# Крепостные твердыни Ивангорода и Нарвы.

Cтепан Владимирович Рацевич

2. Крепостные твердыни Ивангорода и Нарвы.


В далекие времена, когда городом Нарвой и всем левобережьем реки Наровы владели ливонские рыцари, на правом берегу находились русские укрепления. Десятилетним перемирием после продолжительной войны между ливонскими рыцарями и русскими войсками воспользовался царь Иван III, решивший как можно скорее укрепить береговую полосу. С этой целью в рекордно короткий срок в 1492 году была построена на правом берегу Наровы, напротив ливонского замка Ивангородская крепость. Живописный холм, на котором воздвигли плитняковые стены новой крепости, именовался Девичьей горой. Когда-то в летние погожие дни сюда собирались девушки, в гости к ним приходили парубки и допоздна у костров происходили веселые игрища... В Новгородской летописи о строительстве Ивангородской крепости имеется такая запись:

"... В лето 7000 князь велики Иван велел город ставити против Ругодива". В формуляре Ивангородской крепости более подробно рассказывается, как строилась русская твердыня: "...По воле великого князя Иоанна Васильевича III в 1492 году построен Ивангород, крепкий замок, с тройной к реке стеною высокими зубчатыми башнями, подземными и подводными ходами на нарвском правом берегу Наровы против Вышгорода, или старого города, на высокой плитослоёной горе, называемой Девичьей. Построение начато выписанными из разных краев лучшими мастерами в день Святой Троицы, а окончено в день Успения Пресвятой Богородицы"...

Первоначально Ивангородская крепость была очень небольшой, занимая площадь всего в 1600 квадратных метров. Стены крепости, имевшие трехметровую толщину, возводились из местного плитняка.

По окончании строительства крепости приступили к прокладке дороги к крепости Ям (будущему Ямбургу). Новая дорога обеспечивала связь обоих крепостей с третьей крепостью - Копорье.

Такое соседство вызывало у шведов постоянное беспокойство. В 1496 году шведские военные корабли неожиданно вошли в устье реки Наровы и невдалеке от Ивангородской крепости высадили шеститысячный десант. Почти неделю продолжалась осада крепости. Отлично вооруженные после семичасового упорного штурма шведы захватили крепость и учинили кровавую расправу над немногочисленным уцелевшим гарнизоном. Спустя год Ивангородская крепость была отбита от шведов.

С целью укрепления и расширения крепости к первоначальному крепостному четырехугольнику был пристроен большой боярший город в виде правильного прямоугольника, который стал главной частью Ивангородской крепости. По её краям выросли четыре круглые башни...

Война русских с Литвой в 1502 году снова привела под стены крепости иноземные войска. Многодневная осада и штурм, предпринятые литовскими ландскнехтами ничего не дали. Мужественные защитники с облегчением смотрели с высоких стен на отступающего ни с чем врага. Наступившее затишье позволило Московскому государству заняться дальнейшим укреплением крепости - дополнительной пристройкой большого бояршего города под руководством знаменитого мастера крепостного строительства Владимира Торкана и Маркуса Грека. Появились ещё две круглых башни: "Наместник" и другая "Длинная шея".

Так создан был важный форпост Москвы на северо-западе, могучая крепость Ивангород, позволившая разрешить России важный вопрос о выходе к Балтийскому морю. Для врагов крепость Ивангород преградила путь со стороны моря к древним русским городам Новгороду и Пскову. Недаром немцы называли крепость Ивангород - "Гроза Нарвы", а шведы - "Бельмом на глазу"...

Ещё задолго до сооружения Ивангородской крепости ливонские рыцари возвели мощные укрепления на левом берегу Наровы. Отсутствуют точные данные, когда сооружена крепость в Нарве, но по некоторым историческим записям можно предположить, что в бытность датского военоначальника фон Оберга в 1277 году она уже существовала. В конце XIV века приступили к её расширению. Построили огражденные мощными стенами северный и западный дворы. Через ров со стороны северной части двора на Вышгородскую улицу был перекинут подъемный мост, сохранявшийся до 1822 года. В XVI столетии архитектор Герман фон-Брюгенней осуществил постройку башни Длинный Герман, названной так в честь строителя. На башню, высотой 70 метров, вела каменная лестница, впоследствии замененная на деревянную. Венчала башню небольшая деревянная надстройка, имевшая с четырех сторон по окну. Никому не возбранялось забираться на башню. Хотя подъем и был сопряжен с немалыми трудностями. В двадцатых годах я неоднократно забирался на башню и из окон деревянной надстройки в хорошую солнечную погоду невооруженным глазом видел Пятницкую церковь под Ямбургом.

Вокруг обеих крепостей народная молва сложила немало увлекательных легенд, одна из которых повествует о якобы существовавшем подземном ходе между Германской и Ивангородской крепостями, где разыгралась необычайная трагедия.

...Темным октябрьским вечером, когда за могучими стенами Германской крепости неистовствовала бурливая Нарова, возле горящего камина в полутемном замке сидел в глубоком раздумье молодой офицер Индрик фон Беренгаупт. Скорбь заволакивала его большие карие глаза. Ему предстояло надолго уехать и расстаться с красавицей женой Ирен и крошкой сыном Зигфридом. Сумрачная тишина наполняла огромное помещение. В толстые стекла решетчатых оконных переплетов бил назойливый осенний дождь скрипнула тяжелая дубовая дверь. С маленьким Зигфридом на руках вошла статная Ирен. Очаровательная в своем скромном темном платье, оттенявшем её стройную фигуру, она подошла к мужу, отдала ему сына и крепко прижалась к его мужественной, сильной груди. Нервы не выдержали и она тихо заплакала. Напрасно Индрик успокаивал любимую жену. Её мучило тяжелое предчувствие, что если он уедет и оставит её одну, должно произойти большое несчастье. "Не надо плакать, дорогая! Все будет хорошо. Уложи малыша, смотри, он уже спит, возвращайся сюда, посидим у камина, поговорим на прощанье", - при этих словах Ирен взяла ребенка и сделала несколько шагов в сторону двери. За дверью раздался сильный стук. Ирен с Индриком переглянулись, не понимая, кто мог вечером к ним придти.

Ирен открыла дверь. На пороге стоял освещенный факелом молодой офицер в русской форме. За ним в коридоре вплотную друг к другу стояли русские солдаты с оружием и факелами в руках. Индрик моментально сообразил, в чем дело. В замок Германа проникли враги из Ивангородской крепости. Нависла смертельная опасность. Недолго раздумывая, Индрик подскочил к столу, на котором лежала его шпага. Он приготовился биться не на жизнь, а насмерть.

Красота Ирен ошеломила русского офицера. Несколько секунд он стоял перед ней, словно не зная, как поступить дальше, но затем очнулся и дал знак солдатам взять её. Но перед Ирен выросла фигура Индрика с обнаженной шпагой в руках.

Оба статные, атлетически сложенные юноши скрестили шпаги. Перевес явно был на стороне русского офицера, он оказался более ловким, изворотливым. Его удары были более точными, меткими. На шее Индрика показалась кровь. Он понял, что борьба бесполезна, ещё мгновение и он будет сражен, а Ирена окажется в плену у русских. Увернувшись от очередного удара русского, Индрик обернулся к жене и вонзил шпагу в её грудь. Со страшным криком Ирен упала на каменный пол, пронзенный шпагой врага рядом упал Индрик.

За дверью раздались крики: "Пожар! Пожар!". Солдаты выхватили из рук умирающей женщины ребенка и бросились бежать. Последним покидал зал русский офицер. На окровавленном полу лежала убитая Ирен, рядом с ней стонал тяжело раненный Индрик.

Прошло время. Индрик оправился от ран. Одинокий, навсегда потерявший любимую жену, лишившись сына, он решил мстить русским и не терял надежды найти своего сына Зигфрида. Для этого он решил прорыть под Наровой ход и по нему проникнуть в Ивангородскую крепость.

На широком каменном дворе Германской крепости разносятся равномерные звуки колокола. Скоро начнется богослужение в каплице. В её холодных стенах пахнет сыростью. В полумраке у большого распятия мерцают огоньки свечей. Идет исповедь. Старый патер, прислонив ухо к переплету небольшого окошечка в исповедальной будке, слушает коленопреклоненного Индрик фон Беренгаупта, который, опустив голову, делится планами со святым отцом, как он намерен мстить за жену и сына.

Наутро в траурном одеянии, сопровождаемый двумя слугами, Индрик фон Беренгаупт опускается в глубокое подземелье Германской крепости. У них с собой ломы, кирки, лопаты и другой инструмент, необходимый для прорытия хода. У спуска в подземелье установлен колокол с длинной бечевой, протянутой до самого низа. Страже приказано днем и ночью дежурить у колокола. Когда он зазвонит, вниз спустят доску и веревки, с помощью которых Индрик и его слуг поднимут наверх. В обязанности стражи входило опускать в подземелье пищу и воду. Прошло долгих тридцать лет. И вдруг зазвонил колокол. Наверх подняли привязанного к доске дряхлого старца, в котором с трудом можно было узнать некогда красавца Индрика фон Беренгаупта. Освободив его от верёвок, стража намеревалась опустить доску снова вниз, что бы извлечь из подземелья его слуг. "Их там нет, - слабо проговорил бледный как лунь, заросший волосами Индрик. - они не выдержали и оба погибли. Последнее время я работал один... Проход прорыт, можно идти в Ивангородскую крепость!".

С затаённым вниманием слушали в замке рассказ Индрика фон Беренгаупта:

- Шаг за шагом, изо дня в день, на протяжении долгих лет двигались мы очень медленно к намеченной цели. Двое из нас пробивали вход, один выносил плитняк, потом менялись, чтобы отдохнуть от тяжелой ноши. Работали при свете факелов. Плитняковую породу складывали возле нашего подземелья. Много раз прекращали работу, часто болели, не хватало сил и все же продолжали начатое дело. Сперва слег один слуга. Со вторым случилось несчастье: на голову ему упал огромный кусок породы, проломив череп. Он мучился сутки и, не приходя в сознание, умер. Я остался один. Сначала думал прекратить подкоп и вернуться обратно, но потом решил, что во имя жены и сына не смею быть малодушным, должен довести дело до конца. Путь во вражескую крепость открыт, я готов в любую минуту идти с теми, кто согласиться мстить вместе со мной.

Предводительствуемые седым Индриком спускаются в подземелье шведские воины. В Ивангородской крепости ничего не подозревают плохого. В крепостном дворе идут строевые учения. Сменяется стража на башнях. Мягкий бархатистый звон Никольского колокола зовет к всенощной.

У мстителей в руках оружие, горящие факелы. Сквозь каменную породу просачивается вода. Ноги натыкаются на острые камни, увязают по колено в хлюпающей жижице. Над головами слышен рокот бурлящих вод Наровы. Наконец отряд подошел под стены Ивангородской крепости. Индрик останавливает отряд, негромко отдает приказание всем оставаться на месте, не разговаривать и ждать его возвращения.

Он смело проникает в крепость русских. Первого, кого он встретил на своем пути, был молоденький с небольшими усиками офицер. Черты лица его показались Индрику знакомыми и, когда тот спросил, что нужно постороннему человеку на территории крепости, Индрик больше не сомневался, что перед ним был его сын Зигфрид.

- Сын мой, ты не узнаешь своего отца?! Я пришел за тобой, чтобы ты вернулся на родную землю, поклонился праху своей матери! Пойдем со мной, дорогой Зигфрид!

- Мое имя не Зигфрид, вы ошиблись, приняв меня за своего сына! Я русский офицер, присягал на верность русскому царю и никуда отсюда не уйду. Уходите по хорошему, иначе вам не сдобровать!

Вспыхнул престарелый Индрик фон Беренгаупт. Тяжело дыша, подошел вплотную к сыну. Недобрым огнем загорелись старческие глаза: "Погибну я, но не миновать смерти и тебе!". С этими словами он ударил сына по лицу. Густо покраснел от обиды молодой офицер, но сдержался, не поднялась у него рука на старика. Ничего он не сказал, а повернулся и быстро ушел поднимать по тревоге гарнизон крепости. Индрик попытался вернуться к своим воинам, дожидавшимся его в подкопе, но русские во главе с молодым офицером преследовали его и под землей.

При свете факелов под руслом Наровы между шведами и русским произошло кровавое побоище. С отвагой дрались русские и шведы, но не было среди них ни победителей, ни побежденных, ибо своды подкопа не выдержали давления воды и бурю человеческих страстей успокоили бурные вода Наровы, прорвавшиеся в подземелье и примирив противников навеки...


-----------------------------------------------------""---------------------------------------------------


Народная молва сложила поэтическую легенду о красавице чародейке Ладе, ставшей жертвой инквизиторов в Нарве.

У скалистого крутого берега Наровы в тени могучих дубов стояла убогая хижина чародейки Лады. Жила она в одиночестве, красивая, добрая. Чародейкой её прозвали за то, что хорошо врачевала целебными травами от всех болезней. Имя Лады было благословенным среди людей.

В те времена не было более жестоких и черствых людей, чем духовенство. Мстительные, невежественные фанатики не могли допустить, что в руках простой необразованной женщины такой великий дар и такая слава, а у них, ученых мужей, знающих премудрые слова священных писаний, нет такого великого дара. И в душных своих кельях решили служители церкви отомстить чародейке Ладе. Чумной заразой поплыл по Нарве слухи, что Лада колдунья, что нет ей места под небом и Бог требует её сожжения на костре.

Темной зимней ночью в тихую хижину Лады ворвались закованные в железо люди, грубо схватили девушку, связали ей руки и повели по ночным пустынным улицам в мрачный подвал церкви на Вышгороде, где заседало высшее судилище инквизиторов.

Никто не выступил в её защиту. Чтобы не произошло возмущения в народе, Ладу решили тайно сжечь на городской площади в канун Рождества ровно в полночь.

Когда тяжелый зимний сон опустился над Нарвой, от запорошенных снегом дубовых ворот в сторону площади потянулась мрачная процессия. Морозный воздух был непроницаемо тих, в сумраке чуть слышно падали хлопья пушистого снега. Пламя факелов освещало монахов - инквизиторов, черных, как исчадия ада, их лица под опущенными капюшонами нельзя было разглядеть и среди этих таинственных служителей храма белую, как лилия, фигуру красавицы Лады.

На площади произошла длительная остановка. Стали ждать наступления полночи, чтобы приступить к процессу сожжения. Вот-вот часы должны были пробить смертные для Лады двенадцать ударов. Но тут произошло чудо. За несколько минут до двенадцати - часы остановились.

Испуганный монах, разжигавший костер, в страхе осенил себя крестным знаменем и прошептал: "Не иначе, как перст Божий!" и тут же бросил факел в сторону.

Но его подобрал другой, более стойкий монах и со словами: "Сгори, силой своего волшебства остановившая часы!", поджег костер. Сгорела красавица Лада и не было на площади никого из протестовавших по поводу казни, кроме городских часов.


В ином плане легенду о рыцаре Индрике с фамилией Бяренгаупт, а не Беренгаупт, передает в своей небольшой книжке "Нарва. Нарвская легенда", издание 1891 года, писатель П. Р. Фурман.

"С криками мщения рассеялись русские воины по нарвским улицам в середине ноября 1501 года. Никому не было пощады. Рыцари в беспорядке выступили из города, оставив победителям имущество, жен и дочерей...

