# Линия жизни

Игорь Иосифович Потоцкий

Почти документальная семйная сага

1


Я долгое время не знал, с какой фразы начать повествование. Мысли в голове кружились, как вьюги по городу, пытавшиеся укутать его снегом. Их было слишком много, а молодая женщина шла вдоль метели, у нее было красивое, запоминающееся лицо. Вот она, поравнявшись со мной, бросила недоверчивый взгляд и поспешила дальше, а я, зная, что ее не следует отпускать от себя, остался стоять на месте. На меня внезапно, словно злые коршуны, навалились мои старые страхи, а я не мог от них отбиться. Я стоял, окольцованный ими, а незнакомая молодая женщина с большими серыми глазами и роскошными ресницами уходила от меня дальше и дальше, а метель звенела ее легкое имя: ВАЛЕНТИНА.


Я начал писать это повествование в радостном возбуждении, словно внезапно добился исполнения одного из самых заветных своих желаний. Меня, как и многих других, родившихся в непредсказуемом городе у моря, всегда интересовала его история в начале двадцатого столетия, где жизнь, как мне виделось, текла в убыстренном темпе. Недаром же Одесса дала такой большой отряд великих писателей и поэтов, никогда не забывающих, в каком городе они родились. Я несколько недель подряд мысленно разговаривал со своими героями, особенно часто с Валентиной Захарьевной Лебедевой-Бру, которую я почти сразу мог представить своим читателям словами Вениамина Каверина, поведавшим об одной из своих героинь, что "она была нелегкомысленна, участлива, признательна..." Впрочем, я тогда записал проще: "Она была славной и милой девушкой", что было глупо, ведь мне сразу показалась эта тривиальная характеристика неприемлемой. Типа: "Погода была хорошей". Я знал, что епархиалка Лебедева (вторая фамилия прирастет к ней после замужества) была милой, доверчивой, скромной провинциальной барышней, внезапно попавшей в большой суетливый город. Она довольно быстро к его шумным улицам привыкла и даже их полюбила, но произошло это далеко не сразу.


Я представил: какие-то легкие тени бесшумно скользят по потолку. Валентина Захарьевна Лебедева-Бру поздней ночью лежит в постели с открытыми глазами, следя за ними. Эти тени напоминают переплетение ветвей ивы и платана. И линии рисунков Матисса, почти неправдоподобно расходящиеся в разные стороны. Она медленно разглядывает их, пытаясь разгадать причину своей бессонницы, но вскоре ее отвлекают другие мысли. Мысли, похожие на звезды, неожиданно возникающие на темном небе и так же стремительно теряющие под утро свой блеск. Звезды, напоминающие снежинки - тающие и возвращающиеся вновь. Под звуки рояля - тягучие и светлые, как дни юности.

Тут она внезапно вспоминает подруг-епархиалок. Неправдоподобно нежных и серьезных Робких и сильных. Влюбленных и нет. Спокойных и взрывных. Да-да, все ее подруги были наивны и романтичны. Их очарование не было наносным - оно произрастало из глубины душ, открытых для любви и добра. Любой молоденький поэт среди них растерялся - не знал бы, кому первой посвятить свои пламенные ямбы и хореи? Юноша, мнящий себя Орфеем, наверняка жался бы к стене, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел растерянными глазами, а подруги Вали над ним весело смеялись, поблескивая завлекающими глазами. А потом одна из них - самая смелая и разбитная - увела бы его в парк, под звенящую листву деревьев и чириканье воробьев. Под музыку Баха или Брамса, неожиданно возникшую в том неправдоподобно волшебном парке.

...В оконном стекле долго маячил круг луны.


Валентина Захарьевна Лебедева-Бру сейчас вся в бахроме воспоминаний. Их множество - светлых и темных, трогательных и трагических. Они стремительно возникают в ночном сумраке, словно рисунки на потолке, но с такой же поразительной легкостью исчезают. Старая женщина, осознающая, что жизнь движется к закату, представляет, что пальцы держат старую газету, чьи листы давно выцвели. К примеру, "Одесский листок". Недавно точно такую газету я видел у писателя и краеведа Ростислава Александрова. Он мне показал несколько смешных объявлений, но я, если честно, не вникал в их смысл, а пытался в разговоре с ним, блестящим знатоком старой Одессы, нащупать первую - самую трудную - фразу моего повествования. В той фразе слепящее солнце обязано было вспыхнуть на небе, а потом стремительно исчезнуть, но эта фраза никак не желала получаться.


Ростислав Александров неторопливо курил, не забывая стряхивать пепел в облезлую пепельницу, и говорил о семье Валентина Катаева, с которым встречался в Переделкино. А тот не играл в классика, а радовался, что к нему приехал одессит и привез новые байки. Александров в самом начале их беседы робел, понимая, что рядом с ним живой классик, путался в своих вопросах, но знаменитый писатель, властитель дум нескольких поколений, гений и пройдоха в одном лице, медленно ходил по комнате, говорил отрывистыми фразами и дружелюбно улыбался. Тут Александров осмелел, что было удивительно, ведь у них происходила первая встреча, и стал просить писателя опровергнуть нелицеприятные слухи о себе, любившем почести и застолья с сильными мира сего. А Катаев тогда застыл на месте, застигнутый броско-неэтичным вопросом, грустновато улыбнулся и сказал: "Мои последние произведения публиковать никто, знаете ли, не торопится..."

Все-таки я дождался мгновения, когда Ростислав, не делая никаких выводов, вскользь упомянул Одесское епархиальное училище, где преподавали отец и тетка Валентина Петровича, а преподаватели были не такими, как сейчас, - взяток не брали, да и с кого было брать, ведь, в основном, там учились дочери провинциальных священников, а дворянок было - на пальцах одной руки пересчитать можно... Но почему он, хитрый, перескакивает на Бабеля и Багрицкого, и Леонида Пастернака (я знаком с его правнуком Петром), и на известного врача Пирогова, который был попечителем Одесского учебного округа.

Наша беседа длилась более часа; пачка с сигаретами почти пуста, но я многое вынес из диалога Александрова, хоть так и не нащупал первой фразы для повествования. Ростислав, хитро улыбаясь, провожает меня до дверей, продолжая рассказывать историю о некоем молодом враче, возомнившем себя, по крайней мере, Гиппократом, но из этой затеи, как гласит старое одесское предание, ничего путного не вышло - один пшик, потому что началась война, на которую он ушел добровольцем. Там ему приходилось резать и сшивать второпях людские тела; многие из бывших пациентов не выжили, да и сам Катаев с трудом уцелел на войне. А потом стал сугубо мирным человеком.


2


В нынешних, отнюдь не страшных, снах Валентина Захарьевна часто проходила из одного конца комнаты в другой, словно по своей памяти. При этом натыкалась взглядом на предметы, сохранившиеся из прошлых лет. Их было мало - неброские безделушки, старые коврики, фотографии, открытки, дореволюционные книги и журналы, но они были хранителями какой-то другой эпохи, ведь человеческая жизнь состоит из длинного лабиринта, имеющего множество стремительных поворотов, непредусмотренных заранее. Даже во сне ей постоянно приходилось делать выбор, Словно стояла она на перроне и не ведала: на какой следует сесть поезд? Она никогда не пыталась скоротать дни, а жила в напряжении, даже теперь, когда все волосы поседели и поредели, она никак не может успокоиться и находит постоянно для себя занятия.

Было в ее жизни счастье и горе. Но сердце всегда оставалось чистым, да и путем она всегда прямым шла, будто видела впереди себя неугасимую лампадку, а кругом были не дома и деревья, а голоса людей, любивших ее, Валентину, или же любимых ею.

Хуже всего, что ночное безмолвие тянется нестерпимо долго. Будто пассажирский вагон с единственным пассажиром попал в туннель. В необычайно длинный туннель, находящийся на стыке прошлой жизни и настоящей. Она, словно слепая, лишенная поводыря, идет на голоса своих братьев, сестер и подруг, а потом ей начинает казаться, что все они сливаются в один голос, очень четкий и густой, будто он вылетает из иерихонской гортани. Этот голос принадлежит ее мужу - Абраму, рядом с ним солнце заходило медленно, а ночи были слишком короткими. Жаль, что она прежде, когда он был рядом, редко говорила об этом, но она на него всегда, как ей теперь казалось, смотрела влюбленными глазами. Он говорил: "Таких влюбленных глаз нет ни у одной красивой женщины".


В ее памяти стремительно, как дети, растут деревья воспоминаний, а холст жизни испещрен всеми возможными и невозможными красками. Этот холст с деревьями-воспоминаньями медленно заполнялся мазками со дня ее рождения - по сегодняшнюю ночь. Ей больше семидесяти, и в Книгу Творения Господь уже давно записал ее имя. Жаль, думает она, что в памяти не существует описи любимых ею вещей, расставания с которыми причиняло ей боль. Вот и лиц многих своих подруг юности она не помнит. Даже фотографии далеко не все сохранились. И Одесского епархиального училища давно нет. Но почему же опять и опять она встречается в светлом коридоре, отнюдь не напоминающим черный туннель, с мудрой начальницей училища Анастасией Гавриловной Мокиевской, а потом явственно доносится до нее голос председателя совета - кафедрального протоирея Василия Антоновича Флоровского? Валентина долгое время помнила его красивую седую голову и стройную величественную фигуру.

Она слышит добрые, отнюдь не поучающие голоса, а потом ей кажется, что она сидит рядом с Анастасией Гавриловной. И разговор между ними происходит длинный, но отнюдь не скучный, но главное заключается в том, что начальница училища так и не научилась изображать терпеливую снисходительность, а ведет беседу живую и увлекательную, не выпячивая в разговоре заботу о ней, Вале Лебедевой.

Тут ей неожиданно вспомнилось, что Мокиевская всегда звонким голосом объясняла новоприбывшим:

- Помните, что именно Евангелие содержит четыре благовестия о земной жизни Христа, написанных апостолами Матфеем, Марком, Лукою и Иоанном. Евангелия содержат описание Учения и земной жизни Иисуса Христа. Евангелие вместе с книгами Деяний и Посланий апостолов составляют Новый Завет.

С бесстрастным лицом она рассказывала любопытным девочкам о женах-мироносицах - женщинах, принявших учение Христа и следовавших за ним. Некоторые прошли этот путь отчаянья до самой крестной смерти. С воодушевлением говорит седая красивая женщина о Марии Магдалине, Марии Клеоповой, Марфе и Марии из Вифании и других женщинах. "Все произошло, - звучит ее напористый голос, - тогда, когда все ученики, кроме Иоанна, оставили Учителя. Они первыми увидели Христа после Его Воскресения". Кто-то из епархиалок спрашивает:

- Почему их называют "мироносицами"?

- Они названы в память того, что несли миро ко гробу Господню, - первой ответила Лебедева.


3


Никогда, вспомнилось ей, в больших глазах Анастасии Гавриловны Мокиевской не было злости и отчаянья. Они, казалось, были настроены на доброту и спокойствие. Каждое утро начальница медленно проходила по училищу, приветливо здороваясь с педагогами и воспитанницами. При этом лицо ее сохраняло строгость, но глаза улыбались, словно в них навечно поселилось два солнечных осколка. Эти осколки солнца часто становились фонтанами света, притягивающими к себе взгляды воспитанниц, как верхушки деревьев, что были за окнами классных помещений.

Вначале маленькой Вале Лебедевой, дочери провинциального священника, только недавно зачисленной в епархиальное училище, казалось, что Анастасия Гавриловна несет в себе божественную музыку. Она была уверена - эта музыка состоит из весело поющей листвы деревьев. Она и другие девочки не боялись подойти к начальнице училища, не страшились ее вопросов. "Какое у вас настроение? - спрашивала начальница. - Все получается на уроках?" - "Да, - важно отвечали маленькие собеседницы, - мы совсем неплохо читаем и считаем". - "Вам не нужна помощь? - интересовалась начальница. - Стесняться не следует". - "Не нужна!" - говорила самая храбрая из девочек.

Став старше, Лебедева, проходя мимо начальницы училища, подтягивалась, но никогда при ней не испытывала внутреннего напряжения. Правда, теперь при ответах на вопросы Анастасии Гавриловны голос Лебедевой звучал не так звонко, как прежде, словно она внезапно почувствовала дистанцию между нею, обыкновенной епархиалкой, и этой властной женщиной, легко отдающей распоряжения педагогам и воспитательницам. Она даже несколько раз ловила себя на мысли, что в старших классах стала избегать таких встреч. Делала она это подсознательно, словно боялась отвлечь Анастасию Гавриловну от принятия многих решений, касающихся ВСЕГО училища, где, как она знала, училось более 350 воспитанниц.

Она помнила, как впервые начальница вошла в их класс, и все тридцать девочек почувствовали величие этой женщины с ясными глазами, которая была для них пока еще на недосягаемой вершине. А она окинула их всех пристальным взглядом, а потом сказала им несколько напутственных слов, сводящихся к пожеланию успехов, но слова были легкие, не давили на них, за что они ей были благодарны. И эта благодарность к начальнице все они сохраняли все годы учебы.

Что она и ее подруги знали о личной жизни Мокиевской? Ничего особенного. Только было известно, что Анастасия Гавриловна успешно окончила Институт благородных девиц. А еще девочки шушукались о том, что учитель рисования Прокофьев написал маслом несколько портретов Мокиевской. Но никто из воспитанниц этих портретов не видел.

Теперь можно сказать, что Мокиевская Лебедевой, да и другим епархиалкам, была старшей подругой. Она делала все, чтобы девочки в училище не чувствовали себя одинокими.


Мокиевская несколько раз водила епархиалок в Кафедральный собор. Первое, что поражало девочек при входе в храм, - это простор и обилие света. Начальница училища объясняла:

- Среднее широкое пространство отделено от боковых, более узких частей, стенами с большими просветами, разделенными, в свою очередь, на три части двумя коринфскими колоннами. Потолок средней части деревянной конструкции, оштукатурен и отделан лепными украшениями. Он имеет вид крестовых сводов с кессонированными подпружными арками и с гуртами по аркам. На боковых же частях расположены цилиндрические каменные своды. В других частях церкви потолки плоские, искусно расписанные; колонны оштукатурены под белый мрамор; остальные внутренние поверхности окрашены в разные тона, с позолотой в верхних частях. Купол голубой, с большим золотым сиянием. Пол в Соборе выложен плитами из светлого мрамора. Иконостас из серовато-белого полированного мрамора. Собор, не правда ли, имеет внутри стройный и гармоничный вид.

Потом Анастасия Гавриловна добавила, что в Соборе находятся гробницы архиепископов Иннокентия, Иоанникия, Димитрия и Никанора, а также светлейшего князя М. С. Воронцова и супруги его Е. К. Воронцовой.


Вале Лебедевой, как и другим епархиалкам, нравились необыкновенные "одесские" истории, в большинстве которых основными действующими лицами были одесские губернаторы и градоначальники. Девочек привлекали особенно истории со счастливым финалом, им было не важно: зафиксированы или нет они в официальной хронике. Лебедева на всю жизнь запомнила, что 27 декабря 1844 года граф Воронцов был назначен наместником Кавказа и в начале 1845 года покинул Одессу. Проводы были шумными, хоть граф этому и противился. За несколько лет до этого, когда именитые граждане одесские давали в честь него обед, по случаю его отъезда заграницу, старик-купец Ростовцев назвал Одессу "прославленной" графом Воронцовым - выразился, как считала Мокиевская, не точно, но сильно. Если о Ришелье можно сказать, что он нашел Одессу глиняной, а оставил ее каменной, то относительно графа Воронцова можно утверждать, что он нашел Одессу многообещающей, полуиностранной колонией, а оставил ее великим русским городом, культурным центром, столицей южной России.


Я пишу историю чужой жизни, догадываясь, что она была необыкновенной, ведь она отразилась не только в близких Лебедевой-Бру людях, но даже в посторонних, встречающихся с нашей героиней мимоходом. Валентина Захарьевна творила добро, но никогда об этом не задумывалась. Старалась походить на своего супруга, будто именно он ей выдал дарственную грамоту на совершение добрых дел. Она пыталась обогреть и защитить многих сирых людей, вернуть им веру в свои собственные силы, аромат жизни. Иногда ей казалось: каждая исковерканная человеческая судьба оставляет шрам на ее теле. Она помогала людям, словно все они были богомольцами.

Жизнь вокруг стремительно менялась. В одночасье, после революции, многие из ее знакомых почувствовали себя строителями новой жизни, поменяв установленный свыше порядок вещей, ведь им думалось, что теперь все события предстают в новом ракурсе. Один знакомый, бывший до революции грузчиком, стал важным чиновником и ходил с запрокинутой к небу головой, рассуждая со всеми встречными о том, что его профессионализм растет с каждым днем, как грибы после дождя. Но запрокинутая к небесам голова не дала его телу породистости - он оставался худ и мал ростом, а его неподвижный взгляд говорил больше об отсутствии ума, чем о его наличии. Потом от него ушла жена, но он всем объяснял ее уход политическими разногласиями с ней, но все знакомые шушукались, что политика в данном вопросе - не самое главное, а важнее разногласия супругов в сфере интимных отношений. Валентина Захарьевна никого и никогда не обсуждала за глаза.


Старая женщина часто вспоминала события своего отрочества и юности, когда она постепенно становилась взрослой девушкой, замечая в своей внешности и характере необратимые перемены. В детстве ей казалось: каждый день - судьбоносный, да и тянулся он нескончаемо долго, при этом ничего заранее предвидеть было невозможно. Путешествие по жизни постигалось медленно, но страховка, как у альпиниста, с каждым прожитым годом становилась все надежней. Ей все больше нравились ранние сумерки, когда ночь только готовилась совершить свои маневры. Она была хорошенькой и даже излишне суетливой девочкой, но добродетелей в ее душе было больше, чем пороков. Добродетели ей перешли в наследство от родителей.

Она всегда тщательно готовилась к переходным экзаменам, любила изломанный ритм этих дней, словно они были более значительными, чем все остальные. Вначале она испытывала перед учебниками растерянность, но это чувство быстро проходило - она находила в себе силы думать, что должна по окончании класса получить похвальный лист. В начальных классах учиться было сложнее - она часто считала, отвечая преподавателю, что несет полную околесицу и что ее знания можно оценивать только тройками, а никак не четверками и пятерками.


Долгие годы ей суждено было жить в Симферополе, основанном на десять лет раньше Одессы. В Симферополе она часто вспоминала Южную Пальмиру. Память ее хранила данные о том, что в 1794 году (год основания Одессы) богослужения совершались полковым священником во временной полковой церкви. Первые постоянные церкви заложены были в следующем году: на главной площади - Собор во имя св. Николая; в греческом форштадте, приблизительно у того места, где пересекаются Малая-Арнаутская и Ремесленная улицы - церковь во имя св. Троицы; возле военной гавани , на бывшей Екатериниской площади - во имя св. мученицы Екатерины и в крепости - во имя Святого благоверного князя Александра Невского. На территории бывшей крепости в 1872 году случайно нашли фундамент этой церкви, с частицами мощей великомученика Меркурия и мученика Мардария. По надписи на плите выяснили, что церковь была заложена 15 ноября 1795 года. Все эти события происходили не в столь отдаленном от жизни Валентины Захарьевны времени, а ведь она считала, что каждое поколение в прямой зависимости от предыдущих. Церкви заполнялись иконами, как комнаты дома детскими голосами.


