# Солнечная мельница

Александр Борисович Павлов

СОЛНЕЧНАЯ МЕЛЬНИЦА


* * *


В дождях захлебывались рощи,


и так раскатывался гром —


что травы взламывали площадь


в асфальте полувековом.


Они — в штыки на камень черствый,


в упор, насквозь, наверняка!


О, сколько силы и упорства


в живой упругости ростка!


Трава...


Сдави — и соком брызнет.


Ни нет же! Смерти вопреки


неистовым стремленьем к жизни


полны вот эти стебельки.


И душу схватывает зависть...


Вот так суметь бы в мир войти:


в холодном камне бросить завязь,


сломить его — и расцвести!


* * *


Едва весна подрежет крылья стуже,


как я пойму: земли роднее нет,


где плавает по солнцу в каждой луже


и тянется сквозь камни первоцвет.


Где воробьи, шальные забияки,


хлопочут у столовой заводской,


где тянут стебли крохотные маки


недалеко от старой проходной.


А фонари, зажмурившись под утро,


глядят на солнце с белою каймой,


ныряющее золотистой уткой


в тумане легком над Магнит-горой,


По булочным развозят хлеб душистый,


с проталин жирных оплывает пар,


и дворник незатейливо, но чисто,


как в праздник, прибирает тротуар.


Такое ты увидишь только в мае:


едва встряхнется город ото сна —


и в каждой луже утро наступает,


и в каждом взгляде светится весна.


* * *


У подножья Магнитной горы,


на окраине, дымом повитой,


жил и рос я — не знал до поры


удивительной силы магнита.


А теперь захотел по весне


на долину взглянуть без предела,


где дымит сквозь протаявший снег


заводское горячее тело.


Где притихший окраинный дом


полон жизни спокойной и новой,


где с хребта кувыркается гром,


рассыпаясь в степи васильковой.


Как бы жил я от дома вдали,


если б все это было забыто,


если б сердцем не чуял земли —


удивительной силы магнита?


Руки


Благословенье плодотворной муке,


когда, верша вседневные дела,


тяжелой кровью набухают руки —


два добрых человеческих крыла.


Два откровенья, два тугих размаха,


две правды о лице и о душе.


Исходит потом легкая рубаха,


и свежесть родниковая — в ковше.


Так торжествуй, пульсируй и гори,


упорно потрясающее вечность


созвездье рук, рабочих, человечьих,


с тяжелой кровью истины внутри.


Тишина


Была ли тишина?


Не знаю...


Но с темнотой наверняка


жизнь продолжалась, громыхая,


в глухом саду у лесника.


Жуки в кореньях скрежетали,


лисята ерзали в норе,


возился ветер в краснотале,


а пес — в бессонной конуре


ворчал, бедовый, то и дело...


В кадушку тенькала вода,


а где шуршала лебеда —


кричала птица ошалело.


Звенела в теле кровь.


И где-то,


как выстрелы во тьме ночной,


срывались яблоки без ветра,


врезались в душный перегной.


Была ли тишина?


Не знаю...


Но было жутко, хоть кричи.


На всю галактику вздыхая,


земля ворочалась в ночи.


* * *


Предгорья.


Медленный туман.


Но у подножия отрога


видна неясная дорога.


Осенний светится


шихан.


Предгорья.


Сдержанный простор.


Но под крутым сосновым комлем


плетутся каменные корни —


истоки силы синих гор.


Куштумга


Когда шуршит колючая шуга,


точа и разрушая берега,


у дна тревожа шуструю форель,-


бежим туда,


где жгуча и туга,


спадая с гор, клокочет Куштумга


над жухлой остротой осокорей.


Она летит, взрываясь и рыча,


в ущельях тучных камни волоча,


смородину, мостки


и талый снег...


Башкирия — серебряный колчан,


где речки-стрелы с горного плеча


срываются в долины по весне.


Бежим! Бежим!


Я покажу тебе,


какой хочу завидовать судьбе —


речушке малой, позабытой богом,


что с первым солнцем, подобрав снега,


летит в объятья к заливным лугам,


не выбирая ровную дорогу.


* * *


С. Астафьеву


Еще на вешних трактах лужи


ложатся под грузовики,


еще недлинный день простужен


до хрипоты крутой реки.


Еще заборы, словно камни,


стоят и стынут по утрам


с цветастыми половиками


по неухоженным дворам.


Но, перебив нестойкий зимник,


за разъяренным солнцем вслед


над коченеющей пустыней


встает решительный рассвет.


И вот под крутобокой тучей


уже теснится и кричит


грай, суматошный и летучий,


пикируя в карагачи.


Метели по лесам заснули,


снега поношены до дыр...


С органной музыкой сосулек


поет скворец на все лады.


* * *


Захолустье и есть захолустье —


ни фонарь тебе в полночь, ни путь.


Лишь холодное лунное устье


сквозь туманную плещется муть.


Полустанок, вокзальчик щербатый,


и кромешная зга вдоль дорог...


Край забытый, бродягами клятый,


кто, скажи, тебя выдумать мог?


За какой островерхой деревней,


чердаками открытой во мрак,


ты звездою горишь предвечерней,


в города упирая большак?


Захолустье...


Не выдержат ноги


на проселках разбитых твоих...


И дороги, дороги, дороги,


словно боль одному за двоих.


Словно там, в небольших перелетах,


не искрят от зари до зари


города в громовых переплетах


и большие, как день, фонари.


Солнечная мельница


С утра качали мед.