Только один свирепый Индрик фон-Бяренгаупт, жесточайший враг русских, не отступил. Мужественно защищал он дом свой с толпою преданных ему воинов. Он решил погибнуть на пороге своего дома, в котором было драгоценнейшее сокровище, единственное существо, которое имело благодетельное влияние на рыцаря - разбойника и смягчало его огрубевшее сердце. То была молодая жена. Воины Индрика ослабевали, между тем, как число наступавших ежеминутно увеличивалось. Отчаяние начинало овладевать рыцарем и он готов был уже войти в дом свой, чтобы погибнуть вместе с домочадцами и женой, как вдруг сверху послышался пронзительный крик... Индрик вздрогнул, он узнал этот голос... Забыв об опасности, он стремглав бросился по лестнице в верхнюю часть дома. Там все уже было охвачено пламенем. Неприятель по лестнице влез в окно и поджег комнату, в углу которой с ребенком на руках сидела жена рыцаря. Молодой русский боярин, как бы пораженный её красотой недвижно застыл подле молодой женщины... В это время толпа русских воинов ворвалась в комнату. Молодой боярин, как бы защищая её, поднял свой меч со словами: "Всё ваше, красотка моя!". Не успел он выговорить последнее слово, как в комнату ворвался рыцарь Индрик фон-Вяренгаепт. Завязался жестокий бой. Один против целой толпы дрался Индрик, защищая свое сокровище. Пламя охватило деревянные стропила крыши, черепица с шумом валилась на улицу. Крепкие стальные латы защищали рыцаря от страшных ударов неприятеля, но не смогли защитить от пламени. Рыцарь ослабевал. Ужасная мысль, достойная тех варварски - героических времен сверкнула в его голове. Один взмах тяжелого меча и жена, пораженная насмерть, упала к его ногам. Ребенок остался жить, но был захвачен русскими солдатами. Все старания рыцаря освободить его остались тщетными. С яростью нанося удары он пробирался сквозь толпу и вышел на улицу. В это мгновенье послышался ужасный треск, рухнула крыша, затем верхняя часть дома, погребая под собой тех и других воинов... Далеко разносился истошный крик уходящего рыцаря: "Мщение! Мщение! Мщение!"...

Жестко отомстили в этот раз русские за беспрерывные набеги на свои селения. Они опустошили все замки, лежавшие на пути от Нарвы до Ревеля и с богатой добычей возвратились домой в полной уверенности, что рыцари надолго откажутся от нападения на русские поселения.

Индрик фон-Бяренгаупт стал ещё угрюмее. Он удалился от общества, не принимал участия в беспорядочных, диких увеселениях. Иногда поднимался на башню замка и часами не спускал глаз с ненавистного для него Ивангорода. Он как будто видел силуэт своего сына, мелькавший между тяжелых стен неприятельской крепости, и сердце его разрывалось на части от любви к сыну и невозможности ничего изменить. В его голове рождались замыслы один другого страшнее отмщения за жену и сына, о котором он не имел никаких известий...

В очередной раз рыцари собирались на свое заседание в городской ратуше для решения текущих повседневных вопросов. Раньше других пришел Индрик и молча, с мрачным видом, занял свое место. Когда все собрались, он попросил разрешения говорить первым.

- Благородные рыцари!, - взволнованно начал он свою речь, - вы все знаете, что я был счастлив... Более чем человеку позволено быть счастливым. Русские меня лишили всего. Я с радостью пошел бы навстречу смерти, если бы одна мысль не услаждала жизни моей - мысль о мщении. Она изгнала из сердца моего тоску, горе и страдание, она дала мне силы переносить эту жизнь. Мысль эта созрела, я нашел средство привести её в исполнение... Ненавистная крепость, - продолжал он с большим жаром, со взором, сверкающим ненавистью, и, протянув руку к окну, внимательно стал вглядываться в серые стены Ивангородской крепости, - я встречусь лицом к лицу с тем, черты которого навеки врезались в мою память и тогда увидим, дрогнет ли моя рука... Но час мщения ещё не наступил. Слишком много грехов лежит на моей душе, они ослабляют силу воли. Я должен покаяться, должен искупить их, и тогда, тогда...

Свирепым взглядом, брошенным на русскую крепость, дополнил Индрик свои слова:

- Благородные рыцари! Не позже как завтра сойду я с двумя верными слугами в могилу!*

- В могилу?!.. с изумлением и ужасом повторили рыцари.

- Одной милости прошу я у вас, друзья и братья, не забудьте, что в могиле, откуда ещё не выходил никто живой, будут находиться три человека, жизнь которых дорога для вас и всех рыцарей. Когда раздастся звон колокола, который надо будет устроить над колодцем, то дайте нам опять взглянуть на свет Божий...

Решимость Индрика была столь твердой, что никто не смог переубедить его и в тот же день был повешен над могилой колокол... Здесь же дежурил сторож, в обязанности которого входило опускать вниз пищу.

Мрачная процессия тянулась по улицам города. Впереди шел епископ в черном облачении, за ним в черных латах и поверх в монашеском одеянии Индрик фон-Вяренгаупт. Позади с опущенными капюшонами шли двое слуг. Шествие замыкала толпа рыцарей с зажженными факелами. Купцы и горожане в религиозном страхе стояли неподвижно вдоль стен домов.

У маленькой дубовой двери с железными запорами стоял механизм, своим устройством напоминающий орудие пыток: огромное колесо с железной цепью. После краткой молитвы епископ спросил у Индрика, нет ли других причин, которые заставляют его наложить на себя столь тяжкое испытание.

- Нет! - отвечал твердым голосом Индрик.

Трижды повторил епископ свой вопрос и трижды Индрик отвечал: Нет!

- Добровольно ли вы следуете за ним? - обратился епископ к слугам Индрика.

- Добровольно! - отвечали они.


* Могилой в Нарвской крепости назывался глубокий колодец, в который опускали преступников, осужденных на голодную смерть.


По знаку, данному епископом, отворилась маленькая дубовая дверь. Из могилы пахнуло удушливым сырым воздухом. При свете факелов за дверью можно было разглядеть висячий на цепях мостик, сколоченный из досок.

- Пусть дарует тебе Господь силы перенести испытание. Бог с тобой, сын мой! - произнес епископ, когда Индрик поцеловал крест. Рыцари запели реквием. Глухо разносилась погребальная музыка под тяжелыми сводами... Индрику и слугам вручили зажженные факелы. Когда трое ступили на мостик, пронзительно заскрипело огромное колесо, стуча, разматывалась цепь, мостик стал медленно опускаться. Громким голосом Индрик запел хвалебный гимн, который, сливаясь со звуками погребального пения рыцарей, производил необычайное впечатление на окружающих. Колесо вертелось все быстрее и быстрее, чаще разматывалась цепь, тише слышалось хвалебное пение Индрика. Вдруг колесо с сильным ударом остановилось. Цепь затряслась и выпрямилась... Всё утихло...

Сторож медленно запирал дубовую дверь.

- Аминь! - произнес епископ.

- Аминь! - повторили рыцари и все стали молча расходиться.

Прошло четыре года, колокол всё молчал. Каждый день в особом ящике опускалась в могилу пища и каждый раз ящик возвращался пустой.

Однажды в ратушу вбежал запыхавшийся сторож. Он услышал звон колокола и поспешил доложить о том рыцарям. Уже через час рыцари собрались у дубовой двери. С нетерпением все смотрели на цепь, медленно наматывающуюся на колесо. Что-то вдруг стукнуло. Это был мостик. Однако никого на нем не было. Когда факелы осветили мрак пропасти, собравшиеся увидели, что доски, из которых был сколочен мостик, были разобраны, оставалась только рама и крестообразная перекладина. На перекладине лежало что-то черное... Это был труп одного из слуг Индрика.

С обманутым ожиданием отступили рыцари от холодного трупа, который лежал перед ними недвижим и безмолвен. Руки, сложенные на груди были жестки и грубы, на желтом лице виднелись следы побежденных страданий, но каких?.. Тайну эту душа унесла мертвеца с собой.

И опять Индрик был забыт. Опять другие заботы занимали нарвских рыцарей. Только сторож с привычной для него аккуратностью опускал ежедневно вниз хлеб, сушеную рыбу и воду.

Прошло ещё шесть лет...

По призыву колокола вторично собрались рыцари у дубовой двери. Мостик извлек из бездны рыцаря Индрика фон-Вяренгаупта и его слугу, которые провели десять лет вдали от света и людей.

Неузнаваем стал Индрик. Поседели густые черные волосы. Цвет лица стал бледно - жёлтым. Под нависшими бровями лихорадочно сверкали усталые глаза. Щеки глубоко запали. Длинная всклоченная борода лежала на ржавых латах...

Oдним взглядом обвел он всех присутствующих, которые с изумлением, смешанным с ужасом не сводили взгляд с живого скелета и хранили глубокое молчание. Индрик подошел к епископу, преклонил колено и поцеловал крест.

- Приветствую вас дорогие братья - глухим загробным голосом произнес Индрик - Благослови меня ещё раз святой отец! Я исполнил свой обет! Мечты осуществились! За мной, благородные рыцари, за мной, в ратушу. Там вы все узнаете!.

-В ратушу! В ратушу! - раздались дружные выкрики рыцарей, направившихся вслед за епископом, Индриком и его слугой.

Накрепко закрылись все двери ратуши. На высоком крыльце и на каждом углу поставили часовых. Долго продолжалось совещание. Поздно вечером расходились рыцари из ратуши, где до глубокой ночи продолжалось пиршество по случаю благополучного возвращения Индрика и возведение его слуги в рыцарское достоинство.


---------------------------------------------------------""------------------------------------------------


Темная, ненастная ночь. Тишина её временами прерывается завываниями ветра и шумом нарвского водопада. Как две враждующие, не доверяющие друг другу силы, отделились от темного неба чёрные массы крепостей. Ивангород спит крепким сном. Часовые, вздрагивая от холода, перекликаются, словно ночные птицы... Слышится продолжительный тихий свист и бряцание оружием... Стражи Ивангорода обратили внимание на ливонскую крепость, но там всё было тихо, нигде не малейшего движения, ни огня. Ни одна ладья не пересекала бурливую поверхность Наровы...

Но вот опять свист с другого конца крепости и опять звук оружия. Часовые чаще и громче перекликаются, как вдруг на некоторых из них, занимающих главнейшие посты, напали вооруженные воины... В то же время с шумом плеснула вода, как будто бы от падения в неё тяжелого тела... Со всех сторон Ивангородской крепости послышался резкий, дикий крик и вскоре яркое пламя осветило страшную картину. Защитники крепости гибли от рук вооруженных с ног до головы ливонских рыцарей. Рыцари - разбойники предавали всё огню и мечу. Со всех сторон слышались крики мести, смешанные с проклятиями...

Воевода, которому было вверено начальство над крепостью не успел одеть на себя доспехи, как послышались сильные удары в дверь. Дверь поддалась и на пороге появился ливонский рыцарь в черных латах с опущенным забралом...

- Наконец-то! - воскликнул рыцарь со зверской радостью, окинув быстрым взглядом комнату. Подняв забрало, он повернул к воеводе своё лицо, на которое упал свет от лампады, теплившейся перед иконами. - Боярин, знаешь ли ты меня? Небо справедливо! Ты мог попасться другому в руки, мог погибнуть от чужого меча, - однако ж нет!.. Само небо направило шаги мои! Помнишь ли ты красотку, которую хотел сделать жертвой зверской страсти своей и которая погибла от руки мужа, от моей руки. Я поклялся мстить тебе, и ты сам видишь теперь, сдержал ли я слово своё...

- Я дорого продам свою жизнь! - закричал воевода и, подняв меч, бросился на Индрика, который ловко отклонил от себя удар и свистнул... В комнату вбежали вооруженные до зубов рыцари.

- Связать его!, - приказал Индрик, - и горе тому, кто осмелится лишить его хотя бы одного волоса, он мой, весь мой, - со злобной радостью добавил он.

Воевода защищался с отчаянным мужеством. Несколько человек уже пало под ударами его меча, но и ему самому были нанесены опасные раны. Сильное напряжение и потеря крови лишили его сил, - он стал отступать. В этот момент в комнату вбежала молодая девушка, бросилась на грудь воеводы и закричала:

- Пощадите, ради бога, пощадите! Это отец мой!

К молодой девушке, которой по виду можно было дать не более пятнадцати лет, бросились рыцари, но Индрик остановил их грозно приказав:

- Справляйтесь-ка лучше с отцом, дочь моя!

Девушка без чувств упала на пол. Отца её обезоружили и связали.

В комнате появился юноша красивой наружности с явным намерением вступиться в защиту воеводы.

- Прочь мальчишка! - закричал Индрик и с силой оттолкнул его от воеводы, - ты ещё не созрел для моего меча!

- Господь даст мне силу смирить гордость твою, - громко сказал юноша, наступая на рыцаря.

- Так помолись же Богу, час твой пробил, - и Индрик поднял над головой юноши свой меч.

- Остановись рыцарь! Не убивай сына своего! - закричал связанный воевода. Наступило глубокое молчание... Зарево над Ивангородом было замечено войсками, стоявшими в поле невдалеке от крепости. Поднялась тревога и вскоре в крепость подоспела помощь. Были приняты меры, чтобы ни один рыцарь не скрылся из крепости.

Весть о появлении в крепости подкрепления дошла до Индрика. Связанного сына он взвалил на плечо и, забыв о воеводе и его дочке, пустился в бегство.

Каково же было изумление русских, когда обойдя и обыскав всю крепость, они не нашли ни одного рыцаря. Исчезли, как сквозь землю провалились.

Задумчиво опустив голову, сидел за столом Индрик фон-Бяренгаупт. С выражением глубокой грусти на лице стоял перед ним его родной сын.

- Отто, Сын мой! - тихо заговорил Индрик, - неужели они употребили чародейство, чтобы изгнать из твоего сердца любовь к отцу?

- Не чародейство, отец мой, а добрым обхождением и благодеяниями. Не думай, что в уме моём не осталось ни одного воспоминания о смерти матери. Последний взгляд врезался в моё сердце точно так же, как черты защитника её...

- Несчастный! Неужели ты и теперь ещё не понимаешь, с какой целью боярин защищал её?

- Прости меня отец, но я не могу дурно думать о том, кто был благодетелем моим, тем более что он не мог иметь дурных намерений на мать мою, потому что уже тогда он был женат. Кроме того, я воспитан в их вере...

- Несчастный! - Индрик руками закрыл лицо - завтра же ты должен будешь принять веру предков своих!

- Никогда! Меня никто не приневоливал принять русскую веру, я поступил по убеждению. Послушай, отец мой послушай сокровенную тайну моего сердца и сжалься над несчастьем сына. Я люблю дочь начальствующего над Ивангородом воеводы и любим ею. Если когда-либо любовь проникала в воинственную душу твою, то ты поймёшь мучения мои. Отец! Отпусти меня к русским, там цветёт моё счастье, там родина моя, - здесь я чужой!

Индрик встал. В мрачном взоре его сверкнул луч надежды:

- Отто!, - произнёс он торжественно, - ты спрашиваешь, понимаю - ли я , что такое любовь? Ребёнок, может ли слабое чувство твоё, мягкое как воск, сравнится с тем, которое ощущал отец твой! Я любил мать, - и рыцарь задрожал, - и любовь эта пресечённая в самой силе, решила всю будущность мою. Ты спрашиваешь, любил ли я?.. Поймёшь ли ты, как дорожил я этим чувством, когда, лишившись его, я согласился зарыться живой в могилу на десять лет, чтобы вырвать сердце у того который из сердца моего вырвал любовь! Там, в страшной пропасти, с двумя преданными мне слугами мы мечами своими сделали себе лопаты из досок, сорванных с мостиками, опустившего нас в душную могилу. Там, с неутомимым трудом и терпением пробили мы в толстой стене окно, оно приходилось над самой поверхностью Наровы, чтобы хоть изредка дохнуть чистым воздухом, посмотреть на Божий свет и находить новые силы к продолжению неимоверного труда. В десять лет, питаясь хлебом и сушеной рыбой, прорыли мы ход под Наровою до самой русской крепости...

Величественно-гордо посмотрел на сына Индрик.

- Мы прорыли этот ход и вчера уже с успехом им воспользовались. Неужели ты опять спросишь, понимаю ли я, что такое любовь? Ты любишь дочь воеводы, - что же! Завтра же она будет в стенах наших, завтра же она будет рабой, невольницей твоей...

- Ради Бога, - с ужасом вскричал Отто, схватив руку отца, - не принимай никаких насильственных мер. Отец её - благодетель и скорей я сам соглашусь быть рабом её, нежели...

- Замолчи, - презрительно ответил Индрик, - ты потомок одной из древнейших ливонских фамилий, хочешь быть рабом смазливенькой девчонки...

