# По грешному эху

Борис Емельянович Попов

ПО ГРЕШНОМУ ЭХУ

* * *


...И выходит нам доля такая,


и такой достается уют -


где небесные реки сверкают


и подземные луны текут.


Моют волосы женщины наши


и глядятся в свои зеркала.


Век уж прожит, а опыт не нажит,


и пусты все четыре угла.


Но безмерна ночная отвага.


И ты счастлив, что все-таки есть


стол и стул, и перо, и бумага,


выражаясь торжественно - десть...


Хроника ночи


Какая темнота на свете!


Спит город с горем пополам -


из труб выбрасывая ветер,


несущий пепел по полям.


И по ступеньке постовые


опасность переходят вброд.


Спят в автоматах холостые


патроны, зря грешит народ.


Спят Марс, Меркурий и Венера -


хотя проснуться бы должны,


чтоб инспирировать маневры


любви, торговли и войны.


Спит спирт, спит март, коты и кошки,


ведомые, поводыри.


Спит даже солнышко в лукошке


плетеной розовой зари.


Спит вождь, спят слуги, соглядатай


следит - каков в борще навар?


Спит бывший пионервожатый


и комсомольский комиссар.


Спит город, как военнопленный,


поднявши руки, спит река,


сквозь зубы сплевывая пену,


чтоб не угробить казака.


Спит сборщик податей, спит подпись


под заявлением в ООН,


меж тем, как дева пишет повесть


осовременной Манон.


Спит кинохроника, спят грезы.


Спит тень любви между людьми.


И только звезд слепые розы


летят и падают - лови!


Спит база в завязи бензина,


спят манекены без трусов.


На всех панелях магазинов


спит вождь без трубки и усов.


Спит пленум, дремлет референдум,


спит дошлый скупщик мертвых душ,


спит простофиля, взяв в аренду


болото, полное кликуш!


Спят идеологи застоя


и перестройки, тесен мир.


Спит, коммунизм себе построя


в сортире, вздорный бригадир.


Идет втихую распродажа.


Нет цен на ценниках, все спят.


Спит город - и уже неважно


какие сны ему сулят?


И только дети без подсказки


учителям дают ответ:


мы рождены, чтоб делать сказки -


в которых смысла нет как нет!


Спит, дрыхнет матушка Россия,


ракеты спрятав у ракит.


Микеле Плачидо красивый


зачем в Италии убит?


Зачем Изаура-подруга


живет, судьбу свою кляня?


Пускай бы ехала в Калугу.


Она бы встретила меня.


Как широка страна родная,


и места хватит всем сполна -


от синих Сочей до Алтая


пьет и поет моя страна!


Окаменело, страшно, мутно


спит разум, тьма на сердце, тьма!


...И все же грезится кому-то


в весну ушедшая зима.


Раскрыта новая тетрадка.


Все расшифровывается вновь.


И пробирается украдкой


в строку надежда и любовь!..


* * *


По сырой листве шурша,


бродит грешная душа,


задыхается в потемках -


сука жизнь, а хороша!


Словно птицы, реют сны


в синих высветах весны.


А в душе, как в той котомке -


три звезды вместо казны.


А в душе, как в той тюрьме -


три беды, одна в уме.


Только в том-то и причина -


все запутались во тьме.


Все плутают да блудят -


сирот-извергов плодят.


Были женщина с мужчиной -


обратились в рай и ад.


По сырой земле родной


за тобою и за мной


бледной осенью бесплодной


кружит ворон проливной!


Кружит ворон, тужит вор -


ну когда же грянет мор?


Но гудит в груди народной


сердца пламенный мотор!..


Исход


Понапрасну старается некий казак


саблю вырвать из ножен -


этот город был славен полвека назад,


а теперь он не нужен.


Но корытные улицы веры хотят -


пусть не в Бога, так в черта.


И бегут, куда манят, летят и летят


без ума и расчета.


Издыхает на солнце саманная степь.


Не казачьи подводы,


а цехов и заводов гремучая цепь


опоясала воды.


Славим малую родину - что же она


все болит, все болеет?


И стенает, и стонет, и сипнет волна,


и скрипит, и мелеет.


Пролетарское знамя свободу сулит,


но какая свобода -


если в воздух предместий подмешан сульфит


заодно с водородом?


И казалось бы - цензора нет над строкой,


сгинул призрак острожный,


только горло зажато державной рукой


и дышать невозможно!


1987


Казацкая быль


Горючие тучи летят на закат.


...Ах, степь нараспашку!..


На круг призовет атаман казака -


где конь твой и шашка?


Где потом пропахшее, злое седло,


ружье и попона?


