# Прочерк

Борис Емельянович Попов

ПРОЧЕРК

поэма


... Все это, в общем, буднично и просто:


туман, дожди, шуршащие плащи.


И я любил, как школьник-переросток,


и пудрою забеливал прыщи.


И я торчал, как статуя ревнивца,


под голубым, под гаснущим окном.


Забыть - решая - или же забыться?


Как лучше - одному или вдвоем?


И я, и я - отыскивал сонеты,


которые никто не изучал, -


и как свои выплакивал. За это


взамен я ничего не получал.


И это я - уткнувшийся в подушку -


изображал томление в крови.


Но дурья боль не стоит ни полушки -


любовь не купишь силою любви.


...Все это, в общем, в прошлом. И однако -


и я любил. И смею говорить -


влюбленный одинок и одинаков,


коль чуда не сумеет сотворить.


Взгляни в глаза, зеленые от скуки.


Скажи - пойдем? Да где там, Боже мой -


она твои отталкивает руки.


Ей, видите ли, надобно домой.


Ей воздух поновей необходимей.


Своя рубашка ближе, чем твоя.


Вы это на уроках проходили?


Краснеете? А я любил. И я


желал болезни, смерти, воскрешенья.


Распятия - всем нравящимся ей!


Все это, впрочем - прочерк. Утешенье.


...Но вот один из прошлогодних дней.


Но вот одна из прошлогодних шуток


сентябрьских, присущих желтизне.


Смешение проблем и прибауток.


Смешное возвращение к весне.


Косящий взгляд. Скользящая улыбка.


Прогулка рядом. Кругом голова.


И тучи, нависающие хлипко.


И липко моросящая листва.


О чем скучали - разные по сути


два человека, встретясь на земле?


Я помню - о фарфоровой посуде


она мечтала и о хрустале.


Поэзия и музыка, конечно:


Бетховен, Бах, Верлен и Малларме.


Ахматова в наряде подвенечном


и Шарль Бодлер во свете и во мгле.


Ее влекла не роскошь обихода,


а красота... Она была мила


так, что из рядового турпохода


нерядовую б прелесть извлекла.


.........


Ее кудряшки между тем развились,


но легкий волос тени не бросал


на щеки, что от солнца золотились.


Но я об этом, кажется, писал.


Я, если мог бы, только любовался


босячкой этой в синем свитерке.


... А листья кленов в тихом темпе вальса


несло на волю, к берегу, к реке.


Ей тоже захотелось. И по тропке


спустились мы к лазурнейшей воде,


где брошенные банки и коробки


скорбели в проржавевшей лебеде.


Где зеленели битые бутылки,


немотствовали полосы газет...


Уже заря на лысые развилки


роняла свой нелюбопытный свет.


Уже небес скудело обаянье.


И фонари, как будто богачи,


лучи бросали - словно подаянья


всем, кто впадал в отчаянье в ночи.


Я мог бы здесь уйти от любопытных,


цитатами отбиться от зевак...


Она была так близко, что обидным


мне показался подступавший мрак!


Она была - ну как бы это проще


вам объяснить - так явно молода,


как молода березовая роща


иль только что взошедшая звезда.


Как мотылек, как травка у крылечка,


как тишина меж словом "да" и "нет".


Когда б не обручальное колечко -


я дал бы ей всего семнадцать лет.


Я понимаю, что сбиваюсь с ритма


и рытвины не вижу за бугром.


Она была... Ну, в общем, так открыта,


что я себя поставил стариком.


Но девочка заезжая, актриса,


раскованностью очень дорожа,


по странному какому-то капризу


дурачилась - и знала, что свежа.


И говорила много и неясно...


И мне все было как-то невдомек


спросить ее - зачем она прекрасна


и что за черт сюда ее завлек!


Ведь городок у нас не театральный


и на премьерах тишь да благодать.


И выгоды ей нет материальной,


и щедрых меценатов не видать.


Что это я на собственной же шкуре


сам испытал - и рад бы деру дать,


когда б не память юношеской бури


и дом родной, и кладбище, где мать.


Когда б не сын, воюющий с сиротством,


и вообще - та почва, что вросла


в меня всего... Как ненависть уродца


к любимчикам по роду ремесла.


...А там, на стороне левобережной,


пыхтел, дымился мировой гигант -


о коем, не в пример мне, так прилежно


вещал богатый бодростью талант.


А там текли сердца и тепловозы


к единой цели мира и труда -


и в результате вспыхивали грозы


и новые рождались города.