Он замолчал и судорожно сжав руки, произнес тихим голосом:

- Боже Всесильный! За что Ты меня так наказуешь?.. Послушай, Отто, - продолжал он спокойным, почти умоляющим голосом, - неужели просьбы твоего отца не имеют для тебя никакого значения? Скажи только одно слово и та, которую ты любишь, будет здесь. Ей воздадим почести, как будущей супруге рыцаря Отто Фон-Бяренгаупта. Согласен ли ты?..

Отто молчал, опустив голову на грудь. Отец с беспокойством смотрел на него. Подняв голову, юноша ответил твёрдым голосом:

- Отпусти меня к русским, здесь я чужой!..

Смертельная бледность разлилась по лицу Индрика. Судорожно сжались его кулаки. Он в изнеможении опустился в кресло... Наступило гнетущее молчание. Но это длилось не долго, Индрик пришел в себя, встал и вплотную подошел к сыну. Пристально глядя ему в глаза, глухо сказал:

- Я тебе больше не отец! Как рыцарь, как судья, я стою перед изменником!

Тяжелая рука Индрика поднялась и опустилась на щеку молодого человека

- Иди, теперь ты обесчещен!

С обнаженным мечом бросился Отто на отца, но остановился, задрожал всем телом и выбежал из комнаты.

Отто исчез. Ненависть Индрика к русским ещё более увеличилась. По его просьбе рыцари согласились вторично воспользоваться проходом под Наровой и попасть в Ивангородскую крепость.

Под покровом темной ночи рыцари поодиночке спускались в могилу и оттуда в узкое отверстие, пробитое Индриком под Наровой. Проход этот был настолько узкий, что только два человека могли идти рядом.

Едва прошли они в молчании до половины пути, как вдали, на противоположной стороне прохода блеснул огонь и послышались голова.

- Ад и проклятие! - произнес он шепотом, - измена!...

Началось беспорядочное отступление, происходившее крайне медленно из-за узости прохода. Индрик был ещё далеко от выхода, когда почувствовал, что русские приближаются и ему от них не уйти.

Видя неизбежную гибель, Индрик решил дорого продать свою жизнь. Он обернулся и лицом к лицу встретился... с сыном.

- Изменник! Ты умрёшь от моей руки! - закричал рыцарь и бросился на Отто, прикрывая таким образом отступление своих товарищей.

При свете факелов, тускло горевших в удушливой атмосфере подземно-подводного хода, завязался рукопашный бой. Одинаковая ярость выражалась на лицах двух противников, отца и сына, встретившихся злейшими врагами, готовых биться не на жизнь, а насмерть...

Глубокий стон вырвался из груди Индрика. Он покачнулся... Меч выпал из его рук... И в этот момент свод прохода обвалился, вода со страшным шумом прорвалась на место боя и с шипением и плеском поглотила всё..."


-------------------------------------------------""-----------------------------------------------


Знаток русской военной архитектуры XIV и начала XVI веков В.В.Косточкин ярко описывает внешний облик крепостей:

"Постройка Ивангорода в непосредственной близости с вражеским Германским замком и городом Нарвой является примером великолепного противопоставления русского крепостного ансамбля ливонскому. Такого противопоставления, вызывающего у всех восхищение, история зодчества больше не знает.

Возвышающиеся друг против друга остатки ливонского замка* и русской крепости совершенно различны по архитектурной форме и композиционному построению. Соразмерные и лаконичные объемы Ивангородской крепости, свободно раскинувшиеся на горе, кажутся легкими и стройными по сравнению с тесным и грузным комплексом Германского замка Нарвы, стоящего на противоположном берегу реки Наровы. Ивангородская крепость не производит такого гнетущего впечатления, как Германский замок и его неуклюжий, тяжеловесный донжон. ** Ивангородские стены и башни, благодаря желтовато - розовому связующему раствору, приобретает своеобразный красочный колорит, а в солнечную погоду кажутся легкими и золотистыми.

Особенно величественно выглядит Ивангород вечером, когда его стены и башни озарены лучами заходящего солнца: из желтовато-золотистой, крепость постепенно превращается в розовую, а затем в кораллово-красную. Когда же диск солнца скрывается за горизонтом, неосвещенный лучами солнца Ивангород окрашивается в мягкие и темно-сероватые тона, которые прекрасно сочетаются с дымкой наступающих сумерек. Крепость кажется мощной и строгой твердыней, зорко стоящей на страже русских границ. В этой изменяющейся цветовой гамме очень выразителен момент, когда лучи угасающего солнца в последний раз освещают Ивангородскую крепость и неуклюже - громоздкий массив Германского замка. В это время тяжелая и густая тень от высокого донжона замка ложится на сверкающие плоскости стен Ивангородской крепости и подчеркивает суровость той напряжённой средневековой обстановки, в которой существовали древние сооружения Ивангорода. В противоположность Ивангорода, Германский замок Нарвы, сложенный из тех же пород камня, но на свинцово - сером растворе, даже в самые безоблачные дни не теряет своей темной окраски. Его мрачный массив, слегка светлеющий в солнечную погоду, со всей силой подчеркивает красочность и живописность стоящей на другом берегу русской крепости. Не менее привлекательна крепость Ивангород и в пасмурные дни, когда черные тучи нависают над Нарвой. Сквозь сетку моросящего дождя, на фоне неба едва видны её контуры. Расположенная на вершине горы, она кажется ещё более недосягаемой со стороны враждебного ей Нарвского замка..."


* Когда писалась книга замок Германа только реставрировался и поэтому автор не мог видеть его восстановленным (прим. редактора)

** Донжон - главная башня замка (прим. С.Р.)


------------------------------------------------""--------------------------------------------------


Для любителей таинственных похождений и опасных приключений обе крепости представляют немалый интерес. Из уст в уста передавались и обрастали всё новыми данными бесчисленные легенды о якобы хранящихся в подземельях кладах, о замурованных в стенах скелетах, о золоте и драгоценностях, оставленных в погребенных войной и пожарами домах нарвских бюргеров. Эти разговоры будоражили головы молодежи особенно после 1945 года, когда большинство подвалов и подземелий города стало доступно для великого множества искателей приключений. Но на страже этих сокровищ стояли, вернее, лежали бесчисленные заминированные поля, лишившие жизни или сделавшие калеками целый пласт нарвской молодежи того времени.

До войны попасть в подземелье крепостей и оборонительного пояса города Нарвы (бастионы Глория, Виктория, и др.) не представляло большого труда. В стенах были прорублены входы, доступные проникновению каждого, в ком отсутствовал страх и было достаточно смелости.

Летом 1916 года у нас, учеников третьего класса гимназии, возникло решение обстоятельно обследовать подземелья Ивангородской крепости. Собралась группа в пять человек, в том числе был и я. Подготовку вели в строгой конспирации. Родители, конечно, ничего не знали о наших планах. Запаслись свечами, спичками, бечёвкой. На всякий случай имели при себе хлеб и воду. Решили проникнуть в подземелье крепости с восточной стороны, самой дальней от реки и имеющей полуоткрытые казематы, в которых ранее хранились запасы продовольствия крепостного гарнизона. Здесь были вырыты вертикальные колодцы, в которых мариновали огурцы, солили рыбу и капусту, хранили картошку. Кроме того, были колодцы, соединенные с рекой и ключами, для доставки воды при осаде крепости. Нас интересовали эти бесчисленные колодцы, обилие разветвлений и то, что предстоит передвигаться ползком из-за очень низких ходов.

Мальчишеский задор был настолько велик, что нас ничто не страшило и мы совершенно спокойно прочитали нацарапанную гвоздем на камне надпись следующего содержания:

"10 августа 1908 года в крепости баз вести пропали ученики Нарвской мужской гимназии Виктор Калашников и Сергей Ребане".

Руководство гимназии знало, что вопреки распоряжению педагогического совета, поддержанного родительским комитетом, гимназисты посещают подземелья. Поэтому время от времени в стенах гимназии проводились собеседования с учениками, но это мало помогало. Помню собрание учеников во главе с помощником классного наставника Александром Александровичем Найдёновым, который рассказал об исчезновении Калашникова и Ребане. Пропавших мальчиков долго искали пожарные и солдаты 92 Печёрского полка. Поиски ни к чему не привели. Вероятнее всего они провалились в какой-нибудь колодец и разбились, или утонули.

Местом сбора мы назначили деревянный мост через Нарову. Никто не видел, как мы скрылись в полуподвалах восточной части крепости. Сначала было светло, но, чем дальше мы уходили от входа, тем становилось темнее. Зажгли свечи. Замыкающий группы распускал верёвку. Сперва шли в полный рост не нагибаясь, но, чем дальше продвигались, тем уже и ниже становился проход, выбранный нами для путешествия внутрь крепости. Вскоре уже ползли ничком по влажным и скользким камням подземелья. Ход постепенно кругами опускался. Ощущался недостаток воздуха. То и дело гасли свечи. Хорошо, что запасы спичек у нас были неограниченны. Затрудняюсь сказать, сколько времени мы шли, продвигались на корточках и просто ползли, часов ни у кого не было, но только вскоре послышались разумные голоса, предложившие вернуться обратно. Тем более, один за другим следовали подземные колодцы. Камни, брошенные вниз, летели довольно продолжительное время, прежде чем раздавался плеск. Опуская в некоторые колодцы свечи, мы видели черные ниши толи проемов, толи пещер, толи ходов, проложенных ниже нашего хода. Опускаться никто не дерзнул и эти колодцы мы обходили с большой осторожностью. Никаких следов прохождения здесь людей нам обнаружить не удалось.

Вздох облегчения вырвался у каждого из нас, когда мы вернулись обратно в солнечный день, наполненный чистым, прозрачным воздухом. И мы не столько устали от проделанного путешествия, сколько от той темноты, которая, как липкая паутина обволакивала нас в подземельях, затрудняя дыхание и заставляя учащенно биться сердце в предчувствии постоянно неизведанного впереди.

Никогда больше я не стремился проникнуть в "тайны" нарвских подземелий.


Но помимо моей воли пришлось опять коснуться этих подземелий, когда мой сын, как и многие его сверстники, стал пропадать в развалинах старого города на Вышгороде, пропуская даже уроки. Когда мы возвратились в Нарву в 1957 году, то жили в казарме по ул. Хайгла, а учился сын в 3-ей школе и каждый день преодолевал развалины как полосу препятствий и довольно часто эта полоса становилась для него непреодолимой. Первое, что здесь привлекало, это развалины ратуши. Сохранившиеся и уходящие ввысь стены создавали впечатление замкнутого пространства и желание проникнуть вглубь под эти стены, благо ходов в подземелье было достаточно. В подземельях ратуши на каждом шагу торчали из замшелых стен крюки с цепями для приковывания к ним преступников, под гранитными плитами подвалов скрывались склепы богатых горожан. В стоявших рядом старинных домах подвалы так же притягивали своей древностью, ходами сообщения, позволявшими войти в подвал ратуши, а выйти из подвала музея Лаврецовых или домика Петра Великого. Мне даже не надо было спрашивать у сына, где он был. По чумазому лицу, терпкому запаху дыма, разорванным брюкам и рубахе всё было ясно. Эти путешествия добавили в моё знание о крепостях и подземельях Нарвы новые штрихи. За достоверность этих сведений я не ручаюсь, может быть это плод буйного воображения моего сына.


Рассказ о подземельях бастионов и старого города.


Недалеко от старой пристани в теле бастиона Виктория до сего времени сохранился вход в подземелья Темного сада. До войны он был плотно закрыт обитой жестью дверью. После войны дверь исчезла и туда могли проникнуть все желающие. Таково состояние этого входа и сегодня. Из входа течет источник далеко не чистой воды, видимо часть канализационных сетей города кончается на этом месте. Вход довольно низок, но, войдя внутрь, увидишь, как влево и вправо уходит высокий сводчатый ход, освещаемый проделанными в стене окнами. Если идти вправо, то ход метров через 100 упирается в стенку из бута. Если преодолеть эту стену, то подземный ход, прорубаясь через размывы, уходит в недра бастиона Хонор хорошо укрепленного и оборудованного немцами во время войны. Укрепляли бастион немцы не от хорошей жизни. Наверху стояла батарея зенитных орудий и её необходимо было обслуживать и иметь помещения для боезапаса и размещения войск. Вход вправо понижается и на углу бастиона, там, где он выходит к реке опускается ниже уровня воды. Эта вода служит препятствием для основной массы искателей приключений, но открывает новые возможности для тех, кто преодолевает эту водную преграду. В 1957 году, сын рассказывал, что, поднырнув и задержав дыхание, можно было преодолеть это водную преграду и вынырнуть в ходу, пролегающему вдоль побережья реки. В 70-х годах это стало невозможным и преодолеть препятствие можно было только с аквалангом. Кроме того, строители, занятые реставрацией стены бастиона, заложили смотровые отверстия вдоль стены и темнота там стала полная. Ход вдоль стены, как ни странно, остался чистым, без груд бута и обрушенных стен. Кроме того, в южной части хода, в том месте, где кончается бастион и начинается крепостная стена и где раньше были ступени выхода из Темного сада, сохранились ступени ведущие вверх и вниз. Ступени, ведущие вверх выводят на верхний уровень ходов, прорытых под Темным садом. Вниз ступени ведут в нижний ход под Темным садом, куда после войны попала вода* и сегодня доступ туда закрыт. Реставрируя этот участок бастиона, реставраторы также заложили все проёмы, позволяющие переходить с этажа на этаж. Кроме того, в северной части Темного сада, на территории детского сада, достаточно хорошо сохранился северный вход в подземелья бастиона Хонор. Бетонированные ступени выводят на верхний уровень вполне чистого и светлого помещения с большими окнами и решетками на них. Во время войны тут видимо что-то было и помещение сохранилось в том же виде до сего дня. Ступени ведут и ниже, но опять зеркало воды преграждает путь.

В западную часть бастиона Хонор вход осуществляется через бастион Глория. Опустившись двумя ярусами в бастион Глория, сводчатый ход ведет вправо под стоматологическую поликлинику и влево вдоль инфекционной больницы. Левый ход сохранился очень хорошо, и на сегодняшний день может служить лучшей достопримечательностью города, если его очистить от камней, застеклить оконные проёмы, провести электричество.

Ход вправо более сложен, ибо часто завален обрушившимися сводом. Кроме того, ход имел связь с подземными ходами старой части города (как впрочем и левый ход). Но, преодолев завалы, можно было выйти к чудом сохранившейся и полностью засыпанной землей башне, которая расположена в 15-20 метрах правее стоматологической поликлиники. По всей видимости, эта одна из двух башен Императорских ворот, главных ворот города в XVII веке. Два верхних яруса этой башни не затоплены и во время войны служили боевым складом для немцев. До сего дня в стенах этой башни лежат тонны взрывчатки как наверху, так и на первом этаже под водой.

Левый ход проходит до общежития на ул. Коммунаров 17 и далее прерывается, так как ров и стены завалены мусором, хламом, землей и прочими отходами послевоенного города. Где-то посередине хода есть дополнительный проход под полковые казармы на бастионе Глория, и далее, но в очень плохом состоянии, где действительно иногда приходится пробираться ползком.

Самые интересные и наиболее сохранившиеся подземные помещения, находятся почти в центре старого города, начиная от полностью исчезнувшего бастиона Фама. По словам Алексея, они с ребятами наткнулись на хорошо оборудованные, сухие и с проведённым электричеством ходы от казарм и складов на ул. Коммунаров в сторону реки. Он мне сказал, что там после войны были склады Нарвского хлебопекарного комбината и до сих пор вход туда закрыт прочными дверями и замками. Где вход в эти подземелья он мне не рассказывал, да я и не очень этим интересовался.


* Прорыв воды в нижние этажи нарвских укреплений был спровоцирован разрушением дренажных довоенных сооружений и варварским строительством в старой части города после войны (Выход городских канализационных вод в северной части Темного сада между бастионами Виктория и Хонор не только затопил все нижние этажи, но и разрушил и продолжает разрушать, то, что построено нашими предками. Строительство насосных станции в районе автомобильного моста и под Темным садом разрушили все подземные сооружения, предотвращающие затопление нижних этажей городских укреплений).


3.Нарва принимает гостей


Наш город во все времена привлекал внимание государственных деятелей, представителей науки, искусства, литературы. Нарва буквально очаровывала стариной, крепостями, живописной рекой и водопадами, узкими, закованными в холодный камень древними улицами, готикой, порталами, барельефами, романтикой легенд...