Она помнила, что большинству епархиалок особенно нравилась всенощная - богослужение, совершаемое вечером, накануне воскресных и праздничных дней, состоящее из соединенных служб суточного богослужения: утрени, вечерни и первого часа, совершаемых с большой торжественностью, особенно в частях, посвященных воспоминаниям дня. Девочки знали, что у древних христиан бдение начиналось поздно вечером и продолжалось всю ночь до рассвета.

Их души замирали во время литургии - главнейшего христианского богослужения, на котором вспоминается вся земная жизнь Христа и совершается Евхаристия - таинство святого причащения, завещанное Спасителем своим ученикам на Тайной Вечери.

Как и другие епархиалки, Валентина Лебедева во время утрени - суточного богослужения, совершаемого утром, перед восходом солнца, благодарила Бога за прошедшую ночь и просила Его милостей на грядущий день.


Мне трудно описывать чужую жизнь, ведь я давно понял, что для роли беспристрастного хроникера не гожусь. К тому же мне давно не нравится повествовательная проза, и я считаю, что любая судьба сопряжена с многочисленными тайнами, о которых постороннему человеку лучше ничего не знать. Даже о них не догадываться. А мне не следует заглядывать в чужие окна, но фантазия разыгралась, и остановить ее невозможно. Я себя пытаюсь урезонить: дорогой автор, не сворачивайте в сторону, не увлекайся своим воображением, которое может тебе преподнести неприличные открытия, а потом тебе будет за них стыдно. Примерно так я часто говорил себе, работая над этим повествованием, но воображение мое все равно не ослабевало. И мне казалось, что герои мои были именно такими, какими я их изображаю, потому что они всегда защищали абсолютные человеческие ценности, но перечислять я их не буду, ведь их все и без меня знают.


4


Она, как и любая другая женщина, была разной - серьезной и насмешливой, строгой и доброй, но ни в какие рамки не умещалась. В рамки люди вообще плохо умещаются. Даже декабристы. Все, кроме Лунина, но я повторять ничего за Натаном Эйдельманом не буду. Меня сейчас не их судьбы интересуют.

У нее были свои маленькие радости. Несколько лет подряд епархиалка Валентина Лебедева получала стипендию. Стипендий было всего 10. Получив одну из них, она всегда не скрывала своей радости. Бродила по роскошному парку. Ей казалось, что дубы и осины хлопают, салютуя ей, своими листьями-ладошками.

Ее в училище быстро научили не просто механически заучивать то, что сказано в учебниках, а вникать в суть книжной страницы. Так советовал и великий австрийский поэт Рильке, но о нем она тогда не слышала ничего. Тогда она думала, что в стихотворении главное - эмоциональная сторона, а не углубленная мысль. Стихи Пушкина и Фета она заучивала легко. С одинаковым пылом она постигала Закон Божий, историю Ветхого и Нового Завета, объяснение Богослужения, церковную историю. Геометрия и физика ей нравились меньше, и на подготовку заданий по этим предметам у нее уходило больше времени. Еще ее привлекала география. Открытия Колумба, Дежнева и Хабарова. Судьбы смелых исследователей, жертвующих своими жизнями ради романтики поиска новых, неизвестных европейцам, земель. Приключения на суше и на море. Судьбы Фрэнсиса Дрейка и Джеймса Кука. Жизни их были красивыми и напряженными, как строчки в тетрадях по чистописанию. По чистописанию она в классе всегда была среди лучших учениц, потому что свои мысли следует излагать красивым почерком, чтобы читатель-визави не бился над расшифровкой написанного тобой текста. А еще учителя обычно хвалили ее за успехи в освоении педагоги. Без труда давались ей древнеславянский и французский языки. Так что она свободно прочитала даже "Иудейскую войну" Иосифа Флавия в старославянском переводе. Учитель рисования Прокофьев хвалил ее рисунки, особенно выделял тот, на котором предрассветное море не имело границ, а потом - на следующем рисунке - наступал покой огромного дня. Время долгое время хранило неподвижность, ведь война 1914 года началась, когда Лебедева проработала год в должности помощницы воспитательниц, а годы учебы были светлы и радостны.


Валентина Лебедева из славной маленькой девочкой превратилась в красивую молодую девушку. Она не задумывалась: быстро или медленно происходит с ней взросление. Свой характер она считала противоречивым. Она была застенчива с незнакомыми людьми, часто замыкалась в себе, сомневалась перед принятием важных решений. Как и все ее поколение, зачитывалась Чеховым и Гамсуном, не зная, кому из них отдать предпочтение. В 1913 году ее взволновало дело Бейлиса - она не могла понять, почему возводят напраслину на целый народ? Ей тогда было невдомек, что она полюбит соплеменника Бейлиса.


Валентина любила уроки словесности. Ей были близки муки и радости героев литературных произведений. Порой ей казалось, что она живет в Лондоне или Париже, Москве или Петербурге, неоднократно описанными мастерами слова. Литература для поколения Валентины была подвидом наркоза. Она таинственно соединяла вымышленный мир и настоящий. Душа воспаряла к невидимым высотам. К мерцающему небесному куполу, а потом по невидимой лестнице сходила вниз. Одесса была европейским городом. И снег в ней как-то особенно поблескивал под луной. А волны пели пушкинские ямбы. Город напоминал древнегреческий амфитеатр, где ежедневно менялось представление. Слова обретали свою вещую сущность.

Добрый учитель словесности, щуря близорукие глаза, часто называл время генерал-губернаторства Воронцова золотым веком одесской литературы. Он увлеченно говорил:

- В Южной Пальмире, милые девочки, создавались замечательные произведения. По одесским улицам гордо шествовал целый отряд поэтов пушкинской школы, ведь в конце двадцатых годов девятнадцатого столетия здесь жили В. И. Туманский, В. Г. Тепляков и другие признанные поэты. В конце тридцатых годов именно в нашем с вами городе трудился Н. П. Протопопов. Из одесских прозаиков этой эпохи самым выдающимся и оригинальным был А. С. Стурдза (1791 - 1854), влиятельный в свое время дипломат, историк и мыслитель.

Наташа Боровиковская спрашивала:

- Но до Александра Сергеевича Пушкина никто из его плеяды не дотянулся, так ведь?

- Приятно, что у нас в училище учатся такие начитанные девушки, - парировал учитель. - Вездесущие и все знающие.


Литература учила, что в любви не может быть расчета, а все препятствия влюбленные преодолевают. Как Хосров, влюбленный в свою Ширин. Правда, порой любовные истории оканчивались трагически, - как у Ромео и Джульетты. Но большинство книжных героев, пройдя многочисленные мытарства, обретали счастье. Валя, дочитав такие повести и романы, тихо плакала. Ее длинные темные ресницы набухали от слез. Подруги шутливо допытывались:

- Поди, влюбилась в Ромео или Отелло? Не надо так серьезно воспринимать писательские домыслы.

Насмешливая Наталья Боровиковская предлагала:

- Поменяй свои слезинки на смешинки. Хочешь, я из газеты смастерю клоунский колпак и буду тебя весь вечер смешить. Представляешь, как нам вдвоем станет весело?

У Боровиковской не существовало неразрешимых проблем. Улыбка у нее была глубокой. Она умела от печалей отмахиваться, как от надоедливых ос. Глаза лучились, словно в мире не существовало забот, волнений и обид. Она первой бескорыстно предлагала помощь подругам, и не обижалась, если последние от нее отказывались. Всем было понятно, как писали авторы сентиметальных романов, что у нее сердце напоминало слиток золота.

Валя отмахивалась:

- Занимайся, Наташка, своими проблемами.

Лебедева и в детстве не перекладывала на чужие плечи своих тревог. Пыталась разобраться в них самостоятельно. Посылала непрошеных советчиц в больницу, к дежурному врачу. Но они продолжали наседать, и тогда она говорила:

- Ухожу в себя. Прошу меня не беспокоить.


С седьмом классе с епархиалкой Леной Истоминой случилась истерика. До этого с ней ничего подобного не происходило. Скорее всего, виной тому было письмо, полученное от друга детства, где он сообщал, что отныне он не будет больше переписываться, потому что стал ценить каждое мгновение жизни, а на эпистолику ему жаль времени.

Девчонки не знали, что Истомина получила длинное и сумбурное письмо от гимназиста Кости Коренева, с ним у нее была давняя переписка. Все считали, что он ухаживает за Истоминой. Девушка рассказывала подругам, как несколько раз в Ялте они катались на извозчике, а потом бродили у моря. Море было разным - спокойным и буйным, насылающим на берег свои стремительные волны-телеграммы. А кругом Ялты высились горы. Величественные и непредсказуемые. Похожие на гимназиста Костю Коренева.

А еще в Ялте Истомина и Коренев ходили в киематограф "Одеон". Он оплачивал билеты и смотрел влюбленными глазами. Теперь из ее глаз льются слезы:

- Никогда ему этого не прощу!

Боровиковская шепнула Лебедевой:

- Не знала, что и в наше время случаются незапланированные трагедии.


Потом они долго вдвоем утешали подругу. Советовали Истоминой забыть своего гимназиста. Перечисляли его мнимые недостатки: неказист, руки у него постоянно дергаются, глаза бегают в разные стороны, неопрятно выглядит, гоняется за каждой юбкой.

Истомина их не слушала, а продолжала плакать. Сквозь судорожные рыдания она отстаивала красоту своего бывшего воздыхателя:

- Он красив и одухотворен, но не все это могут понять. Я вот увидела его именно таким, а он научил меня любить. И до сих пор я его люблю. И поэтому он должен ко мне вернуться.

Девочкам надоело ее утешать, и они, как обычно, начали обсуждать свои проблемы, проще говоря, занимались похвальбой друг перед другом. Спорили над тем, у кого красивее грудь и кто больше всех влюблялся. Тут Лена Истомина начала кричать на подруг. Какие они злые и бессердечные! Жестокосердные монстры! А потом она снова громко заплакала. Так, наверное, плачут дикие звери, ощутив свое полное одиночество.

И утром у нее лицо осталось белым и запавшим, а под глазами большие черные круги. И вся она была обсыпана липовыми почками неверия в себя и страхом будущей жизни. Из таких почек могли произрасти только черные листья. Словно ощутив пропасть под своими ногами, она призналась Лебедевой:

- Перед глазами все плывет, понимаешь?

- Представляю, - ответила Валя. - Тебе не следует идти на уступки перед своим отчаяньем. - Она попыталась сделать свой голос веселым и беззаботным. - Представляешь, Гете убил Вертера, а Толстой Анну Каренину. Не пожалел великий писатель слабую женщину. Я никогда больше не буду этот роман перечитывать. А тебе, Лена, надо быстрее в себя прийти, осознав, что жизнь и без твоего гимназиста прекрасна. Лучше на меня и Наташку обижайся, что мы мало к тебе внимания проявляем, а о нем, поганце, поменьше думай, ведь он проявил себя, как Ясон, о котором нам учитель географии рассказывал. Помнишь?


Географию преподавал быстрый и шумный Петр Васильевич Катаев, отец двух будущих талантливых писателей. Лебедева помнила их тихими мальчиками, иногда приходящими с отцом в училище. Теперь ей кажется, что глаза Евгения светились лукавством, но, вполне возможно, что она фантазирует. Петр Васильевич был отменным педагогом. Ироничным и мудрым. О таких людях написал Юрий Левитанский: "Мне нравится иронический человек и взгляд его иронический из-под век, и складочка ироническая у рта - иронии отличительная черта..." Иронии своей напоказ учитель географии не выставлял. И в свою душу посторонних людей не пускал. На вид он, правда, был важен, но все знали: увлечение собственной персоной для него - напускное, а на самом деле он совсем другой человек.

На его уроках никогда не было скучно и никогда не существовало тревожных пауз. И ни одного афронта с его ученицами при разных проверяющих не происходило. Но главное заключалось в том, что Петр Васильевич не умел снисходительно улыбаться. Он говорил самой нерадивой епархиалке: "Вы никогда не дождетесь, что между нами произойдет непоправимое охлаждение, да и вообще я не намерен использовать свое служебное происхождение, но следует поменьше болтать с подругами и побольше времени уделять домашним заданиям"

Он не умел проводить заурядных уроков. Никогда не пользовался менторским тоном. Первооткрыватели, внушал он своим ученицам, всегда шли на риск: никогда не знали вернуться они домой или нет? Но они были людьми любопытными и делали все, чтобы свое любопытство удовлетворить. В жизни без любопытства нельзя. Особенно в юности. Наивные барышни не должны его сдерживать. А теперь, девочки-барышни, я поведаю вам легенду о Ясоне и его товарищах.

- Понт Эквинский, - важно объяснял девочкам Петр Васильевич, поблескивая своими насмешливыми глазами - древне-греческое название Черного моря, можно предположить, милые барышни, эфмеизм от Pontos Axeinos (негостеприимное море). В основе слова "Axenous", как считают многие лингвисты, лежит, скорее всего, древне-иранское слово, означающее "Черный", которое греками было понятно как "негостеприимный". Понт Эквинский, представьте себе, был издавна известен грекам, о чем свидетельствует легенда об аргонавтах; в 7 веке до нашей эры он был колонизирован греками и стал считаться греческим морем, имевшим важное экономическое значение (зерно, рыба, рабы).

А потом он ясно и красочно рассказал о смелых древнегреческих героях - аргонавтах. Епархиалкам казалось, что смельчаков они видят перед собой. Сколько их было? Пятьдесят. Не правда ли, спрашивал Петр Васильевич у своих учениц, само название корабля, названного в честь его строителя, - "Арго", звучит превосходно? Построили его с помощью вечно девственной богини Афины Паллады, дочери Зевса. Именно она вставила в его корпус кусочек священного векового додонского дуба, умеющего шелестом листьев передавать волю богов. Да-да, Афина Паллада, дочь Зевса, передала людям искусство строить корабли, научила женщин ткать и прясть, даровала жителям земли флейту, законы и учредила ареопаг. Но вернемся к аргонавтам. Вам, разумеется, интересно узнать, кто был их предводителем? Кто командовал близнецами Диоскурами - Кастором и Полидевком, Гераклом, Мелеагром, Орфей, Пелеем, Теламоном и всеми другими? Разумеется, Ясон, воспитанник кентавра Хирона. Аргонавты должны были возвратить в Грецию золотое руно волшебного барана, увезенного в Колхиду Фриксом. Волшебный баран находился в священной роще Колхиды, там его неустанно охранял дракон. Отважные греки побывали у Гипсипилы на Лемносе, одержали победу над царем бебриков Амиком, избавили Финея от гарпий, преодолели Симплегады - две сталкивающиеся скалы. Когда аргонавты хотели проплыть между ними, Финей посоветовал им вперед послать голубя. Вслед за ним "Арго" быстро успел пройти Сиплегады, успевшие лишь слегка повредить корму судна. Овладеть Ясону золотым руном помогла волшебница Медея. Почему она это сделала? Прекрасная богиня любви и красоты Афродита внушила ей, дочери царя Колхиды, любовь к Ясону. Она усыпила дракона, и Ясон овладел волшебным руном. Потом Медея, страшась гнева своего отца, бежит в Грецию с аргонавтами. Обратный труд аргонавтов был труден и долог, но им - это главное - удалось достичь берегов Греции. Но Ясон нарушает клятву верности - покидает Медею ради царевны Креусы. Медея страшно мстит своему обидчику: она дарит своей сопернице платье, пропитанное ядом. Та умирает в страшных мучениях. Но это Медее кажется недостаточным, и она убивает своих детей от Ясона.

- Ясное дело, - голос учителя становится почти неслышимым, будто последние фразы он произносит полушепотом, - в любом мифе есть историческая основа. И здесь она присутствует - историческую основу мифа об аргонавтах составляют морские плавания греков, прежде всего милетян, к черноморским берегам.

В классе, когда Петр Васильевич излагал древний миф, тихо. Казалось, девочки слышат разбушевавшиеся волны Понта Эвкинского. Эти волны дышат ненавистью, но потом вновь обретают свое обычное состояние - спокойствие, потому что агония борьбы прошла, осталось долгое оцепенение перед подвигом Язона и его товарищей. Петр Васильевич говорит с улыбкой:

- Отступать и волнам следует с достоинством.

За учебный год Петр Васильевич Катаев пропустил 5 бесценных уроков. Одно из его оправданий звучало так:

- Виноват Ясон. А еще моя простуда.


5


Совсем и не трудно, как казалось Валентине Захарьевне, путешествовать по своей жизни в обратном направлении. Посещать мысленно места, по которым она бродила в детстве. Ощущать при этом стук собственной крови. Теряться в больших и малых промежутках времени. При этом не надо было осушать бывших слез, морщиться от давно прошедших болей. Ей казалось, что она задает себе множество вопросов и честно на них отвечает. Не щадит себя, увиливая, как лиса, от плохих воспоминаний.


Епархиалок готовили в учительницы. В сельские или домашние. Для нас это совсем не главное. Да и устав училища всуе не хочется цитировать. Важнее для нас, что они с раннего возраста, лишенные родительской ласки и опеки, готовились к семейной жизни. Большинство из них после выпуска становились женами православных священников.

Мне на самом деле известны скудные данные о детстве Валентины Лебедевой. Но я попытаюсь написать повесть о любви славянки Лебедевой и еврея Бру. Недаром же все время вспоминаю высказывание талантливого философа, социолога и философа Эриха Фромма: "Желание достичь слияния с другим человеком - самое сильное человеческое стремление. Это самое фундаментальное из людских страстей; сила, не дающая распасться человеческому роду, клану, семейству обществу... Без любви человечество не просуществовало бы и дня".


Не секрет, что тогда в сельских школах учителей не хватало. Бывшие епархиалки преподавали математику и словесность, географию и Закон Божий. Внушали сельским ребятишкам, что следует быть послушными и благоразумными, избегать конфликтов не только с учителями, но и друг с другом. И всегда оставаться самими собой. Молитвы, объясняли они, помогают пресечь гордыню и собственные амбиции. Стать более уравновешенными. Не испытывать зависти к чужим успехам. Найти свою тропинку к счастью. Не предавать значения ложным силлогизмам. Всегда полагаться на собственный беспристрастный выбор.

Известно, что, как наука, педагогика началась в Российской империи только во второй половине восемнадцатого столетия, в благословенное царствование Екатерины Великой. Всего лишь за полтора века до описываемых событий. Но эта наука надела семимильные сапоги и стала быстро делать успехи. Стали появляться блестящие университеты, ничуть не хуже, чем в Западной Европе, да и лицеи и гимназии были отменными. Вспомним, Царскосельский лицей. Славен был и совсем молодой Новороссийский университет, который окончил Петр Васильевич Катаев.

Епархиальное училище было в Одессе не из последних учебных заведений.


...Тут я прерву повествование для рассказа о другой Валентине Лебедевой, встреченной мною тридцать лет назад в Хабаровске. Помнится, мела метель, а я шел за этой девушкой целую вечность - по улице Серышева, а потом, не помню, как произошло, она очутилась возле Амура, а я шел следом, но боялся ее догнать. Но как-то произошло само собой, что мы по льду пошли рядом. В тот вечер я заговорил первым, но теперь я осознаю, что все слова мои были невразумительны, словно я все время опрадывался перед ней, что навязал свое общество. Лед под луной искрил, кроме нас на лунной дорожке никого не было, вот тогда во мне и зазвучал экспромт: "Ты - это таинство снегопада / и лунный луч, и сказка в ночи. Говорить не надо, но взглядом, / ради Бога, ты не молчи!" Набравшись смелости, вернее, вдохнув ее с морозным воздухом, я пропел ей эту строфу, а она впервые мне улыбнулась, и даже взяла меня под руку, оговорившись: в этом случае нам будет сложнее упасть. Она представилась: "Валентина Лебедева", а я назвал свое имя. Потом я спросил: "А тебя не смущает, что я еврей?" Она ответила: "Для короткой прогулки не смущает, но ее мужем обязательно должен быть славянин", а во мне от ее слов все задрожало, я даже покачнулся, будто почва ушла из-под моих ног. Помнится, на ее белых роскошных волосах была вязаная шапчонка из грубой шерсти, а красное пальтецо облегало стройную фигурку, варежки были японскими - розовыми и тонкими, но она сказала: "Моим пальцам тепло".

