# Майский снег

Александр Борисович Павлов

МАЙСКИЙ СНЕГ


* * *


Набухший, неотжатый снег,


и сапоги на босу ногу,


и над мостками талый смех,


и та, что голосистей всех,


лукаво смотрит на дорогу.


Выкатывайся в степь, лети,


каленый говор приворотный!


Легли заторы на пути.


И только берегом пройти,


мостками, глубью переметной.


Сквозь всплески,


через талый смех,


вдоль одинокого парома


и той, что голосистей всех...


Домой, как на голову снег!


Домой!


И не увидеть дома.


* * *


К чему не привыкает человек!


И к жизни,


а при жизни даже к смерти,


и к адресу любому на конверте,


к звучанью песен и теченью рек...


К чему не привыкает человек!


Он на плечах несет свой дымный лек.


А встретившись в житейской круговерти,


он говорит: «Здорово, что ли, черти!»


Но забывая все-таки о смерти,


к любви не привыкает человек!


* * *


Я вижу: половодье крыш,


и в теплом ливне без оглядки


ты с ярким зонтиком бежишь,


смешно закидывая пятки.


Гляжу с балконной высоты


как будто с птичьего полета...


Такая крошечная, ты


напоминаешь мне кого-то.


Из дальней сказки, из такой,


где есть исход благополучный,


где стоит лишь взмахнуть рукой


и отведешь печальный случай.


Но жизнь от сказки далека,


а этот грустный ливень — вот он.


И разливается река,


и ты уже за поворотом.


Ты ушла


Что происходит у меня в душе?


Широким холодом сверкают льдины


и, громоздясь, жестоко ранят берег


отточенными сизыми краями.


Что происходит у меня в душе?


Далекий взгляд сияет, как луна,


своим холодным выверенным светом


пронизывая сдавленную воду,


в которой пляшут сморщенные звезды.


Что происходит у меня в душе...


В ней столько льда и холода чужого,


что я, не слыша дня и зябко ежась,


пока не вижу выхода из ночи.


* * *


В петушиное зычное утро


я проснусь, а вокруг — ни души.


Наша старая лодочка утло


придавила собой камыши.


Ох как сяду в нее да поеду,


да разрежу рассветную гладь.


По туманному сизому следу


только прошлого не видать.


А зачем оно?


Было — так было!


Каждый с прошлым своим не в ладах.


И любила — да вот не любила,


и любил — да не вышел в годах.


Никакого от прошлого толка,


ни веселья тебе, ни беды.


Остается оно ненадолго,


как на веслах следы от воды.


Продувное мое настроенье!


Что ж тебе не хватает огня?


А по берегу зябнет селенье,


что вчера приютило меня.


Ода брынзе


Р. Гамзатову


Что хранит от всех болезней,


что любых лекарств полезней,


что само себя несет,


словно хлеб и соль?


Брынза!


Что делил в дороге дальней


под чинарою случайной


у вечернего костра


с другом пополам?


Брынзу!


Чем на праздниках гордился,


как за тесный стол садился


и оглядывал гостей,


поднимая тост?


Брынзой!


А чему в любом селенье


отдавали предпочтенье


с теплым хлебом наравне,


с чистою водой?


Брынзе!


Эй, ягненок голенастый,


в дом входи, над нами властвуй.


Мы тебя хотим назвать


именем таким:


Брынза!


Твоя матушка во хлеве,


вся в заботе, вся во хлебе.


А хозяин твой в лугах, где звенит коса:


— Брын-за! Брын-за! Брын-за!


Громадья


«Громадья» — словечко это


бабке выдали зятья.


А увидишь бабку Свету,


понимаешь — громадья!


Ей, дебелой, не слукавишь.


Руки — во и во — спина!


Что положишь, что поставишь —


одинакова она!


Голова уходит в плечи —


выплывает как ладья,


и на лавочке под вечер


громоздится громадья.


Словно предки встали кругом...


И откуда столько сил?!


То ли дед ходил за плугом,


то ли плуг за ним ходил.


То ли в пахоте глубокой


у деревни на краю


шли быки и ненароком


откопали громадью.


Бабка Света мечет громы —


сила есть и толщина...


По ее словам, худому


кукиш — красная цена.


Захолоньте и не троньте


стылой наледи седин!


Пять сынов легло на фронте,


оставался лишь один.


Оставался в Синегорье,


посреди озер и скал...


В черном горе,


в синем море


в белой замети пропал...


Ты увидишь до рассвета


в мае или сентябре,


как на лавке бабка Света


громоздится во дворе.


Как тяжелыми глазами


у стены качает век...


«Громадья» — вы мне сказали,


я услышал — человек.


В дороге


Под Клином, в чайной придорожной,


над полной порцией борща


о нашей бытности тревожной


мы помолчали сообща.


И то: дороги — как дороги,


любая — посреди земли.


Голосовали, спали, дрогли


на них, но все-таки дошли.


Хотя бы вот до этой чайной,


шоферской, суточной в пыли.


Не специально, не случайно,


а просто взяли — и дошли.


Нет, не петлять, не колобродить,


а отыскать щемящий клад,


что называется в народе


землей, куда глаза глядят.