Разинет казак рот, кривой, как дупло -


не знаю, не помню.


Не знаю, не помню, отец-атаман,


был, вроде, тверезый.


Видать, погубил меня, батя, туман,


туман от березы!


Великий поход намечали мы, но -


как это ни горько -


все кончилось мясо и скисло вино,


и песня прогоркла.


И пики ступились, и дети худы,


и жены пузаты -


кого воевать и идти нам куды


сегодня и завтра?


Ведь глянешь в окно - там и вправду черно,


бугры и откосы.


А что до того, что нема ничего -


был, вроде, тверезый!


Туман погубил меня, батя, туман


да баба дурная!


...Глядит в казака и сопит атаман -


не знаю, не знаю.


Где шашка твоя, - говорю, - и седло,


копье и попона,


куда нас с тобой вообще занесло?


- Не знаю, не помню!


1987


* * *


...И зачем ты горбился, ломался,


оставался с премией и без,


обвинял и сам же обвинялся -


ветеран и член КПСС?


Стройки строил новые и рушил


ранее построенные, пил


воду кипяченую на ужин -


или ты все это позабыл?


Туго подпоясываясь ветром,


знаменем махал и кулаком.


Что же ты теперь встаешь с рассветом


в очередь за бледным молоком?


Что ж тебе теперь-то не по нраву -


по стране сплошные Октябри!


"Слава демократии" - направо


и налево. Только посмотри.


...Он стоит, как витязь на распутье,


и не узнает родимый лес,


видя только клети, плети, прутья -


ветеран и член КПСС.


Поседевший, выморочный, грешный,


слабый, непреклонный и святой


до сих пор живущий Той надеждой,


Тою же жестокой слепотой...


Ночной рынок


Воздушный, нищий шарик


из копоти и гари,


бетона и стекла.


Ночной центральный рынок,


аквариум без рыбок -


пустует досветла.


Лишь реют тени, тени


сомнамбул, сновидений,


воров и воротил,


занюханных, нимфеток,


балдеющих с таблеток -


коль вечер пофартил!


В час поздних расставаний


рыдает рынок ранний,


кружа, как НЛО.


Черна, туга округа.


И ни жены, ни друга -


откуда пить тепло?


Вворачиваясь в тучи -


то ль ангельский, то сучий? -


летит, летит объект,


меча лучи и стрелки...


Панель для скороспелки


и кухня для калек.


Ночной центральный рынок,


аквариум без рыбок,


разводы на стекле.


Мечтательница-чтица,


спи - пусть тебе простится


сон о другой земле...


* * *


Поглядывая в узенькие окна,


спустись по той уклончивой тропе,


где и твоя мелодия подмокла


в состарившейся каменной резьбе.


Там черные круглы полуворотца,


узоры стерты мягкие, чужак


сквозь мрак ветвей никак не проберется


к беседке, пламенеющей как мак.


О, юность недоверчивая! Скупо


ты отдаешь нам наши же слова!


...Сто лет назад здесь дождик плыл и хлюпал.


Сто лет назад кружилась голова.


Как ястреб напрягающийся, ясно


услышь и вспомни, вспомни и пойми -


ты все-таки был связан не напрасно


с тобой уже забытыми людьми.


И, бледными, скользящими губами


нашаривая девичьи уста, -


ужель тогда не чувствовал ты пламя


любви, что низвергала высота!


Ах, перевертыш памяти! Пустые


глаза твои меня не удивят.


Ты всех простил. Тебя давно простили.


Да был ли кто-то там и виноват?


За школою цвело-горело поле,


и спотыкались спелые дожди.


...Кричи в ладонь: "Марина, Надя, Оля!.."


И так - по эху грешному - иди...


* * *


А когда все это началось -


он еще не понял, что случилось.


Просто грусть осенняя клубилась


в сердце, изболевшемся насквозь.


И летели листья на авось,


спаянные притяженьем ветра.


В перепаде тьмы, наплыве света


пламенела горестная гроздь


в огороде стынущей рябины.


...В самом деле, что произошло?


Облаков плывучие руины


бились в запотелое стекло.


Все мы грешны или виноваты -


муж перед женой, сестра пред братом,


блудный сын пред памятью отца.


Слезы перед смехом, смех пред горем,


горный лес перед огромным морем


и начало пред кольцом конца.


Я виновен пред тобой, подруга!


...кровенеет ало и упруго


гроздь рябины... лето отросло.


Нет виновных. Все мы виноваты.


Принимай расплату, как зарплату -


в этом, видно, наше ремесло!


* * *


Осмельтесь быть счастливыми,


рассмейтесь перед грозами!


Нет мира под оливами,


нет мира под березами.