О, помню я те дебри и дубровы,


никак не устававшие расти,


ночных столовок воздух нездоровый


и тесный свет в тоннелях по пути.


А ветер, ветер в спаренных пролетах,


наотмашь бьющий замшевый ремень!


Я не забыл в оконных переплетах


слой пыли, затвердевший как кремень.


Я не забыл невест неутомимых


в комбинезонах, скорых впопыхах.


Но я не знал, что век неумолимый


нас долго не оставит в женихах.


И пусть еще мы радуемся, злимся,


но формула уже осмыслена:


я повторю - "У жизни есть любимцы.


Мне кажется, мы не из их числа".


Я много дал бы, чтобы вновь вернуться


назад, в ту пору... Молодость прошла.


Знакомые просторно улыбнутся:


мол, как там шапка - шибко тяжела?


Творишь помалу? То-то в магазинах


для шариковых ручек нет стержней.


И, щегольнув ногою в мокасинах,


исчезнут с медом щедрости своей.


О чем же я? Ведь рядышком - желанна,


мила, смела, начитанна, умна,


рассеянною тайной осияна -


идет чужая юная жена!


Вот это и обидно-то... Не надо.


Счастливой в одиночестве побудь.


Чужое счастье создает преграду,


которую нельзя перешагнуть.


Кругом позор распавшейся удачи.


Все подменила служба и семья.


Дар состраданья полностью утрачен.


О чем же я, о чем, о чем же я?


Ведь невозможно за такие сроки


столь передумать: зависть помогла?


Ума чужого стыдные уроки?


Иль полночь уже в ночь перетекла?


И никого нет рядом? Но подумай -


ты можешь убедиться... Локоть. Смех.


Теперь уже и фонари угрюмо


смотрели с подозрением на всех.


Кто я? Кто ты? Мы ничего не знаем.


За поворотом новый поворот:


и глубь земная, щедрая и злая,


глядишь, и нас в утробу заберет.


Я на чужую жизнь не посягаю.


Мне и свою бы повернуть верней,


смотря, как с крошек голуби сигают,


чтоб отыскать добычу пожирней.


Я ел ваш суп, товарищи! Я мучал


своих родных и жару поддавал.


Меня водил по проволоке случай


и яблоко тот случай подавал.


Я уйму тайн таинственных не понял.


Но, никого на свете не виня,


мне улыбались женщины, и кони


глазами поводили на меня!


Я жил, как все... Ты, ангел поднебесный,


когда-нибудь - лет этак через пять -


поймешь, что песня может быть чудесной,


коль добровольно песню запевать!


Ты, уверяю, счастлива и будешь


еще светлей - как облачко, как дождь:


пока чужую душу не остудишь


и на свою в сердцах не посягнешь!


Кто правит бал? В кабальные условья


нас ставит жизнь: так юность коротка,


что не успеешь свыкнуться с любовью,


а тут и старость крадется, кротка.


... Я это все - один, конечно, вынес.


И не сказал, и спрятал, точно вор.


Хотя в дальнейшем - как пальто на вырост -


не помешал бы данный разговор.


Но тени ночи - это тени ночи!..


И под зонтами желтых фонарей


мы шли все дальше - то есть все короче.


И я себя не чувствовал мудрей.


Я эту тему начисто обчистил.


Но лишь одно покоя не дает:


где ты, где я? Вот дерево, вот листья,


вот в перекатных звездах небосвод.


Вот осень, растворившаяся в встрече


двух посторонних, попросту, людей.


Вот вечер, что тобой вочеловечен.


Он лютого покажется лютей


мне через месяц! Надо ль быть жесточе -


огонь увел с Олимпа Прометей,


а я не смог зажечь его меж строчек


для посвященья лучшей из Медей!


Античный трагик ничего не ведал,


а видя жизнь, как будто карнавал,


преодолев обиду и победу -


все, что ни есть, по имени назвал.


Как назову, какой отмечу вехой


я этот день, в тени и суетне?


Ты кажешься мне близкою, как эхо,


и дальнею - как в зеркале в стене.


Твой светлосерый, с искристым отливом,


разлетист волос, очи зелены...


Как назову, прощаясь торопливо, -


мы друг от друга так отдалены!


Прости, душа! Не ведая потемок,


иди по желтой жатве сентября.


Еще не поздно. Месяц остр и тонок


и бодрствует над крышами заря.


Еще трамвай, гремя на поворотах,


зовет заблудших... Кончено. Беги!


