# Взрослость

Александр Борисович Павлов

ВЗРОСЛОСТЬ


* * *


Мы в этой жизни скоротечной


большому пламени сродни.


И время, словно мех кузнечный,


крушит обугленные дни,


чтоб на высокой самой ноте


последний огненный язык


осекся в яростной работе


и отлетел, как звездный крик.


Ну что ж, не нами мир задуман.


Не нами, грешными, но все ж


огонь гудит по нашим думам,


огонь, который с нами схож.


Он зол, стремителен, неистов,


но сквозь летящие года


несет живительные искры,


как дальний свет несет звезда.


Письмо


Я к вам приеду через год


на чай, заваренный душицей,


на ваш черемуховый мед,


липучий и душистый.


А нынче, верьте, недосуг,


за перевал дорогу тянем.


Нехватка дней, рабочих рук,


да и зима не за горами.


Большого продыха не жди,


нередко затемно кончаем...


А тут еще пошли дожди.


Дожди и днями, и ночами.


Ну вот пока и все. Спешу.


Пришли ребята с километра.


Целую всех...


Большой привет вам...


Потом подробней напишу.


24 октября


Памяти Бориса Ручьева


Упали ветры с леденелых крыш.


И только звоны, заводские звоны


над всем Уралом вспарывают тишь


протяжно, тяжело, неутоленно.


А ранним утром зябкие сады,


немые, без единого листочка,


как в перекрестье грянувшей беды,


глядят сквозь дым в одну и ту же точку.


Чудес на свете может и не быть.


Но где тогда на свете справедливость,


чтоб так вот в землю запросто зарыть


и отделить все то, что не делилось.


Чтоб так вот просто взять и закопать


совсем недавно бившееся сердце...


Ему бы нынче над Уралом встать


и на клюку привычно опереться.


Он послужил бы миру и добру,


уж он был смог...


Но нет чудес на свете.


Не рассказать недвижному перу


того, что смертью пущено на ветер.


Но в песнях ветра с ясной синевой,


рожденная в огнях Магнитогорска,


летит над миром мощным отголоском


крылатая поэзия его.


Приезд


Вдоль колючей стерни


встала горная цепь.


Разметались огни,


словно врезались в степь.


А к вечерней звезде


протянулись дымы.


По Уральской гряде


ожиданье зимы.


И, качаясь, плывет


вдоль защитой вагон.


Снова чудится тот


заводской перезвон.


Золотой листопад


у Магнитной горы...


Тихо гаснет закат,


горизонты укрыв.


Все равно не сдержусь,


в тамбур выбегу вдруг,


ветер мечется пусть


над теплом моих рук.


А глаза полоснет


многолюдный вокзал...


В сердце вызреет все,


что еще не сказал.


В отпуске


Мне нужно было позарез


содрать красивую рубаху,


колун оттачивая в блеск,


по чурбакам лупить с размаху.


И к черту ласковый покой!


Я задохнулся от восторга,


когда взлетели надо мной


осколки солнечного сора.


Не охай, бабка, не беда!


Я все равно запачкал брюки.


Я, может быть, сбежал сюда


от городской шумливой скуки.


Мне нужно, нужно позарез


увидеть много в очень малом...


Старинный дом, хромой навес,


мне, может, вас недоставало.


* * *


Мне иного уюта не нужно.


Я в рассветы ломлюсь напролом.


Ходит ветер в оранжевой стружке


под моим голубым топором.


Расступаются чащи густые,


оживляется в реках вода.


Мы проходим — и души не стынут,


за плечами растут города.


Мы вернемся усталые вскоре,


сбросим лямки рюкзачные с плеч.


И с какой-то неясной тоскою


будем прошлое в сердце беречь.


Будем жить в ожиданье морозов,


словно каждый остался в долгу


перед миром в кострах и березах,


перед солнцем на дымном снегу.


Дверевой


Он кокс печет, глотая горький дым,


его пирог не по зубам сластене.


И желтый месяц кружится над ним


в оплавленном и треснутом плафоне.


Так хлеб высокий выпекает мать,


колдуя у широкой русской печи.


И светом лампы не спеша обнять,


ей вечер припорошивает плечи.


Седой и прокаленный коксохим,


преддверье городского непокоя...


От камня, от железа, от сохи,


из рук отца ты вышел надо мною.


Над этою землею зоревой


годами и дымами припорошен...


И вот стоит последний дверевой,


осыпанный и будущим, и прошлым.


* * *


Человек приходил,


говорил, дескать, дыму-то сколько!


Этак день или два —


и охоту совсем отшибешь...


Ну а там, где он был,


мой товарищ работает — Колька.


Здравствуй, здравствуй, дружище!


Скажи, как живешь?


То ли день, то ли ночь,


то ли праздник проносится мимо,


ты на кране своем


совершаешь тяжелый облет.


Твой серебряный рубль


не тускнеет от гари и дыма,


а бригаду твою


голубая тоска не берет.


Мы с тобою давно,


ох давно мы с тобой не встречались!


Я успел позабыть,


чем твои отличались шаги...


Цели были одни,


ну а мы разошлись, опечалясь,


у меня авторучка,


у тебя под рукой — рычаги.


Слышишь! Что до меня —


о тебе я не думал пропаще.


Человек же — забыл:


кровь по жилам гудит — не вода.


Он не может понять:


после дыма и воздух-то слаще!


Пожалеем его,


он таким не дышал никогда!


Песня журналистов


Года уходят, кратки и похожи,


у нас года особо не видны.


И мы уходим медленно, но все же


в подшивках пыльных остаемся мы.


Наш пот впрессован в блеклые страницы,


наш голос врезан в типографский знак.


А между строк — все те же наши лица,


и на висках не блещет седина.


Мы сквозь сердца профильтровали время


и втиснули эпоху в коленкор.


Когда вокруг знобило — мы горели,


а леденели — людям не в укор.


Мы не имеем права на усталость.


А если вдруг от боли и тоски


ты упадешь — то это все же малость,


все по-людски, все очень по-людски.


И там, где ветер беспокоит стяги,


звездою путеводною во мгле


тебе сияет чистый лист бумаги


и сохнущая ручка на столе.