# Окраины детства

Александр Борисович Павлов

ОКРАИНЫ ДЕТСТВА


* * *


Да, было детство...


Что за детство!


Вез тяжких голода следов,


когда в земле от клубней тесно,


а над землею — от цветов.


Но слезы черные гудрона


на крышах стареньких домов,


как отголоски похоронок...


И горько на земле от вдов!


Что мне, босому, вдовий профиль?


Я торопился налегке


в поля, возделывать картофель


с мотыгой древнею в руке.


Забыть про голубые книжки,


войти, врасти в степную гладь,


в земле по самые лодыжки


босым и праведным стоять.


Не думать, что уходит детство,


не примечать его следов,


когда в земле от клубней тесно,


а над землею — от цветов.


Дом


Мы забыться хотели,


да забыть не смогли


старый дом у котельни


в антрацитной пыли.


Засыпной и каркасный,


крытый толем дворец,


под восходами красный,


голубой в светунец.


В незабытой сторонке


столько лет он стоит!


Только водоколонка


все гремит и гремит.


Только веснами слышу:


он ломает метель,


конопаченой крышей


окунаясь в апрель.


Бросив памяти вызов,


все плывет по весне


с голубями в карнизах


и геранью в окне.


Башик


Сколько ливней ты переслыхала,


сколько вод промышленных снесла,


сколько раз дотла пересыхала,


речка, не видавшая весла?


Пыль да сушь, да лунная дорожка.


Длинно, от снегов и до снегов,


тянет жилы сытая картошка


из твоих аграрных берегов.


Ты большому времени внимала,


потому как речка — не ручей.


На твоей поверхности немало


солнечных поломано лучей.


Я не раз, от зноя охмелевший,


видя удалую быстрину,


пацаном чумазым, словно леший,


подсекал кургузую волну.


Что ж ты, речка, тихая старушка,


кружишь по осоке налегке?


Плачет, убивается лягушка


на твоем последнем островке.


* * *


Что осталось неизменным?


Только прежний круг вещей


да весной черемух пена


над тропинкою твоей.


Те же клавиши рояля


в черно-белом забытьи,


над которыми летали


пальцы легкие твои.


Те таинственные звуки...


Лишь они живут со мной.


Все ушло.


Но плещут руки


над шуршащей пеленой.


И с болезненною вспышкой


в задохнувшейся груди


вспомню я, как был мальчишкой,


как тропой твоей ходил.


Вспомню все свои обиды


и минуты торжества.


Никому тебя не выдам —


сберегу твои слова.


Чтобы было без обмана,


чтобы глаз не застил дым,


пронесу их талисманом,


безотказным и святым.


Сундучок


В нем было все необычайно:


сухие рыбы и шмели,


в наклейках плиточного чая


долины Грузии цвели.


И тайны жили неустанно...


Откинешь крышку, а внутри


с картинки осень Левитана


сияет золотом зари.


Среди зеркал калейдоскопа


с неповторимой новизной


слагались радужно осколки


и пыльный лучик навесной.


Я помышлял себя богатым


и во дворе сильнее всех,


но так в окно глядел к ребятам —


от напряженья таял снег.


А двор шумел, весной пригретый,


там братство, нищее на вид,


орало с кучи самоцветов,


швыряя к солнцу антрацит.


Оно готовило набеги,


плотины строило и флот,


летало с конюхом в телеге,


обочин взламывая лед.


И я распахивал оконце,


вставал в потоке синевы,


и, разогнувшись, прыгал к солнцу


под вопли радостной братвы.


На окраине


Места святые,


добрые места,


земля воспоминаньями пропахла...


Как мирно сохнет белая рубаха


На длинной ветке старого куста.


Как двор зарос...


Подумаешь порой:


завод же рядом, вспыльчивый и резкий,


а он такой вот — полудеревенский


под самою Магнитною горой.


Взойди на деревянное крыльцо —


на детства приутихшую вершину:


трамвай скользит на старое кольцо,


в подвальчиках торгуют магазины.


Все те же бабки (те же — да не те!)