Нарва принимала Великого князя всея Руси царя Ивана IV Васильевича Грозного. Частым гостем после победы над шведами под Нарвой здесь бывал преобразователь России Петр Великий. С ним приезжала его вторая жена, императрица Екатерина I-ая и их дочь Елизавета Петровна.

Проездом останавливался император Александр III. За происходившими в районе Нарвы в августе 1890 года большими манёврами наблюдал германский император Вильгельм II. Приезжали представители шведской королевской династии: шведский король Густав II Адольф (основатель Юрьевского-Дерптского-Тартуского университета), потерпевший поражение в Полтавском бою король Карл XII. В период буржуазной Эстонии из Швеции в Таллинн и Нарву приезжали престолонаследник Густав Адольф (1932г.) и спустя четыре года его сын Густав.

Из-за осеннего бездорожья в ожидании заморозков и первопутки в Нарве на неделю задержался в 1784 году ехавший на перекладных из Петербурга в Белоруссию поэт Гаврила Романович Державин. В центре города на Гельзингерской улице он снял небольшую комнату у старушки-немки. Каждое утро поэт уходил из дома и возвращался вечером, наслаждаясь красотами старинного города, знакомился с его достопримечательностями, особенно интересовался экспонатами музея Петра Великого. Несколько раз выезжал на места сражений русских со шведами. Допоздна занимался литературной работой. В Нарве поэт написал "Видение музы" и закончил оду "Бог".

В 1817 году городские власти получили из Петербурга депешу, что Нарву проедет прославленный русский полководец, генералиссимус, Михаил Илларионович Голенищев - Кутузов. Героя Бородинского сражения император Александр 1 направлял за границу для ликвидации остатков наполеоновских войск в Европе. Известие всполошило Нарвский городской совет. Бургомистр зачитал документ, предложив подчиненным высказаться, как встретить генералиссимуса. Все усложнялось тем обстоятельством, что именитый сановник не собирался быть в городе, а должен был проследовать через город не останавливаясь.

В указанный день вблизи городских ворот, где проходил тракт, собрались официальные лица. Бургомистр повторял текст приветствия. Моросил осенний дождь. Встречавшие промокли, но старались не пропустить карету Кутузова, внимательно следя за каждой проезжавшей мимо повозкой. Проехало несколько телег, груженых сеном. К вечеру тихой рысцой пробежала запряженная в простую телегу пегая лошадка. Сидели возница и какая-то укутанная в темный плед фигура. На них никто не обратил внимания. До ночи простояли у ворот встречавшие. Больше всех злился бургомистр. Ему, как немцу, так трудно было выучить на память приветственную речь на русском языке. Через несколько дней из Петербурга поступила новая депеша, в которой интересовались, когда и при каких обстоятельствах Нарву миновал Кутузов. Тут-то и выяснилось, что пегая лошаденка везла закутанного в плед царского посланника.

Направляясь в мае 1789 года в заграничное путешествие, на короткое время в Нарве задержался писатель-историк, придворный историограф Александра I, Николай Михайлович Карамзин. О Нарве он, между прочим, писал:

"...немецкая часть Нарвы, или, собственно, так называемая Нарва, состоит по большей части из каменных домов... Другая, отделенная рекою, называется Ивангород. В первой все на немецкую стать, в другой все на русскую. Тут была прежде наша граница - о Петр, Петр!.."

Даже такая богатейшая история Нарвы с её архитектурными памятниками не имела бы такого очарования и прелести, отними от нее реку Нарову. Беря свое начало от Чудского озера, иначе именуемого Пейпус, она на протяжении 75 км. до впадения в Финский залив много раз меняет свой облик.

У истоков, где расположены крупные села Сыренец и Скамья, река плывет широко и плавно. В весеннюю пору разливается по обоим низменным берегам. Через 12 км. картина меняется. Правый берег становится выше и круче, ускоряется течение реки, на её поверхности появляются огромные валуны ледникового периода.

Начинаются Скарятинские пороги. Суживаясь в поворотах, река устремляется вниз по каменистому скату. Далеко по окрестностям разносится неумолчный шум бурных потоков воды. Бурлящая поверхность воды дышит постоянно стелющимися парами...

Окончилась у деревни Омут пятикилометровая гряда порогов. Река спокойно вступает снова на широкий путь. Припал к реке низкий левый берег. На правом высоком берегу к реке вышел лес.

В пригороде Нарвы, ниже Кулги, река расчленялась на два русла, образовав два водопада. Между ними вклинился небольшой остров, в шведское время получивший название Гренхольм, позднее названный Кренгольм.

Петр Великий обратил внимание на огромное значение водопадов: "Здесь место удобное работать водой. Оно выгодно и полезно будет нашему государству!". Лишь спустя сто с лишним лет идея Петра была воплощена в жизнь.

В начале 1800 года купец Момм, используя даровую силу воды правобережного водопада построил Суконную фабрику. Вслед за ним барон Штиглиц соорудил льнопрядильную фабрику. В 1875 году водяные колеса левобережного водопада привели в действие станки крупнейшего в то время в России текстильного предприятия - Кренгольмской мануфактуры. В 1868 году примитивные водяные колеса заменили мощными турбинами.

Сверкавшие ослепительными каскадами водяных брызг водопады во все времена служили темой поэтов. Поэт П.А. Вяземский, посетивший в 1825 году Нарву, посвятил водопаду следующие строки:

Несись с неукротимым гневом,

Мятежной влаги властелин!

Над тишиной окрестной ревом

Господствуй буйный исполин!

Жемчужиной, кипящей лавой,

За валом низвергая вал,

Сердитый, дикий, величавый

Перебегай ступени скал!

Но как вокруг все безмятежно,

И, утомленные тобой,

Как чувства отдыхают нежно,

Любуясь сельской тишиной.

Твой ясный берег чужд смятенью,

На нем цветет весны краса...

И вместе миру и волненью

Светлеют те же небеса!


4. Обилие храмов и церковные смуты.


Попадая впервые в Нарву каждого поражало обилие в городе церквей и храмов, разных по их принадлежности к различным вероисповеданиям.

Обратимся к статистическим данным, относящимся к 1924 году. Население Нарвы составляло 25 936 человек; из них:


эстонцы

русские

немцы

евреи

поляки

другие национальности


16 958


7 496


442


301


214


525


У почти семнадцатитысячного эстонского населения три церкви: две лютеранских кирхи - Александровская в Иоахимстале и Петровская на углу Вестервальской улицы и одна православная Никольская церковь* на Ивангородской стороне рядом со Знаменской церковью.

Наибольшее количество храмов приходилось на русское население. Десять на семь с половиной тысяч человек. В центре города на Вышгородской улице Спасо-Преображенский собор (1) и соседствующая с ним, находящаяся в одной церковной ограде, Никольская церковь (2). На Вестервальской улице церковь Владимирского братства (3). Около железной дороги Кренгольмская Воскресенская церковь (4). Два храма в Ивангородской крепости Успенская (5) и Никольская (6) церкви. На Ивангородском форштадте Знаменская (7) церковь, храм Иверской женской трудовой обители (8), кладбищенская церковь Петра и Павла (9). В парке Льнопрядильной мануфактуры Штиглицкая Троицкая церковь (10)...

Немцы молились в огромной кирхе на Кирпичной ул. Отдельные храмы имели поляки (костел на Военном поле), шведы и финны на Широкой ул. У евреев имелась синагога на Гельзингерской ул., рядом с ратушей.

Итого в городе было построено 17 храмов. Кроме того, в Нарве имелось несколько молитвенных домов баптистов и адвентистов. Говоря о церквях, не могу не вспомнить о церковных неурядицах в конце двадцатых, начале тридцатых годов на почве совершения богослужений по старому и новому стилям.


* Часть эстонцев исповедовала православие


До тридцатых годов Эстонская православная церковь, возглавляемая Митрополитом Таллиннским и всея Эстонии Александром, подчиняла себе все без исключения православные русские приходы Таллинна, Нарвы, Тарту и других городов, а также русские деревенские приходы Печерского края, Принаровья и Причудья. Церковная власть сперва относилась безразлично к тому, по какому стилю совершаются богослужения в православных храмах, но когда споры старостильников и новостильников перешли всякие границы, перейдя в ярко выраженную смуту, угрожая спокойствию и миру прихожан, Митрополит Александр в самой категорической форме потребовал, придерживаясь западной ориентации, чтобы православные русские приходы отправляли богослужения только по новому стилю, ссылаясь на то, что в Эстонии государственные праздники отмечаются по новому стилю.

Брожение умов русских верующих не только не утихало, а наоборот, разгоралось с новой силой. Старостильники не унимались, требуя следовать указаниям Московской Патриархии. Неловко чувствовал себя возглавлявший русские православные приходы, проживающий в Нарве архиепископ Нарвский и Изборский Евсевий, который действовал по указаниям Митрополита Александра и потому совершал богослужения в Спасо-Преображенском соборе по новому стилю. Евсевий вел осторожную политику, стараясь не прекословить высшей церковной власти и вместе с тем быть в хороших отношениях со старостильниками. Не секрет, что в душе сам он был противником нового стиля в церкви.

Ортодоксальные православные в Нарве, никак не соглашавшиеся признать новый стиль, обратились к Митрополиту Александру с петицией, под которой подписалась не одна сотня верующих, с просьбой предоставить в её распоряжение один из храмов в городе, для отправления служб по старому стилю. Церковные власти пошли на уступку и предали старостильникам Никольский храм в ограде Спасо-Преображенского собора. Дело доходило до курьезов. Когда архиепископ Евсевий совершал по новому стилю пасхальную заутреню и под веселый перезвон колоколов пели "Христос Воскрес", тут же по соседству, буквально в двух шагах, в Никольской церкви, священник, облаченный в черную ризу, проводил великопостную службу. Не один раз по ошибке молящиеся попадали не в тот храм и не на ту службу.

Антагонизм на почве стилей продолжался. Чтобы его прекратить, правительство, за подписью главы государства К. Пятса и министра внутренних дел и юстиции Андеркоппа, опубликовало 18 марта 1933 года следующее распоряжение:

"По всей Республике действует новый, т.е. грегорианский календарь. Поэтому все официальные и частные учреждения, организации и общества и их союзы, равно граждане во всех своих делах обязаны руководствоваться только этим календарем".

Это решение правительства не только не внесло умиротворения, но еще больше озлобило старостильников, которые открыто выступали против духовенства, вынужденного подчиниться директивам сверху.

В июне 1933 года Эстонское правительство возглавлял премьер-министр, профессор Тартуского университета Яан Теннисон. К нему на прием явилась делегация русских православных деятелей, вручившая заявление с просьбой вмешаться в церковную неразбериху. К заявлению прилагались протоколы, свидетельские показания и другие документы, свидетельствовавшие о нарушениях порядка во время богослужений в православных церквях. Священники вынуждены были неоднократно прекращать службы. Приводился такой пример. В мае 1933 года, во время престольного праздника в Георгиевской церкви деревни Сенно, Печорского края - служба проходила по новому стилю. Молящихся было сравнительно не много. Неожиданно в храм ворвалась группа хулиганствующих старостильников и учинила грандиозный скандал. Во время чтения акафиста в адрес притча раздавались непристойные выкрики. Хор отказался петь. Проповедь настоятеля Соковенина неоднократно прерывалась бранью. А когда священник предложил прихожанам для следования с крестным ходом взять иконы и хоругви, раздались голоса: "Не берите икон! Не ходите! Пусть идет один!"

- Правительство, - сказал внимательно выслушавший делегацию Я.Теннисон, - не намерено вмешиваться во внутренние дела церкви. Отменять изданный декрет о новом грегорианском календаре невозможно, так как это нарушило бы общий порядок в нашем государстве.

Безрезультатным оказался визит делегации к Митрополиту Александру. Глава Эстонской православной церкви сказал, что "новый стиль эстонская православная церковь приняла с благословения Патриарха Московского и всея Руси Тихона в 1920 году, о чем это решение повторил Поместный Собор в 1932 году.

Ни под каким видом не приняло новый стиль старообрядчество Причудья. В праздники по новому стилю, рыбаки, огородники, мастеровые старообрядческих деревень работали, зато в старостильные церковные праздники никто из них не трудился, утром и вечером их молельни были переполнены.

Об этом стало известно в правительственных кругах. Соответствующие указания на местах получила полиция. Без стеснения констебли являлись во время служб в старообрядческие храмы и в административном порядке взыскивали со старообрядческого наставника штраф.

Подобные меры не приводили к положительным результатам, а наоборот, озлобляли население, вызывали всеобщее недовольство. Штрафы не помогали, население тут же собирало деньги и отдавало наставнику.

С жалобой на действия полиции старообрядческие приходы делегировали к главе правительства в Таллин видного общественного деятеля Мустве г-на Гужова, который заявил, что старообрядцы ни при каких обстоятельствах не откажутся от своих древних традиций. Гужов разговаривал с Теннисоном в чрезвычайно резкой форме, не стесняясь в выражениях, допуская бестактности.

Напрасно Тыниссон пытался убедить Гужова быть лояльным к решениям правительства и не противодействовать им. Невоздержанный, острый на язык Гужов, бросил такую фразу: "Нас, старообрядцев, не сломал Петр Великий, неужели вы справитесь с нами? Ничего не выйдет!".

Гужов не вернулся в Мустве. Распоряжением министра внутренних дел ему было запрещено проживание в Причудье.

Постепенно вопрос о стиле сошел с повестки дня. Русская православная церковь подчинилась правительственному решению. Старообрядцев оставили в покое, предоставив им полную свободу совершать богослужения по старому стилю.


5. В Нарвской мужской классической гимназии.


В августе 1913 года я переступил порог Нарвской классической мужской гимназии. На стыке трёх улиц: Ровяной, Широкой и Богаделинской в конце восемнадцатого века было построено двухэтажное каменное здание, которое в 1847 году от барона Велио приобрело министерство народного просвещения, открыв в нём высшее уездное училище. Через тридцать лет, в 1877 году здание отдали под помещение классической, сначала четырёхклассной, потом шестиклассной прогимназии, а в 1881 году преобразовали в полную (восьмилетнюю) гимназию. Здание настолько обветшало и было неудобно для занятий учеников гимназии, что потребовался капитальный ремонт. Его произвели на средства почетного попечителя гимназии, народного головы Адольфа Фёдоровича Гана, носившего в ту пору чин статского советника. На эту цель он пожертвовал 12300 рублей.

Гимназия называлась мужской потому, что в ней учились только мальчики. Преподавание латинского и древнегреческого языка объясняло, почему мужская гимназия ещё называлась классической. По соседству на Ровяной улице находилась женская гимназия.

Экзаменоваться здесь было значительно легче, чем в Москве. Оценки получил не ниже четверок. В гимназии на занятия я пришел в полной гимназической форме. На мне была светло - синяя шинель с блестящими, под серебро, пуговицами, на голове синяя фуражка с белым кантом и металлическим значком над козырьком, сплетённые две дубовые ветки и буквы Н и Г (Нарвская гимназия). Костюм выглядел простым и строгим. Чёрные брюки, куртка из чёрного сукна, ремень с металлической пряжкой, с врезанными в неё буквами Н и Г. Прическу имели право носить только ученики старших классов. Малыши обязаны были стричь волосы наголо. У старшеклассников имелись ещё привилегия - они могли носить усы.

Серьёзное внимание обращалось на изучение иностранных языков. Со второго класса велось преподавание латинского и французского языков, а с третьего - немецкого. За год до моего поступления в гимназию преподавание древне - греческого языка было отменено. Обязательным предметом для учащихся всех вероисповеданий был предмет - Закон Божий. Занятия проводили ксендз, пастор, раввин и православный священник. Требования к познанию Закона Божьего было ничуть не меньше, чем скажем, к математическим наукам. Неуспевающие по Закону Божьему получали переэкзаменовки. Помню, как в 1915 году священник Кочуров оставил на второй год плохо занимавшегося по этому предмету моего товарища по классу Лебедева.

Учились все вместе: русские, эстонцы, немцы, евреи, поляки, татары, причем, что характерно, среди ребят никогда не возникало национальной вражды.

