А вот то, что я сам проделал с господином Чуборем, в юридических терминах именуется тяжкими телесными повреждениями. И по нынешнему уголовному кодексу Российской Конфедерации мне за это причитается, как минимум, десять лет тюрьмы. Если же приплюсуют угрозу оружием (а приплюсуют обязательно, ведь Чуборь и дутик не знали, что мой револьвер не настоящий, у него даже патроны в барабане блестели), дело потянет, самое меньшее, лет на двадцать.

Надо было действовать. Я взял "наган" в левую руку, поднял с дороги ломик, подошел к "Тритону", распахнул его дверцу и, насколько смог размахнуться, ударил острием ломика по автонавигатору. Дутик и господин Чуборь настороженно за мной следили, но не шелохнулись: "наган" всё время был направлен в их сторону.

- А ну, отверните морды, - закричал я, - здесь не стриптиз!

Они поспешно отвернулись, а я, обливаясь потом от натуги, продолжал бить и бить ломиком, пока не раскрошил их автонавигатор до полной непригодности. Потом отложил на секунду ломик, нашарил в кармане пачку сигарет, где вперемешку с нормальными лежали слезоточивые, хотел отобрать две-три штуки, тут же решил, что отбирать некогда, и забросил всю пачку за спинку заднего сиденья.

- Можете смотреть! - объявил я, возвращаясь от "Тритона" к своей "Церере".

Конечно, я шел на отчаянный риск, но у меня не осталось выбора. Торчать на дороге и дальше в нашей ситуации было немыслимо. А бросить этих двоих без присмотра я пока не мог.

- Сумеешь вести машину вручную? - спросил я господина Чуборя. - (Он отрицательно покачал головой.) - Ладно, тогда сними со своего бронтозавра наручники, возьми у него "карманник" и вместе с наручниками принеси мне. Свой "карманник" давай тоже!

Охая, действуя одной правой рукой, господин Чуборь всё исполнил. Я бросил оба "карманника", две пары наручников и ломик на пол "Цереры" у переднего сиденья. Дутик, разминая освобожденные руки и перетоптываясь на раскованных ногах, сверлил меня черными ненавидящими глазами.

- Садитесь в машину! - скомандовал я парочке. - Толстяк за руль, ты - рядом. Поедем в Петроград. Держитесь всё время впереди меня, и без фокусов! У въезда в город я отдам "карманники", и мы расстанемся.

План у меня был самый простой: путь до города займет полтора-два часа; мои противники за это время никуда не сумеют позвонить, потому что я лишил их связи, а вот я успею обратиться к Беннету и рассказать, во что я вляпался. Вся моя надежда - только на Беннета. Пусть надавит по своим ооновским каналам, хоть на российский МИД, хоть на самого президента Евстафьева, чтобы прикрыть меня, прежде чем закрутятся полицейский и судебный механизмы.

- Всё поняли, ребятки? - спросил я. - Тогда - в путь!

Я не зря торопился: едва мы отъехали, как по встречной полосе пронеслись два рефрижератора. Могу себе представить, что случилось бы, если б их водители застали дивную картину: меня, стоящего с револьвером, а передо мной - скованного дутика и господина Чуборя с руками на затылке.

Но после того, как рефрижераторы скрылись, дорога вновь опустела в обе стороны, и почти сразу начались те самые фокусы, которых я опасался. Я не успел еще набрать вызов Беннета, как "Тритон", кативший передо мной, резко увеличил скорость, словно пытался оторваться. Машинально я тоже дал газ, на спидометре замелькали цифры - 150, 160, 170, а проснувшийся Антон встревоженно заворчал:

- Опасно! Скользкое покрытие!

Опять в решающие секунды сказалась моя замедленность мышления. Нечего было гнаться за "Тритоном", я должен был прежде всего дозвониться до Беннета, а там - будь что будет. Но вместо этого я перепугался, что мои противники улизнут и примчатся в ближайший полицейский участок. Я дал себя спровоцировать - и кому! - безмозглому дутику, вконец обезумевшему от жажды мести.

"Тритон" внезапно ушел влево, чуть сбавив скорость, а когда я с разгона поравнялся с ним, резко накатил сбоку на мою "Цереру". На сей раз он не прижимал меня к обочине, а пытался сбросить с дороги, тем более, что справа от нее тянулся глубокий откос. Инстинктивно я не затормозил, напротив, еще сильней нажал на газ и вырвался вперед. Мой Антон заверещал в панике, но только этот рывок и спас меня: массивный передний бампер "Тритона" прошел в нескольких сантиметрах от заднего бампера "Цереры".

