# Прощание с чужой квартирой

Борис Емельянович Попов

ПРОЩАНИЕ С ЧУЖОЙ КВАРТИРОЙ


Одиночество


Поздней ночью, один выходя из кинотеатра,


надышавшись вволю заморским цветным пейзажем -


уношу с собой только взгляд из немого кадра,


прячу в память и сон драгоценную эту кражу.


Поздней ночью, один, нашаривая сигареты,


спичкой чиркаю - гаснет одна, вторая -


я иду тяжело по квадратам и ромбам света,


как несчастная спичка чернея в ночи, сгорая.


Поздней ночью, один, дохожу до чужого места,


в лифт влекусь, пробираюсь в квартиру тихо


и валюсь у окна в неудобное злое кресло.


...ох, темна, ох, темна августовская ночь-портниха!


Все кроит она, шьет, эта ночь, все следит за ниткой,


оголяет руки, родинки и коленки.


Поздней ночью, один, под неистовой этой пыткой


я крошу стишок неведомой малолетке,


потому что выдался век мне горький


и в багровых пощечинах стынет и стонет лето,


потому что качусь кувырком я с магнитной горки -


наплевать, что потом и друзья предадут за это!


Поздней ночью, один, в незаправленной сплю постели.


Дошивает портниха лиловое с желтым платье,


чтоб сорвали его, не дождавшись конца недели,


с бедолажки какой-нибудь - Любы, Ирины, Кати!


* * *


В. М.


В этих комнатах пахло бумагой и книжной мглой.


Запекался за шторой закат золотой смолой,


и вставал я лениво, и шел я к окну, когда -


за окном, чуть дрожа, приближалась к звезде звезда.


В этих комнатах, скомканных страхом одной души,


столько пыли скопилось, обиды, любови, лжи -


что подумаешь только: уборку затеять, что ль?


И от мысли такой на спине выступает соль.


В это лето, сулящее голод, разруху, мор, -


мы с тобой пребывали, забыв годовой раздор.


На балкон выходили, смотрели на близкий пруд


и на город, чей короток век да крут.


До приезда хозяина, что улетел в края


обетованные, - стали и ты, и я


совладельцами здесь. Этот остров весь


нам одним подчинялся такой, как есть.


...Но шуршат тараканы-воры посреди бумаг.


И бредет по земле человек, одинок и наг.


По ночам, отпевая ушедшую в жалость жизнь,


тополя каменеют... Держись, мой дружок, держись!


На балкон выходи - за рекою такая даль


и такая, скажу откровенно тебе, печаль...


* * *


Е. Терлецкому


Замедленная раскадровка августа -


воспоминание, напоминание,


письмо туманное без подписи, без адреса,


без обращения и знаков препинания.


Окно распахнутое, горн и горло города,


бензинный запах сладковатый, обязательный.


...Письмо, написанное зло, коряво, коротко,


но вместе с тем влюбленно и признательно.


Там яблоки в ночи без ветра падают,


а если ветер вертанет - вовсю закрутятся.


Ах, молодая, объяснять мне долго надо ли, -


что ничего у нас с тобой, увы, не сбудется!


Но тянет тени и зовет любовный промысел,


и ревность бьет в колокола, рождая молнии.


Все это так, все это так, но это прописи,


а что таится в глубине - мы не запомнили.


Язык наш темен и тяжел. Литературщина


сбивает c ног и не таких. Но очи осени


следят внимательно - а где, а где натурщица?


Она, конечно, есть, жива, ее не бросили.


Суха палитра у меня. Сухое дерево


плодов не даст. В конце концов, запьет и трезвенник.


Но слава Богу, что еще не все потеряно,


а что потеряно уже - то и отрезано.


Замедленная расшифровка дня... К кому, куда еще?


Нависла туча и висит, подобно кочету.


Живу на свете, как могу. Ищу товарища.


А вот поди-ка ты узнай его по почерку!


* * *


Вид из окна первого этажа -


верхняя часть кустов, мокрая, ветровая,


звуки детсада, стройки и гаража


и перестуки удаляющегося трамвая.