До 1906 года директором Нарвской мужской гимназии был Константин Алексеевич Иванов, одновременно преподававший историю. Не лишенный поэтического дарования, он писал стихи, печатался в газетах и журналах. Его я не застал, но случайно мне попало в руки его стихотворение, посвященное Нарве:


Ты Нарва, мне мила преданьями живыми,

В туманах времени давно угасших дней,

Стенами старыми и башнями над ними,

И всем, что говорит о древности твоей.


Ты, Нарва, мне мила и внешностью красивой,

Любуюсь я красой твоих холмов, долин

И мощною рекой суровой, торопливой,

Несущейся вперёд - во мглу морских пучин.


Ты, Нарва, мне мила и близостью природы.

Природы голоса здесь более слышны.

В тебе сильней разгул январской непогоды,

Пленительный возврат чарующей весны.


Куда б я не ушёл, как до сих пор, послушный

Грядущих перемен виновнице - судьбе,

Далёкий от тебя, к тебе не равнодушный,

Я буду вспоминать невольно о тебе...

При мне директором гимназии был Алексей Иванович Давиденков, все восемь лет до окончания мною гимназии. Небольшого роста, сухой, чуть сутулый с очками в золотой оправе на горбатом носу, - таков был его внешний облик. До приезда в Нарву А.И. Давиденков состоял директором 2-ой Петербургской гимназии. Революционные вихри 1905 года всколыхнули умы учеников, присоединившихся к требованиям питерских рабочих улучшить их материальное положение. Начальство в поведении Давиденкова усмотрело слабость и нерешительность и он был сразу же переведён в Нарву. Такая, пусть даже недалёкая ссылка из столицы наложила свой отпечаток на его характер и поведение в стенах Нарвской гимназии. За Давиденковым наблюдалась осторожность и осмотрительность в решениях принципиальных вопросов. Ему присущи были замкнутость, немногословие, выдержка и во всех случаях удивительное спокойствие. Он никогда, ни при каких обстоятельствах, не повышал голос. Его внутреннее волнение обнаруживалось только бледностью щёк, которые в таких случаях покрывались чуть розовым цветом, и по дрожавшей нижней губе. В понимании учеников, за глаза называвших директора "макака", он был непреклонным, неуступчивым педантом.

Характерно, что Алексей Иванович Давиденков оставался бессменным директором гимназии в царское время, в период февральской и октябрьской революции, занимал эту должность при немцах, при советской власти и во времена буржуазной Эстонии. Он был не только директор, но и преподавал латинский язык. Своё образование он получил на филологическом факультете Лейпцигского университета.

Когда министерство просвещения буржуазной Эстонии потребовало от русских педагогов незамедлительно изучить эстонский язык, особенно от директоров учебных заведений и заведующих начальных школ, А.И. Давиденков был один из первых, кто в совершенстве познал язык и настолько основательно в теории, что многие эстонцы обращались к нему за советами.

В 1928 году 75 летнего А.И. Давиденкова гимназия торжественно проводила на пенсию, а уже через два года ученики и общественность хоронили его на Ивангородском кладбище.

Полной противоположностью директору был инспектор гимназии, состоявший в этой должности с 1906 года, Карл Карлович Галлер, преподававший, как и директор, латинский язык.

Только один внешний вид Карл Карловича заставлял трепетать сердца учеников. Копна густых, тёмных с сединой, длинных волос, зачёсанных назад, в пылу раздражения инспектора разлеталась в разные стороны. Чёрные брови густо свешивались над тёмными глазами, в минуту гнева сверкали ярче молнии. И если к этому прибавить громоподобный голос, то станет понятным, почему ученики, особенно учащиеся младших классов, так его боялись. Горячий и неуравновешенный "Карла", такое ему дано было прозвище в гимназии, буквально в один момент мог вспыхнуть, загореться и тогда горе было тому, кто вызвал в нём такое состояние. Не стесняясь, он хватал провинившегося за шиворот и награждал подзатыльником.

Нарушителей дисциплины он самолично вышвыривал из класса и тут же ставил в журнал единицу. Отличный знаток своего предмета, он увлекательно и интересно проводил уроки латинского языка, мог заинтересовать любого лентяя. Стоило ученику ответить на вопрос Галлера какую-нибудь глупость или несуразность, он его сразу же сажал на место и ставил единицу. Двойка ставилась, когда Галлер убеждался, что ученик не выполнил домашнего задания, пользуется подсказками и шпаргалками. Галлер гонял по всему курсу чуть ли не половину урока. Единицу исправлять не требовалось. Имея рядом четвёрку можно было быть уверенным в положительной оценке за четверть, а то и даже хорошей отметки.

Уроки латинского языка не обходились без истошных криков Галлера в адрес учеников - дурак, идиотина, негодяй. Нередко книга, вырванная из рук ученика пролетала весь класс. Вывести Галлера из равновесия не составляло большого труда. Тогда он становился просто страшен. Пенсне слетало с его мясистого носа и не падало на пол только потому, что держалось на шнурке, прикреплённым к обшлагу сюртука. Он кричал, топал ногами, но быстро остывал и как ни в чём не бывало спокойно продолжал вести урок.

Однажды в нашем классе произошёл такой случай. Галлер вызвал к доске Павла Исакова, впоследствии учёного агронома, ответственного работника в министерстве сельского хозяйства. Павел не смог просклонять указательное местоимение. Старенький учебник полетел под потолок, листы разлетелись в разные стороны. В журнале появилась жирная единица. Галлер крикнул: "Отправляйся дурак на свое место!" Исаков не пошелохнулся, стоял недвижим. Галлер это чрезвычайно удивило. Обычно ученики в таких случаях быстро ретируются.

- Ты собираешься, Исаков поднять книгу, - спокойно спросил Галлер и тут же водрузил на нос болтавшееся на шнурке пенсне. Павел Исаков по прежнему стоял недвижим и вызывающим взглядом смотрел в глаза Галлера.

- Кому я говорю?! Марш за книгой и на свое место!

- И не подумаю ... Я не бросил, не я и поднимать стану! - невозмутимо ответил Исаков.

Каждый из нас ожидал, что сейчас разыграется грандиозный скандал, что строптивому Павлу не сдобровать. Никакой бури не произошло. Вопреки обыкновению Галлер не вспылил, взял в руки журнал, вызвал к доске другого ученика, а Исаков до конца урока оставался стоять у кафедры.

И все-таки мы все любили Галлера. Прощали ему резкость, вспыльчивость, невоздержанность на язык, потому что знали, что под внешней оболочкой грозного, неуравновешенного инспектора и педагога таится добрая и ласковое сердце, не способное мстить, быть злопамятным, причинять неприятности. В нем отлично умещались гнев и ласка, вспышка и доброта, горячность и человеческое отношение.

Вне стен гимназии Галлер был мягким, участливым, добрым наставником и другом учеников. Встречая на улице своего ученика, обязательно его остановит, спросит, куда идешь и зачем, поинтересуется, как поживают родители, все ли дома благополучно и если узнает про домашнее несчастье обязательно утешит, выразит сочувствие. Немногие знали, что он из своих средств оказывал материальную помощь наиболее нуждающимся ученикам, но делал это потихоньку, незаметно.

Как педагог, опытный с долголетней практикой Карл Карлович Галлер умел привить ученикам любовь к преподаваемому им предмету. Древний латинский язык на его уроках становился омоложенным, красивым, вдохновенным. Он выразительно читал нам стихи Овидия, Надсона, подмечая в них глубокое содержание, музыкальность и изысканность форм, неоднократно напоминал, что латинский язык является основой всех иностранных языков, в особенности французского и итальянского, без него немыслима жизнь культурного человека, специалистов в области медицины, фармакологии, ботаники, зоологии и юриспруденции.

Если я полюбил латинский язык и имел по нему приличные знания, то в этом большая заслуга Карла Карловича Галлера. В седьмом и восьмом классах я имел возможность давать уроки латинского языка учащимся младших классов. Как репетитор, имел приработок и довольно основательный.

Будучи немцем по происхождению, К.К. Галлер считал себя русским и посещал только православную церковь.

До революции в нашей гимназии, как в других среднеучебных заведениях существовал порядок, когда в царские дни ученики обязаны были в организованном порядке являться в храм на торжественное богослужение. За нашей явкой в Спасо-Преображенский собор ревниво следил Галлер. Отсутствие без уважительной причины влекло снижение отметки по поведению и вызов родителей. В царские дни директор гимназии Алексей Иванович Давиденков и инспектор Карл Карлович Галлер являлись в собор в парадной форме. У директора, одетого во фрак с Анненской лентой через плечо, в руках его было треуголка, сбоку висела шпага. Галлер выглядел скромнее в новом сюртуке. Зато медали и шпага украшали и его. Ученики любили наблюдать за поведением на богослужении К.К. Галлера. Выглядел он необычайно привлекательно. Волосы были подстрижены и приглажены, аккуратно подстрижена седенькая, жидкая борода.

К.К. Галлер по-особенному осенял себя крестным знамением, что вызывало среди учеников весёлое оживление. Крестился он слева направо по католическому обряду, а не справа налево, как предусматривает положение православной церкви.

В обычной обстановке, вне стен гимназии К.К. Галлер являлся грозой для учеников старших классов гимназии, которые позволяли себе после десяти часов вечера прогуливаться на бульваре, или устраивать свидания с гимназистками в Тёмном саду. Он мог совершенно неожиданно вынырнуть из темноты и, как говорится, на месте преступления застать влюбленную парочку. В момент голубки разлетались в разные стороны и исчезали по домам. Если только К.К. Галлер узнавал провинившихся, на следующий день учинялась расправа. Вызывались родители, снижалась оценка за поведение. Директриса женской гимназии созывала учениц того класса, в котором училась провинившаяся гимназистка. В присутствии всех происходил разнос и выносилось строгое предупреждение.

В должности инспектора гимназии К.К. Галлер проработал 18 лет. Он умер 30 марта 1924 года в возрасте 74 лет.


-----------------------------------------------""----------------------------------------------------


Тридцать девятый выпуск Нарвской классической мужской гимназии 1921 года, которым завершилось мое среднее образование, тесно связан с именем старейшего нарвского педагога, преподавателя математики и наставника нашего класса Константина Егоровича Пшеницына. Он уроженец Нарвы, среднее образование получил во 2-ой Петербургской гимназии, по окончании которой поступил на физико-математический факультет Петербургского университета, где кафедрой астрономии руководил известный профессор С.П. Глазенап. По окончании университета К.Е. Пшеницын с 1886 года стал преподавателем математики и физики в Нарвской гимназии.

Егорыч, - так называли его ученики, - внешне ничем примечателен не был. Среднего роста, умеренной полноты, с небольшой остроконечной бородкой и короткими усами, седыми, стриженными под бобрик волосами, спокойного характера, с чуть заметной постоянной улыбкой на лице, - таким он был на уроках. Объясняя предмет или спрашивая ученика, он постоянно держал правой рукой кончик бороды. Ходил в сюртуке, полы которого были вечно испачканы мелом. Жил он на Ивангородской форштадте в собственном кирпичном одноэтажном доме на Госпитальной улице. После смерти жены - Марии Ивановны, переехал в центр города на Кузнечную улицу.

Переходя к описанию душевных качеств Константина Егоровича я должен заметить, что он не отстранялся от учеников, закончив уроки, не прерывал с ними связь, а наоборот, старался приблизить их к себе, интересовался личной жизнью каждого, приглашал к себе на квартиру, где, как бы между прочим заводил беседы на научные темы, пополняя наши знания в области физики, химии, астрономии. Мы собирались небольшими группами по 10 - 12 человек в его уютной тёплой квартире. Получалось нечто вроде внешкольных дополнительных занятий, интересных по содержанию и способствовавших усвоению полученных на уроках знаний.

Егорыч был подлинным другом нашего выпуска. С ним можно было быть откровенным, каждого из нас он отлично понимал, деликатно указывал на наши недостатки, стремясь их исправить путем внушения, добрым словом, примерами своего большого жизненного опыта. Не таясь, перед ним открывали свои молодые сердца, спрашивали, советовались, задавали недоуменные вопросы и всегда получали исчерпывающие, полноценные ответы. Беседы получались столь интересными, что не хотелось уходить, но Егорыч напоминал о необходимости возвращаться домой, чтобы у родителей не возникало сомнений и опасений в отношении нас. Егорыч не скрывал перед своими знакомыми и коллегами учителями, что у него постоянно бывают ученики.

- Для меня это самая большая радость в жизни! Ведь я одинок, с кем я могу поделиться своими радостями и печалями? Только с учениками!

Каким непохожим на своего предшественника К.К. Галлера был назначенный в 1924 году новый инспектор гимназии Константин Матвеевич Антропов. Этот пост он занял после моего окончания гимназии. Преподавал он математику. Мне не пришлось у него учиться. Лишь в исключительных случаях, когда болел Егорыч, Антропов проводил занятия по математике. Всегда выдержанный и спокойный, требовательный к знаниям и дисциплине Константин Матвеевич отличался педантичностью и как говорили о нём в гимназии "мягко стелил и спуску не давал". Уроки К.М. Андропова хорошо знал по рассказам выпускников гимназии, моих друзей более поздних выпусков.

Спрашивал он тщательно, строго, любил проверять пройденное.

- Не усвоив основательно старого, не познаешь нового, - любил говорить Константин Матвеевич Андропов.

В связи с разрухой, вызванной войной и революциями, большинство учащихся находилось в бедственном материальном положении. Гимназисты приходили в школу полуголодные, плохо одетые, в равной обуви. К.М. Андропов не мог оставаться равнодушным к судьбе учащихся и благодаря его хлопотам перед городским головой Нарвского совета Дауманом удалось добиться получения всеми учащимися гимназии в большую перемену бесплатного сладкого чая с белым хлебом.

Дочь Константина Матвеевича - Евгения Константиновна Антропова, тоже педагог Нарвской мужской гимназии и позднее русской гимназии, пережила всех своих коллег и в 1968 году в Тарту, в кругу своих бывших учеников и друзей отмечала своё 75-летие.

В младших классах она преподавала географию, в старших естествознание и химию. Коренная нарвитянка, Евгения Константиновна окончила с золотой медалью Нарвскую женскую гимназию. Высшее педагогическое образование получила в Петербурге. Возвратясь в Нарву поступила на работу в Нарвскую гимназию, где прослужила 30 лет. В годы немецкой оккупации оставалась в Нарве и подвергалась постоянным преследованиям гестапо. Фашисты пытались узнать, кто из её учеников в 1940 - 41 годы находились в комсомоле, а когда началась война, ушли на фронт или вступили в истребительные батальоны. Никого из своих воспитанников она не выдала. Хотя ей приходилось нелегко. Днем она преподавала в гимназии, а ночью её вызывали в гестапо на бесчисленные допросы. Не единожды ей казалось, что этот вызов последний и за ним последует арест и концентрационный лагерь.

Свою большую, искреннюю любовь к Евгении Константиновне Антроповой ученики пронесли через всю гимназию и спустя много лет по её окончании уже будучи в преклонном возрасте. Она встречалась с бывшими учениками постоянно, была желанной гостьей их в Таллинне, Тарту, Нарве, Пярну, Ленинграде. Ни одна встреча-годовщина того или иного выпуска не проходила без её участия. Выйдя на пенсию, Евгения Константиновна проживала в Тарту, где 25 апреля 1968 года по случаю 75-летия она встречалась со своими бывшими учениками. Кажется никто из её учеников, проживающих в Эстонии, не остался безразличным к этому юбилею. Памятные адреса с многочисленными подписями содержали слова благодарности любимой учительнице и пожелания доброго здоровья. Не обошлось конечно и без подарков.

Я был необычайно счастлив, что мне выпала обязанность лично приветствовать дорогую юбиляршу от имени её бывших учеников, ныне проживающих в Нарве, прочесть множество поздравительных писем и телеграмм, в том числе из-за границы.

С острой болью в сердце ехал я через год снова в Тарту, на этот раз чтобы навсегда проститься с дорогой Евгенией Константиновной. Её хоронили 12 июня 1969 года на православном кладбище в Тарту. В прощальном слове от имени нарвитян я зачитал строки из письма Евгении Константиновны, которое я получил из больницы г. Пярну, написанное за неделю до смерти: "... Срок придет, Господь тебя спросит, был ли ты счастлив в жизни земной? Да, я была счастливой. Прекрасные родители дали мне золотое детство, любимая работа, под старость любовь и внимание бывших учеников"...