Теперь мы поменялись ролями: я удирал, они преследовали, мы неслись на бешеной скорости, и это не могло продолжаться долго. Мощный "Тритон" всё равно бы меня догнал. Я видел на экране заднего обзора, как вырастает его лягушачий темно-зеленый корпус, как он смещается влево, примеряясь для окончательного удара. И тогда, оторвав одну руку от руля, я трясущимися пальцами набрал на пульте Антона сигнал воспламенения слезоточивых сигарет. Тех, что неведомо для господина Чуборя и его дутика сейчас валялись в их машине за спинкой заднего сиденья...

Я не собирался убивать своих противников. Я надеялся только ошеломить их, задержать, чтобы уйти от погони и спастись. Если бы у них работала система безопасности, всё так бы и получилось: кондиционер включился бы на полную мощность и продул салон от газа. Но я сам раздробил автонавигатор "Тритона" со всеми блоками безопасности, кондиционер не действовал. Те двое не успели даже открыть окна. Скорей всего, они вообще ничего не успели понять, ослепленные и задыхающиеся. Шутка сказать: сразу пять слезоточивок на внутренний объем кабины!

Я видел на экране, как "Тритон" позади меня заюлил, заметался, потом его понесло вправо, словно он всё еще пытался настигнуть мою "Цереру" и хоть самоубийственно протаранить. Не настиг, ему не хватило считанных метров. Со всей своей бешеной скоростью он врезался в ограждение дороги, пробил его, как картонное, взлетел над откосом. Кренясь в воздухе, далеко пролетел по дуге - и упал прямо в россыпь небольших гранитных валунов, какими богаты здешние места. Даже с выключенными наружными микрофонами я услышал в кабине "Цереры" тяжкий, хрусткий удар...

Я затормозил, остановил машину, выбрался на дорогу. Меня трясло от нервного озноба. Уже наступали сумерки, и расколотый корпус "Тритона" среди валунов казался темной массой. Над ним короной плясали трескучие бело-голубые огоньки: горел водород, выходивший из разбитых кассет с поглотителем. Бежать туда было бесполезно, мои преследователи, наверняка, погибли. Из-за того, что я устроил, у них даже не могли выстрелить защитные подушки. А впрочем, при таком ударе и подушки не спасли бы.

Задыхаясь, как будто сам наглотался слезоточивого газа, я сел за руль и рванул с места. Надо было поскорей оказаться как можно дальше отсюда.

- Катастрофа! - забеспокоился Антон. - Мы - свидетели! Надо сообщить...

- Молчи, дурак! - прервал я.

Моим первым побуждением было стереть в его памяти запись всей сегодняшней дорожной обстановки, словно мы никуда и не выезжали. Потом я вспомнил, что меня дважды засекали посты областной дорожной полиции, а значит, мое присутствие на трассе отмечено. Тогда я стер только запись нескольких километров - от момента встречи с "Тритоном" до момента его крушения - и подогнал хронометраж. При беглом просмотре такой разрыв в кадрах, где всё несется и скачет, непросто будет заметить.

А больше я ничего не делал до самого Петрограда, только вел машину. Не хватило духу даже позвонить Беннету. Мне было страшно. Не могу сказать, чтобы я жалел погибших мерзавцев, но само сознание, что я стал причиной смерти двух человек, тяжко давило меня. Не говоря уже об опасениях за собственную голову. То, что я сотворил, по закону можно было расценить, как полновесное умышленное убийство. За это полагалась смертная казнь с предварительным тюремным заключением от трех до восьми лет. (Отсрочка исполнения, по замыслу нынешних гуманных законодателей, должна была уменьшить риск судебных ошибок. Если за эти годы всплывут доказательства невиновности, осужденного успеют оправдать живым.)


Дорога в город привела меня к мосту через Неву, и на вершине его я остановил свою "Цереру". Уже совсем стемнело. На левом берегу, за Речным вокзалом, где начинались заселенные кварталы Петрограда, зажглись оранжевые и белые светящиеся полосы вдоль набережных и над улицами. Я осторожно выбрался из машины, подошел к перилам моста, немного постоял, привалившись к ним, как бы в задумчивости. И убедившись, что вокруг ни души, бросил вниз, в черную искрящуюся воду, ломик, обе пары наручников и два "карманника" погибших бандитов. Корпуса "карманников" я предварительно расколол ломиком, чтобы, чего доброго, не всплыли.

Потом я сел в машину и съехал с моста назад, на правый берег. Никакая сила не могла сейчас заставить меня продолжить путь по левому берегу, мимо того места, где погибли Жиляков и Самсонов. И пересекать центр города мне тоже не хотелось. Двигаясь опять вкруговую, полутемными "собачьими" районами, я вернулся к Ланской. Всего в нескольких окнах нашей пятиэтажки горел свет: рабочий день закончился, большинство офисов опустели.

Меня всё еще трясло от пережитого. Болели ребра, отбитые дутиком, ныли ушибленные скулы. Я поднялся в квартирку-офис, первым делом выпил большую стопку водки, потом выкурил сигарету. Надо было взять себя в руки и что-то делать. Хотя бы самое необходимое.