Я решил всеми способами добиваться ее благорасположения ко мне, ведь мне едва минуло девятнадцать, а она была красива, как героиня стихотворений Гарсиа Лорки, а его стихи тогда безумно мне нравились. Вечер рядом с ней был неправдоподобно волшебен, таких вечером в моей жизни потом почти не случалось. Мы шли осторожно по льду, стараясь показать друг другу свою смелость; я не выдержал первым, но мне стало страшно не за себя, а за эту девушку с ясными, раскосыми глазами. Мне почему-то тогда вспомнилась фраза Вениамина Каверина: "В самом воздухе было разлито неуверенное, еще беспомощное стремление прочитать жизнь справа налево". И я уговорил ее вернуться на берег. Возвращались мы еще медленнее, а я задавал вопросы, но делал вид, что она может на них не отвечать. О себе я наговаривал разную жуть: алкоголик, вечный двоечник, мечтаю стать проводником плацкартного вагона, страшный ловелас, постоянно хандрю и не умею отличить картину Левитана от Репина. Девушка, как выяснилось, будущий библиограф, весело надо мной посмеивалась, а я ей пересказывал стихи о ребе Михаила Светлова, боясь прямо спросить: "Есть у тебя, товарищ комсомолка и красавица, парень или отсутствует в данный момент?" Та Валя Лебедева, честное благородное, слушая мой вздор, слыла бы красавицей не только в Хабаровске, но и в Одессе. Рассудив так, я начал импровизировать о некоем Кондрате Валежском, бюргере из города Вюрцбурга, непревзойденном миннезингере, любившем заманивать в любовные сети только самых несговорчивых красоток. Я импровизировал стихи, якобы принадлежащие ему, но девушка только изредка посмеивалась надо мной, словно присяжные над глупым судьей. Я старался говорить приподнятым тоном, призывая на помощь чудодейственный снег, падающий на наши лица. Мне казалось, что я улыбаюсь многозначительной улыбкой, а мой взгляд затуманен внезапной любовью, потому что рядом со мной была такая прелестная и умная девушка.

Я уже представлял, как буду сжимать эту Валентину Лебедеву в объятиях. Меня начала переполнять тайная радость, но именно в этот момент она сказала, что ей надоел Кондрат Валежский, но в ее голосе мне почувствовалось скрытое признание: надоел не он, а ты.

Я поторопился извиниться за свое многословие, но было уже поздно: Валя мне показывала, что ей холодно, поднимая и опуская воротничок своего пальто, а глаза ее поскучнели и стали невнимательными ко мне. Снег продолжал падать с темного неба, но и я внезапно почувствовал, что меня пронизывает холод. И тогда мы расстались. Мне только удалось прокричать ей вслед из Владимира Соколова: "А я тебе рассказывал стихи, которых я потом не написал".

У нас было несколько встреч, но ничем хорошим они не кончились, ведь я потерял в своей, чересчур спешащей, жизни ее след. Будь я не еврей, а падишах я бы наверняка сумел продолжить наш любовный роман, но вышла коротенькая новелла. Но я был поражен, когда узнал, что другая Валентина Лебедева, славянская красавица, да-да, несомненно, такой она была, вышла замуж за еврея Абрама Бру. Наверное, в нем было больше любви и упорства, чем во мне.


Валентине Лебедевой нравилось в старших классах епархиального училища писать сочинения не только по литературе и истории, но и по педагогической психологии. Она начинала с того, что делала выписки из книг и журналов, но учительница требовала анализа собственных наблюдений над поведением младших школьниц. Анализ их характера и поступков был всегда сложнее, чем выводы из прочитанного. При этом слова в предложениях и мысли должны были быть прямыми и стройными, нельзя было заниматься пустословием. Ей для анализа досталась третьеклассница Вера Кораблева. Эта Вера была разной: тихой и громкой, насмешливой и печальной. И не хотела упорно делиться своими мыслями, утверждая, что в ее головке они слишком глубоко сидят. И вообще, как считала Лебедева, ее подопечная напоминала жену Зевса - Геру, потому что у Кораблевой был властный и строптивый характер. Расположить ее к себе было не просто.

- Давай поиграем в "прятки", - предлагала Валентина.

- Не хочу! - звучало в ответ.

- Может, почитать тебе сказку о Василисе Прекрасной?

- Не хочу! - маленькая Кораблева, как обычно, была категорична.

- Может быть, следует представить тебя моей ровесницей?

- Больно надо!

- У меня прекрасная идея, - вдруг сказала Валентина. - Мы сделаем так, что через неделю ты станешь лучшей ученицей в классе.

Кораблева была заинтересована. Возможно, эта девушка и вправду знает, как можно быстро добиться успеха. Только она не должна объяснять туманными словами и результаты должны быть уже на следующий день. Она покажет своим подругам, что способна делать в учебе отличные успехи. Вера спросила:

- Надеюсь, в ваших словах никакой иронии нет?

- Я предлагаю вполне серьезно.

- Ладно. Я согласна, - с несчастным видом сказала Кораблева. - Только, предупреждаю, без шуточек, ведь я умею применять самозащиту.


Валентина Лебедева добилась своего - маленькая Вера Кораблева стала прилично учиться. У нее оказались способности к точным наукам, а вот с остальными предметами были проблемы. К примеру, она не хотела читать книги, повторяя, как попугай, услышанную от кого-то фразу: "Жизнь интересней любого писательского вымысла". И тогда Лебедева предложила своей маленькой подружке писать собственную книгу, где должен был быть сюжет, действующие лица, разработка характеров, описание фрагментов жизни героев, трезвость мысли, стремление к идеалу, но не должно быть банальности и фарса. Кораблева поинтересовалась:

- Кем является писатель?

- Лучше я тебе отвечу словами старца Зосимы из "Братьев Карамазовых" Достоевского, - сказала Лебедева, - обращенными к совестливой части человечества: "Братья, не бойтесь греха людей, любите человека во грехе его, ибо сие уж подобие божеской любви и есть верх любви на земле... Будешь любить всякую вещь и тайну божию постигнешь в вещах. Постигнешь однажды и уже неустанно начнешь ее познавать все далее и более, на всяк день. И полюбишь, наконец,весь мир уже всецелою, всемирною любовью".


Кораблева написала: "В детстве, как вспоминается, меня поручили заботам Валентины Лебедевой, учившейся в предвыпускном классе епархиального училища. Будто мне мало было воспитательницы, ее помощницы и учителей. Сначала я, как могла, огрызалась - отстаивала свою независимость. Лебедева спросила: "Ты тигр или лев?", но я ей ничего не ответила - больно надо отвечать на вопросы для учениц первого года обучения. Больше всего я боялась, что моя молоденькая наставница замучает меня своими поучениями, но этого не произошло, за что я ей благодарна. Мне, впрочем, не хотелось показывать ей свою благодарность, вот я и дерзила довольно часто, но ее красивое лицо не становилось злым и недоверчивым. И губы не вытягивались в злую линию. Лебедева, улыбаясь, говорила: "На самом деле, маленькая злючка, ты добрее, чем пытаешься показаться, а на лице твоем злая маска предательски дрожит, что означает: следует ее быстрее снять". А я говорила: "Вот уж нет!" Лебедева спрашивала: "Ты разве не хочешь стать солнышком:" Она была со мной терпелива и очень стойка. Не забывала о своей гуманной миссии. Не натравляла на меня воспитательницу и ее помощницу. Ее великодушие не было показным и расчетливым. Но мне это далеко не сразу стало ясным, потому что я только училась быть справедливой. А в третьем классе я свою неудовлетворенность жизнью вбрасывала на других, как вулкан лаву. При этом вовсе не считала себя строптивой и неуживчивой. Лебедева мне говорила: "Люблю тебя за искренность слов и поступков". И в конце концов я призналась ей, своей старшей подруге: "Мне хочется стать солнышком".


Валентине Лебедевой казалось, что пишет не сочинение, а научный трактат. Не надо было никуда торопиться: для сочинения следовало писать 20 - 25 дней. Теперь такие работы называются курсовыми. Первые страницы обычно писались легко, но потом темп замедлялся - нельзя было повторяться, следовало более тщательно подбирать слова, погружаясь вглубь заданной темы. Она всегда писала, представляя, что зачитывает свое сочинение в классе, в присутствии учителя, воспитательницы и одноклассниц; голос ее дрожит от волнения, потому что для чтения она не сразу находит должную интонацию. В эти минуты она вновь становилась застенчивой девочкой, в неброском платьице, испытывающей к себе жалость, словно вновь она впервые переступает порог училища, должна остаться здесь одна, лишенная родительской ласки, ведь отец совсем скоро вернется в Елизаветград. Потом это видение быстро пропадало, ведь она была уже взрослой девушкой, а к детским воспоминаниям, пусть даже не слишком веселым, она теперь относилась с иронией. Первые годы учебы теперь остались в совершенно другом пространстве. Ей припомнилось, что кафедральный протоирей Василий Антонович Флоровский любил повторять: "Надо учиться бросать на себя изучающие взгляды". У о. Флоровского была рослая, представительная фигура. Его раздражало даже малейшее нарушение правил лицеистками. Законы, закрепленные в уставе, должны были неукоснительно соблюдаться.

На все церковные праздники епархиалки ходили причащаться. Потом Лебедева прочтет у Пантелеймона Романова: "...мы ходили причащаться и чувствовали себя безгрешными, это чувство было так хорошо, что я подумал: должно быть, мы стали святыми. И решил, что с этого времени моя душа будет совершенно чистая".


Некоторое время председателем Попечительского совета состоял протоирей Михаил Павловский, блестящий профессор Новороссийского университета.


6


Именно годы, проведенные в епархиальном училище, Лебедева потом вспоминала особенно часто. Так устроена наша память, закрепляющая особенно четко белое и черное. Для нее учеба и работа в училище вылились в радостные воспоминания. Педагоги у нее были прекрасные. Не только Петр Васильевич Катаев, но и Харлам Семенович Чернявский, Евгений Дмитриевич Рудницкий. А какие замечательные вечера проводил учитель гражданской истории Логинов. Особенно ей почему-то запомнился вечер, посвященный Полтавской битве. Они тогда зачитывали подлинные документы и отрывки из "Истории Малой России" Д. Н. Бантыша-Каменского, "Деяний Петра Великого" И. И. Голикова, "Военной истории походов россиян в ХVIII столетии" Д. П. Бутурлина, исторического труда Вольтера "История Карла ХII". А еще звучали отрывки из пушкинской поэмы "Полтава", которую великий поэт начал 5 апреля 1828 года, а закончил 31 января 1929 года.

Лебедевой выпал рассказ о князе Меншикове, о котором Александр Сергеевич Пушкин писал, что тот - "счастья баловень безродный, полудержавный властелин". И Валентина с воодушевлением говорила о том, как он командовал левым флангом, проявив себя при этом незаурядным полководцем, ведь именно на войска левого фланга выпала наиболее ответственная часть военных операций во время Полтавского сражения. А Вере Маркинской досталось озвучивать слова Петра после битвы.

Валя и ее подруги не разыгрывали Полтавскую битву, но от их возбужденных голосов, казалось, что помещение, где они выступали, наполнялось победными криками петровских войск; шведская рать терпела поражение; шведский король ничего не мог сообразить... С трудом успел он бежать с поля битвы.

Они все, занятые в представлении, испытали возбуждение, будто они одержали викторию над шведами - эти семь слабых девочек-девушек, но на самом деле они радовались, что именно им учитель доверил выступать. Мария Павлишина после представления сказала, что воображаемая битва стерла с лиц ее подруг беззаботное выражение, даже юность отступила на второй план. Сражение, о котором они передавали информацию, не могло быть настоящим, но оно тронуло их души, словно они попросили искупления у Бога. Этот тематический вечер они потом долго обсуждали, он вызвал в училище всеобщий интерес и даже попал в отчет об учебном годе. И на своего преподавателя Логинова они стали смотреть другими глазами, восхищаясь не только его образованностью, но и режиссерскими данными. Он же от их похвал отмахивался: "В успехе вечера виновны история и вы, а не я".

Педагогический коллектив в училище был превосходен. О таких, как они, учителях писал Василий Розанов в "Сумерках просвещения: это были "люди с чрезвычайно тонким душевным развитием, с задатками, с позывами к научному мышлению и изучению и, что несравненно важнее этого, - душевно чистые".


7


Так получилось, что впервые об Одесском епархиальном училище я услышал от Анатолия Громова в Амстердаме пять лет назад. Анатолий, коренной москвич, учился в консерватории, но, когда мы разговорились, выяснилось, что его прабабушка - Вера Николаевна Кораблева - в самом начале двадцатого столетия окончила Одесское епархиальное училище, а мама ему рассказывала, что прабабушка видела в Одессе императора Николая II. Именно Громов первым сообщил мне, что в училище одним из педагогов был отец Валентина Катаева и Евгения Петрова. И тогда я начал усиленно вспоминать все то, что читал о нем.


В Амстердаме в тот раз мне прямо-таки везло на встречи с интересными людьми. Именно там я познакомился с английским драматургом Фрэнсисом Пэнси, на лице которого была маска ловеласа, но ранним вечером он покидал любую компанию ради одной или двух сцен в своей новой пьесе. Помнится, что мы долго спорили с мистером Пэнси о романах Джона Фаулза: "Червь", "Матисса", "Любовница французского лейтенанта", "Волхв", "Дэниел Мартин". Потом мы переходили на романы Ромена Гари: "Корни неба", "Пожиратели звезд", "Обещание на рассвете", "Свет женщины", "Дальше ваш билет недействителен", "Воздушные змеи", "Чародеи". Мы яростно набрасывались друг на друга, считая правой лишь свою точку зрения и не соглашаясь с чужой. Фрэнсис был замечательным спорщиком - его доводы были резки и убедительны, ремарки стремительны, но и я не хотел отступать, показывая, что рассуждения противной стороны для меня не имеют никакого значения. К тому же я давно уже испытывал ностальгию по таким затяжным спорам, словно для меня каждый из них был - дебютом сложной шахматной партии, но я, озлившись на противника, не хотел этого показать. Мне даже порой казалось, что я снова приобретаю опыт заядлого спорщика, прикинувшись, что он мне уже давно знаком. Я смотрел на себя критически, словно взрослый на подростка, но больше всего страшился, что мои собственные мысли выглядят примитивно.

Еще, как помнится, мы говорили об отношениях мужчины и женщины. О том, что эти отношения невозможно выразить прямой линией, ведь в жизни с каждым из нас происходит нечто, не поддающееся сухому математическому анализу, вот эта линия порой возносится вверх, а потом стремительно падает вниз. "Да-да, - горячился мой собеседник, - я не знаю супружеских пар, у которых все в жизни гладко, ведь наступает момент, когда присутствие другого человека, каким бы близким он до этого тебе не казался, тяготит и хочется вновь испытать одиночество". - "Но ведь многие пары, - возражал я, - срастаются душами". - "Так кажется только стороннему наблюдателю, - не унимался мой визави, - а на самом деле все сложнее, чем видится".


Громов, когда я его познакомил с Фрэнсисом, при наших спорах всегда был на его стороне.


Он, как и почти любой начинающий композитор, был часто излишне многоречив. "Да-да, - говорил он мне, - моя прабабушка уже в детстве нашла свой путь в жизни. Представьте, она никогда не мирилась с несправедливостью. Доброта ее к нищим и увечным была беспредельна. А еще она легко воспринимала вечное движение жизни, где были темные и светлые переулки А мой прадедушка был менее сильным человеком. Вот она его и бросила, но мне не следует на нее злиться"...

У него, рассказывающего о своей прабабушке Кораблевой, лицо стало светлым, взгляд - твердым и ясным. Но более всего меня поразил его рассказ об Одессе, где он, как выяснилось, никогда не был, но в этом рассказе перемешались воспоминания его прабабушки и страницы книг Бабеля, Паустовского, Катаева. Речь была насыщена густыми метафорами. А за окнами кабинета Амстердамской консерватории звенел великолепный город и звон этот доносился до нас. "Сударь - говорил мне, Громов - Одессе предстоит большое будущее, ведь недаром его большие и маленькие улочки вновь обрели свое бывшее великолепие - и внешнее, и внутреннее. В этот город, как говорила мне моя прабабушка, хочется постоянно возвращаться. Она считала, что Одесса непредсказуема, как женская душа, потерявшая свою былую осторожность и осмотрительность".

Громов перечислял мне великих писателей и ученых, родившихся в Одессе или живших в ней. Его слова не были гладкими, отшлифованными, ведь в них были крики чаек и море, разговаривающее своими волнами. Он признался, что давно мечтает попасть на ауедиенцию к Одессе. Именно так он сказал - я не приукрашиваю его речь. "Думаю, что ситуация сложится для меня благоприятно и тогда мне удастся увидеть улицу моей прабабушки. Ту самую, где раньше находилось Одесское епархиальное училище. К тому же мне хочется запечатлеть в своих глазах церковь Свято-Архангело-Михайловского женского монастыря".


8


После Амстердама и мне, хоть в это невозможно поверить, захотелось выпросить первое свидание у Одессы, словно она была не городом, а очаровательной молодой женщиной, похожей на фотографию помощницы воспитательниц Валентины Лебедевой. Я, честное слово, долго к нему готовился. А еще мне казалось, что я возвращаюсь в мой город после долгой разлуки, и мне следует долго оправдываться за мое долгое отсутствие. Медленно в день приезда я пропутешествовал от железнодорожного вокзала до Дерибасовской; мне (на одно мгновение) показалось, что время повернуло вспять, и я попал неожиданно в свою юность. Я вспоминал прошлые года, радости и сомнения, хоть давно мои глаза потеряли юношескую зоркость. Мои шаги не становились быстрее, хоть меня уже и охватило стремление попасть скорее на Дерибасовскую, чтобы там кому-то из своих знакомых рассказать об Амстердаме. О портрете Марии Трип, написанном великим Ребрандтом еще в 1639 году. В том году художник приобрел дом, стоявший на границе бывшего еврейского квартала. Через 20 лет кредиторы выгнали гениального живописца из его дома. Это здание давно стало музеем - "Домом Рембрандта". В этом музее есть замечательный рисунок с изображением самого художника во время работы. Одет он в нечто напоминающее халат, но особенно примечателен его взгляд - цепкий и настороженный, будто он смотрит на картину на мольберте.

Нас с женой в "Дом Рембрандта" и Рейкзмузеум пригласил Анатолий Громов. Он и подвел нас к рембрандтовскому портрету Марии Трип и, вздохнув, сказал, что этот портрет удивительно напоминает одну из фотографий его прабабушки Веры Николаевны Кораблевой. У Марии Трип было доброе и открытое лицо. Конечно, у дочери бедного священника Кораблевой не могло быть такого дорогого платья. Но сердца у этих двух женщин наверняка, по утверждению Громова, были наполнены состраданием. Потом, после осмотра музея, мы вышли на улицу. Там было много птичьего гомона. Обычно пишут в таких случаях о море птичьего щебета. Праздничное солнце повисло над сказочными амстердамскими домами-теремами. А мы с моей женой и Громовым обсуждали еще одну великолепную картину Рембрандта - "Отречение св. Петра". Картина эта была написана по библейскому сюжету в 1660 году. Громов напомнил нам содержание евангельской легенды: после того как Христос был взят под стражу, апостол Петр, один из его учеников, забрел в солдатский лагерь. Одна из служанок его признала. Она поинтересовалась: не был ли он среди последователей схваченного Христа? Он ответил отрицательно, тем самым отрекшись от своего учителя и своей веры.