Похоронили Евгению Константиновну Антропову рядом с могилой её друга, художника Константина Михайловича Коровайкова.

Уроки рисования давались только в младших классах. Я любил их, с удовольствием рисовал пирамиды, кубы, орнаменты. Наш учитель рисования, старый холостяк Николай Васильевич Семёнов, обратил внимание на моё старание и стал загружать меня больше других всякими работами, от которых я никогда не отказывался. Иногда он приглашал меня к себе домой, в свой собственный двухэтажный дом на Белой улице, в свою художественную мастерскую, помещавшуюся на втором этаже. Я видел много картин, написанных Николаем Васильевичем маслом, карандашом. Окончив петербургское училище рисования имени барона Штиглица, Николай Васильевич Семёнов поступил в 1869 году в Академию художеств. После успешного окончания Академии Николай Васильевич был направлен в Нарвскую гимназию преподавателем рисования, где проучительствовал 35 лет и умер в 1925 году в возрасте 65 лет.

Картины Семёнова пользовались известностью в России и украшали многие выставки. Академия художеств неоднократно премировала его работы золотыми и серебряными медалями. Несколько картин художника хранилось в музее им. Лаврецова, в том числе большое полотно "Видение Пельгусия".

В отличие от других преподавателей у Николая Васильевича не было прозвища. Маленького роста, плешивый, вечно небритый, с непричёсанной небольшой бородкой он производил весьма неопрятное впечатление. Ещё того хуже выглядела одежда. Ходил он в стоптанных, никогда не чищеных ботинках. Сюртук лоснился от жирных пятен пищи и масляной краски. Брюки не имели представления об утюге. Трудно было понять, какого цвета была верхняя рубашка, повязанная скомканным грязным галстуком.

Был он верующим христианином, принимал непосредственное участие в строительстве церкви Иверской женской трудовой обители на Ивангородском форштадте. Им писались иконы, хоругви, иконостас. Свой дом после смерти завещал Иверской обители.

Не могу не вспомнить ещё одного педагога гимназии, преподавателя истории, психологии и логики - Эдуарда Эдуардовича Маака, с которым впоследствии меня связывала общественная работа в Нарве.

Всегда подтянутый, опрятно одетый Эдуард Эдуардович являл собой пример аккуратности, собранности, внешнего лоска, такта настоящего интеллигента, обходительного в обращении с учениками, которые пользуясь слабостями педагога, не умевшего поддерживать в классе дисциплину, превращали уроки истории, психологии и логики в сплошной базар, занимались посторонними делами, громко разговаривали, ходили по классу, не спрашивая разрешения выходили в коридор, - словом не считались с тем, что идет урок, что требуется слушать объяснения преподавателя. Создавалось такое впечатление, будто Э.Э. Мааг не видит происходящих в классе безобразий, или относится к ним индифферентно. Но это было не так. Неожиданно он вскакивал со своего места и, видимо, потеряв терпение, с разъярённым видом наскакивал на одного из нарушителей дисциплиной, кричал на него так, что было слышно в соседнем классе и выгонял в коридор. После этого в классе наступала тишина, но на очень непродолжительное время. Повторялась прежняя картина. А Эдуард Эдуардович, как ни в чём не бывало, продолжал спокойно и невозмутимо вести урок до очередной вспышки.

Все три предмета Э.Э. Маак преподавал интересно, содержательно, обнаруживая большие знания и бесспорную эрудицию. Во время первой мировой войны мы часто просили Эдуарда Эдуардовича во время урока истории рассказывать о событиях на фронтах. Тогда он забывал, что ему предстояло нас спрашивать по курсу, закрывался журнал и все сорок пять минут шло увлекательное повествование о неудачах русских войск в Восточной Пруссии, о наших победах на австро-венгерском фронте и на границах Турции.


---------------------------------------------------""-----------------------------------------------------


Весной 1914 года я перешёл во второй класс. В переводном свидетельстве значились тройки и четвёрки. Пятёрок не было. Они даже отсутствовали в графах поведение, внимание, прилежание. По этому поводу директор гимназии А.И. Давиденков пригласил мою мать и указал ей на причину столь низких оценок: на уроках разговариваю, постоянно верчусь, невнимателен, не слушаю объяснений учителя, на переменах являюсь зачинателем драк и прочих безобразий. В присутствии матери директор взял с меня слово, что во втором классе я исправлюсь и отпадёт необходимость вызывать в гимназию родительницу.

Летом по приглашению маминой приятельницы Елены Петровны Половцевой, имевшей в Гунгербурге на Горной улице собственную дачу, мы приехали к ней в гости и отлично провели время до конца августа. Лето радовало отличной погодой. Дожди выпадали преимущественно в ночную пору. Днём жаркая погода влекла на купание в реке и в море. Весь день пляж был многолюден, преобладали дачники из Петербурга и Москвы. На пляже, в парках, саду Кургауза царило большое оживление. Днем и вечером играл духовой оркестр. На берегу моря устраивались гуляния с фейверками, бенгальскими огнями, горящими смоляными бочками. Давались спектакли в летнем театре, в концертном зале Кургауза выступали солисты петербургских театров. Пансионы были переполнены и получить комнату не представлялось возможным. В Гунгербурге в тот сезон насчитывалось до 12 тысяч дачников. Ничто, казалось, не предвещало начало первой мировой войны и последующих за ней революционных потрясений, завершившихся февральской и октябрьской революциями.

Как гром среди ясного неба поразило сообщение, что 1 августа 1914 года Германия объявила войну России. У мальчишек - газетчиков "Петербургский листок" и газета "Копейка" брались нарасхват. Царившее на курорте веселье сменилось всеобщей паникой. Распространялись слухи один нелепее другого: будто не сегодня - завтра на Гунгербургском рейде покажется немецкая эскадра и начнётся обстрел курорта. Дачники быстро укладывали вещи и стремились как можно быстрее уехать домой. В длинной очереди стояли за билетами на пароход "Гунгербург" и "Ингерманландия", которые курсировали между Гунгербургом и Петербургом.

Панике поддались и нарвитяне. Буквально в течение одной недели курорт опустел. На местах остались местные жители, которым некуда было податься и наиболее смелые из курортников, в том числе и мы.

На улицах замелькали объявления с предупреждением плотно занавешивать окна по вечерам, уличное освещение отключили. Строжайше запрещалось на пляже разводить огонь, жечь костры, пускать ракеты. Погасли огни гунгербургского маяка.

Осиротел речной рейд обычно оживленный во время погрузки лесом и пиломатериалами иностранных судов. Прекратилось морское торговое сообщение.

Некому стало любоваться поэтическими августовскими ночами. Август выдался сухим, безветренным, тёплым. Один за другим закрывались пансионаты, хотя обычно они прекращали свою деятельность в конце августа и в начале сентября. В магазинах не стало покупателей.

Печальную картину представлял пляж. Ни одной живой души. По существу в разгар лета прекратился купальный сезон. Увезли купальные кабины. Заколотили торговавшие прохладительными напитками ларьки. Владелец морской кофейни Нымтак поспешил её закрыть. Остались лежать на берегу лодки рыбаков, которые днём выезжали не дальше морского рейда на рыбную ловлю.

По вечерам все дачники Елены Петровны Половцевой, - никто из них не поддался панике, - выходили на пляж, чтобы увидеть в сумерках огни вражеской эскадры. Но как мы не напрягали зрение, ничего на горизонте рассмотреть не могли и после непродолжительной прогулки раздосадованные неудачей возвращались домой...

20 августа начинались занятия в гимназии. На пароходе "Павел" мы вернулись в Нарву.


6. Гунгербург - Усть-Нарва.


Декабрьским утром 1705 года к дому Иоганеса Луде на Набережной улице в г. Нарве подъехала запряжённая парой лошадей кибитка. Из парадного подъезда вышла высокая фигура мужчины, укутанного в шубу. То был русский царь Петр I, направлявшийся на берег Финского залива. Прислонясь к заиндевевшему стеклу кибитки, Петр глубоко задумался. Предстояло разрешить сложный вопрос: от вторжения вражеского флота укрепить береговую полосу устья реки, где возвести редуты, в каком месте установить пушки для защиты подходов к Нарве.

Резво бегут кони по льду замёрзшей реки. По обеим сторонам уснувший в снегу лес. Изредка попадаются отдельные хаты, позади поднимается огненно красный диск восходящего солнца. День обещает быть солнечным, морозным.

Приблизились к устью реки. Впереди лежало море. Оно спокойно, над поверхностью стелется дымка прозрачного пара, - вода теплее воздуха. Выйдя из саней, Петр прошёлся по покрытому плотным золотистым песком берегу, посидел немного на песчаном пригорке под высокой сосной. Прогулка по свежему воздуху возбудила в царе аппетит. Увидев невдалеке соломенную крышу рыбацкой лачуги, Петр направился к ней. От времени и невзгод изба почернела и покосилась. Кругом были развешены рыбацкие сети, тут же лежала полусгнившая ладья. Петр, согнувшись в три погибели, вошёл в низкую горницу. Через маленькое закопчённое окно с трудом пробивался свет, было так сумрачно, что Пётр не сразу заметил сидевшего возле печи старого рыбака. Рыбак чинил сеть. С его плеч свешивался рваный бурнус. На приветствие Петра старик что - то пробормотал, чего царь не расслышал. Беглый осмотр избы убедил его в том, что старик живет один. Ничто не указывало на заботливые женские руки: всюду было грязно, запущено, в углу валялись тряпки, битая глиняная посуда, остатки рыбацких принадлежностей. Полуразвалившаяся печь едва теплилась.

- Как рыбка ловиться?.. Чай много её нынче? - спросил Пётр, усаживаясь на длинную скамью, стоявшую вдоль стены под почерневшей от времени и копоти, неизвестно кого изображавшей икону.

Рыбак неохотно отвечал незнакомому гостю, даже не подозревая, кто пришёл в его избу. Рассказывал не торопясь, не поднимая головы, уткнувшись в свою работу.

- Плохо, барин, вчера ничего не поймал, не знаю, как сегодня, хватит ли мне с котом пообедать.

Петру хотелось есть, сосало под ложечкой, он спросил хлеба. Старик горько усмехнулся и стал жаловаться на своё тяжёлое житьё-бытьё.

- И крохотиночки дома нет, вот поймаю рыбу, продам, куплю муки, тогда и можно спечь чего-нибудь.

Пётр вышел из избы и велел кучеру пройтись по другим избам, найти чего-нибудь съедобного. Но, к сожалению, ни у кого ничего не было. Раздосадованный неудачей, Пётр в сердцах воскликнул: "Быть здесь Гунербургу!"

Голод давал о себе знать и Пётр приказал гнать лошадей на другой берег реки, где в заснеженных дюнах торчали рыбацкие лачуги другой деревни. Но и здесь ничего съестного найдено не было. Крепко выругавшись, Пётр приказал возвращаться в Нарву и на ходу, словно невзначай, обронил фразу: "А эта деревня пусть называется Магербург!" Во время крымской войны (1853-1856 гг.) Гунгербург оказался в сфере военных действий. Англо-французский флот не ограничился наступательными операциями на Чёрном море. Вражеские корабли проникли в Балтийское море и появились у берегов Финского залива. Нависла серьёзная угроза прибрежным городам. В 1854 году Нарву объявили на военном положении. На бастионах Ивангородской крепости установили тяжёлую батарею. Жёрла пушек были обращены в сторону моря. По всей реке сооружались береговые укрепления. Устье реки перегородили бонами и кое-где минами. Состоявшая из девяти пушек батарея была скрыта в лесу Магербурга. На якоре в реке Россони встали русские канонерские лодки. На замаскированном, окрашенном в тёмную краску, Гунгербургском маяке погасли огни.

В ночь на 6 июня 1855 года в Гунгербурге раздались сигналы общей тревоги. На горизонте показались английские военные корабли: два больших крейсера "Бленхейм" и "Эксмут" и канонерские лодки "Пинчер" и "Шнап". Неприятельская эскадра бросила якоря в 3 милях от берега, чтобы выйти из-под обстрела береговой артиллерии. В 4 часа утра эскадра приблизилась к берегу и открыла артиллерийский огнь по берегу. Пушки Магербурга и канонерские лодки ответили тем же. Завязался бой. Погода тем временем стала ухудшаться, поднялся сильный северо-западный ветер. Море заштормило. В довершение всего пошел ливень. Англичане прекратили обстрел и встали на якоря. Переждав непогоду, они с ещё большей энергией и упорством обстреливали береговые позиции из всех свои 180 судов. В нескольких местах на берегу горел лес. Ответный огонь наших батарей отличался методичностью, спокойствием и уверенным попадание в цель. Вскоре обе английские канонерки получили серьезные повреждения. На крейсере "Бленхейм" была сбита мачта и повреждено рулевое управление.


* Гунгербург (нем.) - голодный город

Магербург (нем.) - тощий город


Убедившись в невозможности подавить огонь наших батарей, английская эскадра прекратила обстрел и поспешно удалилась на запад в открытое море. Как по совпадению в тот же день в Севастополе защитники Малахова кургана так же успешно отбили атаку французского флота.

Каковы были результаты нападения на Гунгербург непрошеных гостей из Англии? Кроме нескольких сожженных домов и леса русские потеряли убитыми двух артиллеристов: Михаила Хурсова и Алексея Максимова. Тяжёлую контузию получил генерал Даллер, находившийся на артиллерийских позициях и командовавший боем.

Противник недосчитался несколькими десятками убитых и раненых. Огонь береговых батарей был настолько ощутителен, что кораблям англичан пришлось встать на ремонт в районе острова Сескар.

8 июня 1855 года двух погибших артиллеристов с воинскими почестями похоронили на местном кладбище. На скромном железном кресте надпись гласила: "Могила двух храбрых русских артиллеристов Михаила Хурсова и Алексея Максимова, павших во время бомбардирования англичанами Усть-Нарвы 6 июня 1855 года.


* * *


По топографическому состоянию почвы между Нарвой и Гунгербургом можно предположить, что некогда море покрывало эту территорию и только в течение многих столетий мало помалу отступило до настоящей границы. Об этом отчасти напоминают волнообразная дюнная поверхность и встречающиеся далеко от берега находки морских раковин.

В Гунгербурге, на песчаной почве, растет преимущественно сосна, но в садах произрастают другие более благородные деревья. Обширнейший сосновый лес, защищающий местность от западных, северных и северо-восточных ветров, врезается в жилую часть Гунгербурга. Сосновым лесом окаймлен берег залива. Сухая песчаная почва легко пропускает и фильтрует воду, поэтому даже во время ливней здесь нет грязи.

По своему простору и ширине восхитителен берег моря. Ровный широкий пляж, покрытый золотистым песком, омытый и плотно укатанный морской волною, закругленной полосой тянется на несколько километров на запад.

Когда то на месте теперь благоустроенного курорта были волны сыпучих песков, да на большом пространстве шумел величавый в своей дикой красоте необитаемый сосновый бор. Лишь в устье реки на её берегах были разбросаны рыбачьи хижины. Местность эта входила в состав рыцарского имения Куттеркюль (в 3 км. от Гунгербурга), приписанного в 1646 году к городу Нарве. Ещё в 1845 году Гунгербург представлял из себя расположенный между лесом и рекой небольшой посёлок. Стараниями и заботой тогдашнего нарвского головы Адольфа Фёдоровича Гана зарождение в Гунгербурге курорта началось в 1873 году. Появившиеся значительно раньше дачные местности Шмецке и Меррикюль по мнению А.Ф. Гана не заслуживали того, чтобы вкладывать средства на их расширение. Они находились в заболоченных районах, вдали от железной дороги и речного сообщения.

При помощи своих друзей А.Ф. Ган приобретает в 1872 году пассажирский пароход "Алерт". Между Нарвой и Гунгербургом открывается регулярное пароходное сообщение.