Превозмогая боль и усталость, я достал из сейфа сканер, спустился к "Церере", включил в ней телевизор погромче и поймал местные новости. Потом обошел вокруг со сканером в руке. Он молчал. Значит, подслушку к моей машине в фирме "РЭМИ" не прилепили. (Спасибо, Елена Александровна, хоть за это!) А в новостях, перечисляя дорожные происшествия, ни слова не сказали о катастрофе "Тритона". Видимо, его еще не обнаружили.

Я опять поднялся в офис, чуток отдышался, собрался с духом - и вызвал Беннета по шифрканалу. Он сумрачно выслушал мой рассказ обо всем, что случилось. Немного помолчал, оценивая информацию. И неожиданно спросил:

- Ты уверен, что эти парни погибли?

- Уверен.

- Оба?!

- Там просто невозможно было уцелеть.

Беннет покачал головой:

- Поздравляю, Вит, поздравляю. Ты делаешь успехи. Помнится, еще год назад ты не мог даже выстрелить в толпу террористов. А сейчас с такой изощренностью прихлопнул двух профессионалов. И убежден, что не засветился?

- Надеюсь на это. Погибшие никому не успели сообщить о встрече со мной. А полиция, самое большее, сможет установить, что я сегодня проезжал по той дороге. Доказать, что у меня был конфликт с разбившимися, почти невозможно.

- Твои отпечатки пальцев? - спросил Беннет.

- На "Тритоне" их нет. Когда я лез туда, чтоб расколотить автонавигатор, дверца была приоткрыта, и я распахнул ее не рукой, а ломиком. Отпечатки мои были только на пачке сигарет, которую я забросил им за сиденье. Но пачка, наверняка, сгорела. Да и сам "Тритон" обгорел... Вот что, - вспомнил я, - у погибших в легких должны остаться следы слезоточивого газа. Грамотный медицинский эксперт вместе с хорошим химиком на вскрытии могли бы это установить.

- Ты думаешь, ваше полицейское следствие полезет в такие тонкости? - усомнился Беннет.

- Не думаю. Скорей всего, если и обратят внимание на легкие, просто посчитают, что те бедняги умерли не сразу после удара и успели надышаться гарью.

Беннет кивнул:

- Хорошо, Вит! Не беспокойся за свою задницу. Если к ней начнет подбираться ваша полиция, мы сделаем всё, чтобы тебя прикрыть. Действуй дальше. Меня сейчас больше всего интересует информация об этой загадочной фирме "РЭМИ".

- Подожди. Сначала я должен всё обдумать.

- Что тебя еще беспокоит? - насторожился Беннет.

- Многое. Прежде всего то, что наша Служба по уставу может действовать только открытыми методами. А я превратился уже в секретного агента, который занимается тайными операциями, вплоть до убийства.

- Ну, Вит, - Беннет сморщился, - ты же понимаешь: закон - одно, а жизнь - это совсем другое.

- Понимаю, - сказал я. - И хочу тебя спросить о той же "РЭМИ": как получилось, что строительство такого гигантского аэродрома ни единым словом не отозвалось в прессе? Ведь его нельзя не заметить со спутников. Наша Служба, да и комиссия ООН по разоружению, просто обязаны были всполошиться.

- Видишь ли, - замялся Беннет, - к нам, конечно, поступала информация об этом строительстве. Мы изучали спутниковые снимки. Но, поскольку выяснили, что объект не государственный и не военный, решили не поднимать шум.

- Договаривай до конца! - потребовал я. - Что значит - не поднимать шум? Получается, вы отслеживали и пресекали все сообщения на эту тему, чтобы они не попали в Интернет?

Он вздохнул:

- Можно считать и так. Мы не хотели преждевременной огласки. Но информация об аэродроме была одним из тех сигналов, которые заставили нас обратить внимание на фирму "РЭМИ". И заняться расследованием, казалось бы, заурядного случая с машиной их конкурентов, улетевшей в реку.

- Замечательно! - сказал я. - О чем ты еще умолчал, когда бросал меня в эту мясорубку?

- Вит, не пытай меня! - взмолился Беннет. - Мы здесь, в нью-йоркском Управлении, как на высокой горе: видим далеко, но не различаем деталей, а в них-то вся суть. Прошу тебя, действуй дальше! Любая поддержка тебе обеспечена.

- Я же сказал: сначала я должен всё обдумать.

- И сколько ты собираешься думать?

- Не знаю. Может быть, два дня. А может быть, неделю. Не торопи меня!

- Ну, думай...

Голографическая физиономия Беннета провалилась в погасший экран компьютера.