Если открыть форточку - это еще сквозняк,


щелчок зонта, раскрываемого девицей -


вышедшей в магазин погулять, просто так


выпорхнувшей из комнаты, словно из клетки птица.


Перемежается светом и тенью день.


Взгляд из окна нового микрорайона -


не приближает идущих мимо меня людей,


говорящих о ценах, нации, корнях и коронах.


Густеет к вечеру. Сгас еще день один.


Быстро и медленно, путано и туманно.


...И вот уже ангелы летят впереди мужчин,


и жены на лавочках вслед им кричат: "Путаны!.."


* * *


Посреди кирпича и железа,


промазученных труб и прокладок,


городского каленого леса,


превращенного в спальни и склады,


посреди этой нуди и неги,


в тошнотворном клею живодерен -


похмеляется юный Онегин


и блюет почерневший Печорин.


Проверяя замки и задвижки,


веря опыту, а не капризу, -


запирает сберкнижки князь Мышкин


и уходит с небедною Лизой.


На распутье темно и туманно,


голодны эти ночи пустые -


и украдкой Каренина Анна


отлепляет ресницы густые.


Ах ты, Русь - окаянство да пьянство!


Тяжко жить и не легче подохнуть.


За окном убывает пространство


незаметно - ни ахнуть, ни охнуть!


Буераки, бараки, бочаги,


целины золотая бумага,


где чахоточный Павка Корчагин


озирает плантации мака.


На зашмыганной, рваной дерюге


спят синюшные пасынки века,


неподвластные посвистам вьюги


и веселой тщете человека.


Прорывается лава сквозь кратер,


заливая поля и предгорья.


Белоснежный качается катер


у причалов Средиземноморья.


Покрываясь здоровым загаром,


счастлив Чичиков Павел Иваныч,


покупая почти что задаром


тыщу душ, костенеющих за ночь.


* * *


Вот и дождь идёт. За окном туманно,


как всегда, дает комбинат сверх плана.


И кряхтит-пыхтит, в мокрой тьме по пояс,


пассажирский твой да не скорый поезд.


Жизнь - моих друзей и моих подружек


вдруг сдала в музей заводных игрушек.


В полный рост стоят молодцы-мужчины,


поднимая хвост по толчку пружины.


И лежат, грустя высоко и строго,


девы ночи, что вдруг узрели Бога.


Ай, судьба-судьба! Все в полоску-клетку


норовишь воткнуть - и довольно метко.


Был строптив? Теперь получай, дурила,


и меняй свое шило здесь на мыло.


Жизнь полна прикрас. Но представить жутко


мне себя при вас. Впрочем, это шутка.


Я давно один - раб любви и пьянства -


гражданин страны, только без гражданства.


Вот и дождь идет, поздний дождь июльский.


За стеной ревет самовар не тульский.


Я гляжу в туман. За туманом глухо.


На столе стакан. Над стаканом муха.


Жизнь моих друзей развела по стаям -


тот убег к волкам, этот к горностаям.


Третий стал лисой, а четвертый червем.


Ах, как дождь шумит, смуглый дождь-кочевник!


Вот и дождь идет, вот и дождь хороший...


Надевай, жена, надевай галоши!


Может быть, в ночи, у затертой елки


нас зацепит друг мертвой хваткой волка!


Может быть, в лесах, всласть напившись крови,-


подползет лиса поискать любови!


Может быть, а чем


с нами черт не шутит, -


мы уснем. И все. Ничего не будет.


Вина


Не хватает дыхания, в горле сипит пустота.


Не хватает любви, не хватает надежды и веры.


Распускаются листья и пчелы гудят у куста,


и зовет пионерка в кусты своего пионера.


Ах, стервоза-весна, полублажь ты и полумираж!


Выгиб черных ресниц оттеняет голодные щеки.


Настежь окна домов и распахнут дворовый пейзаж,


и утраты видны, и ушибы его, и ожоги.


Слышишь, я говорю, что не слышу уже ничего -


только близкий, больной, в жар бросающий пульс пораженья.


Посмотри на меня - под глазами сине и черно,


я не стою любви, а на кой мне твое уваженье!