Из медогонки


он падал тонким золотым лучом


и теплым солнцем оседал в бочонке


под проливным пикированьем пчел.


Ну что вы, луговые эскадрильи!


Забыли про нетронутый нектар...


У медогонки сотовые крылья


и молодой цветочный перегар.


А я гляжу на деда — и не верится.


Да вот она, ручная, среди дня


коробчатая солнечная мельница


стрекочет под рукою у меня.


— Парного меда выпивай — да в меру.


В нем столько солнца — пропалишь бока...


Куда ты столько?!


Ведь сгоришь, холера!


Небось воды хватил из родника... —


Ах, медогонка!


Смехота и мука.


В груди и горле — золотистый ком...


И долго дед отпаивает внука


настоянным на мяте кипятком.


Гвозди


Я в цех являлся, будто в гости,


и наблюдал издалека,


как скачут розовые гвозди


от раскаленного станка.


Сквозь перепады огневые


смотрел, забившись в уголке,


что говорят глухонемые


на рукавичном языке.


А гвозди свечками взлетали...


И я запомнил навсегда,


как пахнет жареною сталью


их закалившая вода.


Дрезина


В. Бояринову


Мы на дрезине мчали от Сибая


к Магнитке, отраженной в облаках,


и взвизгивали рельсы, залетая


под гулкие фанерные бока.


Легко лететь на крохотной дрезине,


расхлестывая дремлющую даль.


Шофер кирпич положит на педаль


и чутко дремлет, будто бы разиня.


Секутся искры из-под всех колес.


Лететь, лететь куда-то без оглядки!


Натужно прохохочет тепловоз —


и грохотом заполнятся распадки.


Лети, дрезина!


И кирпич — лежи


на позабытой пристально педали...


Как часто мы не успевали жить,


как часто мы лететь не успевали!


Бессонница


Большие Луки...


Что вы для меня


и я для вас, задумчивый и новый?


Сурова друга моего родня,


явился — спи,


ни слова, ни полслова.


Взгремишь щеколдой и на первый взгляд


старуху эту обзовешь старушкой.


А в чугуне картошины кипят,


и молоко морозится лягушкой.


Бессонница...


А мне бы пятый сон


и петухов не слышать на заборе.


А мне сегодня выспаться резон,


и как-то нужно совладать с собою.


Большие Луки у Неять-реки,


добротная, кирпичная деревня,


где большей частью нынче — старики,-


и те врастают постепенно в землю.


Над ними звезды и разливы рос,


леса, песчаник, вечное круженье...


Бессонница. И горечь папирос.


Бессонница.


Дороги продолженье...


Весна


Тучи мчатся лебедино,


а подснежники везде,


словно синие седины


в рыжей горной бороде.


Грач идет!


Убрали сани


и в телеге, будто встарь,


дед с почтенными усами


возит летний инвентарь.


На окне в бутылке винной


верба выбросила пух,


и, весну встречая, чинно


во дворе кричит петух.


Красное Село


Тот городишко в мартовской полуде,


у полустанка старенький вокзал...


И, нахлобучив шапки на глаза,


уходят прямо к солнцу люди.


В лучах дымят протаявшие доски,


деревья отряхнулись от снегов,


и тянет новой свежестью с лугов,


залитых полднем, как янтарным воском.


На пятачках открывшейся земли


уже мальцы, поднявшись спозаранку,


строгают сабли из лучистой дранки


и в плаванье готовят корабли.


А городок, зажмурившись от света,


лежит и смотрит в небо блеском крыш,


как невзначай проснувшийся малыш,


не видевший еще весны и лета.


* * *


Я не просил ни хлеба, ни вина


и в ночь ушел, не поминая бога,


когда в Демянске женщина одна


закрыла дверь и прогнала с порога.


К чему обида, если рядом друг,


живой участник озорных кочевий...


И так ли горько, что ругнули вдруг


и отказали запросто в ночлеге?


Не время упражняться в словесах


и вспоминать о человеке яро,


когда недвижны черные леса,


а Млечный Путь пронзителен и ярок.


Но все-таки спасибо и на том,


что эта ночь подарена повесам


не из окна, а так вот, целиком,


со звездами, песчаником и лесом.


* * *


Пока состав качался неуклюже


и отлетала к северу земля,


все выше, все покладистей и уже


протягивались к солнцу тополя.


Полнели тыквы вдоль дорог, и с яблонь


светился плод, тугой и наливной.


И даже рельсы говорили ямбом


под сердцем где-то, где-то подо мной.


Пускай ветра закладывают уши,


пусть по обшивке шелестят ветра...


Мы в Конотопе закупили груши


и огурцов соленых полведра.


Равнина, не продавленная падью,


под навесной волною ивняков,


и домиков прилежное безрядье,


и горы плоскодонных облаков...


И водокачка, и зарод, и пашня,


и ветер, что не в силах оглушить...


Какая даль!


Да за нее не страшно


не то что помереть, а жить и жить!..


Урал


Открапали неспешные дожди.


Взгляни туда, где села в дымке тают,


где ливень бурю гонит впереди


в молниями светит над хребтами.


Над продувной стремительностью троп,


над крутизной дорог закаменелых


огни и воды врезались в отрог,


и небеса вскипели ошалело.


Себя осенним золотом одень!


Пусть родники ворочаются в недрах,


кипит и стонет огнеликий день,


и полночь задыхается от ветра.


Седой Урал...


Звени и с бурей спорь!


Тесней и крепче к матушке-планете


ты встал и поднял до высоких зорь


дыханье молодых тысячелетий.