А я после всего пережитого чувствовал себя смертельно усталым и еще - грязным. Не было сил даже доехать до гостиницы. Я решил заночевать в квартирке-офисе. Ванна здесь была, я мог принять душ. Правда, в гостинице действовало круглосуточное кафе, там я получил бы ужин. А здесь в холодильнике на крохотной кухне, кроме бутылки водки, стояли только банки с пивом. Да еще нашлись в тумбочке соленые орешки к тому же пиву, баночка кофе и сладкие сухарики. Но я от усталости почти не хотел есть.

С банкой пива и пакетом орешков я вернулся из кухни в комнату и опять уселся в кресло перед компьютерами. Поглядел на снимок ночного Петрограда прошлого века, он всегда меня успокаивал. Поглядел на фотографию деда (я увеличил ее с пенсионного удостоверения). Поглядел на висевший рядом, обязательный для моего офиса, портрет Генерального секретаря ООН Ричарда Хорна, "президента планеты", как льстиво называли его комментаторы, представительного темнокожего господина из австралийских аборигенов. Сама его внешность служила лучшим доказательством того, что победители в Контрацептивной войне вовсе не были шовинистами и расистами.

И тут я невольно подумал о портрете над рабочим столом Елены. И вспомнил, наконец, кто на нем изображен! Конечно, конечно, дед рассказывал мне об этом человеке, я читал о нем в дедовых книгах. Как я раньше не догадался!

Я достал из книжного шкафа том старинной энциклопедии советских времен, быстро перелистал, нашел нужную статью. Конечно, это он! Здесь, в энциклопедии, на крохотной фотографии, точно такой же, как в кабинете Елены на холсте в золоченой раме: лицо пророка, седая борода, строгий взгляд сквозь стекла очков.

Ну и ну! Чудные дела творятся в две тысячи восемьдесят пятом году в лесах на Свири под портретом Циолковского!


10.


На следующее утро я съездил в гостиницу, плотно позавтракал, собрал кое-какие вещи. Потом вернулся в квартирку-офис. По дороге накупил всевозможных продуктов и набил ими холодильник на кухне. В ближайшие дни я собирался работать. По-настоящему, безвылазно. Так, как не работал со дня своего зачисления в спецслужбу ООН, а может быть, и за всю жизнь.

Включив оба компьютера, я первым делом внимательно просмотрел новостные передачи местных каналов. Все они дружно сообщили, что в Лодейнопольском районе, под откосом, недалеко от шоссе, найдена разбитая и обгоревшая машина марки "Тритон". Судя по номеру, она принадлежала некоему Эдуарду Просецкому (на экране появлялась толстая харя дутика), профессиональному охраннику, в последнее время нигде не работавшему. (Вот так здрасьте! Даже не знаю, что больше меня удивило: то, что этот безмозглый мешок мяса носил вполне нормальное человеческое имя, или то, что его служба в фирме "ДИГО" была тайной.)

В кабине "Тритона" спасатели обнаружили два раздавленных, обожженных трупа. Как ни поразительно, у обоих погибших не было при себе ни карманных компьютеров, ни вообще каких бы то ни было документов, которые могли бы послужить идентификации. Личность одного погибшего эксперты всё же сумели установить: это владелец машины. (Еще бы не установить, по комплекции!) Опознать другого не удалось.

Автонавигатор при катастрофе был разбит вдребезги, даже аварийный маячок не успел подать сигнал тревоги. Защищенный блок записи дорожной обстановки уцелел, но никакой информации на нем не оказалось. Похоже, хозяин его вообще никогда не включал.

"Тем не менее, - утверждали ведущие, - причины катастрофы совершенно ясны. В крови у погибших найдены следы наркотика. Разрушенная дорожная ограда, расстояние, которое пролетел "Тритон", характер его повреждений позволяют оценить скорость в момент падения под откос: двести тридцать - двести сорок километров в час. Безумное лихачество в состоянии наркотического опьянения, проклятье наших транспортных артерий, до каких пор будет оно губить человеческие жизни?!.. Вместе с тем, нельзя не сказать и о низком качестве антиобледенительной обработки шоссейного покрытия. Дорожная служба области, как всегда, оправдывается недостатком средств и ссылается на малую интенсивность движения. Но наши налогоплательщики..."

Все комментаторы пели почти одно и то же. Явно озвучивали, с небольшими вариантами, единственную полицейскую версию. Но я не сомневался, что в фирме "ДИГО" случившееся поймут по-своему: как продолжение военных действий со стороны "РЭМИ". Опять разбитая машина, опять двое погибших.

Однако мне сразу бросились в глаза и настораживающие различия с катастрофой у Речного вокзала. Если тогда городские телевизионные программы захлебывались подробностями, то сейчас всё шло как-то под сурдинку. Никто не искал родных и знакомых погибшего Эдуарда Просецкого, чтобы взять у них интервью. (В архивах мэрии, куда я заглянул, дутик числился одиноким, но хоть какие-то близкие у него же, наверное, были?)