Ошалевшая улица шлепнет меня по спине.


И на ровной дороге споткнусь я пропащий, пропавший,


и сверну в переулок, прижавшись к шершавой стене, -


на одну чью-то молодость и виноватей, и старше.


Пейзаж


Здесь, в девятиэтажке с видом на сумасшедший дом -


во поле, где ромашки над заводским прудом


салютуют выбросам коксовых батарей -


трудно нормальным выбраться вечером из дверей!


В мае, в июне перистом, в августе дорогом -


дети кричат в песочницах, но мрачно молчит дурдом,


заполоненный зеленью квелою городской


и опоенный зельями, смешанными с тоской.


Вот она, воля вольная, горький калейдоскоп -


Наполеон с Гагариным встретились здесь лоб в лоб,


Цезарь пирует с цензором... Вахту сдает вахтер.


К полночи раскрывается звездный, сквозной шатер.


Я понимаю, милая, ласковая моя, -


ты это ты и, следовательно, я это тоже я.


Через пустырь с проплешиной, хлам и металлолом -


как поводырь ослепших всех в Лету летит тот дом!


Что ж твою душу трогает? Это не наша скорбь.


...Утром послушно горбится старого дома горб.


Рыцари и оратаи, жертвы и палачи


скрытно куют в палатах там панцири и мечи.


И проходящий мимо них дюжий, хмельной медбрат


сплевывает в сторонку и очень, похоже, рад -


что эти души бедные, глупые дураки,


вздрагивая, поглядывают на гирю его руки!


* * *


Не уяснив, где ямб, а где хорей,


пойдем гулять вдоль ям и фонарей.


Быть может, посреди иных теней


нас повстречает новый Назорей.


Но вянут кисти звездного ковра


и штукатурка сыплется с небес.


И, приближая праздник Покрова,


белеет ночь, закатываясь без


страха на чердак иль сеновал.


Мелка, колюча снежная труха.


Куда ж тебя, душа моя, позвал


тот парень с третьим криком петуха?


Пустеет город... Около витрин


сопит и стонет сумеречный век.


Никто не скажет - здравствуй, гражданин!


Тем более - будь счастлив, человек!


Здесь сны весны безумцам отданы.


Тощает осень. Тяжко под ярмом.


Хотя дымы красивые видны,


но пахнут, прости Господи, дерьмом.


Подворья спят, устав от маеты.


Неся листву в заплатах мокасин,


бегут, бегут, бегут мои мечты


вслед за тобой - то в рай, то в магазин...


* * *


Еще какие были зимы,


приобретенья и уроны!..


Ночной звонок необъяснимый


вздыхал и плакал, как ребенок.


Сугробы плавились на солнце,


снежок летел легко и липко.


И ты, как в вещее оконце,


гляделась в зеркало с улыбкой.


Все предвещало появленье


любви, и вальс крутился венский.


Предсказывали потепленье


синоптики и экстрасенсы.


Расхлябанные мостовые


вскипали, и на перекрестках


расслабленные постовые


гадали на крестах и звездах.


...Все пролетело мимо, мимо,


как это в юности бывает -


когда звонок необъяснимый


нас радует, а не пугает.


Плывет корабль зимы, переча


ветрам, свистит пурга сквозная!


И больше я тебя не встречу,


а если встречу - не узнаю.


Не побегу по злому следу


с тем юношеским раздраженьем.


Мы тоже верили в победу,


но потерпели пораженье.


Катулл


Туфелек тоненький, точный стук -


"хочешь", "не хочешь", "хочешь", "не хочешь", -


и обрываемой песни звук,


и раздираемый атлас ночи.


И приходящая тьма, и тьма,


нас покидающая внезапно...


Только не надо сходить с ума -


надо готовить питье и завтрак.


Жизнь продолжается. Плот и плуг


не срифмовать, как разруху с мухой.


...туфелек тоненький, точный стук -


"хочешь", "не хочешь"... ах, глупо, глухо...


Передавайте привет другим!


Мы не готовы еще к поступкам.


Но соблазняется бедный гимн


тоненьким, точным, порочным стуком.


Падает ручка на стол. И стул


сам поворачивается к востоку.