Когда грачи печальные,


крича, кружат над нивами -


осмельтесь быть отчаянно,


отчаянно счастливыми!


Пускай тоска-уродица


пол выметает гривами.


Не оптом - значит, в розницу


осмельтесь быть счастливыми!


Не вытянет, ни выручит


кликушество сопливое,


но жизнь надежде выучит -


осмельтесь быть счастливыми!


Эпоха невеселая


нас делает пугливыми?


Останьтесь новоселами -


осмельтесь быть счастливыми!


Осмельтесь быть счастливыми,


не крася время розовым -


нет мира под оливами,


нет мира под березами!..


* * *


Отгорел, отпылал, отблестел


и пожух наш сиреневый куст.


Ангел бездны и тьмы пролетел.


Город после полуночи пуст.


Если ты до полуночи трезв -


постарайся уснуть, а то вдруг


ненароком свихнешься и без


провожатого ступишь на круг.


Широка да крута эта ночь.


Постарайся уснуть, - говорю -


потому, что мне нечем помочь


всем идущим сегодня в зарю.


Потому, что я сам - хоть не трус -


но боюсь человечьей игры.


Лучше в стенку затылком упрусь


и заткнусь, замолчу до поры


петушиной, рассветной, родной.


Утро вечера все ж мудреней.


...И пускай там кружит надо мной


ангел страшных вчерашних теней!


Ироническая элегия


На кухне или в кабинете,


создав свой маленький уют, -


пиши, покуда не заметят,


пиши, пока не заметут!


Пиши, писатель, делай дело,


работай с пользою и всласть -


покуда злость не оскудела


и зависть не перевелась.


Покуда ночь шумит ветвями


и сон блуждает у окон -


неси свое святое знамя


поверх неправедных знамен.


А там звездою ли, крестом ли


тебе аукнется - Бог весть? -


за то, что ты, цветя в застое,


сумел и нынче не отцвесть.


За то, что стоек был, как столик,


за то, что буен был, как бык -


не наркоман, не алкоголик,


не из каких-нибудь задрыг,


не из каких-нибудь ледащих,


ловящих пену перемен,


а самый-самый настоящий,


а самый настоящий член


СП.


Спит тихая округа.


И лишь в предутреннюю глушь


доносы пишут друг на друга


лихие инженеры душ!


* * *


Долгие проводы - лишние слезы.


А поезда идут по расписанью.


Вот застучали, запели колеса


под помутившимися небесами.


Выхлопы, вскрики, всхлипы да вздохи -


только уже мы в другом измеренье.


Что это? Вехи новой эпохи


или пока то еще время?


Стар я мотаться, слабы колени.


Если признаться, мне надоели -


тусклых вокзалов сны-исступленья,


узких вагонов полки-качели!


Только куда же греку причалить,


где свои ноги вымыть варягу,


если ночами да за плечами


варит судьбина новую брагу?


Движение


Жизнь идет, как скорый поезд,


с остановками в пути,


как зачуханная повесть,


где чухонки не найти.


Жизнь идет, меняя стрелки,


проводник несет белье.


Пьет вино из кислой грелки


за здоровие мое.


Только наши полустанки,


гребни крыш из-за бугров -


так похожи на останки


безымянных городов.


Это Гоголь, верно, видел.


Это я читал, кажись, -


потому и суп из мидий


снится, грешным нам, всю жизнь.


Я не стану пароходом


реки-страны оплывать -


встану в очередь с народом,


чтобы план отвоевать.


Проводник - дурак не промах:


что машина - пусть идет.


То корежит на изломах,


то бросает в жар и лед.


Скоро лето, скоро мухи,


там и осень, там и снег.


Там торчит среди разрухи


гордый русский человек!


Без фальши


Я позабыл, что я жил и любил. Не помню -


чем же я бредил, кому божился


в узких кроватях громоздких комнат.


Я позабыл, что такое сон. Я сжился


с пресной трясучкой ночных кошмаров


и преуспел в этом деле. Словно


щупальцы или клешни кальмаров,


меня терзало, спать не давая, - слово.


Жалкие выжимки и потуги


не утешали меня - да полно! -


в потных объятьях своей подруги


я их к утру забывал упорно.


...А между тем над сетьми кварталов


дождь про свое напевал картаво.


И грохотала страна металла


без колбасы, молока, сметаны.


Я позабыл, что такое быль. И выбыл


без суеты из борьбы. И выпил -


сколько положено по талону,


выстояв очереди-колонны.


Как говорят, что посеешь - то и...


Не повернется язык сказать, что дальше -


поступь оркестра, дыханье холодной хвои?


...Господи, было бы это хотя б без фальши.


