# Серебряный колчан

Александр Борисович Павлов

СЕРЕБРЯНЫЙ КОЛЧАН


Синева


Долы синие, синие горы,


и в глаза синева пролилась.


Скоро осень, дождливая скоро,


скоро желтыми станут озера


и зароется в тину карась.


Помолчи, на огонь погляди,


посиди у костра золотого.


Древний трепет пройдет по груди,


и вовек не отыщется слово,


чтобы миг обозначить таким...


Да и стоит ли думать об этом?


За вишневым и ветреным летом


заклубился сентябрьский дым.


Мне сказали (не верю впервые!),


что в селе, у башкирки одной,


обретается конь вороной,


и глаза у него голубые.


Самый тот, о котором я врал,


о котором я грезил однажды.


Мир поистине тесен и мал,


даже с чудом встречаешься дважды!


Долы синие, синий предел,


и дыханья клубящийся иней...


В синих сумерках я подглядел,


как рассвет занимается синий.


Подведи мне, башкирка, коня,


из тумана явись голубого.


Вороного искал, озорного,


с цветом глаз, что у майского дня.


Я сойду с голубого подворья,


унесу беспорядки и лень.


Ой ты горе мое, синегорье,


разливная страна деревень!


Долы синие, синие дали,


городами не тронутый край.


Только сосны меня провожали


да забытый в избе травознай.


Тайгинка


Мы идем с тобой в обнимку,


лихо песенку поем


про деревню, про Тайгинку,


тощий пруд и уток в нем.


Вон и улица родная,


вон и мельница жива —


лубяная, приводная,


холостые жернова.


Где-то песня в три гитары...


Свадьба или сабантуй.


Три барана из отары,


самовары, как литавры,-


заходи себе, пируй!


На сосновом коромысле


два ведра вина повисли.


Приходи, Маруся, с гусем,


помечтаем и закусим!


Если к сроку не придешь —


коромысла не найдешь!


Мы идем с тобой в обнимку,


все, что видим, то поем.


Про деревню, про Тайгинку,


тощий пруд и уток в нем.


* * *


Опять весна задуматься велит.


Прости-прощай, забытый Богом омут.


Летит вода и камни шевелит,


и берега раздавленные стонут.


В степи вовсю буксуют трактора —


апрельская лихая незадача...


Летит вода с утра и до утра,


предвестница покоя и удачи.


А далеко, за полою водой,


в краю сосновом, в доме у запруды,


вызванивает голос молодой


весеннее, неопытное чудо.


Какою лодкой, на каком плоту


в твои владенья светлые пробраться?


Летит весна, хохочет на лету,


и надоело сердцу притворяться.


Я выйду в степь и воду усмирю,


и вздрогнешь ты от думы неминучей.


И на твою сосновую зарю


надвинутся негаданные тучи.


И ты поймешь, лукавая, сама,


шальной душой играя лебедино:


когда в союз вступают свет и тьма —


весомей золотая середина.


Сылва


На речке Сылве


дожди косые,


туманы грузные


над серым руслом.


И кто-то плачется:


— Да где мой мальчик-то?


В тепле ли, в сыте ли


и мягком свитере?


— На речке Сылве


здоров твой сын ли?


— Ну что ты, мама...


Тут все нормально.


На сплаве весело,


костры да песни.


Придем со славой


за ледоставом!


На речке Сылве


снега босые,


метели жгучие,


леса трескучие...


А кто-то плачется:


— Да где мой мальчик-то?


Обут, одет ли


В таком-то пекле?


— На речке Сылве


здоров твой сын ли?


— Ну что ты, мама...


Тут все нормально!


Дрезина


Мы на дрезине мчали от Сибая


к Магнитке, отраженной в облаках,


и взвизгивали рельсы, залетая


под гулкие фанерные бока.


Легко лететь на крохотной дрезине,


расхлестывая дремлющую даль.


Шофер кирпич положит на педаль


и чутко дремлет, будто бы разиня.


Секутся искры из-под всех колес.


Лететь, лететь куда-то без оглядки!


Натужно прохохочет тепловоз —


и грохотом заполнятся распадки.


Лети, дрезина! И кирпич — лежи


на позабытой пристально педали.


Как часто мы не успевали жить,


как часто мы лететь не успевали.


Кавуны


— Оренбургские!


— Казахстанские!


— Астраханские!


— Эй, дядя!


Уработался, поди?


Сюда ходи!


Можешь пробовать задарма,


покуда влезет!


Но один все равно купишь!


И подмигивает прехитро:


— Росли без селитры!


Дождичком поливало,


солнышко целовало!