На картине служанка держит свечу; свет освещает ее стройную фигуру, белую рубашку и красный корсаж. Ее простодушный взгляд обращен с немым вопросом на св. Петра. Он же, обернувшись к ней, старается на нее не смотреть. Его лицо расплывчато, неопределенные черты растворены в игре неясных отсветов и бликов. Его переполняют неуверенность, сомнение, тревога, и он готов вернуть слова, сорвавшиеся с языка. Петр закутан в плащ из белой шерсти. Его лицо не потеряло своей одухотворенности, а вот лицо воина, сидящего на переднем плане, выражает всего лишь грубую силу. В глубине направо мы видим фигуру Христа со связанными руками, окруженную группой людей. Учитель молча прислушивается к словам отречения, произнесенным его учеником.


После паломничества по святым местам вместе с другими выпускницами-епархиалками в Киев, Москву и Санкт-Петербург Валентина Лебедева записала в своем дневнике: "Перед паломничеством мы все произнесли молитву, чтобы Господь поддержал, и укрепил нас... Я вспомнила об этом, когда увидела картину А. Иванова "Явление Христа народу". Художник изобразил явление Спасителя исполненным того божественного величия и простоты, каким проникнуто и все Евангельское учение..."


Много написано о единении двух начал - мужского и женского. Недаром же Фромм считал, что полярность женского и мужского начала существует также внутри каждого мужчины и каждой женщины. О любви великолепно сказал Майстер Экхарт: "Любя себя, вы любите и других так же, как себя. Любя другого человека меньше, чем себя, вы не сможете любить и себя по-настоящему, но одинаково любя всех, в том числе и себя, вы любите их как одно существо, и существо это есть одновременно Бог и человек. Значит, велик и праведен тот, кто, любя себя, равно любит и других".


9


Лебедева до конца жизни помнила свою мать, стоявшую в спальне на коленях перед образами и читающую вслух вечерние молитвы. Мама была нежной и красивой. С большими глазами, где была доброта и участие. Отец любил повторять: "Поглядите, дети, на прекрасное лицо вашей матери".

Валя вместе с братьями и сестрами повторяла вслед за матерью: "Ангел мой хранитель, сохрани меня и помилуй". Мать всегда оставалась в центре любой композиции-воспоминания, потому что, как казалось детям, на нее первую всегда лился божий свет, а ее лицо в такие минуты было особенно просветленным. И слова молитвы она произносила не механически, вкладывала в них душу, но вместе с тем чувствовала и единение со своими детьми. В семье всегда, благодаря матери, была гармония, но в центре семьи была не мама, а отец, ведь о нем больше всего было разговоров - о том, что он устал, слишком бледен, ему бы следовало отдохнуть.

После молитвы лицо матери становилось особенно теплым и величественным, словно с него сошли внезапно тяготы длинного дня.

Мамино лицо всегда излучало спокойствие и благородство. Она никогда не ссорилась с мужем и детьми, но иногда ее голос был строгим, да-да, таким строгим, что противоречить ему было невозможно. Она никогда не отчитывала своих детей за проступки, а объясняла: следует сдержать в себе маленьких бесов, потому что они могут вырасти, а тогда им, детям, ставших взрослыми, будет плохо. Казалось, что у мамы в ладони всегда находится тоненький солнечный лучик, но его могут рассмотреть только послушные дети, а непослушным он не откроется. Валя спрашивала: "У тебя, мам, всегда при себе солнечный лучик?". Мама не хотела ее огорчать и утвердительно кивала головой. Валя думала: мне надо быть похожей на маму, чтобы и у меня был свой солнечный лучик.


Валентина всегда помнила, как мама в первый раз повела ее в храм на пасхальную утреню. Священник неторопливо взял в левую руку крест и трехсвечник, в правую - кадило. И сразу же певчие тихо запели: "Воскресение Твое, Христе Спасе..." Священник совершал каждение вокруг престола, а в это время в алтаре на царских вратах раздвинулась завеса. Все громче и торжественнее звучало: "Воскресение Твое..." Потом, когда открылись царские ворота, полногласно зазвучали пасхальные песнопения. Валю охватил душевный подъем, который еще больше увеличился ликующим трезвоном колоколов, нарастающий каждое мгновение.

Она с волнением наблюдала за крестным ходом. Впереди несли фонарь (отец потом объяснил девочке, что жены-мироносицы несли фонарь ко гробу Господню), затем - крест, потом хоругви, иконы. Следом шли певчие, духовенство с Евангелием и иконой "Воскресение Христово", а за ними потянулись и все присутствующие в храме. Валя с матерью присоединились к ним. Когда последний человек покинул церковь, западные двери закрылись и церковные служители зажгли все светильники: лампады, свечи, паникадила. Крестный ход под яркими звездами совершался медленно, с пением стихиры "Воскресение Твое, Христе Спасе, Ангели поют на небесе: и нас на земли сподоби чистым сердцем Тебе слвити".

Множество раз повторялись в тишине ночи эти слова, и не было возвышенней голосов, их исполнявших. Затем шествие подошло, обогнув церковь, к закрытым дверям храма. И со ступень храма обратились к молящимся священнослужители. И сразу же стихли пение и колокольный звон. Наступила самая таинственная минута, ведь закрытые двери храма знаменуют опечатанный камень гроба Господня. Священник совершил каждение хоругвей, икон и верующих, среди которых находилась и Вапя Лебедева...


В первое время в училище Вале часто мать снилась по ночам. Сны были теплыми, словно луговая трава под июльским солнцем, и, к сожалению, быстро заканчивались.

Мама часто говорила: "Скоро, доченька, ты превратишься в красивую девушку. Это, поверь мне, произойдет незаметно". Она учила дочь ладить со всеми. Не отвечать грубостью на грубость. Не думать о своем превосходстве над однолетками. Жизнь, говорила мама, похожа на море. Ветреным днем на море поднимаются волны, но потом в солнечный день они замирают, словно никогда и не тянулись к небу.

Однажды мама заболела и долго не вставала с постели. Она лежала на постели, до подбородка укрытая одеялом, лицо ее было бледным и осунувшимся.

- Знай, что родные всегда тебе помогут, - голос ее был тихим, угасшим. - Никогда не отвергай их любви.

Валентина тогда промолчала, но эту ее просьбу она всегда помнила, как и то, что она сидела возле больной матери тогда весь вечер, шепча молитву о ее быстрейшей поправке, а мама быстро уснула, но на ее губах была благодарная улыбка.


Еще она часто повторяла про себя стихотворение А. Жемчужникова:


На утренней заре духовной жизни

Я возлюбил учение Христа

И мыслию, и сердцем умиленным.

В те грубые бесправья времена

Один Христос смягчал людское сердце.

Он юного меня учил любить

Трудящихся и всех обремененных...

Чем был бы я на старости - как знать! -

Когда б в те дни евангельского слова

Не снизошла мне в сердце благодать?


Это стихотворение было аккуратным почерком переписано нашей героиней в дневник. А внизу была запись: "Все как у меня. Думается, что главное в жизни - сострадание к бедным, сирым и увечным. Но как здорово написано о благодати евангельского слова!"

Сострадание к бедным, сирым и увечным постоянно проявляет игуменья Серафима.


Но вернемся вновь к быту епархиального училища. Девочек будили рано: в 7 часов утра. Дежурная воспитательница вела их в умывальное помещение. Всем воспитанницам следовало облиться холодной водой до пояса. Даже в лютые январь и февраль. В такие минуты девочки переговаривались особенно напряженно-веселыми голосами. Слышались возгласы:

- Ой, до чего же ледяная вода! Словно я в прорубь провалилась.

- Я тебя постараюсь вытащить за волосы, только не кричи слишком громко!

Умывальные комнаты были лишены печек и "буржуек". Никто из епархиалок не мог избежать закаливающей процедуры. Воспитательницы вменялось в обязанность следить за внешним видом школьниц, что они и делали. Одежда у епархиалок всегда должна была быть чистой. Кровати следовало аккуратно застилать. В тумбочках не полагалось хранить ничего лишнего.

После утренних процедур воспитанницы шли на утреннюю молитву в церковь. Только после нее они в столовой получали первый завтрак - кружку чая и кусок хлеба. Потом все расходились по классным комнатам. В уставе училища указывалось, что воспитанницы ежедневно слушают положенные молитвы утром и вечером, прежде и после стола; при начале и окончании уроков в классе. Там же говорилось, что их "следует приучать к внешнему благоприличию, опрятности, бережливости и другим добрым навыкам".

И еще один параграф из устава нас особенно интересует. Тот, под номером 95, где говорится: "Воспитанницы должны быть приучаемы к домашнему хозяйству. Для этого они должны сами для себя шить и починять белье и платье, убирать комнаты и постели, по очереди участвовать в приготовлении кушанья на кухне, собирать на стол и подавать кушанья в столовой, заниматься садкою и поливкою разных овощей и растений. Полезно при училище заводить сады и огороды".


Валентина Лебедева шила превосходно. Ее бальное платье было признано одним из лучших, недаром она над ним трудилась две недели. А на кухне она больше всего любила колдовать над салатами. И царской пасхой. Приготовление пасхи занимало немного времени. Тогда еще были настоящие пасочницы, сделанные из липовой древесины, как из наиболее мягкой. В традиции этой резьбы, складывающейся на протяжении долгого времени, переплетались библейские и апокрифические символы с фольклорными образами, придавая многим изображениям сложную, многогранную символику.

Вот из чего изготовлялась царская пасха:

творог....................................................................1 кг

сливочное масло....................................................400 г

сливки...................................................................200 г

желтки.................................................................. 5 штук

сахарный песок......................................................2 стакана

цукаты или изюм.....................................................1 и 1/2 стакана

ваниль

Валентина растирала добела сливочное масло. Затем желтки растирала с сахаром, добавляла ваниль, соединяла со сливочным маслом. Все очень хорошо растирала. Добавляла творог, протертый через сито, перемешивала до образования гладкой массы. Напоследок добавляла взбитые сливки, все осторожно перемешивала, добавляла цукаты или изюм и выкладывала в форму.


10


По ночам маленькая Валя Лебедева любила мягкий лунный свет, льющийся из окна в комнату общежития, где она жила вместе со своими подругами. В этом свете к ней иногда приходила мать, торопливо поправляющая свои волосы. Мама ей улыбалась, а лицо ее было красивым и печальным. Ей, разумеется, не хотелось, чтобы младшая дочь уезжала в чужой город, но воле мужа она никогда не противилась. Отец же никогда не сомневался в своих решениях.

Вале хотелось, чтобы лунный свет подольше задержал в комнате лицо матери с виноватой улыбкой. Ей было жалко маму, и она едва слышно, чтобы не разбудить других епархиалок, шептала: "Мне здесь хорошо, поверь мне, я не претворяюсь". Все это повторялось множество ночей, но самым упоительным было знать, что мама беспокоится за нее. А еще Валя успевала сказать, что она ведет себя достойно, это следует обязательно передать отцу, пусть порадуется.

Иногда ей снилось, что она стоит над ручьем. Она, склонившись над ним, видит свое обиженное лицо маленькой девочки. Эта маленькая девочка не может скрыть на своем лице капелек слез. Заплаканное лицо отражается в прозрачной воде ручья. Такой прозрачной, что Валентина легко различает камни на дне. Ее охватывает сомнение: может быть это вовсе не во сне, а наяву? И тогда ее рука тянется к воде, касается ее, но ладонь остается сухой. Порой этот, и похожие сны она пересказывает своей подруге Насте Кременевой. "Валюша, - говорит Настя важно, малость растягивая слова, - твой сон к добру и к хорошим оценкам". - "Откуда ты знаешь? - Валя с любопытством смотрит на подругу. - Объясни мне подробнее". - "Мне так кажется, - гордо говорит Кременева, голос ее крепнет. - Ручей всегда к радости. Особенно в лесу".

- Когда-нибудь мы станем взрослыми, - фантазировала Настя, - и обзаведемся большими семьями, но главное заключается в том, что мы будем рассказывать о нашем епархиальном училище своим дочерям, а они нам, попомнишь мои слова, станут завидовать. Вполне возможно, что и они его закончат.

Кременева была из Харькова. Сирота. Ее дедушка был священником, но она его не помнила. Или помнила совсем плохо. А родители Насти покинули божий свет, когда она была совсем маленькой.

- Они меня не спросили, когда навсегда оставили, а я тогда выглядела ужасно, потому что все время плакала. И вообще смерть - величайший абсурд, не так ли?

На переменах Лебедева и Кременева всегда по коридору ходили вместе. Вале с Настей интересно, потому что любопытная Настя выискивает, где только может, интересные слухи и события. Именно она однажды сообщила подруге, что первый женский монастырь в Одессе основал преосвященный Гавриил, архиепископ Херсонский и Таврический. Позже девочки выяснили, что при нем было учреждено, главным образом на пожертвования духовенства, девичье училище для образования и воспитания малолетних девиц-сирот духовного звания "не без снисхождения в принятии и к мирским сиротам, если епархиальный архиерей на то соизволит, и настоятельница монастыря никаких к тому особенных препятствий не изъявит..." В уставе подчеркивалось: "Воспитываемые сироты, до самого их выпуска ни под каким предлогом не могут выходить из священной ограды, даже на самое короткое время или по просьбе родственников". Позднее, в 1878 году, заведение было преобразовано в епархиальное женское училище.


Лебедева не могла терпеть лжи; с малых лет наставлял ее отец держаться истины. Какой бы трудной она не была. Валентина никогда не обманывала своих подруг и учителей. Не терпела лжи от других. Не принимала никаких оправданий. Если кого-нибудь из подруг уличала во лжи, то была целый день "не в духах". Она училась у начальницы училища Мокиевской быть прямой, решительной и твердой в слове.

Когда она только начала заниматься в училище, ей казалось, что все педагоги говорят строгими, внушительными и глубокими голосами. Эти голоса действовали на маленькую девочку безотказно - внушали к себе почтение и уважение.


11


Валентина Захарьевна Лебедева как-то рассказала внучке Вике, что однажды, учась уже в выпускном классе, Настя показала ей письмо В. Ф. Раевского, друга А. С. Пушкина, к неизвестной женщине. Каждое предложение этого послания дышало страстью. Бабушка цитировала пятнадцатилетней Вике: "Сколько времени протекло моей разлуки с тобою! При всех переменах моего положения я остался одинаков в чувствах моей любви! Где ты и что с тобою? Я не знаю, - но мрачное предчувствие или тихое удовольствие (если можно назвать успокоение души) дают мне сочувствовать и знать твое состояние, перемены, тебе определенные..."

- Представь себе, - говорила Вапентина Захарьевна, - как меня заинтересовало это письмо, где каждое слово буквально кричало о любви мужчины к женщине. О любви не книжной, а реальной.

Прошло несколько дней после того разговора, и они вновь вернулись к эпистолярному жанру. Стояла ранняя весна, и воздух наполнялся ароматами цветения, словно Крым пробудился от зимней спячки. Валентина Захарьевна объяснила Вике суть любовных писем, где, как она сказала, должно быть не просто перечисление фактов, а пламень души.

- В первых письмах, - поучала бабушка пятнадцатилетнюю Вику, - ты должна не сильно усердствовать в комплиментах своему адресату, но обязана показаться ему блестящей собеседницей. А еще твои письма, поверь мне, должны быть наивны и трогательны. - И совсем неожиданно она процитировала отрывок из письма лорда Честерфильда своему сыну: - Относись к другим так, как тебе хотелось бы, чтобы они относились к тебе, - вот самый верный способ нравиться людям, какой я только знаю. Внимательно подмечай, какие черты тебе нравятся в людях, и очень может быть, что то же самое в тебе понравится другим... Не надо докучать собравшимся, рассказывая какие-нибудь истории, это самое нудное и неприятное, что только может быть.


Честно говоря, на это писание меня подвигла Виктория Эммануиловна Жукова, для которой ее бабушка Валентина Захарьевна, как и в детские годы, осталась целой эпохой. В судьбе же бывшей епархиалки были и годы-фейерверки и годы-пропасти, когда, как казалось, душа и тело летели под откос.

Виктория Эммануиловна сохранила в себе не просто образ бабушки, имеющий для нее притягательную силу, но возвела его в сложный и яркий образ героини литературного произведения, которое следовало написать и опубликовать. Недаром же она исписала несколько канцелярских книг воспоминаниями о бабушке, рассказами о ней родственников, да и людей, с которыми бабушка вела доверительные беседы. Для меня ничего странного в этом не было, ведь я сам по крупицам восстанавливал историю своей семьи.

Виктории Эммануиловне часто кажется, что она получает постоянно весточки-послания, написанные аккуратным почерком Валентины Захарьевны, где в коротких строчках выражается просьба закрепить для памяти чужих людей Одессу начала двадцатого столетия, епархиальное женское училище с его строгим и просторным трехэтажным зданием; с комнатами, заполненными солнечным светом, где раздавались радостные голоса совсем маленьких воспитанниц, не умеющих пока скрывать свои чувства под показным равнодушием, как это умели делать их старшие соученицы. Но в этих посланиях прямо говорилось: не следует никого идеализировать и конструкция будущего произведения не должна быть слишком сложной. Виктория Эммануиловна сказала: "У вас должно получиться".


Должен признаться, что меня сразу заинтересовали воспоминания Виктории Эммануиловны - мне захотелось сопоставить несколько человеческих судеб, живущих в разных эпохах. К тому же меня заинтересовала любовь епархиалки и еврея. Я уже тогда догадывался, что между семьей, в историю которой я был уже вовлечен, и моей много общего, но вначале работал урывками, перебарывая свой скептицизм, что поставил для себя задачу, не зная, как ее правильно решить. Я стал делать многочисленные выписки в Одесской научной библиотеке, где сохранились отчеты о работе Одесского епархиального женского училища Попечительскому совету и в одном отчете, за 1913 год, наткнулся впервые на имя Валентины Лебедевой; вернее, на приказ о том, что с 1 сентября того года она принимается на службу в должности помощницы воспитательниц, с помесячным окладом в 180 рублей и с предоставлением ей комнаты в пансионе.

Волнуясь, я переписал почти весь отчет за 1913 год к себе в тетрадь, потому что в нем были реальные фамилии преподавателей и даже некоторых епархиалок. В этом отчете приводились цифры средств, собранных Попечительским советом на нужды училища и отмечалось, сколько и на что было потрачено денег. Разбирать эти цифры мне показалось бестактным, ведь я не мог представить себя в роли холодного ревизора, но я понял, что это были большие по тем временам деньги.

Но главным было не это, а то, что старинные книги помогли мне разобраться принципах педагогики. Той самой, которую осваивали епархиалки, ведь большинство из них после выпуска из училища становились сельскими учительницами.

Эти принципы первым в России ввел Иван Иванович Бецкой, один из крупнейших деятелей во время царствования императрицы Екатерины II. Именно Екатерина и Бецкой создают в учебных учреждениях такую систему воспитания, при которой каждый ребенок становится предметом заботы и внимания. В уставе Смольного института (первое название училища - Воспитательное общество благородных девиц при Воскресенском Смольном женском монастыре) подчеркивается, что девочки вверены начальнице "яко драгоценный для нее, для государства и отечества залог". Учителя и воспитатели не должны забывать, что душа ребенка ранима и требует величайшей осторожности. Строгость по отношению к девочкам должна применяться с величайшей осмотрительностью - "ибо все сие столь нежно и с такими сопряжено следствиями, что едва можно ли, так сказать, употребить в том точную и довольную осторожность".