Еще любопытней выходило с покойным Чуборем. Никого из комментаторов почему-то не распаляла загадка его неопознанного трупа. (А уж чем не сенсация!) Никто из петроградских жителей не заявил в полицию о его исчезновении. (Правда, если верить архивам мэрии, он тоже не имел семьи.) Но самым поразительным было поведение фирмы "ДИГО". Я просмотрел в Интернете ее текущие сообщения: обычный поток деловой информации. Ни слова о том, что у них пропал сотрудник. (И какой! Начальник отдела по связям с общественностью, он же начальник службы безопасности!) Ни звука, ни малейшего намека. Что жил на свете господин Чуборь, что не стало его - никакой разницы. Неужели они собрались вообще скрыть его гибель? Но такое просто невозможно в бессмертную и компьютерную эпоху...


Я переключил большой компьютер с текущего приема в режим глубокого поиска информации. Последние новости были важны, и я собирался за ними следить, но главное сейчас скрывалось в дебрях Интернета. Задача, которую я сам себе поставил, подавляла масштабами. Я вовсе не был уверен, что мне она по плечу. Конечно, я мог бы связаться с нью-йоркским Управлением и потребовать, чтобы там мобилизовали бригаду аналитиков. Раз уж Беннет обещал моему расследованию высший приоритет, пусть выполняет все мои капризы. Однако я был сердит на Беннета. Он скрывал от меня важнейшую информацию. Ему, видите ли, казалось, что так будет лучше для дела. В результате я чуть не погиб. И теперь, в свою очередь, я хотел доказать ему, что справлюсь со всей проблемой вообще без посторонней помощи.

Я вывел на экран компьютера карту мира и удалил с нее окрашенные голубым ооновским цветом зоны протекторатов и лагерей. За исключением этих аномальных регионов, вся обитаемая территория планеты, все страны, как единое целое, должны были стать объектом моего исследования.

Вначале я собирался установить глубину поиска в десять лет. Потом, испугавшись объема, сократил до пяти. И наконец, подумав, окончательно принял семь. Я должен был отыскать - ни много, ни мало - все сообщения мировых и местных агентств, телевизионных каналов, периодических изданий, вплоть до самых захолустных, о случившихся за эти годы катастрофах, несчастных случаях, самоубийствах, загадочных исчезновениях. И проанализировать, сопоставляя с одновременными коллизиями экономической жизни: с колебаниями курсов акций, банкротством фирм, их слиянием и возникновением новых; с изменениями цен, течением товарных и денежных потоков, инвестициями, переделом рынков сырья и сбыта; с принятием законов, регулирующих предпринимательскую деятельность, с налогами, тарифами, учетными ставками; наконец, с политической борьбой, программами партий, результатами выборов.

Объем информации, который предстояло перемолоть, был чудовищным. Первые двое суток ушли у меня на составление программы, способной с ним справиться. Я говорю "суток", потому что работал днем и ночью. Когда усталость одолевала, валился на диван, забывался сном на несколько часов, затем вставал, пил крепкий кофе и опять садился к компьютеру. Беннет один раз попытался было вызвать меня по шифрканалу, но я огрызнулся на него так, что он вмиг исчез.

Мне помогло полученное когда-то высшее образование химика-технолога. Вернее, то, что от него осталось в памяти - не компьютерной, а моей собственной. По аналогии с моделированием химических реакций, я сумел - для укрощения лавины информации - придумать нечто вроде текучего трехмерного графика событий. Влияние чрезвычайных происшествий должно было проявляться в нем яркими пятнами - препятствиями и завихрениями, изменяющими поток.

В середине третьих суток этой сумасшедшей работы, когда мне показалось, что отладить программу лучше, чем есть, я уже не смогу, я запустил ее в действие. Мой большой компьютер тихо заурчал, погружаясь в архивные глубины Интернета, просеивая, как песок, миллионы фактов, сообщений, комментариев, нащупывая связи, выстраивая последовательности. На экране успокоительно искрились бессмысленные звездные узоры. Теперь мне оставалось только ждать. Я не мог даже приблизительно представить, сколько времени займет весь процесс.


"Медленно тянулись часы..." Кажется, я начал мыслить фразами из плохоньких детективных романов своего детства. Но часы, действительно, тянулись и тянулись. Компьютер еле слышно стрекотал, перерывая недавнее всемирное прошлое. Я курил, поглядывая на фотографию старого Петрограда, на полки с книгами. Хорошее мне досталось наследство: русские классики, поэтические сборники. Дед любил поэзию.