— Эй, ребятня!


Тля арбузная!


А ну, помогай!


По кавуну на нос —


и ешьте от пуза!


Сколько ударов сердец —


столько по кавунам:


слышишь бахчу под солнцем?


Не жалей червонцы!


То ли арбуз на мне,


то ли я на кавуне,


хоть песню пой:


— На столе стоит арбуз,


на арбузе — муха.


Муха злится на арбуз,


что не лезет в брюхо.


Над грудами арбузов —


кавуны голов


да черные семечки глаз...


Ну и времечко!


Да и город сам —


большой арбуз,


а люди в нем —


загорелые семечки.


Кумысня


Ехала свадебка мимо кумысни,


черные головы, светлые мысли.


Ехала весело, дружно и тесно...


Старый башкир, молодая невеста.


Странно смеялась невеста навзрыд,


пили кумыс из пудовых копыт.


Миром дышали скуластые лица,


будто летели в степи кобылицы,


по ветру гривы, копыта вразлет.


Старый башкир молодую берет.


Важен жених и оскал, что у волка.


Скалила никель роскошная «Волга».


Плакал курай и смеялся кобыз,


лился рекою ядреный кумыс.


Свадебка не миновала кумысни.


Полные ведра на коромысле.


Гости куражатся, пьяные в дым,


некому дать за невестой калым.


Что ты смеешься, невеста, несладко?


За виночерпия — лысая бабка,


помнит обычаи дальних времен


и отдает за поклоном поклон.


Слыхом не слышали здесь о подковах.


Над жеребятами в травах медовых


солнце гуляет, плывут облака...


В синих ручьях отразились века.


Воробьиная ночь


Дочери


Воробьиная, шалая ночь...


Говорят: в грозовой коловерти,


сонмы молний сумев превозмочь,


десятину отмеряли черти.


Только окна открыты мои.


Что мне грозная рябь в заоконье!


Отсвистали мои соловьи,


отхрапели залетные кони.


По-над городом, по-над водой,


по-над степью, кудлатой и полной,


пролетел грозовик молодой —


мой июль — перекатные волны.


Пролетел до сиреневых гор,


до лиловых излук изначальных...


То ли юности зябкой в укор,


то ль непонятой песне печальной.


Воробьиная, шалая ночь


безраздельно господствует в мире.


Ни уснуть, ни заплакать невмочь...


Крепко спит повзрослевшая дочь


в неприкаянной зыбке-квартире.


Кудыкины горы


Любопытство проходит не скоро,


только детский запал не пригас...


Отыскать бы Кудыкину гору,


где Макарка скотину не пас.


То-то будет молва голосиста,


и чудес не придется считать...


Может, рак покраснеет от свиста


или речка откатится вспять.


Ты посмотришь с понятной тревогой,


отмечая знакомый пожар...


Снова пала лихая дорога,


снова конь под окошком заржал.


Посмирнеть, опочтениться впору,


но зовет негасимый зорник...


— Ты куда?


— На Кудыкину гору.


Застоялся мой конь-озорник.


Вешнее


Весна явилась без запинки,


зимы истаяла звезда.


Играет каждая кровинка,


звенит бегучая вода.


Узывно женщины смеются


и ранят нас, как птицу, влет.


А глянул — аж деревья гнутся


и золотеет в почках мед.


Вольготно на пиру природы,


когда безумная река,


забыв заштилевшие воды,


не отражает облака.


Весна проталинною сказкой


легла у солнца на пути,


и, зацелован вешней лаской,


готов и камень расцвести.


Гуляет ветер понизовый,


сидельцы выползли на свет,


и, пробужденный вечным зовом,


восходит в душу первоцвет.


Пусть каждый миг восторгом ранит,


и вьется золотая нить...


И снова юность гулеванит,


а сердце просится любить.


Мед


Золотое время года,


паутина на стерне...


Пудом сотового меда


поклонился дед родне.


Что-то, братцы, здесь нечисто,


расстарался вдруг старик...


Нынче, мол, пчела медиста,


медосбор зело велик.


А разгадка всем знакома:


председатель — старший сын —


в пику козням агропрома


под гречиху отдал клин.


Не сидит теперь в печенке


эта чертова война.


Вот и радуются пчелки,


вот и трудятся сполна.


Вот и кончилась проруха...


И цветочна, и легка


поспевает медовуха


на повети у дедка.


Справно трудится поселок


перед праздником большим —


по ковшу на подвеселок


для поднятия души.


Хорошо застолье наше...


Наконец-то в этот год


в доме гречневая каша


и в глубоких чашах мед.