1988


Ночная молитва


Стук поездов нагоняет на сердце кручину -


спится - не спится, томит меня холод иль зной.


Господи боже, хоть ты объясни мне причину -


в чем виноват я пред этой большой тишиной?


Окна открою навстречу мерцающей влаге -


что говорят обо мне эти тени в ночи?


Боже, прости, и добавь бедолаге отваги -


чтобы задуть сизокрылый огарок свечи!


Жизнь моя, жесть, прогибается под суетою,


женщины милые мимо проходят меня.


Господи Боже, я взгляда и вздоха не стою -


как же посмел прикоснуться к веселой загадке огня?


Пуст мой удел и разорваны смертные связи,


плачет и плачет заблудшая птица в саду.


Крошатся звезды и рушатся, бедные, наземь.


Скоро и я упаду, упаду, пропаду!


Не обнеси меня малой любовью последней,


я остываю в твоем заповедном плену.


Холоден зной твой июльский, ромашковый, летний-


благодарю, обожаю тебя и кляну!..


* * *


Сомнительное чувство долга,


двусмысленный мужской уют -


где пьют и треплются без толку,


и снова треплются и пьют.


И засыпают на диване,


и просыпаются едва.


А утром спросишь: кто ты? - Ваня.


Иван, не помнящий родства.


Приблизившись к большому сроку,


сто адресов переменя, -


я больше не пущусь в дорогу,


весь этот бред не для меня.


Я притерпелся к аду дома,


к ненасытимому ярму.


Мне все углы его знакомы.


Я ночью плачу по нему.


И ведь не зря, по гороскопу,


мы все обязаны в свой срок -


среди раскола городского


найти единственный порог.


Не о любви твержу - о доме.


А может быть, и о любви -


шуршащей, словно мышь в соломе,


и презираемой людьми...


За что?


За что любить тебя, революция, -


за жизнь базарную, за старость бедную,


за стансы блядские и оды куцые,


за то, что сделал я и что не сделаю?


У коммунизма своя грамматика


и подрасстрельные свои решения.


...За жизнь колючую, за автоматчика


на вышке Боговой, где все мишени мы?


И я попробовал послевоенную


кирзу тяжелую легчайшей осенью,


чтоб бегать в школу обыкновенную


дорогой травною, омытой росами.


И я учился твоим велениям -


где брат не брат мне, коль мы расходимся


в оценке Левина или Ленина,


в цене Свердлова или Раскольникова.


Учителей я искал, прицеливаясь,


по кругу кружки ходили полые.


И лишь на старости сказать осмеливаюсь:


все короли у народа голые!


За что ж любить-то тебя, беременную


детьми-уродами на хмеле-солоде, -


за лес просеянный, за бесов времени,


за всех подвешенных за пятки голые?


Чужда романтика мне, что просит кровушки,


как будто раненый мычит - водицы...


Весьма сомнительно сиянье Золушки,


принцессой скачущей по заграницам.


Я помню руки своих родителей,


руками этими Эпоха строилась,


чтоб свора наглых соцпобедителей


из их потемок свой свет утроила!


За что любить-то? За кир без курева,


за унижение ментовок пристальных,


за то, что пела ты мне, обдуривая,


жить разрешая бездомным призраком...


Правда


Наслушался, наговорился, устал


и серым, и скучным, и сумрачным стал.


И больше не верю во всю эту ложь -


нет, правду давай, а потом хоть под нож!


Потом хоть на рельсы, хоть в петлю, хоть в плен,


но только не надо, не надо подмен -


ни лести, ни страсти в игре заводной!


Я требую правды, лишь правды одной.


Железо течет в наших жилах тугих.


Железом печет раскалившийся стих.


Железом, железом жива наша жизнь -


я требую правды! Ты требуешь лжи?


Нет, хватит упрятывать фигу в карман,


ведь как ни крути, а обман есть обман.


Наслушался, наговорился, увы -


стал тише воды и стал ниже травы...


* * *


С приближением дня Черной Звезды,


закупаю настой календулы и валерьяны,


потому что делишки мои худы


и горят к непогоде ушибы души и раны.


А на улице слякоть, туман, слюна


Люцифера - коль выразиться покрасивше.


И плывет, истаивая в тоске, луна,


и заходит с одышкой за угол крыши.


С приближением дня Черной Звезды


ветра в поле слышны рулевые весла.


И краснеют на кладбище общих судеб кресты,


и бледнеют кровавых потерь звезды.


Ох, неровная поступь усталого века, стук


неожиданный в дверь, холодок, холод,


реактивного ангела мерный упорный звук,


западающий в душу, как смерть, как любовь, голод...