На одной из полок, за томами, укрытые на всякий случай от любопытных взглядов подруг, которые порой посещают меня в квартирке-офисе, стояли несколько толстых тетрадей - дневники деда. Когда я был подростком, он, по его словам, провел их ревизию. Попросту говоря, выдрал то, что могло смутить мою неокрепшую душу. Наверное, там было кое-что о женщинах, которых мой добрый дед Виталий - в молодом, да и в немолодом возрасте - щедро одарял своей любовью. (Бабушка никогда ни о чем не догадывалась. Дед, похоже, удивительным образом сочетал в себе нерушимую преданность семье с неутолимой влюбчивостью. Я сам, с немалым удивлением, узнал об этом лишь после его смерти, когда случайно наткнулся на кое-какие старые письма. И пожалел, что мне и здесь досталась только часть его таланта.) А всё оставшееся в дневниках после удаления опасных страниц дед мне читать разрешил. Даже советовал: может пригодиться!

Он ведь мечтал, чтобы я занимался наукой. Но никогда, ни к чему меня не принуждал. Всегда говорил: думай сам, Виталька, выбирай сам. Из его дневников я понял, что это была мудрость, купленная горьким опытом. Со своим сыном, моим отцом, дед был далеко не таким терпимым. И потом всю жизнь мучился раскаянием.

А началось с того, что в год московской олимпиады и разгоравшейся афганской войны деда выгнали из любимой физики не просто так, а с хорошим волчьим билетом. Теперь не то, что в другой научный институт, - на любой мало-мальски приличный завод ему не было хода навечно (казалось, именно такой срок отмерен тогдашней власти). Помогли приятели-скалолазы: устроили его мастером в телевизионное ателье, и он начал ходить по квартирам.

Нет худа без добра. Именно так, явившись по вызову с паяльником и тестером, холостой тридцатитрехлетний дед познакомился с клиенткой, которая стала моей бабушкой. Потом на свет появился мой отец. А потом - начало рушиться всё вокруг.

Может быть, то, что детство отца пришлось на эпоху всеобщего распада, тоже сказалось на его психике? Говорят, для ребенка мир всегда устроен разумно, а взросление - постепенное познание неразумности мира. Но это относится к временам спокойным. Отцу, родившемуся в год смерти Брежнева и поступившему в первый класс в 1989-м, когда уже начинался голод, когда экран телевизора ежевечерне, как дверца адской топки, открывался в пылающий кошмар всё новых национальных погромов, когда взрослые вокруг захлебывались от взаимной ненависти и яростных обвинений, - моему бедному отцу почти не досталось младенческих иллюзий мировой гармонии.

А тут еще - дед, который упрямо пытался лепить из него нечто прямо противоположное тому, что ежедневными, ежечасными ударами выковывала жизнь. Поблекшие каракули шариковой ручки на пожелтевших, истрепанных страницах дедовых тетрадей донесли до меня страсти тех далеких дней.

При Горбачеве дед вернулся было в науку, откуда уже бегом бежали в коммерцию травившие его когда-то партийно-комсомольские активисты и гэбэшные стукачи, и где уцелевшие исследователи работали теперь за гроши, на одном энтузиазме. Но тут распался Советский Союз, начались злополучные рыночные реформы. Россия была отброшена в первобытный капитализм, научная система ее развалилась, да и сама наука вызывала у новых хозяев жизни - перекупщиков и бандитов - только презрение.

Руководители института, где трудился дед, советские ученые номенклатурщики, недолго колебались в выборе между наличными долларами и туманными перспективами сверхпроводимости. Они распродали экспериментальные установки на цветной металл, а помещения лабораторий сдали коммерсантам под склады и офисы. Дед, которому было уже под пятьдесят, снова оказался на улице - мрачной и голодной питерской улице середины девяностых.

Он не хотел эмигрировать, не хотел ездить "челноком" за польскими рейтузами, не хотел разливать по бутылкам поддельную водку, служить сторожем или торговать в ларьке пивом и тайваньскими презервативами. И нашел, наконец, в родном городе работу по специальности: какой-то бизнесмен, оценив познания деда в физике и электронике, нанял его собирать металлоискатели. (В тогдашней очумевшей России целые отряды авантюристов кинулись просвечивать землю. Кто надеялся найти клады, кто - оружие на местах боев.)

Когда его сын-подросток, мой будущий отец, возвращался из школы, дед обычно сидел с паяльником или отверткой в руках, выполняя очередной заказ. И у них начинались разговоры о науке, быстро переходившие в споры.

- Интеллект движет историю, - говорил дед, - мыслью всё создается! Додумался человек до паруса - будут корабли, торговля, географические открытия. Додумался до железобетона - будут небоскребы, тоннели, мосты. Что один раз придумано, вечно потом работает и пользу приносит. Вот это урожай! Только у мысли такое чудесное свойство! Нам семьдесят лет всякую чушь про классы талдычили. А на самом-то деле, интеллигенция на свете - единственный класс-производитель!

Возражения моего отца дед записывал в дневник не так подробно, как собственные рассуждения, но я мог догадаться о причинах отцовского скепсиса. Бедность действовала на молодое сознание убедительней любого красноречия.