Заслуга Екатерины и Бецкого в их стараниях объяснить обществу, что жестокость вредна, а за дурные поступки детей следует не наказывать сгоряча, а "стараться исправлять увещеваниями; в нужном же наказании особливо наблюдать, чтобы жестокостью не привести их к упорству и бесчувствию".

И в Одесском епархиальном училище педагоги и воспитательницы старались, чтобы наказание строго соответствовало проступку. Но вновь вернемся к уставу Смольного, где указано: погрешности детей следует исправлять "в образе матернем, а отнюдь не по страсти или иной какой-нибудь посторонней причине, как, например, если б кому случилось, упражняясь в каком-нибудь деле, придти в раздражение и в то же время, не одумавшись, сердце свое изъявить над молодою девицею (что весьма часто случается у большей части безрассудных учителей и учительниц), но такой поступок во всем не благоразумен, и как тем, так и другим крайне от сего остерегаться должно".

Мне о смолянках впервые рассказала в 1978 году замечательная московская писательница Ольга Георгиевна Чайковская, работавшая тогда над книгой об императрице Екатерине Великой. В ее рассказе меня больше всего поразило, что учительницам Смольного вменялось в обязанность не только учить девочек учтивости, но и самим с ними быть учтивыми. В них воспитывали чувство собственного достоинства в независимости от социального происхождения. Воспитание смолянок было религиозным - Закон Божий, посещение церкви, исполнение обрядов. Екатерина писала Вольтеру, что смолянок воспитывают для того, чтобы "они были отрадой семейств, в которые вступят, и были бы способны воспитать собственных детей и вести свой дом".

Следует отметить, что в Смольном были два отделения: "благородное" и "мещанское". Принимали девочек всех сословий. А вот в Одессе среди епархиалки мы видим, в основном, дочерей священников - 263. Дворянок же всего 6, дочерей купцов и мещан - 20, но в училище занимались и 5 иностранок.

В епархиальном училище девочки старших классов должны были вести уроки в младших. Но так была построена система образования и в Смольном.


Я уже знал, что в училище работал Петр Васильевич Катаев, но не стал перечитывать произведения его сына Валентина "Хуторок в степи", "Юношеский роман моего старого друга Саши Пчелкина, рассказанный им самим", "Спящий" и многие другие. Я, каюсь, перечитал только "Сухой лиман". Нашел несколько строк, которыми Катаев описал похороны своего отца, выведенного им под именем Николая Никаноровича: "Его помнили и любили. Пришли бывшие его ученицы, уже теперь пожилые епархиалки, пришли старые университетские сокурсники - несколько стариков, оставшихся в живых, - пришли несколько рабочих, тоже стариков, которым он некогда преподавал русский язык и географию в школе десятников..." И еще я выписал из катаевской прозы несколько мест (время действия - гражданская война, место действия - Одесса и ее окрестности): "...Все требовали фуража, продовольствия, помещений. Штабы занимали гимназии, реальные училища, городские школы. Епархиальное училище, где преподавал Николай Никанорович, было превращено в лазарет"; "Один раз на его пути попалось большое село с церковью, и он зашел в дом к священнику просить ночлега. Попадья, вышедшая к нему на крыльцо, оказалась бывшей епархиалкой, его ученицей. Она узнала его и расплакалась, утираясь рукавом кофточки. Он был ее любимым учителем, а она его любимой ученицей, прилежной и способной.

Появился ее муж - священник. Фамилия Синайского была ему хорошо знакома: он окончил ту самую семинарию, где инспектором был старший брат Николая Никаноровича, покойный Никанор Никанорович Синайский.

Священник пригласил Николая Никаноровича погостить у них. Бывшая епархиалка, теперь уже грузная, многодетная женщина с погрубевшим лицом, подарила своему бывшему любимому учителю поношенные, но еще целые штиблеты мужа, так что дальнейший путь Николай Никанорович проделал уже в штиблетах, надетых на босу ногу".


Я не могу представить Валентину Захарьевну с погрубевшим лицом.


12


В старости Валентина Захарьевна плохо спала. Словно ей мешали уснуть голоса близких людей, а еще она страшилась снов, где видела отца, мать, братьев, сестер, подруг-епархиалок. Сначала это были возвышенные сны, ясные и добрые, но затем они потускнели, ведь слишком многих она потеряла в своей долгой жизни.

Ей казалось, что над ней не потолок, а темное небо. Часто приходило на память известное четверостишие Расула Гамзатова:


Звезды ночи, звезды ночи

В мой заглядывают стих,

Словно очи, словно очи

Тех, кого уж нет в живых.


...Я просмотрел множество дореволюционных книг, изданных в Одессе. Мне хотелось отыскать как можно больше данных, касающихся епархиального училища, но познал только мельтешение сотен страниц. Все же частично мое нетерпение было удовлетворено: несколько книг было найдено. К примеру, я узнал, что в классе не должно было быть более 45 учениц. А в адресно-справочной книге "Вся Одесса" выяснил, что до первой мировой войны в Одессе проживало 43 художника.

И еще я выяснил, что молодая помощница воспитательниц епархиального училища Валя Лебедева могла видеть последнего русского императора Николая II 2 июня 1914 года, когда ранним утром императорская яхта "Штандарт" вошла в Одесский порт. Днем император произвел смотр войскам одесского гарнизона. В отчетах, опубликованных в газетах того времени, сказано, что государь на смотр и со смотра следовал по улицам между шпалерами воспитанников и воспитанниц учебных заведений Одессы. Среди встречающих были епархиалки. Нам интересно, что происходило дальше? Генерал В. Н.. Воейков в своей книге "С царем и без царя" приводит любопытные данные: "Когда Его Величество на обратном пути уже подъезжал к спуску в порт, он приказал своему шоферу Кегресу повернуть обратно в город, с тем, чтобы проехать по другим улицам. Овации, которые делались публикою вдоль заранее намеченного пути, нельзя было сравнить с восторгом ее при виде государя с четырьмя великими княжнами, запросто катившегося по улицам Одессы. С риском попасть под моторы все устремлялись с тротуаров к середине улицы, так что автомобиль царя с большим трудом доехал обратно до спуска в порт.

Великие княжны очаровывали всех своими приветливыми улыбками; их появление в открытом моторе государя, в белых платьях, с красными соломенными шляпами, до того наэлектризовало публику, что шофер моего мотора Павлов должен был проявить громадное искусство, чтобы не отстать от автомобиля Его Величества, к которому кидалась толпа, крича "ура" и бросая вверх шапки".

В одном из отчетов начальницы епархиального училища Попечительскому совету восторг учениц подтверждается. А я сейчас могу легко домыслить волнение Лебедевой, отвечающей за поведение сорока воспитанниц, а ведь и на нее, без сомнения, при виде императора нашел восторг, как и на всех других одесситов. Ее охватило невообразимое волнение, она ощутила торжественность момента, не догадываясь, что произойдет с императором и его семьей через несколько лет. Тогда был восторг и любопытство. Она так и не смогла ответить внучке Вике, какое чувство перевешивало.


Еще Валентина Захарьевна любила рассказывать детям сказки, но в них никогда не было злых героев - только добрые. А главным среди этих добрых персонажей неизменно был доктор в волшебном белом халате. Внучка Вика интересовалась:

- На кого он похож?

- На твоего дедушку Абрама, - всегда говорила Валентина Захарьевна.


13


Мы сидим рядом на скамейке в моем дворе, над нами бодрое осеннее солнце, и мне кажется, что Виктория Эммануиловна Жукова не рассказывает, а читает мне лекцию о своей семье. И тогда в моем воображении возникает некий балет, поставленный неизвестным балетмейстером. И, прежде всего, я вижу маленькую девочку - Валю Лебедеву, девочку с милой благовоспитанной улыбкой, а брови и ресницы у нее густые, как кусты и деревья в парке, где по вечерам гуляют епархиалки. Они, эти девочки, пока беззаботны и шаловливы, по крайней мере, друг с другом, но некоторые из них чересчур застенчивы, хоть именно их особенно завораживают мелодии листвы деревьев парка.

Парк был излюбленным местом прогулок епархиалок. Маленькая Вера Кораблева говорила, что некоторые деревья учиняют ей допрос с пристрастием.

- Этого не может быть, - не верила Валентина.

- Напрасно ты так думаешь, - горячилась Вера, - вот эта береза имеет ясный чистый голос, а клен хрипит, особенно когда кричит на меня. - Лицо у нее было загадочным и возвышенным. - Представь себе, как мне интересно вести с деревьями самые разные беседы.

Надо сказать, что Вера Кораблева часто была рассеяна, но в такие минуты она говорила своей старшей подруге: "Я углубляюсь, представьте себе, в свои фантазии, но об этом никому не говорите. Ладно?" Лебедева всегда соглашалась первой.


Епархиалки должны были составлять характеристики друг на друга и на младших школьниц. В характеристике на Веру Кораблеву Лебедева указала: "Обладает не только математическими способностями, но и художественным воображением, но с ним не следует бороться, а всячески поощрять, ведь из нее может получиться превосходная писательница или журналистка".


И в одном из своих отчетов после дежурства по школе отметила: "Вера интересно рассказывала о деревьях парка". Каждая из епархиалок дежурила два раза в году и обязана была предоставлять отчеты о своем дежурстве.


Потом мне видится совсем другая Валя Лебедева - более мудрая, накануне своей взрослой жизни. Она сочиняет письмо воображаемому другу. Пишет она его в библиотеке, не торопясь, подолгу обдумывает каждую фразу. Скрип пера по бумаге. Голос одинокого слова, солирующего в предложении. Слова выстраиваются, как новобранцы на плацу - в одну шеренгу. В этих словах, запятых, двоеточиях, точках с запятыми, выводимыми аккуратным почерком, звучат музыка листвы, шорохи поздней осени, а еще многоточия напоминали маленькие звезды. Валя нашептывает бумаге свои мысли - те, которые она не может доверить самым близким своим подругам. Но вот она начинает рассказывать о своем училище, о том, как она провела урок словесности во втором классе. Разумеется, он не был слишком блестящим, но она смогла рассказать им о маленьком мальчике Фете, восхищенным природой, а потом из него получился большой поэт. Она видела, как у девочек загорелись глаза, когда она читала им фетовские строки о нежной небесной лазури и воздушном рое облаков, и о том, что в лесу костер пламенеет ярким солнцем. Накануне она перечитывала стихи Фета, отбирала самые интересные, как она считала, для второклассниц. Вроде бы со своей задачей справилась.

Она писала воображаемому другу, что ей было боязно войти в класс, но она перед классной дверью собралась с духом, а потом, представ перед ученицами, улыбнулась им.

Девочки на уроке вели себя смирно даже тогда, когда вышла их воспитательница, за что она им была благодарна, ведь стихи должны звучать в абсолютной тишине.

А в другом письме она рассказала об Одессе, когда в ней жили в ссылке два великих поэта-изгнанника - Пушкин и Мицкевич. Одесса тогда была совсем молодым торговым портом, но именно в этот порт обильно стекалось зерно из житниц Подолии, Волыни, Украины, Херсонщины. Вполне понятно, что маленький городок не отличался красотой. Порой в городе стояла густая известняковая пыль. Воспоминания современников Пушкина рассказывают, что население города главным образом состояло из купцов и негоциантов. На хлебной торговле, понятное дело, богатели итальянцы, турки, евреи, греки. Но уже среди хлебных амбаров и приземистых купеческих домов начали возводить дворцы польских и российских магнатов с Подолии и Украины. А потом шла цитата из воспоминаний друга Мицкевича, юриста Францишека Малевского: "На вознесенье появляется тут в продаже множество птиц в красивых клетках. Дамы, даже высшего круга, и семейства с детьми приезжают на рынок, покупают птичек и выпускают их на волю".

Одессу Лебедева полюбила сразу. Она бы могла рассказать о ней так, как совсем недавно написала (в своем письме ко мне) француженка Элизабет Меркс: "Встреча. Встреча с городом. Сначала им дышишь, слегка касаешься кончиками пальцев, ласкаешь взглядом. Образы, рокот нарастают. Эхо, дрожащее в темноте, брызнет позже, под давлением авторучки. Затем его смакуешь, медленно, кожей. Открываешь его постепенно, как обрывают, любуясь, лепестки цветка, привечаешь его, приручаешь.

Одесса: цвета в двух измерениях. Бледная светотень фасадов, изрезанных ветвями огромных платанов. И жесткое солнце, черно-голубое море, беспощадный блеск. Нечто между ясностью и меланхолией, как на лице старухи, которая осеняет себя крестом на скамье..."

И еще одна цитата из этого же письма, имеющая прямое отношение к нашему повествованию: "Часто в памяти искрятся лишь несколько образов, тех, что, вполне возможно, и не должны были возникнуть, на них - вне силы гравитации - никто и не рассчитывал. Моменты - диапозитивы, выгравированные почти что против их собственной воли: взгляд собаки, ребенка, былинки, зажатой между двумя плитками асфальта, мелодии вне всякого контекста".


Я жалею, что в Одессе не существует музея епархиального училища. И поэтому картины данного воображаемого раздела не точны, расплывчаты, составляют "разноязыкий улей".

Я постоянно нащупываю нить, ведущую меня по лабиринту воображения. Мой поводырь - Валентина Лебедева-Бру, но с ней я никогда не встречался, но наверняка в ее внучке - Виктории - много от нее. И мне остается только приноровиться к ее взгляду на прошлое, к взгляду медленному, никуда не спешащему, в кинематографе, если не ошибаюсь, такое называется рапидом.

Этот взгляд нацелен на воображаемый павильон, где разгуливают десятки епархиалок, любопытные ко всему, что происходит вокруг них. В их взглядах нет ничего искусственного, а лица все тонки и изящны; такие лица любит изображать мой друг - парижский художник Николай Дронников. Его рисунки-портреты заменяют часто любые письма - и радостные, и те, где кричит боль.


Была ли боль в письмах Валентины Лебедевой к своему воображаемому другу? Думаю, что не было, но жаль, что свои письма к воображаемому другу Лебедева никогда не хранила. Показывала она их только Настеньке Кременевой.


На фотографиях я видел разные лица Валентины Лебедевой. Но все, без сомнения, они были красивыми. Только в зрелости ее красота стала более одухотворенной. Ее лицо притягивало к себе, блокируя на время чужие взгляды. Это, без сомнения, было лицо верующего человека. И на фоне этого лица совсем по-другому воспринималась архитектура Одессы, Харькова, Симферополя, ведь города нами прежде всего осознаются через лица людей, живших (живущих) в них. Это лицо пришло в мою память, настойчиво туда постучавшись, а я внезапно почувствовал неумолимость его присутствия и сразу же согласился на повествование о Валентине Лебедевой-Бру. В этом славянском лице не было изощренной красоты, не было желания превосходства над другими женскими лицами, но в нем была, без сомнения, искренность, которой не так много в нашей обыкновенной жизни, ведь мы все давно научились хитрить и лицемерить.


14


У нее были великолепные волосы - густые и длинные. В первых классах их расчесывать ей помогали воспитательницы и подружки, но довольно быстро она научилась колдовать над ними сама.

- Представьте себе, - говорит мне Виктория Эммануиловна, - бабушка рассказывала мне, что для нее в училище мытье головы было целой, досконально разработанной, процедурой. Волосы у нее были роскошные. На фотографиях это хорошо видно.

Мне впервые копии этих фотографий показала настоятельница Свято-Архангело-Михайловского женского монастыря игуменья Серафима. У нее самой красивое и мудрое лицо, а все слова, сказанные ею, звучат проникновенно, западают в душу. Она не просто говорит, а рассуждает вслух, причем сложными фразами, при этом умудряется показать, что между собой и собеседником она не выстраивает дистанцию, а, наоборот, по возможности, старается ее сократить.


Я вспомнил прочитанный в книге воспоминаний Елизаветы Петровны Яньковой, записанных ее внуком, рассказ о княгине Авдотье Николаевне Мещерской, ставшей в 1823 году игуменьей Евгенией. Я разыскал книгу "Рассказы бабушки", изданную Ленинградским отделении издательства "Наука" в 1989 году. Сделал выписку: "Новая игуменья завела у себя в монастыре самый строгий порядок и во всем себе отказала: келью имела самую убогую, пищу очень простую и даже суровую, и даже спала не на постели, а на дощатой скамье, а на войлоках, прикрываясь своей монашеской одеждой, и только пред концом жизни стала делать себе некоторые послабления ради немощей телесных.

Несмотря на свое косноязычие, она часто читала в церкви и очень ясно и внятно; бывала у всех служб и своей жизнью для всех монахинь была примером подвигов и душеспасительного жития".


На столе мудрой игуменьи Серафимы, настоятельницы Свято-Архангело-Михайловского монастыря, много книг и папок, а еще я там увидел дореволюционные открытки с видами Одессы. Некоторые книги раскрыты - она с ними совсем недавно работала, но меня поражают даже не книги, хоть среди них много, как я успел заметить, раритетов, а сам массивный рабочий стол, на нем лежат эти горы книг и папок, стаканчик для ручек и карандашей, и чистый лист бумаги.

Игуменья Серафима слова произносит с глубокой убежденностью, что собеседник их правильно воспринимает, неторопливо задает вопросы, ответы же слушает сочувственно, что сразу же располагает тебя к откровенности. Она рассказывает мне историю своего монастыря, епархиального женского училища.

Я задаю вопросы, словно во мне проснулось детское любопытство, и получаю четкие и вразумительные ответы. Но один вопрос я оставил напоследок, хоть он впрямую и не касается Одесского епархиального училища, но я испытываю непривычное волнение, когда слышу ответ на него. Словно я иду по шаткому мостику, а внизу протекает бурная река. Это был даже не вопрос, а просьба рассказать мне историю Касперовской чудотворной иконы Богоматери. Я знал, что именно эта икона вызывала особенный трепет епархиалок. Я не мог упустить возможность услышать рассказ умной и образованной игуменьи, а ей, вероятно, передалось мое нетерпение. Она только предупредила, что рассказ ее будет не совсем полон из-за отсутствия времени.

Так я узнал, что явление чудотворного образа Богоматери произошло в селе Касперово Херсонской губернии в далеком 1840 году. Иконой тогда владела семья помещиков Касперовых, бывших потомками переселившихся в Трансильванию сербов. Игуменья Серафима уточнила: "Обретена она была в доме Иульянии Ионовны Касперовой, получившей ее как благословение от своих родителей". Тут зазвонил телефон, игуменья вынуждена была прерваться, а.в моей памяти промелькнули романы Милорада Павича: "Пейзаж, нарисованный чаем" и "Последняя любовь в Константинополе". А еще я почему-то вспомнил, что среди знакомых А. С. Пушкина был протодьякон царскосельской придворной церкви Федор Федотович Лебедев. В 1834 году великий поэт ходатайствовал о его переводе в смоленскую епархию.

Поговорив по телефону, настоятельница продолжила свой рассказ: "От времени лик Богоматери потускнел, так что "с великой трудностью можно было разобрать черты его".

В феврале 1840 года для Касперовой настали темные дни - дни скорби и отчаянья.