И оживает в гробу Катулл,


и, усмехаясь, глядит жестоко.


Протечка


И. Бродскому


Кран подтекает, роняя слезу за слезой.


Все холодильники мира включаются разом.


Ночь подтекает, роняя звезду за звездой,


и подтекает, страдая бессонницей, разум.


С левого бока - что снится тебе, расскажи?


Или на правом бравей и ужасней сюжеты?


Глянешь в окошко - ан нет в темноте ни души.


Все графоманы и гении пишут "Про это".


Кран подтекает и ночь подтекает, течет


все во вселенной меняется, нас изменяет.


С левого бока к супруге соседа влечет.


С правого бока к пивному киоску гоняет.


Бред бытия, если вдуматься, даже не в том,


что мы за краем не видим ни ада, ни рая.


Пьем и поем, и работаем, и понемногу живем -


может, вернее сказать, что слегка умираем?


Эта протечка, течение, вечный проток


необъяснимы и неудивительны - что же,


глядя на небо, и ты восклицаешь: "О, Бог!"


Опоминаешься - кран протекает: "О, Боже..."


Прощание


В. Мозговому


Мой временный приют, прощай, не обессудь,


что пыль в твоих углах на вечность уповает.


Я сделал все, что мог. Но временный мой путь


пресекся на тебе - хозяин прибывает.


У нас жара и дождь... И август на дворе,


как Цезарь во дворце, кейфует в подогретом


бассейне и пыхтит - и струи в серебре! -


вдохни! - еще пока благоухают летом.


Мы пожили с тобой и жили без тебя


три месяца, три дня в безденежье и боли.


Твою же простыню на ложе постеля,


"Архипелаг Гулаг" читали без любови.


Мой временный приют с балконом над прудом,


с пейзажем на дурдом, где русич пляшет польку,


я так к тебе привык! Как будто ты мой дом,


а прочие дома - гостиницы и только.


Ах, что я говорю! И вправду без костей


язык у новостей - вываливаешь вместе


все то, что принесла сорока на хвосте, -


и сплетни о жене, и вести о невесте.


Мой временный приют, прощай, не обольщай


теплом последних дней и качеством улова.


Я выпил твой - увы! - индийский добрый чай


и выволочки жду от В. И. Мозгового.


Но Бог бы нас ни драл и дьявол ни порол!


На перекрестке гроз, в дни эпохальных съездов


я тоже ведь впускал на ржавый свой порог


гостей по той поре довольно интересных.


Ночной автомобиль и роза в волосах,


и юбка на спине, и губы где-то близко,


и серая печаль в зашторенных глазах!


...ведь я предупреждал - не подходи так близко,


не мылься, Одалиска!


.........


Прощай, прощай, корабль, высотный кошкин дом,


ты отлетишь от нас и позабудешь мигом -


с пейзажем на дурдом, с балконом над прудом.


И кто-нибудь потом об этом слепит книгу.


Почти серьезно


В ранней юности разве следишь за собой?


Пятерней причесался - и ладно, и хватит.


И гудит в голове голубой разнобой,


и таит ветерок край любого из платьев.


Темень парка пугает, да не темнотой,


а дыханием женщины, жалости, жара.


В ранней юности разве следишь за собой?


Ты пошел не туда, а она убежала.


Всю любовь, что осталась, - в тебя перелью.


Мне хватает покуда пустячного чуда.


Будешь слушать - тогда и скажу, и спою,


а не будешь - и я, дорогая, не буду.


Примиряюсь со всем, что грядет на пути,


раздавая остатки последней получки.


Что во мне ты, дуреха, сумела найти -


вот в таком доходном и дошедшем до ручки?..


Ночь


В октябре жутко выйти в город - темень,


начинают без повода сразу дрожать колени.


Завернешь за угол, вздохнешь: пронесло - и в темя


для начала получишь шлепок от своей же тени!


Облака студеные долго ползут по крышам,


невесома раскисшая эта каша.


Завернешь за угол - шалманом пахнет, Парижем.


Перекрестишься, взглянешь - да нет, все наше!