Началось строительство общественных зданий и дач. На строительство булыжной мостовой от пристани до Меррикюля по настоянию городского головы А.Ф. Гана управа отпустила 5000 рублей. Этой суммы было явно недостаточно, поэтому А.Ф. Ган жертвует из собственных средств 1000 рублей. Одновременно приступили к благоустройству и осушению болотистых участков в районе Меррекюльской, Садовой и Луговой улиц. Одним из первых общественных зданий в курорте опять не без непосредственного участия А.Ф. Гана стали строить кургауз. Двухэтажное деревянное здание оригинальной архитектуры, возведённое по голландскому способу из деревянных столбов с проложенными между ними кирпичами, отличалось своеобразием, интересным замыслом. Фасад украшали резные башни, балконы, зубцы, вырезки. Нижний этаж занимали ресторан, столовая, библиотека - читальня, просторный, красивый в два света зрительный зал со сценой. Второй этаж с 50 комфортабельными комнатами был отведён для приезжих.

Сама природа - море, река, озеро, сосновый бор и, конечно, изумительный пляж, - сделали Гунгербург, получивший образное название "Жемчужина финского залива" одним из лучших курортов не только среди России, но и Европы.


------------------------------------------""-------------------------------------------------------


На узкой Рыцарской улице в Нарве, спускающейся от ратуши к пароходной пристани, между каменными зданиями с черепичными крышами, веет приятной прохладой. Чувствуется близость реки. За городским музеем и домом Петра I начинается крутой спуск между густыми деревьями к реке. Слева громадный бастион Виктория на высоких плечах которого раскинулся Тёмный сад. Он наполнен немолчным хором птиц. Вековые дубы охраняют его покой и безмолвие.

У пристани в ожидании пассажиров дымит белоснежный пароход "Павел" владельца А. Кочнева. За пристанью, позади деревянных причалов, склады Кренгольмской мануфактуры. В них хранится индийской хлопок, поставляемый через Гунгербург в Нарву морским путём.

Отплывая от пристани, "Павел" делает разворот, набирает скорость и, делая 15 километров в час, плывет вниз по течению мимо утопающих в зелени небольших домиков Нарвского форштадта. На правом берегу виднеется кирпичный завод, на холме маленькая часовенка, за ней деревня Поповка. Минуем маленький остров, за кронами деревьев которого виднеется Сутгофский парк. Пароход выходит на широкий речной простор. Через 3 километра первая остановка - Сиверсгаузен, названная так по фамилии местного барона, владельца спичечной фабрики, из-за прилегающих к реке его земель. Остановка сделана специально для приезжающих на кладбище. Здесь их несколько: два эстонских (новое и старое), немецкое, еврейское, магометанское.

Почти у самого берега огромный холм с черным крестом. Простой и величественный памятник, возвышающийся почти на десять метров, воздвигнут в честь русских войск, мужественно сражавшихся при взятии Нарвы в 1700 году. Холм опоясывает тяжелая якорная цепь, висящая на 12 пушечных стволах, опрокинутых дулами вниз. На чугунной доске надпись: "Героям - предкам, павшим в бою 19.11.1700 Л. Гв. Преображенский Л. Гв. Семёновский полки 1-я батарея Л. Гв. 2-ый артиллерийской бригады 19 ноября 1900 г."

В стороне от берега за старым эстонским кладбищем братская могила многих сотен северо-западников, погибших в районе Нарвы в 1920 - 1921 г.г. от сыпного тифа.

Проплываем большой остров, памятный событиями при штурме Петром I города Нарвы. Здесь находилась ставка Петра. Нарвитяне в честь 200-летия со дня рождения Петра воздвигли здесь монумент. О его печальной судьбе я уже рассказывал. (Гдов-Петербург-Нарва)

Останавливаемся возле небольшой левобережной деревни Риги. Высадив несколько пассажиров, пересекаем реку, держа направление к противоположному, высокому песчаному берегу. Стройные сосны растут по самому обрыву. Впечатление такое, что они вот-вот обрушатся вниз. Пристань Смолка. Несколько домов на берегу. Дачная местность укрылась в лесу, её не разглядеть, к ней ведёт лесная дорога. Дачники любят Смолку за полный покой. В осеннюю пору сюда часто наезжают нарвитяне за лесными дарами. Грибники корзинами увозят боровики, подосиновики и грибы для засолки.

На палубе становиться свежо. Даёт о себе знать близость моря. Река пенится барашками, гонимыми северо-западным ветром против течения. Воздух напоён приятной прохладой, запахами моря и смолистым дыханием соснового леса...

Вырисовываются очертания Гунгербурга. С палубы видны трубы лесопильного завода и спичечной фабрики, пятиглавый храм Св. Владимира, а ещё дальше ближе к морю белоснежный маяк, построенный в 1808 году и переделанный в 1886 году. Состоящий из двух частей маяк возвышается на 70 футов. Его нижняя, более широкая часть, имеет высоту в 50 футов. На обеих частях имеются площадки, обнесённые железными решётками.

Первая остановка у пристани Гунгербург второй. Сходят дачники, живущие на песках. Многим противопоказано жить у самого моря, где часто бывает ветрено и сыро. По предписанию врачей им рекомендуется отдыхать в лесном массиве, в совершенно сухом воздухе, где царит полное безветрие, а в дождливую погоду всегда сухо - песок моментально впитывает в себя влагу.

Не легко подниматься, особенно с вещами, с пристани на высокую гору. По несколько раз приходиться отдыхать. Зато, когда окажешься наверху, не налюбоваться красивой панорамой реки, её правого берега, живописной реки Россонь, впадающей в устье Наровы, романтическим видом мельницы Хитрова у подножия Чёртовой горы невдалеке от деревни Венкуль. День и ночь Нарова живет погрузкой леса и пиломатериалов на морские пароходы. Каких только не увидишь здесь флагов. Круглосуточно стучат паровые лебёдки. Между морскими махинами снуют по сравнению с ними крохотные буксиры "Ундина", "Проворный", подтаскивающие к бортам грузовых пароходов гружёные баржи. В ожидании погрузки на морском рейде в очереди стоят суда.

Последняя остановка - Гунгербург первый. Ничем не примечательная пристань. В крытом помещении буфет. Есть багажный склад и касса по продаже билетов на пассажирские пароходы линии Гунгербург - Петербург. В нескольких шагах другая пристань - яличная. За недорогую плату можно взять напрокат ялик и совершить прогулку по Нарове или удалиться по Россони на Тихое озеро. Для любителей острых ощущений, не боящихся морской качки, устраиваются увеселительные поездки в море на пароходе "Усть-Наровск".

Первые сведения о движении основного населения Гунгербурга и его дачников относятся к 1891 году. Тогда постоянных жителей в курорте было 1200 человек и дачников 2000. Через пять лет, в 1896 году цифры соответственно были: 1900 и 3000. Рекордными годами для Гунгербурга явились 1913 и 1914 годы: на курорте проживало более 3000 человек, а дачное население составляло 12000 человек.

Деловая, торговая часть курорта начинается сразу от пристани. Несколько десятков шагов - почта. За небольшими магазинами, торгующими продуктами, - базарная площадь. В лабазном ряду мясные, колониальные, бакалейные товары.

По соседству с базаром школа, гостиница "Франция", пожарное депо. Ближе к реке сооруженный в 1893 году в византийском стиле храм в честь Равноапостольного князя Владимира. Храм строился три года. На его закладку приезжал царь Александр III и императрица Мария Фёдоровна.

Главная улица - Меррикюльская, протяженностью около восьми километров, начиная от пристани, проходит с востока на запад через весь курорт до Меррикюля. Улица обеими сторонами врезается в центре курорта в светлый и тёмный парки, особенно любимыми дачниками для послеобеденных прогулок. В светлом парке обширный пруд с плавающими белыми и чёрными лебедями. Над прудом большая беседка, в которой размещался духовой оркестр, по праздничным дням в послеобеденную пору выступающий с концертами. Для любителей тенниса в том же светлом парке несколько кортов.

Украшением курорта является белокаменный двухэтажный кургауз, выстроенный по проекту архитектора М.С. Лелевича в 1912 г. на месте сгоревшего в июне 1910 г. деревянного здания.

При его строительстве учитывались все варианты использования его многочисленных помещений с наибольшими удобствами. Кургауз прост и благороден строгой архитектурой. Фасадная сторона здания обращена в сторону моря, которое видно благодаря широкой улице - аллее, ровной как стрела, проложенной до пляжа.

Нижний этаж, его правую сторону занимает библиотека и читальный зал. На левой стороне первого этажа буфет. На втором этаже комнаты для приезжающих.

Большая крытая веранда для обедающих с концертино - танцевальной площадкой выступает в сад. Юго-восточная сторона здания занята высоким, вместительным концертным залом для вечерних концертов, кабаре, танцевальных вечеров.

Сад кургауза используется для концертов симфонического оркестра, выступающего в вечернюю пору в садовой раковине. Рядом с каменным кургаузом находился деревянный летний театр на 300 мест, в котором давались драматические спектакли, оперетты, творческие концерты поэтов.

Месторасположение кургауза таково, что он просматривается отовсюду, так как улицы сходятся к нему как в Петербурге улицы сходятся к Адмиралтейству.

Привлекает внимание к себе и ещё одно здание, находящееся на улице Гана недалеко от моря. Это вилла Каприччио, которую иначе не назовёшь, как маленький дворец.

Построенная в стиле барокко вилла прекрасна не только внешними архитектурными особенностями. Сочетание переработанных классических архитектурных форм в современность придали зданию пышность и великолепие. Рассказывали, что владелец виллы А.Ф. Ган строил её по образцу виденной им виллы на острове Капри, откуда и пошло её название.

Через большие двухстворчатые стеклянные двери попадаешь в просторный холл с расписным потолком и подвешенной к нему хрустальной люстрой. Дальше анфилада комнат, одна краше другой, каждая в своём стиле с соответствующей обстановкой и украшением на стенах и потолке. Впечатление такое, будто оказываешься в музее. По стенам большое количество зеркал в причудливых, узорчатых рамах, редкие картины известных художников, фарфор, мебель красного дерева, персидские ковры и многое другое, что привлекало внимание и вызывало восхищение каждого, впервые попавшего сюда. Виллу окружал огромный сад - парк с редкими экземплярами декоративных деревьев. Благоухающий аромат китайских роз разносится по всему парку, в центре которого действующий фонтан.

По другую сторону улицы аляповатое деревянное здание, окрашенное в тёмный цвет, напоминающее сарай - морская кофейня и кинематограф, владельцем которого был нарвский купец А. Нымтак. Ближе к пляжу на холме высится беседка, получившая название "Беседка Чайковского" на том основании, что в ней якобы отдыхал во время своего пребывания в Гунгербурге прославленный композитор. Документально установлено, что Чайковский никогда не был в Гунгербурге. В 1867 году он вместе с братом Анатолием отдыхал в Гапсале и год спустя прожил две недели в Силламяги, в 18 км. от Гунгербурга.

А вот и пляж, краса и гордость Гунгербурга, без которого трудно вообразить курорт, потому что убери его и пропадёт вся прелесть дачной местности. Взглянешь налево, повернёшься направо - бесконечной широкой полосой простирается пляж, покрытый чистым, золотистым песком, пляж, которому не травного на всём побережье Балтийского моря.

Залив, словно в большом ковше, полукругом образовал так называемую Нарвскую бухту, охраняемую с трёх сторон синевой сплошного хвойного леса. Говорить о неповторимой красоте гунгербургского пляжа - значит повторять то, что о нём бесконечно много писали поэты, писатели, композиторы.

Жизнь пляжа не ограничивается определённым временем. Здесь всегда дачники. Их можно встретить рано утром за физической зарядкой и купанием, не взирая на температуру воды и воздуха. Купающиеся бывают и в поздние часы. Но, конечно, основная масса отдыхающих прибывает на пляж в утренние часы и после обеда, чтобы загорать на солнце, валяться на песке и купаться. Есть любители купаться без костюмов, желающие без стеснения раздеваться и лежать на песке.

Для них пляж разделён на женский и мужской районы, на которые указывают столбы с соответствующими надписями. Центр пляжа - около вилы Каприччио и морской кофейни занимает общий район. В нем все без различия пола обязаны быть только в купальных костюмах.

Чтобы добраться до глубокого места в море, где можно плавать требуется пройти от берега по воде порядочное расстояние. К услугам пловцов и ныряльщиков на берегу имеются выездные крытые кабины на колёсах, отвозимые лошадьми до глубокого места.

Любители загорать на воде и одновременно развивать мышцы рук и всего тела пользуются отдаваемыми на прокат байдарками. Не забыты интересы спортсменов на берегу. К их услугам спортивные снаряды, сетки для волейбола.

Многочисленные ларьки на пляже обеспечивают отдыхающих прохладительными напитками, пирожками, булочками, сластями. По всему пляжу отчётливо слышаться голоса мороженщиков: "Покупайте сливочное мороженное! Крем-брюле! Клубничное!"

В утреннюю пору с одиннадцати часов до часу дня духовой военный оркестр услаждает слух исполнением вальсов, отрывков из оперетт, танцевальных мелодий.

На какое то время в обеденную пору пляж заметно пустеет. В Гунгербурге никогда не существовало проблемы вкусно и сытно пообедать. В кургаузе, многочисленных пансионах обеды отпускаются в неограниченно для всех желающих. В зависимости от ранга пансионата цены на обеды разные.

Мода на всё французское, существовавшая в дореволюционной России, не миновала Гунгербурга. Французскую речь можно было услышать повсюду. Говорили по французски гувернантки с детьми, пожилые дамы с отставными генералами, молоденькие офицеры с воспитанницами женских институтов.

Владельцы пансионатов не отставали от моды. Пестрели такие названия, как "Mon repo", "Bo mond", "Iren", "Fridau", "Mon plesir" и другие. Даже на фронтоне сомнительного качества гостиницы на базаре придумали название "Франция".

Пляж к вечеру преображался. Его заполняют нарядно одетая дачная публика, дефилирующая по краю берега мимо сидящих в шезлонгах и на скамейках. Опять играет духовой оркестр. Теперь репертуар другой. Исполняется популярная классическая музыка, увертюры и отрывки из опер, произведения русских и иностранных композиторов. По праздничным дням пляж превращался в место больших гуляний. Играют два оркестра. Берег иллюминирован. В небо над морем взлетают ракеты, горят бенгальские огни. Организуются игры, танцы, спортивные состязания. Веселье продолжается, если вечер конечно тёплый и безветренный, до поздней ночи.

С пляжа дачная публика направляется в кургауз. Любители серьезной музыки заполняют сад при кургаузе, слушают выступление симфонического оркестра. А в самом кургаузе, в его большом зале веселится молодежь. Во время кабаре выступают эстрадные певцы, актёры, происходят соревнования на лучшее исполнение вальса, мазурки, танго, выбирают красивейшую девушку - "Мисс Гунгербург".

Поклонники природы, тишины и покоя в лесу уединяются, направляясь на 2 километра вглубь леса под сень лесной кофейни. Нё незамысловатая постройка из досок возведена под вековыми соснами. Столики тоже под деревьями. Кофейня славится ароматным кофе, сдобными венскими булочками и клубникой со взбитыми сливками.

Манит романтикой живописных берегов небольшая река Россонь, которую отлично видно с высокого гунгербургского берега. Мелководная Россонь берёт начало из реки Луга и очень медленно среди песчаных, узких берегов направляет свои спокойные воды в реку Нарову. Весной во время половодья Россонь несёт огромное количество песка и засоряет гунгербургский фарватер.

В 1845 году она настолько разлилась, что размыла правобережную песчаную гору, на которой находилось кладбище. Позднее, при раскопках, здесь находили кубышки со старинными монетами, доспехи, древнее оружие и предметы, относящиеся к историческому прошлому края.

Любят гунгербургские дачники совершать увеселительные прогулки на яликах по Россони, достигая конечной цели поездки - Тихое озеро. По пути у левого берега реки дается продолжительная остановка около деревни Венкуль. Береговая тропа ведёт к живописному уголку - на мельницу Хитрова, славящуюся ароматным мёдом, душистым деревенским хлебом и вкусным парным молоком. Миновать мельницу Хитрова никак нельзя, иначе рассказ о поездке по Россони будет неполным.