Слезы нескончаемым потоком текли по ее лицу, когда она молилась перед иконой. "В третьем часу ночи, - вспоминала она, - став на молитву, вдруг вижу: лицо Пресвятой Богородицы стало столь отчетливым и живым, что в испуге не могла я сама себе дать отчета ни в страхе, ни в радости, пала на колени и не в состоянии была вымолвить ни одного слова. Придя в себя, начала я читать акафист Божией Матери". "О, Всепетая Мати, рождшая всех святых Святейшее Слово! Нынешнее приемши приношение, от всякия избави напасти всех, и будущия изми муки, о Тебе вопиющих: Аллилуйа".

Утром случилось чудо: помещица и ее хворый муж увидели, что "лик Богоматери, темный доселе, стал так ясен, что поныне не нуждается в подновлениях или поправках живописца".

Касперовы никому об этом чуде не рассказали, но женщина из соседнего села Кизим В. Бурлеева получила исцеление больной, омертвелой руки после извещения во сне помолиться у иконы Касперовых. И тогда в народе пошла молва о чудотворном образе. Новоивановский священник Зелькевич предложил перенести икону в церковь, при этом поспешив сообщить о ней преосвященному.

Из Синода пришло указание архиепископу Гавриилу "икону оставить в приходской церкви... и вести скромные приличные и благоговейные наблюдения относительно чудес".

Много интересного рассказала мне игуменья Серафима. А потом она показала мне "Щеголевский альбом", выпущенный в 1905 году сборник исторических фактов, воспоминаний, записок, где были зафиксированы и события осени 1855 года.

"К 31 сентября 1855 года почти весь наличный состав бывшего в Черном море боевого флота Англии, Франции, Турции и Италии, в числе 98 линейных кораблей, пароходов и плавучих батарей вновь обложил Одессу. Весь этот флот построен был... в боевой порядок, оставалось только поднести зажженные фитили, и тысячи орудий разгромили бы Одессу до основания... Покойный Златоуст, архиепископ Иннокентий, приказал звонить в соборный колокол и, созвав граждан на площадь собора, начал служить перед Чудотворным образом Касперовской Божией Матери молебствие, а вечером накануне праздника Покрова Богородицы - Покаянный канон... Архиепископ Иннокентий высоко поднимал икону и благословлял народ на все четыре стороны. В день Покрова Пресвятой Богородицы после литургии отслужено было молебствие, а вечером того же дня неприятельский флот без выстрела ушел из одесского рейда. Таким образом, явленное в день Покрова Пресвятой Богородицы знамение считается великом днем в Одессе. Накануне этого дня совершается крестный ход в Одессе - перенесение чудотворного образа Касперовской Божией Матери из крестовой церкви в кафедральный собор".

Я представил, как в крестном ходе участвовала епархиалка Лебедева. И была неимоверно счастлива.

А игуменья Серафима была счастлива, когда писала свою книгу об Одесском Спасо-Преображенском соборе.


15


Всегда интересен новый человек, о котором ты ничего не знаешь. Его судьба. Его мысли. Вот тебя и привлекают маленькие морщинки у глаз старой женщины, сидящей в кресле. Плечи ее укутаны пледом. Она вяжет кофточку своей внучке Вике. И говорит, что ее дедушка часто ей дарил цветы. Букеты пионов. Букеты роз. Букеты астр. И любил повторять, что утро вечера мудренее. Принимал от солнца озаренье будущего дня. Улыбка его лицо преображала - оно становилось добрым, как у сказочного волшебника. Недаром же он был детским врачом.

Познакомилась Валя Лебедева со своим будущим мужем в Павлограде. В Павлограде, полыхающем зеленью. В Павлограде, где было много роз. В Павлограде, куда в 1915 году она приехала - погостить к своей сестре. Сестра на следующий день повела ее в лучшую павлоградскую кондитерскую, которой владело семейство Бру.

Ничего не предчувствовала Валя Лебедева, когда вошла в кондидерскую. Ей просто хотелось попробовать сладости - сдобные булочки и пирожные. Она даже не задумывалась, как выглядит. Зная, что произойдет, она бы, безусловно, волновалась. И перед ее глазами стоял бы жирный вопросительный знак. Похожий на тот, который она ставила после последнего предложения в послании к воображаемому другу. Но она не имела ни малейшего представления о том, что с нею случится через несколько минут. Ее занимали только булочки и пирожные. Она уже предчувствовала их вкус на своих губах.

Тут я набрасываю на бумаге главную сцену пьесы в спектакле, который уже давно был поставлен. В нем были три актера, но они же были и зрителями. Двоих мы уже знаем - Валя Лебедева и ее сестра, а третий актер - Абрам Бру, сын хозяйки кондитерской. Студент-медик Харьковского университета.

Абрам Бру потом утверждал, что он сразу попал в ловушку взгляда Валентины Лебедевой. У него хватило мужества подойти к сестрам и представиться. В лицо его, как он потом признавался, ударил яркий свет софитов. Он никогда не умел презентовать себя красивым девушкам. Тем более, что воображаемые софиты были нацелены в его лицо. Фразы его были не больно уклюжими, паузы длительными, но он все-таки сумел пригласить Валентину на первое свидание. Пообещать, как водится, романтическое приключение. Жаль только, что Павлоград не напоминал даже отдаленно Булонский лес. В Абраме Бру уже поднялось нечто, похожее на магнитную бурю, так что избежать любви к Вале Лебедевой он не смог, вполне возможно, не захотел. Но почти сразу же он сказал: "Я - еврей". Но она этот возглас оставила без внимания.


Девятнадцатый век был веком еврейского Просвещения - эпохой Гаскалы. Эта эпоха обозначила выход из гетто (местечка) во внешний мир, рецепцию европейской культуры, как духовной, так и материальной, отказ от традиционного еврейского уклада, интеграцию в нееврейское общество, ассимиляцию вплоть до крещения. Крещение давало возможность получить образование и сделать карьеру. В еврейских семьях главой семейства был отец, но очень многое определялось и женщиной - матерью или бабкой. Мать Абрама Бру была главной домоуправительницей, высшим авторитетом для сына, умелой и трудолюбивой, властной и строгой. К ней подходила версия панегерика добродетельной жены из библейской Книги Притчей: "Кто найдет добродетельную жену? Цена ее выше жемчугов. Уверено в ней сердце мужа ее... Она, как купеческие корабли, издалека добывает хлеб свой. Она встает еще ночью, и раздает пищу в доме своем... Она чувствует, что занятие ее хорошо, и - светильник ее не гаснет и ночью... Длань свою она открывает бедному, и руку свою подает нуждающемуся... Уста свои она открывает с мудростию, и кроткое наставление на языке ее..."

Не сразу родители Абрама Бру примирись с тем, что невеста их сына - гойка. Но ему уже никакая другая девушка была не нужна.


Валентина Лебедева вздрогнула, впервые ощутив на себе пристальный взгляд Абрама. И прочитала в этом взгляде уважение и любовь, как будто стала снова маленькой девочкой, желающей окунуться с головой в таинство любви. Ей сразу почудилась искренность в его робком взгляде, просящем об одном одолжении - не отвергать его. Ничего актерского в нем не было - открытый взгляд мужчины, не боящегося сказать о нахлынувшей на него радости. Она быстро отвела свои глаза - взгляд Абрама ее тревожил, но это было пока на уровне подсознания. Впрочем, ей пришлось сделать над собой усилие, потому что даже с сестрой внезапно стала разговаривать трудно, словно между ними появилась отчужденность. Она говорила безукоризненно вежливые фразы, но больше - по необходимости, а он, застыв у прилавка, медлил подойти к ним, будто опасался, что будет лишним в их компании. Валентина испытывала нервное напряжение, такого с ней давно не случалось, а потом ей начало казаться, что она в одно мгновение потеряла опору, не в силах решить проблему, вставшую перед ней. Она снова поймала его взгляд, но не улыбнулась в ответ, а еще больше растерялась. Он, большой и сильный, сразу вызвал в ней симпатию, словно некая тайная сила толкала ее к нему, но она стала размышлять: какие глупости, опять я себе невесть что фантазирую.

Когда Абрам подошел к ним, она поразилась легкости его речи, но он потом признался: "Все было для меня труднее, чем Вы, барышня, себе вообразили".

Тогда она еще не знала, что Абрам Бру станет ее горячо любимым мужем.

А он наверняка не думал, что стоустая молва говорит: выпускницы епархиального училища считаются завидными невестами, ибо - "хорошо образованы и воспитаны, подготовлены к ведению домашнего хозяйства".

Эволюция происходит не только с творчеством, но и с человеческой жизнью.


Жизни Валентины Лебедевой и Абрама Бру вобрали в себя трагедию двадцатого века.


16


Я вижу на одной из фотографий улыбающееся лицо Валентины Лебедевой сразу после выпуска. Лицо очень женственно, губы улыбаются, глаза расширены, словно пытаются вобрать в себя весь окружающий мир. Мне сразу становится понятно, почему красота Лебедевой не оставила равнодушной Абрама Бру, а ее глаза и губы привели его душу в восторг, стали стимулом добиваться встреч наедине, затем отстаивать полученную привилегию регулярно лишать девушку общества сестры, которую она, впрочем, искренне любила. Но Абрам постоянно внушал Валентине, что нет ничего странного в том, что он один показывает ей Павлоград, а его мать всегда передает булочки и пирожные для нее и сестры, показывая этим свое отношение к их встречам.

У них были прогулки по окрестностям Павлограда. Валя уже знала, что Абрам - будущий врач-педиатр. Чтобы поступить в Харьковский университет, ему пришлось принять евангелическо-лютеранское вероисповедание, но затем он присоединился к православной канонической восточной церкви.

После гражданской войны он работал врачом-педиатром. Дети его любили.


Наверняка Абрам Бру читал не только Достоевского и Чехова, но и произведения С.М. Дубнова, Д.Г. Гинцбурга, Ю.И. Гессена, В.Е. Жаботинского, С.С. Юшкевича, Шолом-Алейхема, Менделе Мойхем-Сфорима, А.Я. Гаркави и других еврейских писателей и журналистов. Отрадно отметить, что в начале двадцатого века Одесса, наряду с Петербургом, стала колыбелью новой русско-еврейской культуры.


Она, запинаясь, произносила тихим голосом:

- Я очень рада знакомству с Вами.

Уже в первый вечер она слушает его удивительные рассказы о финской столице - Гельсингфорсе. О малоречивых и несуетливых финнах, о лесах, бескрайних, как пустыня. В этих лесах Абрам всегда ощущал себя кочующим пилигримом. И еще о других городах страны Суоми - Оулу, Куопио.

Абрам не пытался поразить Валентину своей эрудицией, но внятно пересказывал ей сюжеты романов, повестей и рассказов Кнута Гамсуна, Леонида Андреева, слегка подтрунивал над поэзами Игоря Северянина. Его рассказы напоминали мистерии, ведь во многих из них было о неприкаянности еврейского народа, чьи сыны - изгои, вечные кочевники. В безукоризненно построенных фразах сквозило отчаянье, но он всегда, подводя к их финалу, говорил несколько иронических фраз, словно призывал Валентину рассмеяться его шутке-импровизации. Он вводил ее в свои заботы; она еще не до конца в них разбиралась, но была благодарна, что он не боится, все, что думает, высказывать прямиком. Потом он ей часто цитировал из Левитанского: "Мне нравится иронический человек, и взгляд его иронический из-под век..."


У Витольда Гомбровича я прочитал о человеке, раздвоенном на ребенка и мужчину. Думается, что таким в глазах Валентины предстал и Абрам Бру - наивный, порывистый, чистый, мягкий с ней, как с ребенком. В ее прелестной головке тогда был немалый сумбур, ведь Абрам совсем не напоминал ее отца и прочих мужчин, старых ее знакомых. Такой ли ей жених был нужен? Подходил ли он под идеал мужчины, давно уже созданный ее девичьим воображением? Могла бы она ради него пройти сквозь огонь и воду? На эти и похожие вопросы у нее пока не было точных ответов, ведь она до конца не могла еще разобраться в ситуации, возникшей после знакомства с ним. В первых ее письмах, обращенных к нему, чувствуется торопливость и душевное смятение, будто она, непонятно каким образом, стала героиней произведений Кнута Гамсуна, как будто она пока еще не нежно улыбается, а нервно хохочет, прикрыв свое лицо воображаемой вуалью. Ей нет никакого дела, что Абрам, бледный и растерянный, будет по несколько раз перечитывать ее фразы, нащупывая, как незрячий, их тайный смысл. В его голове, верно, в такие минуты роились тысячи предположений, и он пытался в своих ответных посланиях показаться гордым и неукротимым. Мне думается, что он испытывал страх перед ее первыми письмами, но особенно тяжко было бы для него знать, что их переписка прервалась по его глупости. Вот и не показывал в первых письмах пылкость влюбленного юноши - отшучивался, давал простенькие советы, писал, что он уже привык догонять Валентину, уходящую от него по предзакатной дороге.

Постепенно он все-таки смог доказать ей: ему интересна любая малость, касающаяся ее. Поэтому со временем ее письма стали более простыми и объемными, словно, не догадываясь об этом, она начала излагать ему повесть своей жизни.


Абрам Бру считал: не следует приукрашать действительность. Он боялся убийственного взгляда Валентины, когда впервые решился взять ее за руку, но она, не колеблясь, позволила ему это сделать. Никакой внутренней борьбы не отразилось на ее чистом лице. Его самолюбие было спасено, но потом молодой человек долго размышлял, что никогда не ощущал себя таким робким и беспомощным. Может быть, именно затем благодарность перешла в любовь? Было ли у него, как у юного Ромена Гари, ставшего потом превосходным писателем, стремление бросить мир к ногам прекрасной возлюбленной? С этого мгновения, что для нас важно, он стал доверять перебоям собственного сердца.


Календарные листки отлетали, словно осенние листья. Листья в одной из книг, сохранившейся с юности, хранили число их первых свиданий. В них не было психологических текстов и горечи разочарований. Треп их был безвредным. Она ему доверяла свое королевство, а он ей - свое. У нее пока не было побед над судьбой. Она не терпела одиночества, и у нее было множество подруг. Многих из них она позволила себе потерять. Так получилось. Фатальная игра судьбы. Но приобрела новых.

- Я все понимаю, - говорил он ей, - но нам часто приходится разлучаться с людьми, к которым мы успели привязаться. Но нам остается память, где ваши подруги навсегда останутся молодыми и светлыми. - Потом тон его становился шутливым. - Только не пытайтесь меня разжалобить.

Она слушала его всегда внимательно, не понимая, почему сестра постоянно предостерегает от слишком поспешных решений, ведь и она признавала неоспоримые достоинства Абрама Бру: серьезность, нормальную профессию, красивые глаза, бесспорную интеллигентность.

Валентина пока не думала о замужестве. Они договорились писать друг другу письма. Абрам сказал, что "целую вечность никому не писал". Она же его предупредила: "Только не обижайтесь, если мои письма будут иногда чересчур занудными". - "Такими они и должны быть, - весело проговорил он. - Других я и не жду".


В те дни Абрама Бру не покидало приподнятое настроение. Он по утрам совершал прогулки по городу, радуясь солнечному диску над головой и тихим облакам, лениво бредущим по небу. Наш герой бродил по Павлодару без определенной цели, а навстречу ему шли люди, улыбаясь своему счастью, догадываясь, что и он им обладает.

Абрам уже догадывался, что Валентина Лебедева навечно вошла в его жизнь. Бродя в одиночестве по городу, он вспоминал ее голос, а потом ее лицо и плечи, и руки, и ладони, которые были теплыми и нежными. Ему, как врачу, было известно, что существуют галлюцинации, но он думал, что, будто поэт, грезит наяву. Они встречались вечерами, а до вечера следовало дотерпеть, к тому же молодой человек постоянно страшился, что девушка не придет на свидание. Найти повод пропустить свидание, говорил он себе, не составляет никакого труда. К тому же не может же она являть свое милосердие к нему вечность, всякому милосердию есть предел. Его бесцельные утренние прогулки начинались все раньше, как будто он искал и не находил черный ход в дом, где жила Валентина, а ведь ему хотелось незаметно прокрасться в этот дом, а потом оказаться в ее комнате. Он чувствовал безумие своего желания, к тому же можно было просто напроситься в гости, но он этого упорно не делал, а строил планы, как в ночной мгле откроет заветную дверь.

В те свои короткие встречи они никогда не целовались при прощании, а ему хотелось украсть ее поцелуй и увидеть, как ее девичья грудь вздымается от порывистого дыхания. При этом у девушки должен был быть растерянный вид, словно до нее дошло, что поцелуй произошел не по наитию, а был им, Абрамом, подстроен.

При встречах с ним Валентина стыдливо опускала глаза, словно боясь встретить его взгляд, настаивающий на безоговорочном подчинении.


Однажды, когда прошло всего несколько дней со дня их знакомства, Валентина в полдень зашла в кондитерскую, а через несколько минут там появился Абрам. Они довольно сухо поздоровались. От ее равнодушного, ничего не выражающего взгляда, у него перехватило дыхание. Больше всего молодой человек боялся, что Валентина перенесет свидание, но она весело сказала:

- Мне с самого утра казалось, что мы вот-вот встретимся.

Голос у нее был глубокий, артистический. Ему стало радостно, словно внезапно прошло оцепенение. Он угостил ее пирожными и конфетами, повторяя, как попугай, что она, сама того не зная, принесла ему хорошую новость. Она удивилась:

- Разве я письменосец?

Валентина подумала, что ей следовало придержать язык, но было поздно. Оставалось ждать реакции на свои слова. Она незамедлительно последовала:

- Хорошая новость - наша случайная встреча.

Уже не было никакого сомнения, что Абрам будет писать Валентине письма, а она отвечать ему.


Абрам, как и любой другой влюбленный, в своей памяти сразу же сотворил портрет Валентины.


Цитата из воспоминаний Ильи Репина "Далекое близкое":

"Мой главный принцип в живописи: материя как таковая. Мне нет дела до красок, мазков и виртуозности кисти, я всегда преследовал суть: тело как тело".


Абрам слыл среди своих родственников и друзей волевым человеком. Смог же он, еврей, окончить университет и получить диплом врача. Но перед Валентиной он робел, скорее всего, из-за сильных чувств, охвативших его душу уже при первой встрече. А ведь сумятица чувств никогда ему прежде не была свойственна. Он выбирал цель и решительно шел к ней. Но теперь он не может избавиться от взгляда ее больших глаз, словно он всегда и везде его преследует. И еще он вспоминает легкость ее рук, ослепительную белизну зубов, пухлые и яркие губы, щеки, на которых внезапно вспыхивает румянец. Где же его ирония, производящая впечатление на мамаш его маленьких пациентов? Жаль, что Валентина не знает, как к нему относятся больные дети. Ему следовало всегда говорить с ней с убедительной искренностью, но он иногда жонглировал словами, а этого наверняка не следовало делать. Несколько раз она, оступясь, опиралась на его руку. Сможет ли он своей рукой ее удержать?


В книге Евгения Богата "... Что движет солнца и светила", имеющей подзаголовок "Любовь в письмах выдающихся людей", я прочитал: "Поэт начала девятнадцатого века Иустин Кернер и его возлюбленная Рикеле не пересылали их (письма, - авт.) по почте, а оставляли под камнем в старой, заброшенной капелле. Но то странное, возвышенно-непонятное, о чем он ей писал, пожалуй, и нельзя было передать иначе: "...юноша относится к деве, как звезда к цветку; неустанно плывет по небу звезда, сквозь облака и бури... Цветок тихо благоухает на родной почве..." Это бормотание сердца и надо было, наверное, укрыть под камнем, как укрывает под ним бормотание первый весенний ручей".