Начинается паника, смута, кашель


одолевает, шепчется матерщина.


Черта к черту пошлешь, так и ангел страшен, -


потому что ангел вдвойне мужчина.


По провинции осень идет, жируя.


Дым костров принимает калым сульфита.


...Сорок лет, никого не виня, живу я


на земле этой злой, золотой, забитой!


* * *


Размышляя о прожитых днях -


ибо к этому клонится осень -


в трех бы я подзапутался пнях,


не считая березок и сосен.


Что припомнить из жизни былой


с благодарностью нищего духом -


только холод да страх под полой,


да безденежье, да нескладуху.


Да чужую какую-то ночь,


утро ватное, как одеяло.


Впрочем, все сожаления прочь.


Только их мне еще не хватало.


Был ли, не был ли счастлив - теперь


ни к чему выяснять. Отболело.


Как с замком не расстанется дверь,


так душа не расстанется с телом.


А когда белый снег на ветру


отгорит и просохнут пеленки,


я покорно и мирно умру -


и засветятся все фотопленки.


Когда погода меняется


1


Когда погода меняется несколько раз на дню


и в голову лезут суицидальные мысли -


все корабли в океанах идут ко дну


и самолеты без Бога в Господни уходят выси.


Подземные реки взрывают бетонный наст,


пески пустынь переползают в кисель болота.


Когда погода меняется несколько раз -


у нас при взгляде в окно возникает, прости, зевота.


Не помогают Рабле и его толкователь Бахтин,


насквозь пропитавшийся раблезианским ядом.


Когда погода меняется несколько раз - пыхтит


один-одинешенек ад, называемый комби-адом.


Коллегу с Запада переплюнул советский Дисней.


Страшней зарубежного чудища наше чудо -


матёрей мартены, матрёны в манто толстей,


расхристаннее Христос и иудливее Иуда.


2


Когда перечитав, перемолов


три тыщи книг умнейших, обнаружишь,


что небогат и скуден твой улов:


спроси себя - какому Богу служишь?


Подслуживаешь дьяволу чьему?


...я молод был, шатался по толкучкам


провинциальным, в розовом дыму


пил розовую сладкую шипучку,


с красотками заигрывал, дошел


до ручки - срифмовал три тыщи строчек.


И стал, как видишь, скучен и тяжел -


язык длинней да песня все короче.


Скажу сегодня: жил как жил. А вы


живите как живете...


...только жалко,


что позабыл - увы, увы, увы! -


как ночью пахнет пьяная фиалка.


Как шелестит, стихая на ветру,


апрельский дождь, как дворник матерится


и, словно жезл, несет свою метлу,


а на метле гнездится голубица...


3


Когда ты ночью спишь, прижав к щеке


ладошку, и не помнишь дня, и дышишь,


как водоросль, как лилия в реке, -


ты слышишь, что течет в тебе, ты слышишь,


как сумрак обволакивает сон,


и комнаты меняют очертанья,


и окна пошевеливает стон


бетонных стен, задуманных как тайна.


На правый бок перевернись, вредна


привычка спать на левом - там, где сердце


уже скрутила дерзкая весна.


...то форточка стучит в окно, то дверца


буфета разоренного скрипит.


На правый бок перевернись, попробуй!


И не проснись от боли и обид,


от ревности и боли крутолобой -


все спит...


4


Когда толпа девиц, изображая бунт,


размахивает лифчиками перед


солистами рок-группы "Контрапункт" -


надежны ли гостиничные двери?


Кумиры, запирая туалет,


на каждой плитке в предвкушенье пытки


напишут горделиво: "Бога нет -


зато Лолит набоковских в избытке.


Мы были здесь как пленники любви


и получили знаки и медали.


И, как повсюду, Спаса на Крови


не видели или не увидали..."


* * *


Огней предпраздничная дрожь,


коварный гололед.


...В начале марта не поймешь -


то ль дождь, то ль снег идет.


То ль это эхо с облаков


былых ночей и дней.


В начале марта свет таков -


не перечтешь теней.


Но, опрометчиво смела,


еще твердит зима -


что мгла, густая как смола,


нас всех сведет с ума.