Сретенье


Ни гульнуть, ни пошалить не проситесь.


Как же вас отринула земля!


Что же вы, ребята, купороситесь


в этот день хороший февраля?


В городских квартирах заэтажились,


но с весною встретилась зима...


Воробьи — и эти заватажились,


а коты совсем сошли с ума.


В шубе на меху и шапка кунья —


все, как в те далекие года...


Песенки поет метель-свистунья,


только в душах новая беда.


Позабыли песни и обычаи,


праздников румянец молодой...


Смотрит век на нас глазами бычьими,


налитыми кровью и бедой.


Где картины прошлого узнают,


как в разгаре сретенной игры


ребятишки солнце закликают:


покажись, мол, из-за гор-горы.


Неужели, зимние обноски


сбрасывая с плеч весенним днем,


мы, как те сосульки-переростки,


в снег неблагодарно упадем?


* * *


Виноват я, опять виноват,


не зашел, не покаялся, вымолк...


Но зато по дороге назад


от печали колодезной вымок.


Только окна крест-накрест твои,


а в шоферской столовой затишье.


Не ватажутся здесь воробьи,


опадают последние вишни.


Сколько вас по надменной стране,


деревенек забытых, забитых


в заповедной летит тишине


с будыльем на кладбищенских плитах?


Виноват я, опять виноват,


только мнится: а все же, а может?


Перекрыта дорога назад,


да и время уже не поможет.


В пути


Дворы задумались о чем-то...


Лишь от жиреющей тоски


слезливо всхамкнет собачонка,


завидя в поле огоньки.


Селенье сгорбленною тенью


мелькнет, сомненья сокруша.


И от такого обретенья


пустеет в горечи душа.


Кормя измученно проглотов,


не сдюжив, городам назло,


скачков, измен, переворотов —


угасло русское село.


Забитые верховной ленью,


забывшие, кем нужно быть,


отторгнутые поколенья


сожгли связующую нить.


И одному известно Богу,


как в этой замяти и мгле


найти забытую дорогу,


что приведет к родной земле.


Аллаелга


Срубить бы дом в глухой-глухой тайге,


направить баню, обиходить птицу


на речке молодой Аллаелге...


И жить себе да жить, не торопиться.


Но по весне обрушится вода,


нагрянут в душу мутные потоки


и понесут неведомо куда


при солнышке туманном на востоке.


Куда летишь, лихая голытьба?


Где камень твой, зазубренный и тяжкий?


«Есть слово высоченное — судьба»,-


сказали так, читая по бумажке.


Пропишут ведь и влепят прямо в лоб,


как ту печать. И о другом не думай.


А вот вчера Ивана бил озноб,


широкий, невозвышенный, угрюмый.


Аллаелга. Какой уж там приют,


когда сама ты, разгибая спину,


ворчишь, ворчишь до паводка — и тут


наотмашь бьешь и падаешь в долину.


* * *


За Терехтой, на Черных скалах,


обычай предков не храня,


меня башкирка приласкала,


совсем заблудшего меня.


Ну что еще она хотела?


Достала хлеб и молоко...


Уняв беспомощное тело,


она в глаза мои глядела


темно, и влажно, и легко.


Ни перед кем не виновата,


по-азиатски расцвела...


В каком колене Салавата


ты дерзость эту обрела?


Никто нас нынче не осудит.


Вода и ветер — пополам!


Когда тоска нам жилы студит,


что люди нам, что время нам?


Себя стыдом напрасным доняв,


я зло таил на целый свет.


А ты в моих крутых ладонях


купаешь тюркский амулет.


* * *


Посижу у пенистой реки.


Вопреки дыханию свободы


стихну от нахлынувшей тоски,


посмотрю на бешенство природы.


Плещет в камни мутная волна,


крутит бревна, подмывает берег...


Молодая, дикая страна,


кто в твое неистовство не верит?


Прыгнуть в лодку — и лететь, лететь


в брызгах, громе, хохоте и свете.


Жутко много не дано успеть


пережить и сделать на планете.


Я хотел бы — соком по стволу,


облаком, ромашкой под копытом.


Стать волной, разбиться о скалу —


и тебя явить, как Афродиту.


И придет прозрение ко мне,


только солнце из-за тучи брызнет:


будет смерть, как продолженье жизни,


с высотой природы наравне.


* * *


Вот и я отощал понемножку,


повернул на жилище коня.


Это где это жарят картошку,


это кто это дразнит меня?


Открывай-ка, хозяин, ворота,


и впускай, и не будем темнить...


Нет, не пыль на душе — позолота,


так что нынче могу заплатить.