17


Первое впечатление от писем Валентины Лебедевой говорит о том, что она боится показаться излишне сентиментальной. В ее посланиях нет возвышенных, надуманных строк - все они просты, заземлены, конкретны. Она еще не знает, что станет женой Абрама. В первых письмах у нее "на душе все спокойно".


Цитирую Константина Симонова:


Над сном монастыря девичьего

Все тихо на сто верст окрест.

На высоте полета птичьего

Над крышей порыжелый крест.


Монашки ходят, в домотканое

Одетые, как век назад,

А мне опять, как окаянному,

Спешить куда глаза глядят...


Я никогда не спрашивал у Константина Михайловича историю написания этого стихотворения и даже боялся признаться, что оно мне нравится. Теперь память сделала мне сюрприз: именно это стихотворение помогло мне осмыслить судьбу Валентины Лебедевой.


Я чуть было не забыл написать, что до Валентины Одесское епархиальное училище окончили ее сестры - Катя, Мила и Фрося, а Одесскую духовную семинарию два брата - Тося и Андрей.


8 августа 1915 года она написала:

"У меня сейчас дежурство по коридору. Все учащиеся и служащие отправились в церковь на вечерню. Я сижу за столиком, кругом тишина, только изредка доносится стройное пение девочек, и в соседнем монастыре звонят в один колокол. На душе спокойно, и мысли постепенно начинают сосредоточиваться..."

Анализировать чужие письма всегда сложно, словно ты подсматриваешь чужую жизнь, зная что этого делать не следует. Словно в тебе скрыта камера наблюдения, и эта камера помогает тебе увидеть сосредоточенное лицо Валентины, неторопливо поверяющей невидимому собеседнику свои мысли. И звон церковного колокола ты явственно слышишь.


Пожалуй, самую лучшую повесть об эпистолярном жанре - "Письма Асперна" написал в конце девятнадцатого века американец Генри Джеймс. Но сами эти письма герою-рассказчику не достаются - пачка листков, где, возможно, приведены гениальные стихи, сгорает в камине. Джулиане - той, кому гениальный поэт их посвящал, они оказались совсем не нужны.


Неужели Валентина знала высказывание Георга Лихтенберга: "В письмах умного человека отражается характер тех, кому оно адресованы"?


Вот строки из другого письма, написанного 12 октября этого же года: "С днем ангела поздравляю вас, милый, славный Авраам Яковлевич! К этому дню шлю вам искренние сердечные поздравления успеха и счастья, как вы понимаете и хотите его... Не сердитесь, милый, что не называю вас на "ты", как вы просили. Но, понимаете, - не могу. Если я сейчас скажу "ты", то будет искусственно. Между тем залог лучших отношений - прямота и правдивость".

Лебедева пока пытается скрыть свою любовь даже от самой себя. Но из писем видно, что она постоянно думает о своем адресате. "Все мы любим так же, как понимаем мир, - утверждал Федор Сологуб. - История любви каждого человека - точный слепок с истории его отношений к миру вообще. Образ любимой, носящийся в восторженных мечтах влюбленного, и образ любимого в мечтах влюбленной - вот наиболее ясные и неложные символы их мироощущения... Тот, кто любит, не только требует, но и отдает, - не только жаждет наслаждений, но и готов к наивысшим подвигам самоотречения. Зажженный любовью, он дерзает и на то, что превышает его силы". Но вот еще одна цитата из Сологуба, объясняющая нам письма влюбленных: "Душа, просветленная любовью, весь круг своих переживаний озирает с особенным, иногда возвышенным, иногда нежно-интимным, иногда страстным, иногда еще иначе окрашенным, но всегда значительным чувством".

Она пытается сообщить своему будущему мужу, как можно больше о себе. В октябре пишет, что побывала в театре на опере "Польская кровь", дает краткую характеристику спектаклю. В этом же письме Валентина пишет: "Очень рада, что я снова в Одессе, со своими подругами, со своим домом. Эх и люблю же я Одессу, в этом надо сознаться!"

В следующем своем "октябрьском" письме Валентина признается: "Стараюсь большую часть времени гулять. А какой у нас чудесный сад! Сейчас он особенно красивый. В Одессе погоды буквально летние: тепло, тихо и необыкновенно солнечно, но, несмотря на все, осень начинает вступать в свои права. Природа умирает. Я не могу равнодушно видеть падающие листья в тихую погоду, когда, незаметно, сорвавшись, лист опускается на землю медленно, медленно. Мне становится грустно до боли. А море! В прошлом году я очень часто его посещала. Для меня было громадным удовольствием слушать музыку волн или, глядя на свободную и беспредельную стихию, мечтать!"

Валентина Лебедева увлечена городом и морем. Они в ее воображении переплетены, мне, автору, следует привести отрывок из книги Ростислава Александрова "Исхоженные детством": "Одесса родилась у моря, и оно "выплеснулось" в город алебастровыми раковинами на фасадах зданий, якорями на постаментах, памятниками Неизвестному матросу и Погибшим кораблям, но раньше всего названиями: Матросский спуск, Приморский бульвар, Маячный переулок, Гаванная улица".

Читая письма Валентины Лебедевой, понимаешь, что они написаны впечатлительным человеком. А еще ей хочется внушить свою легкость восприятия окружающего мира человеку, который вот-вот - она уже об этом догадывается - станет ей родным. Она пишет осенью 1915 года, что побывала в Киеве, где посетила театр, а потом - без перехода сообщает: "Завтра пойду в Купеческий сад слушать симфонический оркестр. Два раза была во Владимирском соборе. Какая красота и великолепие! Невольно располагает к молитвам. Молюсь обо всех и о вас".

В этих письмах коротко написано о самых важных событиях, происшедших в жизни героини. Создается впечатление, что она боится нечто важное пропустить, потому-то и скоропись, словно наспех составляет книгу жизни, у которой один заинтересованный читатель. Она явно торопится поделиться своими мыслями, но главное уверена в том, что мужчине, которому она адресует свои письма, все о ней интересно знать: "Вот уже дней 10, как в Одессе царит зима: снег с морозом. Все хорошо, только нет санной дороги, а то на саночках покатались бы. Мы проектируем ходить на Ланжерон. В морозные и солнечные дни там устраивают катание с горы на салазках".

Она описывает все то, что видела и о чем думает. Неспешная летопись ее жизни. Вполне понятно, что иногда ее посещают раздумья о войне, но фронт от Одессы далеко. К тому же она должна заботиться о своих девочках, что она и делает. А еще она мечтает скорее встретиться с Абрамом Бру, но обо этом в 1916 году она пишет мимолетны, ведь он не должен думать, что она ему навязывается.

Валентина в письмах излишне строга к себе - лирика обращена только к природе, городу, который она успела полюбить, к музыке, к ней она давно относится восторженно. А что думает он, читая в ее письме, что 21 сентября состоится съезд благочинных и что, возможно, ей, Лебедевой, "прибавят жалованья". Она подчеркивает свою самостоятельность: "Помощницы вместо 15 рублей будут получать на всем готовом 25... Это недурно". Думаю, что ее зарплата его мало интересовала, ведь тогда он скоро должен был стать врачом, жалованья его наверняка бы им двоим хватало. А вот эти строчки Абрама наверняка заинтересовали: "В праздник Покрова к нам в училище привозили чудотворный образ Касперовской Божией матери. В церкви было большое служение, а затем образ понесли по всему зданию - по залам и по квартирам классных дам. Я приложилась к ней, молилась и плакала, просила у нее материнского благословения на брак с тобой. Просила дать нам счастья. Молилась о всей нашей семье, о больном брате Ленечке и обо всех людях. И так потом было легко и свободно на душе!"


Смертоубийственная война продолжалась и потому молитва "обо всех людях" легко объяснима. Время между тем наращивает свой теми, как в пространстве поэмы Владимира Маяковского "Облако в штанах". В начале 1917 года революция свергает монархию. Воцаряется хаос братоубийственной войны, словно в России вновь князь идет на князя, повторяется междоусобная война, более страшная, чем в средневековье. Князь-большевик лихо всех обманывает...

Пока еще - до Октябрьского переворота - Валентина в круговерти забот епархиального училища: 10 апреля 1917 года она пишет Абраму: "Решено училище признать автономным. Управление делами предоставить Совету, который создается на выборных началах..." Все в стране создается именно так. Происходит начало новой эпохи, которая будет бороться с православием и расстреливать не только офицеров Черноморского флота, как это совсем скоро произойдет в Севастополе, но и священников".


Абрам несколько раз приезжал к Валентине в Одессу. Она встречала его на перроне, и он брал ее под руку. Она рассказывала ему о своей жизни, а он улыбался, показывая, что рад их встрече. Ее рассказы были сумбурны и торопливы.

- Понимаешь, - говорила она, задорно блестя глазами, - мы с ученицами репетируем новый спектакль. Премьера должна состояться в конце месяца. Наташа Рогозина отлично играет, а вот у ее напарниц пока плохо получается.

- О чем спектакль?

- О том, что влюбленные находят друг друга. - Улыбаясь, Валентина ждала реакции Абрама на свои слова. - Понимаешь, двое родственных душ обретают спокойствие только рядом. - Брала его ладонь, легонько ее сжимала. - Они похожи на нас.

Ей хотелось добавить что-то важное, но она не решалась. Радостно улыбалась.

- Герой не больно умеет рассуждать, - кокетливо говорила она, - но своими поступками он доказывает постоянно свою любовь к ней.

- Тебя эта пьеса очень заинтересовала, - шутил Абрам. - Она - руководство к действию на любовном фронте, не так ли?

Они шли медленно вверх по Екатерининской, наслаждаясь близостью, отрешенные от уличного шума. Он ей рассказывал о себе, а сам продолжает любоваться ее стройной фигурой, белой кожей, длинными волосами. Ему хотелось ее обнять - прямо здесь, посередине улицы, крепче и крепче, нашептывая несвязные слова, а она, ерничая, интересовалась:

- Почему ты такой холодный?

Он не отвечал на вопрос, только посмеивался, говорил, что она похожа на расшалившуюся школьницу.

- Нет! - решительно возражала Валентина. - Я ведь не отшатываюсь от тебя, а жду с замиранием сердца твоих шутливых замечаний по поводу своей скромной особы. И разных каверзных вопросов, на которые мне толково не удастся ответить, потому что ты, сударь, из университетских студентов, а я - всего лишь епархиалка. К тому же ты врачуешь человеческие тела, и мне сейчас необходимо твое врачевание.

Он останавливался, нежность переполняла его душу.. Она надеялась, что сразу же последует любовное признание и на ее губах возникала робкая ласковая улыбка, словно она, потеряв роль капризницы, настроилась на его признания, но ее предложение не оправдалось: он просто пригласил ее в ресторан. Именно там он сделал ей предложение:

- Я Вас прошу стать моей женой.

Абрам знал, что она не откажет ему. Все его внимание в данный момент сосредоточено только на ней. Даже официанта, подошедшего к ним именно в эти минуты, он не замечает и оркестра не слышит. Пытается сохранить на своем лице уверенность. Но почему она так долго медлит с ответом? Неужели не ждала его предложения? Может быть, между ними сейчас ширится проклятая полоса отчуждения? Неужели она своим молчанием одерживает над ним верх?

Валентина не медлила с ответом, ей совсем не хотелось терзать сердце Абрама своим затянувшимся молчанием. Чуть помедлив, откинув прядь своих роскошных волос со лба, она говорит, почему-то страшась взглядов посетителей ресторана:

- Принимаю Ваше предложение.

В ушах Абрама начинает празднично звучать январская метель.


Я не буду писать длинный отчет, что с ними происходило дальше в этот день и в ту неправдоподобно прекрасную ночь, когда души слились воедино, но за эту ночь моя героиня никогда не чувствовала покаяния. О чем они говорили той ночью? Как звучала их речь? Может, он внушал ей мысль, прочитанную мной потом в "Волхве" Джона Фаулза: "Разум является единственным двигателем общественного прогресса"?


Последнее письмо Валентины Лебедевой датировано 28 апреля 1917 года: "Приеду не позже 10 и не раньше 8 мая. Первого мая - акт выпуска, а пятого предполагаются выборы председателя, в которых мы обязаны участвовать

26 мая этого же года она наконец-то обвенчалась с Абрамом Бру в Успенском соборе в Киеве.


18


Захарий Григорьевич благословил свою меньшую дочь Валеньку на брак с Абрамом. Он сказал: "Все только должно быть достойно - и ваше венчание, и совместная жизнь". Его не расстроило, что жених дочери - еврей. Главное, что Абрам - порядочный человек. Понятное дело, в нем не все совершенно, но совершенных людей не так уж и много. Главное, что Абрам умеет не только ставить цели, но и добиваться их исполнения.

Они несколько раз беседовали перед свадьбой - Захарий Григорьевич Лебедев и Абрам Бру. О делах мирских и божественных. Старому Лебедеву понравилось, что молодой Бру не заискивал перед ним, отцом невесты, говорил все, что думал. И не отрекался напоказ от главной книги еврейского народа - Торы и от самой известной книге евреев - Талмуда. С воодушевлением говорил о том, что Тора разделена на 54 главы, которые прочитываются в течение еврейского года. Талмуд написан на смеси двух языков - иврита и арамейского.

- Совсем недавно, - сказал Абрам, - рав Шапиро из Люблина предложил ввести практику изучения одного листа Талмуда в день по всему миру. Предложение было принято, и теперь во всех точках земного шара ежедневно разные евреи учат одну и ту же страницу Талмуда. Такими темпами Талмуд полностью проходят за семь лет.


Абрам Бру был счастлив. Получив благословение отца невесты, он нетерпеливо стал готовиться к свадьбе, ощутив себя влюбленным юношей, забывшим все свои жизненные невзгоды. Его душевная боль, что свадьба так надолго откладывалась, прошла. Он искренне считал, что поступил правильно, не торопя Валентину принять решение, но, показав невесте связку ее писем, поблагодарив ее за участие к своей судьбе. Потом они неторопливо шли по Харькову, а ему чудилось, что на всех стеклах домов было написано о том, что Лебедева вот-вот станет хозяйкой его дома. Три года он упорно добивался согласия девушки на брак с ним, добивался с железным упорством.

Самое трудное для него было дождаться дня свадьбы - слишком медленно текли для него дневные и ночные часы. Потом он о тех своих страданиях признается Валентине, а она нежной улыбкой покажет, что и для нее эти последние предсвадебные дни стали тяжелым испытанием. Но они получили в награду друг друга. Она тогда искренне считала, что будущие годы сулят им счастье. Так, по крайней мере, утверждал добрый Захарий Григорьевич, желавший, чтобы у молодых супругов не было невзгод и несчастий.

Венчание состоялось без лишнего шума.

Однажды, когда Захарий Григорьевич с Абрамом остались наедине, он спросил: "Что Вы, мой юный друг, почитаете за счастье?" - "На этот вопрос легко ответить, - признался новоявленный зять, - надо только верить, надеяться и любить, что я и делал последние три года. Теперь мне осталось всего лишь любовь Вали сохранить до смерти".

Я прочитал у Милорада Павича: "Люди, которые боятся жизни, поздно и неохотно уходят из родительского дома и с трудом решаются создать собственную судьбу". Валентина и Абрам не боялись жизни, да и она была к ним благосклонна - провела сквозь революции и войны, наградила детьми и внуками. Но заставила пройти через множество испытаний.


Пройдет много лет. Абрам и Валентина состарятся, у них будут дети и внуки. Они по-прежнему будут испытывать нежность и доверие друг к другу. Сердца их будут пылки и возвышенны, как и в молодые годы. Соседи станут величать их семейство "образцовой парой".


Теперь позвольте цитату из романа "Виктория" Кнута Гамсуна, где рассказывается о любви двух стариков: "Но муж, вспыхнув от волнения, обнял ее и сказал:

- Нет, мое счастье, я люблю тебя больше жизни, люблю, как в первый, как в первый миг, когда ты подарила мне розу. Ты помнишь? Ты протянула мне розу и посмотрела на меня своими прекрасными глазами; роза благоухала так же, как ты, а ты покраснела так же, как она, и я был опьянен тобою. Но теперь я люблю тебя еще больше, ты прекраснее, чем в дни нашей молодости, и я всем сердцем благодарю и благословляю тебя за каждый день, что ты была со мной".


19


Первые счастливые семейные годы Абрама и Бру были быстро оборваны: по стране бушевала гражданская война - от Варшавы до Владивостока. Ровно через два года после их бракосочетания - в мае 1919 года - отважный и талантливый генерал Николай Николаевич Юденич создает в финской столице Гельсингфорсе "Политическое совещание", а в июне он назначается адмиралом Колчаком Главнокомандующим всеми белыми войсками (сухопутными и морскими) на Северо-Западе России. В это же время Абрам Бру становится вонврачом в армии Юденича. Почему Абрам Бру оказался в смертоубийственной войне на стороне белых? Большинство евреев приняло сторону красных, но наш герой справедливо посчитал, что не имеет смысла защищать декларативные заявления кучки заговорщиков, сумевших осуществить государственный переворот. Он нашел себя в той, дореволюционной, России. Новое его пугало своей непредсказуемостью и репрессиями новых властей. Он уже знал, что в Севастополе расстреляли почти всех офицеров Черноморского флота.

Вместе с белой армией Абрам от границ Эстонии наступает на Петроград. С боями прорываются белогвардейцы до Пулковских высот. Теперь известно, что добровольцами становились не только профессиональные военные - в Северо-Западной армии было много вчерашних студентов и гимназистов. А вот врачей и медсестер катастрофически не хватало. Писатель Куприн, бывший пехотный офицер, писал: "Страшная стремительность, с которой Северо-Западная армия ринулась на Петербург, действительно вряд ли имела примеры в мировой истории, исключая разве легендарные суворовские марши.

В офицерском составе уживались лишь люди чрезмерно высоких качеств. В этой армии нельзя было услышать про офицера таких определений, как храбрый, смелый, отважный, геройский и т. д. Было два определения: "Хороший офицер" или изредка: "Да, если в руках". Там генералы Родзянко и Пален, оба высоченные гиганты, в светлых шинелях офицерского сукна, с оружием, которое в их руках казалось игрушечным, ходили в атаку впереди цепей, посылая большевикам оглушительные угрозы...

Длбровольцы - 20 тысяч в "сверхчеловеческой" обстановке непрестанных на все стороны боев, дневных и предпочтительно ночных, с необеспеченным флангом, с единственной задачей быстроты и дерзости, со стремительным движением вперед, во время которого люди не успевали есть и выспаться. Армия не разлагалась, не бежала, не грабила, не дезертировала. Сами большевики писали в красных газетах, что она дерется отчаянно..."


Воспользуюсь еще одной выпиской, потому что судьба генерала Юденича тесно переплелась с судьбой Абрама Бру:

1919, май - Юденич создает в финской столице Гельсингфорсе "Политическое совещание". По настоянию Верховного правителя России адмирала А. В. Колчака вступает в единоличное командование всеми белыми вооруженными силами на Северо-Западе России.

1919, июнь - Юденич назначен адмиралом Колчаком Главнокомандующим всеми белыми войсками (сухопутными и морскими) на Северо-Западе России.

1919, август - Юденич входит в состав белого Северо-Западного (Северо-Западной области) правительства.

1919, сентябрь - наступление белой Северо-Западной армии на Петроград от границ Эстонии. Взятие с боями Луги, Ямбурга, Гдова, Красного Села, Гатчины, Детского Села, Павловска, Ропши. Бои на Пулковских высотах.