Я помню - двадцать лет назад


я слышал этот бред.


Тогда мы проходили сад.


Я трогал твой берет.


И ощущал живую дрожь


твою, и жар, и лед.


...В начале марта не поймешь -


что деготь и что мед?


Но так доверчив человек


и так спешит, чудак,


к цветенью лип, к теченью рек,


что это будет - так.


И закипят ключи в ночи,


раскроется цветок,


роняя тени и лучи


на запад и восток...


* * *


Так я устал, что уже притворяться не надо.


Можно спуститься к дремучей, стоячей воде.


Да не узришь ни русалки речной, ни наяды,


не полетишь по лучу к полуночной звезде.


Город мой, край раньше срока стареющих женщин,


хилых мужчин, хитромордых заморышей и


тех соловьев, что от собственной песни трепещут


и продают тороватые песни свои!


А над страной черный ангел листает страницы,


в мокрой постели рыдает грядущий судья,


ластятся листья, и лица повернуты к птицам -


будто бы птицы проникнули в суть бытия!


Город мой, край, горизонт производственных будней -


я понимаю поспешные сутки цехов.


Чувствую сердцем не тишь, но затишье пред бурей -


словно молчание перед рожденьем стихов!


* * *


Я на кухне сижу при свете.


Полвторого уже. Спит Бог


два столетья. И дремлют дети,


забираясь в его чертог.


Спят кастрюли, тарелки, чашки,


подстаканники спят. И лишь


непростиранные рубашки


нарушают сухую тишь.


Капли падают на пол, словно


неотжатая их душа


просит отклика, эха, слова


без бумаги-карандаша.


И, врываясь в мое сознанье,


плачет песня, дрожа в ночи, -


как несбывшееся свиданье,


отпадание, тленье ткани


у горящей еще свечи.


Что ж ты, Господи, с нами сделал -


ты зачем остудил слова?


Почерневшая вся - на белом


наша частная жизнь мертва!


- Это все суета мирская, -


скажет воин, точа клинок.


Но ведь сгибнет волна морская,


если брать без конца песок.


Если вечно на место боли


призывать будет нас поэт,


перестанет быть полем поле,


и устанет быть светом - свет!


* * *


Туч полночных куски и разливы,


неустанные смены теней


ничего не навеют счастливым -


одиноким все в мире видней!


Оглянусь, никого не замечу


и пойду, но опять за спиной


будто кто-то все шепчет и шепчет:


Боже мой, что ты сделал со мной?..


Перед зеркалом


Ты не стой перед зеркалом,


ты не стой, ты не стой


с очумелыми зенками


да с щетиной густой.


Ртутный сын поколения,


отраженный в толпе,


жертва астмы, давления


и т. д. и т. п.


Поддающий, играющий


с кличем "пан иль пропал",


продающий товарища,


чтобы он не продал.


Ты не стой возле дерева


ни у нищих могил,


ни у нашего терема -


ты его не садил!


Облака, пробегаючи,


тронут в небе огонь.


Только песенку Галича


ты, паскуда, не тронь!


Ах, как в зимние сумерки


звездный плещется хор


тех, кто жили и умерли


и живут до сих пор.


Возвращаются гении,


чтоб судить этот век -


и Христосом, и Лениным,


и глазами калек.


В запорошенном крошеве


спросят ведь и с меня:


как вы жили, как дожили


до последнего дня?..


Осенняя радуга


Льет дождь. Небо мглою обложено.


Промыленны мглистым дождем


тропинки в саду унавоженном


и ветер к земле пригвожден.


Печален аквариум осени.


Но что ты там ни говори -


все ж добрые духи подбросили


нам эту погоду к двери.


Льет дождь то сильней, то смиреннее,


гудит и поет водосток.


Но вроде бы стали сиреневей


и лес, и разъезд, и восток.


Светлее как будто бы, ветреней...


Не зря же стал в комнаты вхож -


завихренный бред геометрии,


оград и деревьев чертеж.


Пей чай, полыхающий огненно,


пей чай да спокойно смотри -


пусть лужи за потными окнами


пускают в зарю пузыри.