Я тебя угощу «Беломором»,


я спою тебе песню, а ты


постарайся не счесть меня вором


и не прячь на чердак хомуты.


Конь мой молод, учен и застенчив,


не положит завистливый глаз


на ячмень, и латунный бубенчик


не прогневит до кочета нас.


Так что здравствуй! И дай-ка напиться.


Не взыщи и погреться впусти


до зари, до последней жар-птицы,


той, что я стерегу на пути.


* * *


Малай — мальчишка (башкир.).


У деревни Чулпан,


на туманной реке Юрюзани,


проклиная пургу


за автобусным синим окном,


я увидел: во мгле


пролетели башкирские сани,


и отважный малай


почему-то грозил кулаком.


Белый, белый мой край!


Среди северных ветел и пашен


не коснулась тебя


громового столетья узда.


Деревенька твоя


под карнизами силосных башен


по-башкирски Чулпан,


а по-нашему просто — Звезда.


Восходящим огнем


ты летишь в заповедном просторе


от сосновых мостков


до пещер, потаенных в горах.


Ни веселья тебе,


ни тебе беспробудного горя,


только утренний свет


да щемящий колодезный страх.


Ай


Жукатау, Жукатау —


Тонкая гора.


На реке твоей картавой


всплески серебра.


Аи, луна какая нынче —


ятаганный край!


Непривычно? Непривычно!


Это злится Ай.


Перекатная, сквозная,


стылая река


мчится в скалах, обдирая


синие бока.


Нас кидало и плескало


по протокам вдоль,


бились в тесаные скалы


веселость и боль.


Как награда человеку —


просветленьем душ


не ручей ворвался в реку,


а Большой Багруш.


Отпустило на свободу


и относит прочь...


Режут хариусы воду,


вспарывают ночь.


Достается нашим лодкам,


тащит по годам,


по песчаным осередкам


да бараньим лбам.


Достается? Достается!


Где пути конец?


Ждет на стрежне не дождется


камень-одинец.


Не морской, а пресный ветер,


маяков — не жди.


Лишь луна в ущелья светит,


зябнет впереди.


Только кланяться не стану,


не скажу — пора!


Жукатау, Жукатау —


Тонкая гора!


Таганай


С расстояний дальних не видны


те легенды, что живут в народе...


Таганай — подставка для луны —


сказано в дословном переводе.


Котелок, таган и ятаган —


кровью дымной разбухали сечи...


Тех времен великий ураган


на земле названьями отмечен.


Что молчишь, высокий Таганай?


Вспомнил крик и хищных сабель трепет,


карагайский, кара-черный-гай,


черный лес да выжженные степи?


Нет, еще обряды ладить рано.


Посмотри-ка на равнину — там


хмуро дремлет башня Тамерлана,


словно вызов будущим векам.


Зилаир


С. Чекмареву


Деревянный город — Зилаир,


в домиках игрушечных, глазастых.


Может, сто тебе, а может, за сто...


Над рекой сосновой и горластой


навесного мостика пунктир.


Невысокий город Зилаир,


а вокруг все городки да веси...


Как ты выжил со страною вместе?


Памятник со звездочкой при въезде,


под которым красный командир.


Зилаир — две узких колеи,


тесный клубик с лесенкой витою...


На домах с веселою резьбою


озорной башкирскою рукою


рублены наличники твои.


Городок за дымчатым хребтом


с прыгуном-автобусом лобастым


и коровой, от заката красной...


Над Уралом сдержанно и властно


вышло Зилаирское плато.


Увильды


В тот вечер полусиний


был ветер жгуч и шал,


хрустела парусина,


раскачивался ял.


Гудела высь над нами,


под нами — глубина,


ходила бурунами


озерная волна.


Ты хохотала звонко,


бросала мне слова,


упрямая девчонка,


влекла на острова.


Где сумрачны и дики


лесные берега,


разливы медуники


да мятная куга.


Костры и звезды были,


и озеро в снегу...


Устали сохнуть кили


на желтом берегу.


Кизил


Кизил — каких-то сотня километров,


но чувствуется: вотчина своя


с веселым снегом да морозным ветром,


с деревьями у сонного ручья.


На берегу заводишко добротный


пыхтит себе, штампуя кирпичи...


Кизил не спит, с голубизною в окнах


уселся к телевизорам в ночи.


Взгляни: деревни как поголубели


и расцвели поселки в полный рост,


как будто полночь подняли с постели


и вытолкали с треском на мороз.


Кизил... Каких-то сотня километров.


В цилиндрах задыхается бензин.