1919, октябрь, ноябрь - Юденич - командующий белой добровольческой Северо-Западной армией.

1919, ноябрь - отступление разгромленной под Петроградом Северо-Западной армии на территорию Эстонии, ее интернирование и разоружение эстонскими властями. По приказу наркома Троцкого за спиной красноармейцев были заградительные отряды. К тому же красноармейцев их командиры не щадили. Потом началась вакханалия ЧК. Над поверженным противником. Пострадало, как обычно, много людей, ничего не имеющих общего с "белым движением".

1920, январь - арест Юденича в эстонской столице Ревеле сторонниками генерал-майора С. Н. Булак-Балаховича. После освобождения эмигрировал в Великобританию. Затем проживал во Франции.


Пока Абрам был на фронте, Валентина часто плакала и сквозь слезы шептала покаянную молитву: "Господи Боже, Вседержателю, призри на нас грешных и недостойных чад Твоих, согрешивших перед Тобою, прогневавших благость твою, навлекших гнев твой праведный на ны, падших во глубину греховную. Ты зриши, Господи, немощь нашу и скорбь душевную, веси растление умов и сердец наших, оскуднение веры, отступление от заповедей Твоих, умножение нестроений семейных, разъединение и раздоры церковные. Ты зриши печали и скорби наша, от болезней, глада потопления, запаления и междуусобныя брани происходящия. Но Премолостивый и Человеколюбивый Господи, вразуми, настави и помилуй нас, недостойных. Исправи жизнь нашу греховную, утоли раздоры и нестроения, подаждь мир стране нашей и благоденствие, избави ю от всяких бед несчастий. Всесвятый Владыко, просвети разум наш светом учения евангельского, возгрей сердца наша теплотою благодати Твоея и направи я к деланию заповедей Твоих, да прославится в нас Всесвятое и Преславное Имя Твое, Отца и Сына и Святого Духа, ныне и присно и во веки веков. Аминь".

Эту молитву Валентина всегда шептала торопливо, молясь на церковные образа, а за ней, как ей казалось, стоял Абрам, живой и невредимый. Иногда ей даже чудилось, что она чувствует его дыхание, будто принесенное горячим военным ветром. Она представляла его в простреленной во многих местах шинели, с напряженным нервным лицом, а вокруг него суетились сестры милосердия, а раненые издавали мрачные стоны. Ей хотелось скорее отыскать его, уговорить поспать, пусть крошечный отрезок времени, но главное: попросить не рисковать собой, не играть в удалого казака-разбойника.

Выходя из церкви, она маскировала свое лицо: на нем появлялась скомканная улыбка, она пыталась наполнить каждую складку легкостью и бодростью, но далеко не всегда это у нее получалось. Уход Абрама на фронт быстро лишил ее иллюзий беззаботной жизни, но она верила, что он вот-вот вернется. Из всех надежд именно эта была самой притягательной.

Несколько месяцев подряд от него не поступало никаких сведений, а она тогда жила по инерции, каждый день замыкаясь все больше и больше в себе.


20


Видел ли Абрам Юденича? Сам он в семье никогда на эту тему разговора не заводил, но всегда считал старого генерала талантливым военачальником. Понятное дело, у него были тактические ошибки. К тому же Троцкий укрепил фронт красных изуверскими методами. Да и силы были не равны. Антанта Юденичу не помогла, и белофинны отвернулись. В армии упорно приближающей свою гибель, многие офицеры остались верны рыцарскому кодексу чести: "Душу - Богу, сердце - Даме, жизнь - Государю, а честь - никому".

Генерал Ярославцев заполнил свои воспоминания горькими сетованиями: "При отходе от Гатчины войска, не имея руководящих указаний, отходили в беспорядке. Начальники дивизий ездили к ген. Юденичу в Нарву за инструкциями, но ни он, ни начальник штаба ген. Вандам, ни его коллеги - Малявин и Прюссинг не знали, на что решиться, и отход обратился в бесцельное, стихийное отступление..."


Недавно я прочитал, что в мае 1999 года в газете "Православная Русь" (г. Джондарвиль, США) была опубликована заметка о том, что впервые в России была найдена и восстановлена могила Белых Воинов - офицеров и солдат Ливенской дивизии Северо-Западной Добровольческой Армии генерала Н. Н. Юденича. Их всех, попавших в плен, без суда и следствия расстреляли большевики 8 ноября 1919 года.

"...Братская могила северо-западников пребывала в полном забвении и поругании от безбожной власти. Ровное место, никогда не подумаешь, что здесь случилось нечто подобное. Лишь слева три овражка от осевшей земли обозначают места захоронения православных воинов...

Иерей Анатолий (Лебедев) служил литию в полной тишине..."


Во время Гражданской войны Валентина Лебедева-Бру часто вспоминала о судьбе сыновей киевского князя Владимира Святославича (равноапостольного, крестителя земли русской) - Борисе и Глебе, убитых в 1015 году братом Святополком, хотевшим захватить их уделы. Таких Святополков было великое множество.


Но как они - Валентина и Абрам - встретились, когда гражданская война отшумела? Почему стали жить в Симферополе. Понятное дело, что в Харькове и в Одессе многие люди знали, что Абрам воевал под знаменами белого воинства, что было опасно. Помогло несколько раз Абраму на допросах в ЧК, что был он врачом. Но в его голове долгое время после войны творился хаос. Он часто спрашивал у жены:

- К чему мы пришли?

Потом начинал размышлять о сумрачном времени, в котором люди вынуждены блуждать, как в потемках, ведь кругом разлита сокрушительная энергия, вот почему все в стране перевернулось и не в лучшую сторону. Он, тяжело вздыхая, утверждал: кругом руководит физическая сила, а философия ничего не стоит. И всегда завершал свои рассуждения одной фразой: "Плебс все сокрушает на своем пути".


21


Абрам Бру бросился добровольцем в Северо-Западную армию с отчаянья. Потому что власть красных делала жизнь невыносимой. Для любого нормального человека.

Он с разными приключениями добрался до Эстонии, где его определили в полковой лазарет. Никого из знакомых у него там не было. Но не мог он дальше жить в неясности. Даже книги не спасали от уныния. Перед тем, как он уехал сражаться, ему приснился страшный сон, как будто он едет на белом коне по полю, где лежат сотни убитых, а еще со всех четырех сторон полыхает огонь, который все ближе и ближе, так что уклониться от него невозможно. И коню не удается спасти себя и всадника от пламени.

Проснулся Абрам в глубоком волнении и сказал Валентине:

- Теперь воля моя направлена на то, как бы быстрее попасть в действующую армию, а в том, за кого биться, - у меня нет сомнений. Я не буду на стороне тех, кто уничтожает церкви, монастыри и синагоги.


22


Для Валентины и через тридцать лет не забывалось возвращение Абрама с фронта. Ее муж Абрам явился и побежденным, и победителем. Да-да, не следует спорить - победителем, ведь сумел домой вернуться живым. Она хорошо помнила, как он робко постучал в дверь, а она, увидев его, заплакала, уткнувшись головой ему в грудь. Он обнял ее податливое тело, усмехнулся и процитировал Николая Пирогова: "Война - это травматическая эпидемия"

Потом Абрам сидел в кресле, его широкие плечи были опущены, а Валентина суетилась вокруг него, осторожно задавала разные вопросы, но его лицо оставалось каким-то - на нем не было привычной радости. Она села рядом, обняла его, снова в него уткнулась, но теперь не в грудь, а в шею и про себя произнесла молитву, чтобы его глаза быстрее ожили, заискрились улыбкой.


Прошло несколько недель, и Абрам ушел с головой в работу. Уходил в больницу ранним утром, а возвращался ближе к ночи. Его глаза стали вновь грустными и возвышенными. Кругом кипела безрадостная жизнь, но люди постепенно приходили в себя, хоть война еще продолжалась.

Абрам говорил жене:

- Я постепенно врастаю в мирную жизнь. На фронте не представлял себе, что могу сидеть с тобой просто так и чаевничать. Кажется, у Мариенгофа я прочитал: "жирный" самовар. И что снег "висит". Раньше я над этим не задумывался.

Абрам жаловался:

- Я разучился смеяться. И никак не могу забыть сотни мертвых тел, разбросанных по полю. Наши офицеры и солдаты отступали, им до мертвых не было дела. Кругом была грязь. Я не мог поверить, что когда-то носил лакированные туфли.

Валентина утешала мужа:

- Несчастья всегда от нас отходят на цыпочках, поэтому их уход трудно расслышать.

Валентина увещала:

- Тихое пение жизни нарастает, только ты должен быстрее потерять свою хмурость.

Иногда она пела ему прекрасные старинные песни. Голос у нее был заунывно-звенящим. И высокая ее грудь поднималась в такт пению, а потом плавно опускалась.

Он не сразу избавился от своих страданий, но Валентина смотрела на него сияющими глазами, а тело ее было стройным и тугим. Абрам вспоминал свою тоску по этому телу, и на душе становилось чище и спокойнее.


23


Абрам вспоминал, с каким насмешливым удивлением посмотрела на него Валентина, когда он попросил ее о первом свидании. И ее опущенные ресницы. Она ему тогда не сразу ответила согласием.

Она же помнила все несколько иначе: его укоризненный взгляд, говоривший: поверь, я - не авантюрист и уже осуждаю себя, что прошу о встрече. Он тогда переминался с ноги на ногу, словно нашаливший ребенок и в глазах его застыла просьба не отказать ему. Тут мне и захотелось вернуть его лицу безмятежность.


У них в первые годы в квартире была только необходимая мебель и множество книг. Абрам вечерами говорил, что Валентина должна представить пылающий в камине огонь, а она смотрела на него изумленным взглядом, потому что камина у них не было.


24


Валентина и Абрам прожили замечательную жизнь. Со всеми ее подъемами и падениями. Жили они в Симферополе на улице Пушкина, и огромный двор радовался их любви, которая, как казалось соседям, не проходила с годами, а только крепла. Об этом говорили огромные букеты цветов, которые любил дарить Абрам Яковлевич Валентине Захарьевне.


Он был рад, что стал врачом. Известным в Симферополе педиатром. Его кабинет был заставлен стеллажами с книгами по педиатрии. Вместе с тем он и в старости поклонялся Пушкину, Байрону, Шекспиру, Достоевскому и Чехову. Высшим для него удовольствие было читать книги по медицине и художественную литературу. Он досадовал, что молодые врачи слишком мало читают, а это понижает их умственный кругозор.

- Их, представь себе, Валечка, - часто кипятился Абрам Яковлевич, - интересует только эстрада, а о Гамсуне или Ибсене они ничего не слышали. Какое-то умственное оскудение. Тут мне впору стать скандалистом и вменить молодым врачам в обязанность читать книги. Начиная с Маршака и Чуковского. Плохо, когда я злюсь - злость заставляет меня мало думать о тебе. Смешно, но, злясь, я не способен на нежные чувства. И ты меня можешь упрекать за это.

- А ты часто обо мне думаешь?

- Можешь не спрашивать. Я тебя представляю в форменном платье епархиалки; ты идешь ко мне навстречу, а ведь я и не надеялся увидеть радость в твоих глазах.

- Что дальше происходит по сценарию твоего видения?

Он машет головой: не сбивай меня с мысли, не требуй лишних подробностей. В глазах его легкая ирония.

- Ты пытаешься сохранить бесстрастное лицо, а я, размякнув от любви к тебе, чувствую себя лодкой со спущенным парусом, потому что мы еще не перешли главную грань в отношениях между мужчиной и женщиной.

Абрам Яковлевич подходит к жене и целует ее седые волосы. И ему начинает казаться, что они одни на яхте, блуждающей в открытом море. Но не море, а глаза внезапно помолодевшей жены притягивают его взгляд к себе, словно гипнотизируют. И ему уже совсем не страшно - он уверен, что яхта доплывет до берега. Как это случалось раньше - в любой - самый яростный - шторм.

Валентина Коваль в своем очерке "Тропою трепетной и вечной" написала об этой паре: "До конца долгой совместно прожитой жизни супруги любили друг друга и никогда между ними не стояли религиозные убеждения. Абрам Яковлевич хорошо знал Тору, но в то же время вел переписку с православным архиепископом Лукой".


Он любил читать жене стихи Осипа Мандельштама:


Ветер нам утешенье принес,

И в лазури почуяли мы

Ассирийские крылья стрекоз,

Переборы коленчатой тьмы...


Он часто передавал своими словами рассказ Н. Я. Мандельштам, как она с мужем случайно обратились в Ялте к еврею-часовщику, а он, выписывая им квитанцию, ахнул, потому и его жена имела такую же фамилию. Старик позвал свою старуху, а потом они вытащили из сундука большой лист с тщательно нарисованным генеалогическим древом. И там указывалось, что среди Мандельштамов были переводчик Библии, киевский врач, физик, ленинградские врачи. Говоря об этом, Абрам Яковлевич всегда жалел, что генеалогического древа его семьи не существовало.


Валентина Захарьевна до смерти хранила икону Христа Спасителя в серебряном окладе. Молилась, чтобы ее семья не знала беды и нужды.


Жизнь свою она прожила праведно. Дочь и внучек воспитала в любви к людям. И своему мужу помогала, как могла.


25


Я думаю, что жизнь в Крыму у моих героев была счастливой. Я часто вспоминаю стихотворение Николая Заболоцкого "Над морем":


Лишь запах чабреца, сухой и горьковатый,

Повеял на меня - и этот сонный Крым,

И этот кипарис, и этот дом прижатый

К поверхности горы, слились навеки с ним.


Здесь море - дирижер, а резонатор - дали,

Концерт высоких волн здесь ясен наперед.

Здесь звук, задев скалу, скользит по вертикали

И эхо средь камней танцует и поет.


Акустика вверху настроила ловушек,

Приблизила к ушам далекий ропот струй.

И стал здесь грохот бурь подобен грому пушек,

И, как цветок, расцвел девичий поцелуй.


Скопление синиц здесь свищет на рассвете,

Тяжелый виноград прозрачен здесь и ал.

Здесь время не спешит, здесь собирают дети

Чабрец, траву степей, у неподвижных скал.


Тут я вспоминаю, что самая первая в России туристско-экскурсионнная организация создана в Одессе в 1890 году. Называлась она "Крымский горный клуб". Память мне подсказывает, что Симферополь основан в 1784 году, за десять лет до основания Одессы. И сразу становится центром Таврической губернии. В этом городе жили знаменитый врач Ф. К. Мильштейн, А. С. Грибоедов, В. А. Жуковский, К. Н. Батюшков, Л. Н. Толстой, Д. И. Менделеев. Я вспоминаю здания, которые произвели на меня впечатление. Вот дом "на склоне", некогда принадлежавший Е. Д. Садовскому, а еще меня впечатлили дома Левина, Рудзевича, Чирахова, бывший приют для девочек графини Адперберг. А вот на северо-восточной окраине Петровской балки находилась столица позднескифского государства Неаполь скифский. Но имеет ли смысл дальше углубляться в достопримечательности Симферополя? Для этого существуют путеводители, а нас интересует не сам город, а двое людей, затерянных в нем. Они, впрочем, этой затерянности не ощущают.

Абрам Яковлевич и Валентина Захарьевна любили неторопливые прогулки по Симферополю. Она всегда к таким прогулкам готовилась тщательно, но он никогда этого не замечал. Или делал вид, что не замечает. Он брал ее под руку, а на ее губах вспыхивала легкая улыбка. Абрам Яковлевич спрашивал:

- О чем ты думаешь?

- О тебе, - признавалась Валентина Захарьевна. - Вспоминаю нашу первую встречу.

Она благодарила судьбу, в которой была их первая встреча, а потом, если разобраться, в ее жизни многое стало простым, но только благодаря его присутствию рядом. Он ей часто звонил с работы, а говорила: "Все в порядке. Не волнуйся. Возвращайся скорее". Звонки стали семейным ритуалом, повторяющимся ежедневно.


Они дружили с Милявскими. Их дочь Лариса вспоминала: "В дни юности я часто приходила в дом Валентины Захарьевны и ее супруга Абрама Яковлевича - известнейшего и любимейшего в нашем городе врача-педиатра, близкого друга моего отца. Моя мама, Ася Крыжановская, умершая вскоре после моего рождения, дружила с Валентиной Лебедевой. Их лица на снимках обладали особыми, тонкими очертаниями. Таких лиц больше "не носят". И хотя я застала Валентину Захарьевну уже немолодой, вернувшейся в 1944 году из эвакуации, все же она со своей благородной осанкой, с прекрасным своим лицом, всегда опрятная, в тонких батистовых блузках, с неторопливыми движениями и приятной манерой говорить оставляла сильнейшее впечатление у всех, с кем общалась".

В этих же воспоминаниях говорится, что Валентина Захарьевна с мужем составляли "звездную пару". Их квартира в Симферополе на улице Пушкина в огромном коммунальном дворе притягивала любопытные взоры соседей. Было известно, что в квартире множество массивных шкафов с книгами, резными тумбочками, большим письменным столом. Лариса Милявская называет Абрама Яковлевича "кудесником и спасителем", "уважаемым человеком", поклонником в семейной жизни гармонии. Но богатства никакого в их доме не было, поэтому "тонкие руки Вапентины Захарьевны носили на себе следы домашней работы". Но в этих же воспоминаниях подчеркнуто: "Все тяготы жизни не уменьшали ее жизнерадостности и гостеприимства".


Они любили дружеское участие, и их квартира слыла в Симферополе гостеприимной. Как дом Макса Волошина в Коктебейле. Особенно гостей впечатляли чаепития на застекленной веранде. Чай подавался по всем правилам: с серебряными ложечками, ситечком, в тонких фарфоровых чашках, а в блюдцах - мед и варенье. Иногда Валентина Захарьевна говорила: "Этому пирогу, представьте себе, я научилась в епархиальном училище, а рецепт творожного "домика" мне продиктовала свекровь..."

Во время чаепитий обсуждали журнальные новинки, книги, кинофильмы и спектакли. Часто звучали фамилии известных писателей и поэтов - Чехова, Бунина, Заболоцкого, Эренбурга, Ахматовой, Евтушенко, Твардовского, Солженицына, Самойлова, Тарковского, Поля

Элюара.

Вот что написала Лариса Милявская в заключении: "Вполне очевидно, на примере Валентины Лебедевой, что Одесское епархиальное училище воспитало не одно поколение культурных и полезных обществу женщин, которые благотворно влияли на свои семьи и на общество в целом".


Виктория Эммануиловна Жукова, внучка Абрама и Валентины, утверждает, что нравственное воспитание она получила от бабушки.

- Она часто повторяла: "Поступай с другими так, как хочешь, чтобы по отношению к тебе поступали они"

Став взрослой, Виктория Эммануиловна узнала, что это - библейская заповедь. Она вспоминает, что бабушка никогда не произносила моралей, находя более действенные слова. Однажды она рассказала внучке, что однажды она совершила неблагородный поступок: купила себе красивую блузку, а не отослала деньги нуждающемуся брату. А еще она не часто со своими сестрами пела отцу украинские песни, которые он очень любил.


Из стихотворения Анатолия Милявского:


По матери свой род великоросский

Я вел от ратных княжеских людей.

Но жил во мне упрямый дух отцовский -

Насмешливый и умный иудей.


Текли во мне, запрятаны глубоко,

Не смешиваясь в русло до поры,

Два странных, два невидимых потока,

Две речки, две несхожие сестры...


Вот и подошло к финалу наше повествование, в котором - и высокая любовь, и нота печали. Все, как и в реальной жизни. Жизни, медленно перетекающей в историю семьи.


2004 г.