- Да, - горячился дед, сидя с отцом над скудным обедом, приготовленным бабушкой, - сейчас мы нищие, а торгаши и разбойники в роскоши купаются. Так это же безумие! Какие, к черту, реформы? Перевернули человеческое естество, брюхо и кишки поставили над мозгами - вот и все реформы! Кошку вместо наших реформаторов посадили бы, она бы такие реформы не хуже провела.

И начинал снова и снова уговаривать отца, которому хотелось после школы пойти учиться на юриста:

- Хочешь всерьез послужить России, иди в науку! Не может сумасшествие длиться бесконечно. Отрезвление придет - и оживет страна! При нашем безлюдье и наших просторах - одно у нас спасение: в высочайшей науке и технике. Не на кого России больше рассчитывать, кроме своей собственной интеллигенции... Да ведь если уничтожат ее сейчас, как Сталин крестьянство уничтожил, не только в России, во всем мире свет погаснет! Ну, не полных же кретинов мы себе выбираем! Они поймут, наконец, поймут!

Один тогдашний ответ отца сохранили страницы дневников:

- Ты на меня так давишь, как будто выбор есть.

И дед сникал. Своей кустарщиной он зарабатывал семье на еду и на одежду из "секонд-хэнда". Оплатить учебу сына на юридическом факультете он и мечтать не мог.

Отец поступил на пока еще бесплатный радиотехнический факультет. Время перевалило рубеж нового века. А отрезвление России всё не наступало. Одуревшая от нефти и крови, она, как по булыжникам, в тяжкой тряске, тащилась уже по двухтысячным годам, теряя остатки разума. Дед пытался еще бороться за душу отца, но, видно, что-то упустил.

И гром грянул. На старших курсах института отца занесло в какую-то националистическую партию. Он и домой стал таскать ее издания. Между страниц дневниковых тетрадей сохранился, спрятанный дедом, потемневший, сухой и ломкий газетный листок: над крикливым заголовком - васнецовские "Три богатыря" в шлемах, украшенных черными завитками, напоминавшими свастику.

Теперь споры отца с дедом обрели страшноватое звучание. От этих записей мне всегда становилось не по себе.

- Как ты не хочешь признать?! - кричал отец - Трагедия русская - дело одних евреев! Целый век они вертели Россией, как хотели! Сначала развалили империю, создали Советский Союз и социализм, потом передумали, развалили Союз, вернули капитализм, чтоб легче наживаться!..

Дед пытался возражать:

- Россию погубили не евреи и социализм, ее сгубила извечная русская бюрократия! Она сожрала революцию, она душила русских работников - от крестьянина до ученого! А как только ей удавалось хоть немного раздуться на их трудах, сразу начинала жаждать мирового господства, разорила страну безумной гонкой вооружений!..

Отец (мой отец!) впадал в истерику:

- Не смей защищать дельцов!!

Тогда и дед срывался на крик:

- Я презираю дельцов, хоть в кипе, хоть с крестом, хоть с полумесяцем! У них нет национальности, и это так же верно, как то, что твои новые приятели - фашисты!

- Они патриоты!!

- Они - фашисты, и служат тем же самым дельцам! Только дельцам фашисты и нужны - то как пугало для народа, то как дубинка для него!.. Нашел себе идею, придурок! Не победит в России никогда ваш идейный фашизм, и не мечтай об этом со своими дружками! Слишком стар наш народ, обескровлен, не поднять его даже на гибельное буйство! Всё, что вы сделаете, болваны, - приведете на наши и на свои головы фашизм бандитский!..

Отец ушел из дома. Потом - вернулся, плакал, просил прощения. Потом еще не раз уходил, порой на несколько лет, и снова возвращался. Он уже крепко пил. Дед с бабкой всякий раз принимали его.

Наконец, отец женился на моей матери. Оказалось, и при диктатуре ПНВ, при том самом бандитском фашизме, в бедности, в скудости, возможно семейное счастье. Больше того, бедность и скудость служили защитой. Грозное ПНВ не интересовалось теми, у кого нечего было взять. А мою мать отец любил, при ней он стихал. Кто знает, как всё обернулось бы, если б она внезапно не умерла от инсульта, когда мне исполнилось всего два года. Отец какое-то время крепился, потом стал срываться в запои, потом - окончательно бросился в бега, оставив меня на руках деда и уже тяжко болевшей бабки...


Тихонько гудел мой большой компьютер. Его экран, словно подбадривая меня, осыпали огненные пылинки: меняли цвет, гасли, сменялись новыми. И вдруг я подумал, что мечта моего деда сбылась. Я всё-таки занялся наукой. Да еще каким исследованием! Да еще по собственной инициативе! Если бы старик увидел меня сейчас, он бы от души порадовался.