Уходит воздух, будто бы в воронку.


И тьма опять. И лишь шаги, шаги...


.........


Я долго был в каком-то мутном шоке.


И если раньше мучился без сна,


то спал теперь сном легким и глубоким.


И вдруг однажды выросла весна.


С постели встав, опухший от лежанья,


я подошел нечаянно к окну.


И увидал деревьев прилежанье,


Они цвели. И птицы распевали,


роняя изумруды над крыльцом.


...Я выпил на двоих в полуподвале


с каким-то проходимым мудрецом.


И понял вдруг, что зиму проворонил,


проспал, прошляпил, с глупости ослеп,


провел, как говорится, в обороне,


законопатив сам себя, как в склеп.


А между тем, а между тем и этим -


уже сирень взрывалась у окна.


И золотели маленькие дети


на воздухе с утра и до утра.


Бульдозер выл... Шла вялая прокладка


дежурных труб. У школы трубачи


наяривали громче, для порядка,


так, что на меди лопались лучи.


И все напоминало о параде -


побелка стен, их праздничный отлив.


И даже тот плакат, что чести ради


успел изобразить наш квартактив.


На этом полотне хрестоматийном


какая-то правдивая рука -


вполне серьезно, но и комедийно -


изобразила недуги врага.


Чуть не захохотав от умиленья,


хоть ничего не понял до конца,


я спохватился - это умаленье -


хоть малого, но все ж таки творца!


А дым родной и сладок, и приятен.


Я понемногу к дыму привыкал.


И наблюдал игру теней и пятен


и к выигравшим сразу примыкал.


.........


Давай пофилософствуем немного.


Занятья философией не вред.


И прежде, чем присесть перед дорогой -


внимательней осмотрим табурет.


Не подломились б ножки у предмета,


на коем предназначено сидеть...


Пришла весна - появится и лето,


пылая, как начищенная медь.


Я вспомнил меланхолию, ноябрь,


чай жидковатый, шорохи, огни,


лед на крыльце и наледь на ухабах -


все белые томительные дни.


Все белые, но скрещенные с черным,


крутые ночи, гости невпопад,


тень от ветвей, похожую на черта -


поскольку черт и темен, и рогат!


Метелицу с личиною пожара,


какое-то размытое лицо,


смеявшееся жалобно и шало,


и месяца над ним полукольцо.


Зеленую девчонку-гастролершу,


частушечные пошлые стихи...


И понял я, что было б много горше


мне без такой-то, в общем, чепухи.


Что делать - урожай на неудачи


любовные и прочие пришел!


Когда б я не был этим озадачен -


другое бы занятие нашел.


Я стены бы украсил, как витрины


художественного фотоателье,


и вывесил не просто бы картины,


а фото женщин в импортном белье.


Но здесь не то... Дух некий меня мучил.


Сиянье бестелесное, мираж.


Слияние сомнительных созвучий


протягивало в руки карандаш.


Мне захотелось повториться внове


и ту дорогу заново прочесть -


еще длиннее, шире, бестолковей,


чтоб каждый прочерк мыслился, как весть.


О невозможном, но необходимом.


Но где та грань, та птица ремесла,


чтоб поняла меня и подхватила


мои слова и к цели принесла?


Где демон тот, где этот Мефистофель -


верни мне юность, пыльную, в жаре,


чтоб я смахнул след травянистый с туфель


в уже прошедшем старом сентябре.


Ау, искусство! В пестиках сирени


твоя гнездится вечная весна.


А женщины не терпят повторений.


Их привлекает только новизна.


Где обитают ласточки весною?


Их место синева и высота.


Ну хоть немного поиграй со мною,


увиденная сердцем красота!


Услышь меня сквозь проливни и лавы


зеленопенной бешеной листвы -


не ради слов, не ради ленной славы


я был, я жил, я жег свои мосты!


Сквозь неприметье, легок на помине,


не возникал я в ваших сквозняках.


Хоть в этом малом я - да не повинен,


нет, не повинен, да - не возникал.


Ни в коридорах, ни на перекрестках,


ни у березок, ни у тополей,


не топотал под бубен на подмостках


и под трехрядку посреди полей!


Я просто жил, живой как обещанье.


Пил воздух свой - единственный, как ваш.


Вы без моих грехов не обнищали.


Во всем виновен я и карандаш.


...Ты, легкая, посеяла обиды...


Но посреди вседневной суеты


взошли цветы без цели и орбиты.


Но это могут только лишь цветы!


1985 (?)