Пусть кот ластоногий украдкою


ныряет за мокрый порог.


...Видать, дело движется к радуге -


последней на нынешний срок.


Звезда бездорожья


...А чем же осталось еще дорожить,


о чем еще думать и думать?


Ну, буду по улицам пыльным кружить


худой, сумасшедший, угрюмый!


Туда и обратно, к вокзалу, к реке,


где тины зеленые пятна.


Кленовый листок зажимая в руке -


к вокзалу, к реке. И обратно.


Душа моя, что тебе, остепенись!..


Быть может, минует расплата -


за ту, как не надо, прожитую жизнь!


Остаток протянем, как надо.


Душа моя, сколько там нитей еще?


К вискам серебро прикипает.


И все безнадежнее впадины щек,


и ветер к земле пригибает.


Звезда бездорожия и пустырей


стоит и стоит до восхода...


Душа моя, ну-ка давай поскорей


свисти убегающим годам!


* * *


Проснусь или вновь засну я,


продолжу, продлю полет -


ошую и одесную


упрямая жизнь поет.


Налево или направо,


лишь только взгляни - везде:


то камни любви и славы,


то мученики на кресте.


Молчат города и веси.


Но снова дежурный сбор


вплетает слова из песен


в непесенный разговор.


Я думаю онемело


о плате за милый мир -


и что мне там Ойкумена


и кратеры черных дыр,


когда кислотой и сажей


душа до краев полна,


когда в сердце ужас всажен


и ввинчена ложь одна!..


1985


* * *


Колодец ночи нем и глух,


глубок и влажен.


Пусть тополиный тонкий пух


на плечи ляжет,


на плечи нежные твои...


Прощай, Руфина!


Отпели наши соловьи


непоправимо.


Я расстелю ковер из слов,


тропу из песен -


иди по ним, моя любовь,


твой путь чудесен.


Иди, мерцая наугад,


к другому дому.


А мне стезя и в рай и в ад


уже знакома.


Я побывал в твоем краю,


как в душегубке -


и только рифмами крою


свои поступки.


И не взываю к небесам -


мол, все исчезни! -


как это раньше написал


невольник чести!


Пускай продлятся дни твои


светло, привольно.


Отпели наши соловьи.


...Уже не больно.


Сон


В нечаянной проснешься темноте,


перемогая жизнь свою, как милость.


А за окном дома уже не те


и вроде бы как власть переменилась.


И наяву почти произошло


крушение, приснившееся сердцу.


И новый ветер долбится в стекло,


расшатывая форточную дверцу.


Что в мире поднебесном? Полон рот


ночных косноязычных междометий:


метеорит упал? Переворот!


Готовьте, значит, пряники и плети.


Трагедия, похожая на фарс,


все длится, продолжается. Свидетель


успел вздремнуть и в профиль, и в анфас,


и пробудиться аж на Моссовете!


Ох, зыбкая политика небес,


ты связана с гаданием цыганки:


по карте ангел значился, но бес


выруливает вдруг на грозном танке!


Вперед - назад. Назад или вперед?


Забыл, куда начальники просили -


прет динозавр дремучий, как народ,


все по Руси, товарищ, по России!


Затюрканный по злобе и тоске,


ездок срывает ручки всех заглушек.


И только жилка скачет на виске:


"Эй, кто-нибудь! Спасите наши души!"


К вопросу о первичности


Не поможет утюг и щетка:


сколь с иголкою ни ворожи -


все подкладка глядит решеткой,


сквозь карманы ловя гроши.


Расползаются швы... Ветшает


ткань имперского полотна.


И, беспомощность ощущая,


огибает углы спина.


Жаль состарившейся одежды,


с телом спарившейся, родной, -


и поэтому нет надежды,


что привыкнуть смогу к иной.


Но ведь в чем-то являться надо,


как-то следует дальше жить?


Дабы спрятать грехи распада -


треба новый костюм пошить.


Обязательно справить тройку!


Чтоб по-русски да по-людски


с Перестройкою спорить бойко,


а не кукситься от тоски!


Что же все же у нас первично -


коль по плацам родной земли


без материи, неприлично


ходят дамы и короли?