сидят на лавке крепкою семьею,


и карагач над рыжею землею


склоняется в бессонной красноте.


Окраины...


За вашею канвой


я все труднее прошлое читаю,


уж не черты, а только очертанья


недавних лет встают передо мной.


Безвременно угасшие миры


в пространстве, безнадежно задымленном...


Но сколько силы в двориках зеленых,


в повадках босоногой детворы!


Какой мальчишка более богат


на улице центральной, искрометной,


чем этот, в ржавой ленте пулеметной


при ворохе разряженных гранат?


Места святые, добрые места,


вы меркнете под крыльями заводов,


но в памятью продолженные годы


вас унесут мальчишечьи уста.


* * *


Жара...


И вдруг трескучий, валкий гром,


как из ведра, недолгий ливень с градом...


И только дома так — всплывет нарядно


малиновое солнце над бугром.


И теплый дух распаренной земли


под легкими, крутыми небесами,


где шелестят лысухи над лесами


сквозь липкий запах опушенных лип.


Где неохватный, беспредельный дол


и городов весенние созвездья...


Свою страну, как полземли, объездив,


я возвращаюсь в крохотный свой дом.


Как мал домишко...


Я войду в него,


на гвоздь повешу плащик свой и кепку,


из комнаты приземистой и крепкой


весь городок приму за волшебство.


И гул весны, и дым цветной из труб,


и запах стали, далеко не хлебный...


Как будто я и вдалеке-то не был,


а только что проснулся поутру.


Дядя Коля


В наш край степной и сухопутный


вписаться он едва ли мог,


когда угрюмый, ранним утром,


степенно шел в пивной ларек.


Мы на него смотрели в оба:


вот это волк!


Не позабыть...


И в сапоге такая вобла,


что можно стукнуть — и убить!


А он в тельняшке почернелой,


с какого моря — не поймешь,


плевался так остервенело,


что тело прошибала дрожь.


И обзывал поселок стойлом...


Но безобидны и свежи,


мы по утрам орали стройно:


— Дядь Коль, про море расскажи! —


И он глядел подслеповато,


но словно сбитый наповал:


— Дор-р-рогу! Р-разойдись! Гус-с-сята! —


нам ошарашенно орал.


Спасался бегством, как от зуда.


Но вскоре, выбившись из сил,


для нас, отважных и беззубых,


в махре конфеты находил.


Как молчаливые собратья,


косясь на сигаретный дым,


золотоглавые собаки


ходили преданно за ним.


В краю степном и сухопутном,


желаньем ветреным горя,


мы к озерку бежали утром


и горевали о морях.


Что мы о них, соленых, знали?


О них, где столько долгих дней


друзья дядь Колины лежали


в обломках гордых кораблей.


* * *


Детство, детство...


Как промчалось время-то!


За окошком рыскает метель,


выбирает бабушка вареники


из большой кастрюли на плите.


Ясно вижу:


кухонька за шторами,


у голландки разомлевший кот


молоко лакает порошковое,


на поленьях выступает пот...


А у вас какое было детство?


Вспомните, задумайтесь на час.


Нам от детства никуда не деться,


как бы годы ни кружили нас.


Вспомните о детстве, погрустите,


это можно, это ничего...


Мы на детство сроду не в обиде,


потому как прожили его.


Вспомните...


И сразу станет легче,


и поймете: родились не зря.


Детство, открывающее вечность,


детство — предрассветная варя.


* * *


Когда бы не огонь да не железо,


не этот город с ветром озорным,


то я бы стал тобольским косторезом,


а может быть, заслуженным портным.


В карагачах и домиках каркасных,


на засыпных и тощих погребах


нас улица растила ежечасно,


да так, что швы трещали у рубах.


Мы белым солнцем обжигали плечи


и пили воду горных студенцов,


а в тесном клубе слушали под вечер


заезжих торопливых мудрецов.


Нас воспитали время да железо.


И если бы не пламень голубой,


куда уж мне тобольским косторезом —


я даже бы не стал самим собой!


* * *


Грызя по-детски яблоки литые,


наверно, мы приметили одни,


как погасали крыши золотые,


и в длинном доме прыгали огни,


А выше, выше...