Я открыл книжный шкаф и достал наугад одну из тетрадок дедова дневника. Бережно пролистал выцветшие страницы почти вековой давности. Дед говорил, что писал всё это для себя, и наверное, почти не лукавил. Почти - потому что любой, кто пытается отделить свою мысль, закрепить ее, хоть с помощью копеечной ручки в школьной тетради, - сознает он это или нет, - уже обращается к кому-то другому. К тому, кто может прийти, как в конце концов к деду пришел я, а может не прийти никогда:

"Июль 1992. Сегодня, к годовщине смерти Высоцкого, показали известную запись, где он поет "Купола". Десятки раз слышал, знаю каждое слово, каждую модуляцию его голоса. И всё равно, когда на тебя опять обрушивается:


В синем небе,

колокольнями пр-роколотом,

Медный колокол,

медный колокол

То ль возрадовался,

то ли осерча-ал...


- стесняет дыхание в груди и перехватывает горло, как было впервые от этой песни.

Я уже не юноша, и то, что я испытываю - отнюдь не мальчишеская восторженность, а какое-то очень взрослое, с житейским опытом и жизненной горечью возросшее чувство. Какое?

Оно неощутимо в ежедневной суете, беготне, усталости, будто дремлет в какой-то дальней клеточке. Но его так легко разбудить. Дать толчок могут строки нескольких стихотворений. Смешно и просто фальшиво называть их "любимыми". Скорее, это тяжелые, колючие крупинки металла, застрявшие в душе, в то время, когда всё остальное, читанное, слышанное, непрерывно вымывается новыми впечатлениями.

Хотя бы вот это:


Сегодня ночью

ты приснилась мне...

Не я тебя нянчил, не я тебя славил,

Дух русского снега и русской природы.

Такой непонятной и горькой услады

Не чувствовал я уже многие годы.

Но ты мне приснилась

как детству - русалки,

Как детству - коньки на прудах поседелых,

Как детству - веселая бестолочь салок,

Как детству - бессонные лица сиделок.

Прощай, золотая,

прощай, золотая,

Ты легкими хлопьями вкось улетаешь.

Меня закрывает

от старых нападок

Пуховый платок

твоего снегопада...


Или это:


Мой век был шумным,

люди быстро гасли.

А выпадала тихая весна,

Она пугала видимостью счастья,

Как на войне пугает тишина.

И снова - бой.

И снова пулеметчик

Лежит у погоревшего жилья.

Быть может, это всё еще хлопочет

Ограбленная молодость моя...


Только слова. Казалось бы, одни простые слова. А оно уже разрастается в груди, давит, но не сгибая, а поднимая тебя.

Или вот - вспомнилось всё-таки детское: нечто подобное чувствовали мы, мальчишки, когда в начале шестидесятых, в праздничные майские дни смотрели на стоявшие посреди сверкающей Невы огромные, и в то же время необычайно изящные и легкие, голубые "Киров" и "Свердлов". Остальные суда и подводные лодки, выстроившиеся вдоль всех невских набережных, тоже вызывали интерес, но так приковывали и волновали - только эти два великана.

Теперь, когда они оба давно ушли на слом, когда остались только на фотографиях, стало понятно, что эти спроектированные Масловым крейсера не только были лучшими военными кораблями своего времени, но были и навсегда останутся самыми КРАСИВЫМИ кораблями всех времен.

Что же это за чувство?.. И только сейчас, когда Высоцкий пел, до мельчайшего струнного звона, до последней хрипотцы знакомое:


Грязью чавкая жирной да

р-жавою,

Вязнут лошади-и по стремена-а,

Но влекут меня сонной

дер-жавою...


- я вдруг ясно осознал: это ГОРДОСТЬ.

Такое крохотное и грязное существо - человек. Комочек слизи, непрерывно пачкающий всё вокруг себя, для которого даже высшее из его природных проявлений - любовь - тоже в осуществлении своем грязь и слизь. Такой ничтожный в сравнении с окружающими его огненными и ледяными массами великолепно чистой мертвой материи. И вот он, оказывается, способен строить эти сверкающие купола, поднебесные колокольни, голубые корабли, чистые, прекрасные. Строить то, что будет существовать, если не вечно, то несоизмеримо долго в сравнении с его жизнью. А мгновенность и убожество собственного бытия способен оплакать уже действительно вечными песнями...

Да, это - ГОРДОСТЬ. За творчество, в котором человек становится равным Богу. Не случайно среди всех имен Бога, рожденных разными народами, единственное, равно приложимое к человеку - ТВОРЕЦ, СОЗДАТЕЛЬ.

Потому так смешны становящиеся уже навязчивыми церковные службы, молебны, освящения, все эти карнавалом отдающие заменители прежних идеологических ритуалов. Потому с такой радостью (пусть горькой) ощущаешь в душе напряженный ток гордости при соприкосновении с ТВОРЧЕСТВОМ. Это голос того единственного Божества, от которого только и можно ожидать оправдания и спасения нам, скоропортящимся капелькам белкового студня, копошащимся в собственных нечистотах, ненавидящим и пожирающим друг друга".


2000 - 2004