И не автобус поругался с ветром,


а просто время катится в Кизил.


Агидель

Агидель — поселок на реке Белой.


К тебе, бревенчатый, к тебе,


где на закате, на закате


дома в сиреневой резьбе


и женщина в лиловом платье.


Где воздух стружкою пропах,


и до того чужому странно,


что гуси — в красных сапогах,


коровы — в рыжих сарафанах.


Все так же, глупый от забот,


кричит с завалинки широкой


дремучий дед Коловорот


в фуфайке с выгоревшим боком.


Все та же в быстрине форель,


ущелья в водопадах елей,


коричневая акварель


твоих приземистых строений.


К тебе, бревенчатый, к тебе,


древесный, струганый, открытый,


в глуши зеленой позабытый —


к твоей затерянной судьбе.


Башик


Башик — речка в Магнитогорске.


Сколько ливней ты переслыхала,


сколько вод промышленных снесла,


сколько раз дотла пересыхала


речка, не видавшая весла?


Пыль, да сушь, да лунная дорожка,


длинно, от снегов и до снегов


тянет жилы сытая картошка


из твоих аграрных берегов.


Ты большому времени внимала,


потому как речка — не ручей.


На твоей поверхности немало


солнечных поломано лучей.


Я не раз, от зноя охмелевший,


видя удалую быстрину,


пацаном чумазым, словно леший,


подсекал кургузую волну.


Что ж ты, речка, тихая старушка,


кружишь по осоке налегке?


Плачет, убивается лягушка


на твоем последнем островке.


* * *


Меня здесь видела собака.


Про то не скажет никому.


Она поймет меня. Однако


лишь я собаку не пойму.


К чему бы ей играть в молчанку


перед голубоглазой, той,


к которой шел я спозаранку,


любовью первой налитой.


Пора бы все же объясниться,


да не с кем. А давно пора.


Ты, как малиновая птица,


горишь и светишься с утра.


А к вечеру сыщи попробуй —


поблекла, канула, ушла.


И блеск рассветный высшей пробы


с собой к другому унесла.


Прощай, собака, ты одна лишь,


тоскуя по моей руке,


ей ласку краткую подаришь,


и ту — на грустном поводке.


* * *


Какая боль! Большая, как земля,


огромная и звездная песчинка.


Она летит сквозь мертвые поля


с моей судьбой и совестью в обнимку.


А трудно будет... Ох, как трудно будет!


Ведь знаю сам, а лезу на рожон.


И впереди ненастье глотку лудит,


и позади последний мост сожжен.


Уже года освещены пожаром,


уже не видно в памяти ни зги...


Какая боль! Она одна, пожалуй,


жива и землю рвет из-под ноги.


А что? А что! Болит — и поделом!


Так, значит, жив и счастлив под завязку,


и не беда, что так неистов гром,


свершающий мучительную встряску.


В твои глаза горючий плещет свет,


давно осталось детство на пороге,


и остается пыльный звездный след


на улетевшей за спину дороге.


Я спешу


Погоди... Погоди...


Успокойся, ведь это не дело.


Вот промчатся дожди,


вот опустится зазимок белый...


Только ветры спешат,


и желанья торопятся сбыться...


В журавлиный большак


потянулись последние птицы.


Я спешу... Я спешу...


Нужно быть до рябинных морозов


там, где в яростный шум


с перевалов летят лесовозы,


где, дробя солончак,


несусветные мечутся ливни,


где гитары бренчат


так негромко, но гордо и длинно.


Встречи радостный миг...


Покачнется палатка в угаре,


будто скомканный мир


в заскорузлых ладонях подарит,


будто где-то давно


обронил беспокойное счастье,


будто снова оно


у тебя целиком и во власти.


Я спешу... Я спешу...


Пожелай же хорошему сбыться.


Слышу осени шум —


улетают последние птицы.


* * *


Где б ни был я, но камень тот


мне чудится в дорогах дальних,


то самоцветом он блеснет,


то звончатой, упругой сталью,


то замерещится в траве,


то встанет Малахит-горою...


И чувства, глубже и новей,


охватят сердце теплой болью.


Какая сила скрыта в нем,


что с расстояньем ощутимей,


что в притяжении своем


необходима так в пути мне?


Не суеверен я пока,


гадаю вовсе неохотно...


Но узнаю издалека


людей с уверенной походкой.


В пожатье узловатых рук,


впитавших сталь и соль, и пламя,


я узнаю кипенье вьюг


и твердость найденного камня.


Чтоб камня вечного того


рукой горячею коснуться...


Тогда лишь стоит оглянуться —


и вдруг поверить в волшебство!