Что творилось выше!


Последний луч, проворный и босой,


неугомонно сиганув по крышам,


унесся к тучам светлой полосой.


Потом густел и свертывался воздух,


и жутко разворачивалась мгла...


Но в темных тучах пролетали звезды,


и в длинном доме музыка жила.


Тимошка


Ставил дрожки дедушка Тимошка,


оттого и жил-то по-людски...


Качкие рябиновые дрожки


ходко шли в слободках заводских.


У иных и денег не водилось —


где уж там хозяйство прикупать.


Только всем в округе доводилось


на его рябиновых летать.


И хвалили старого Тимоху!


Вот, мол, дед, не выжил из ума,


Сделает — так сделает, пройдоха,


словно душу вывернет до дна!


Загляденье!


Передок — в кармине,


посередке — медное кольцо,


дерзкий ход замысловатых линий...


Весь характер дедов налицо!


И машина! — я тебе замечу...


Как запрыгнешь — и пошел, пошел!


Только ветер обжигает плечи,


сыромятный свищет ремешок.


Жил — да помер дедушка Тимошка,


ну а жил на совесть — не на страх...


Качкие рябиновые дрожки


до сих пор встречаются в горах.


* * *


Лежал в степи и ни о чем не думал,


раскинув руки и закрыв глаза,


покуда стебель в темечко не клюнул


и над стерней не собралась гроза.


Рассыпалось обманчивое вёдро,


с шиханов темных отекла теплынь,


и вдоль дорог, потресканных и твердых,


от первых капель дрогнула полынь.


Пляши, дорога, набухая грязью!


Убийственная молния — слепи!


Сейчас бы мне куда-нибудь под Вязьму...


Но что же за гроза, коль нет степи?


Апрель


Тихо...


Прислушайся — льдины шуршат,


тени прозрачные мимо летят,


хруст ноздреватого снега и звон...


Теплые вести с разных сторон.


Снег оплывает с пожухлых бугров,


входит в высокую глубь облаков.


Мчится вприпрыжку ватага мальцов


с хрустом тепличных больших огурцов.


Как я люблю эту пору, когда


моются окна, блестят поезда


и с непривычки видны чересчур


стройные линии женских фигур.


В скверах горластые свадьбы грачей...


Первый ручей —


и последний ручей.


* * *


Не потому ли нынче дождь


так холоден и колок,


что ты, надменная, идешь,


и твой беретик, словно еж,


в колючести иголок?


Не потому ль в такой берет


ты нынче нарядилась,


что зло таишь на целый свет


и никакого дела нет


до всех?


Скажи на милость!


Не потому ль,


не потому ль,


что в сердце оголтелом


проносишь ветреный июль,


покачивая телом?


На незаметную тебя


ты помнишь, как смотрели?


Сквозь нити теплого дождя


смотрели, дух переведя,


и говорить не смели.


А нынче этот глупый дождь


и холоден и колок,


и ты, надменная, идешь,


и твой беретик, словно еж,


в колючести иголок.


* * *


Сумрак ночи зарницами пойман,


захлебнулись бурьяны росой...


Даже месяц по залитым поймам


улепетывает босой.


У меня в тяжеленной фуфайке


заплутался веселый озноб...


И апрель из березовой шайки


заливает последний сугроб.


Край качнулся весенним разливом,


в горизонте зарю распростер.


У палаток дымит говорливо


невысокий рыбацкий костер.


И повисла над бездною лодка,


и хрустит под ногами припай,


и звенит молодая походка


среди дымных озер на весь край.


* * *


Есть люди, оживляющие камень,


из глины сотворяющие чудо...


А я хочу обычными словами


спеть песни сердца


всем хорошим людям.


Не менее трудна моя задача,


чем скульптора, актера,


стеклодува...


Как в глыбе камня прячется удача,


так в бездне слов — глубокое раздумье.


Мне полностью знакомо — не отчасти —


святое, откровеннейшее чувство:


кричать и плакать от немого счастья,


от счастья постижения искусства.