До Тихого озера, как говорится, рукой подать, от Гунгербурга всего лишь шесть километров. Озеро имеет в длину около 3 километров и километр в ширину. Оно узким протоком вливается в Россонь. За густым лесом в нескольких десятках метров за озером плещется Финский залив. Когда-то озеро соединялось с морем небольшой речкой, русло которой оставило здесь заметный след.

В полном безмолвном спокойствии пребывает озеро. Ему недоступны никакие ветра. Им не проникнуть за плотную стену окружающего озеро леса. Невозмутимую тишину нарушают немолчные голоса птиц, да сквозь лесную чащу иногда пробиваются всплески морского прибоя.

Ещё до первой мировой войны предпринимались попытки превратить уютные берега Тихого озера в дачную местность. Инициатором этого коммерческого предприятия стал нарвский делец, еврей Давид Михайловский, в первую очередь выстроивший на берегу озера ресторан. Расчёт его был прост: дачники из Гунгербурга, приезжая сюда на короткое время, станут свидетелями природных красот и загорятся желанием здесь постоянно отдыхать в летнюю пору. Для удобства приезжающих Михайловский приобрёл небольшой буксир и баржу и открыл регулярное сообщение Гунгербург - Тихое озеро. Одновременно с этой затеей предприимчивый Михайловский приобрёл земли береговой полосы озера, задумав их разбить на участки и выгодно продать для строительство дач. В Нарве, Гунгербурге, на страницах газеты "Нарвский листок" появились объявления, предлагавшие по сходной цене земельные участки на берегу Тихого озера. Не приходиться говорить, как расхваливал Михайловский свою затею, по его мнению сулившую выгодный гешефт.

Планы Михайловского рухнули. Дачники предпочитали жить в Гунгербурге, а на Тихое озеро приезжать от случая к случаю. Прогоревший Михайловский за бесценок продал земли окрестным крестьянам, ликвидировал ресторан, буксир и баржу, а по поводу неудачи коммерческого мероприятия сострил: "Река Россонь обмелела от моих денег".


--------------------------------------------------""-----------------------------------------------------


Продолжением Гунгербурга на запад является дачное местечко Шмецке, получившее такое название от первого поселенца - кузнеца Шмецке, приехавшего сюда в 1832 году из Бреславля и выстроившего здесь первую дачу. В то время Гунгербург существовал как рыбацкий посёлок и никто не предполагал, что в нём будет один из прославленных прибалтийских курортов.

Ещё дальше за Шмецке, так же вдоль береговой полосы Финского залива в прибрежном лесу схоронились дачные участки Меррикюля.

В Шмецке и Меррикюль без заезда в Нарву, дачники поездом приезжали на станцию Корф (ныне Аувере), откуда на лошадях добирались до цели поездки.

За Меррикюля берег моря становился неузнаваемым. Пляжа с золотистым песком больше нет. Резко изменился береговой ландшафт. Каменистая поверхность становится всё выше и выше. По крутому, скалистому глинту густо разрослись деревья, кустарники. Поблизости от дороги под сенью высоких сосен вырисовывается маленькая бревенчатая православная церковь, построенная при старосте Константине Борман в 1887 году.

Дачную местность Меррикюль сменяет ещё один живописный уголок на берегу Финского залива - привлекательный Удриас. С интересом и удовольствием любители дальних пеших прогулок забираются на его высокие, отвесные скалы, откуда открывается чудесный вид на море, справа просматривается берег Гунгербурга, слева - рыбацкий посёлок и дачный уголок Силламяги.

Среди немногочисленных дач Удриаса примечательна лёгкостью архитектурных форм, красивыми башнями вилла Кочнева. Между спадающими к морю крутыми отвесными скалами в огромной расщелине раскинулся уютный сад и за ним тенистый парк.

Гости Удриаса считают своим долгом обязательно посетить носящую романтическое наименование "Скалу любви". Обнаженная, без следа зелени и растительности, она вплотную подходит к морю и сверкает на солнце белизной известняка. Природа Удриаса поражает суровостью и величественностью и поэтому так привлекательна. Удриас - последняя дачная местность в Гунгербургском курортном ансамбле.

На значительном расстоянии от моря следуют посёлки Монплезир, Перьятс, Каннука, скорее маленькие деревушки с эстонским населением, которые тоже считаются дачными местностями.

Славен Гунгербург с его окрестностями не только природными богатствами, спокойствием проживания в нём, возможностями дальних прогулок, освежающим купанием, рыбной ловлей, собиранием грибов, но что не менее важно, он ещё климатически оздоровительный курорт, в котором получают облегчение, излечиваются страдающие сердечной недостаточностью, ревматизмом, расстройством нервной системы, обменом веществ.

Напоённый благоухающими запахами соснового леса и морской воды благодатный воздух оказывает чрезвычайно благотворное влияние на психику, на общее состояние человека, особенно с ослабленной стрессами и невзгодами нервной системой.

В отличие от южных курортов, где морская вода настолько тепла, что купание в ней не вызывает сильных эмоций, купаться в Гунгербурге при средней температуре воды в июне 15 градусов, в июле 17-18, а в августе опять 15, доставляет не только большое удовольствие, но и укрепляет организм, успокаивает нервы, вызывает хороший аппетит и крепкий, здоровый сон.

Гостивший в Гунгербурге поэт Саша Чёрный писал:


"...А воздух вливается в ноздри тягучим парным молоком...

О море, верней валерьяны, врачует от скорби и зла..."


За своё почти столетнее существование Гунгербурга, Шмецке, Меррикюль видели у себя не только обычную дачную публику. Здесь отдыхали видные учёные, прославленные поэты и писатели, художники с мировым именами, художники с мировыми именами, выдающиеся дирижёры, музыканты, певцы, актёры, передовые общественные деятели...


7. А.Ф. Кони (1844-1927).


Дождливым, прохладным выдалось прибалтийское лето 1887 года. Малолюден молодой курорт Гунгербург. На окнах многих дач мелькают белые билетики, свидетельствующие, что дачи, отдельные комнаты с балконами свободны, сдаются внаём.

В светлом парке возле пруда сидит среднего возраста мужчина, внимательно наблюдающий за плавными движениями неслышно плывущих лебедей. Слышны голоса молодёжи, играющей неподалеку в теннис. Гуляют по аллеям немногочисленные дачники и почти каждый из них знает господина, здороваются с ним, приветливо приподнимая шляпу. Огромной популярностью пользуется имя судебного деятеля, учёного юриста Анатолия Фёдоровича Кони. Он безус, с аккуратно подстриженной бородкой героев Ибсена, держит в руках широкополую соломенную шляпу. Редкие волосы открывают высокий, широкий лоб.

Приезд в то лето в Гунгербург А.Ф. Кони вызвал сенсацию. Ещё бы, многие хорошо помнили процесс Веры Засулич, на котором он председательствовал.

Прогремевший на всю Россию выстрел в Петербургского генерал-губернатора Трепова был предвестником больших революционных событий. Стрелявшая в царского сатрапа Вера Засулич напомнила, что должно быть отмщение Трепову за его приказание высечь розгами в доме предварительного заключения политического заключённого Боголюбова только за то, что он не пожелал на прогулке в тюремном дворе снять перед ним шапку.

Проявив зрелость и твёрдость своих правовых убеждений, Кони не поддался давлению представителей высшей власти, требовавших только осуждения подсудимой.

В напутствии присяжным заседателям молодой юрист, которому тогда было 34 года, был предельно искренен и верен долгу честного судьи. "Обсуждая основания для снисхождения, - сказал председательствующий А.Ф.Кони, - вы припомните раскрытую перед вами жизнь Засулич. Быть может её скорбная, скитальческая молодость объяснит вам ту накопившуюся в ней горечь, которая сделала её менее спокойной, более впечатлительной и более болезненной по отношению к окружающей жизни, и вы найдёте основания для снисхождения..."

Во втором томе своих сочинений (стр. 171-172) автор так описывает момент вынесения оправдательного вердикта Вере Засулич: "...Они (присяжные) вышли, с бледными лицами не глядя на подсудимую. Настала мёртвая тишина... Все притаили дыхание... Старшина дрожащей рукою подал мне лист... Против первого вопроса стояло крупным почерком: "Нет, не виновата!".

Далее Кони рассказывает, что произошло в зале заседания:

"Крики несдержанной радости, истерические рыдания, отчаянные аплодисменты, топот ног, возгласы: "Браво! Ура! Молодцы! Вера! Верочка! Верочка!" - всё слилось в один треск, стон и вопль. Многие крестились. В верхнем, более демократическом отделении для публики обнимались. Даже в местах за судьями усерднейшим образом хлопали. Один особенно усердствовал над самым моим ухом. Я оглянулся. Помощник генерал - фельдцейхмейстера граф Баранцов, раскрасневшийся седой толстяк с азартом бил в ладоши. Встретив мой взгляд, он остановился, сконфуженно улыбнулся, но едва я отвернулся, снова принялся хлопать..."

В Гунгербурге Кони чувствовал себя неважно. Всё ещё сказывалось сильное нервное потрясение после процесса, хотя прошло уже около десяти лет. Реакционная печать продолжала травить передового судебного деятеля. Кони уединялся в лесу, его часто можно было видеть в одиночестве сидящим на берегу моря.

В письме из Гунгербурга 11 июля 1887г. Кони писал публицисту-историку Петербургского университета Стасюлевичу:

"Добрейший Михаил Матвеевич! Просидев целую неделю у моря и "прождав погоды" в самом прямом смысле, берусь писать вам, чтобы во-первых: напомнить о себе, во-вторых: спросить: куда вы едете и куда вам надо писать?". Далее Кони описывает окружающее его общество: "Что до меня, то я чувствую себя неважно, чему, быть может, способствуют разные скучные фигуры, с которыми приходиться встречаться. Снова разное бабьё, вроде редакции "Северного вестника", состоящей из каких-то старых дев, страдающих зудом литературных сплетен".

В другом письме из Гунгербурга 1 августа 1887 года, адресованного редактору "Русская школа" Я.Г. Гуревичу, Кони пишет: "Главное событие моей летней жизни - всё-таки постоянное нездоровье, которое мешает мне набраться сил и работать... Представьте, я даже купаться всё время не мог...". Заканчивая письмо, Кони не мог умолчать про капризы прибалтийского лета и просит Гуревича: "...Надеюсь, что вы привезёте вместо вашей дождевой шторки хороший зонтик!".

При Советской власти Анатолий Фёдорович, даже будучи тяжело больным, с трудом передвигаясь с помощью палки, постоянно читал лекции в Ленинграде, в рабочих клубах, библиотеках, был желанным, любимым лектором студентов Ленинградского университета. Умер Кони в возрасте 83 лет в 1927 году в Ленинграде.


Ясно слышу я, что говорит хвоя.


(строки о Случевском)


За густой зеленью тенистого сада на Губернаторской улице схоронилась бревенчатая дача с большими окнами, украшенными затейливыми наличниками. При входе в сад над калиткой сделанная полукругом из выпиленных деревянных букв вывеска - "Уголок Случевского". Дом этот был выстроен в 1896 году на участке, купленном у нарвского архитектора Судгофа.

Имя поэта Константина Константиновича Случевского (1837-1904 гг.) хорошо знакомо любителям поэзии. Он не был случайным гостем Гунгербурга, жил здесь постоянно зимой и летом, много писал, благо обстановка создавала благоприятные условия для творческой работы.


Здесь счастлив я, здесь я свободен, -

Свободен тем, что жизнь прошла,

Что ни к чему теперь не годен,

Что полуслеп, что эта мгла

Своим могуществом жестоким

Меня не в силах сокрушить,

Что светом внутренним, глубоким

Могу я сам себе светить...


Из сада открывался чудесный вид на окрестности Гунгербурга. Поэту виден был берег моря, широководная Нарова, низкие берега Россони, где он уединялся с удочкой на рыбалке. На этой небольшой речке Случевский проводил за беседой время со своими друзьями, которые с удовольствием на лоне природы удалялись от шумного общества.

Случевский так описывает красоту и прелесть своего "Уголка":


Мой сад оградой обнесён.

В моём дому живут не споря

Сад, весь в лазури обращён

К лицу двух рек и лику моря.

Припаи льда всё море обрамляют.

Вдали видны буран и толчея,

Но громы их ко мне не долетают

И ясно слышу я, что говорит хвоя.

Здесь из бревенчатого сруба,

В песках и соснах "Уголка",

Где мирно так шумит Нарова,

Задача честным быть легка...


Константин Константинович Случевский родился в Петербурге в 1837 году. Получив военное образование и закончив академию генерального штаба, он едет за границу, изучает философские науки в Париже, Берлине и в Гейдельберге получает учёную степень доктора философских наук. Последователь идеалистической философии Шопенгауэра, поэт прибывает в мрачных раздумьях о беспросветных путях человечества. В его произведениях отчётливо слышаться настроения глубокого неизбежного отчаяния поэта-формалиста:


Кто вам сказал, что ровно половина

Земли вертящейся объята светлым днём?!

Нет! Полон дом земли, в котором бьёмся мы

Духовной полночью, смущающей умы.


Пессимизм поэта, звучавший во многих его стихах, делал его нелюдимым, одиноким, подозрительным, уходившим от окружающей среды, вращавшимся в ограниченном кругу одинаково мысливших с ним людей.

В возрасте 64 лет в 1881 году Случевский писал:


Да, я устал, и сердце стеснено!

О, если б кончить как-нибудь скорее!

И так меня мучительно гнетут

И мыслей чад и жажда снов прошедших

И одиночество... Спроси у сумасшедших,

Спроси у них, - они меня поймут...


О творчестве Случевского правдиво сказал сам поэт в небольшом стихотворении из сборника "Песни из Уголка":


Мой стих - он не лишён значенья.

Те люди, что теперь живут,

Себе родные отраженья

Увидят в нём, когда прочтут.

Да, в этих очерках правдивых не скрыто мною ничего!

Черты в них - больше некрасивых,

А краски - серых большинство.


--------------------------------------------""-------------------------------------------------------


В марте 1969 года в адрес нарвского городского музея пришло датированное 26 февраля того же года письмо из Лондона от 78 летней дочери поэта Константина Константиновича Случевского - Александры Константиновны Случевской - Коростовец, постоянно проживающей в Англии.

Её беспокоит судьба могилы отца, похороненного на Литературных мостках закрытого в настоящее время для захоронения кладбища Новодевичьего монастыря в Ленинграде. Она просит директора музея оказать содействие в перезахоронении праха поэта из Ленинграда на кладбище в Усть-Нарву и возбудить ходатайство перед Нарвским Исполкомом о присвоении одному из парков в Усть-Нарве имени Константина Константиновича Случевского.

В своём письме Александра Константиновна делится интересными воспоминаниями о тех, кто бывал в гостях в "Уголке" Случевского. Она хорошо помнит известного оперного режиссера и певца, чеха по происхождению, Иосефа Палечека, который в 1869 году в составе итальянской оперы выступал в Москве, а позднее являлся солистом и режиссером Мариинского театра в Петербурге, одновременно состоя профессором оперного класса Петербургской консерватории. Тепло вспоминает о проживавшей на Выгонной улице поэтессы Мирры Лохвицкой (Мария Александровна Лохвицкая, по мужу Жибер), сестрой писательницы Тэффи.

В отпуск к родителям в Гунгербург приезжал сын, молодой лейтенант морской службы Константин Случевский, тоже поэт, подписывавшийся под своими произведениями "лейтенант С"


Как пилигрим у ручейка

В пустыне пламенной и знойной

Среди бесплодного песка,

И я дорогой беспокойной

Вздохнул в пределах "Уголка".


У молодого Случевского, как пишет Александра Константиновна, был трогательный юношеский роман с гостившей в Меррикюле дочерью писателя Фёдора Михайловича Достоевского - Любовью Фёдоровной.

Вместе с отцом Александра Константиновна часто бывала в Меррикюле в гостях у поэта Бальмонта.


8. Я Гений - Игорь Северянин!


Он связал свою недолговечную земную жизнь с золотистым побережьем Финского залива. С упоением любовался он набегавшими волнами на скалистые обрывы живописного Тойла. Увлекаясь рыбной ловлей, уединялся с удочкой по зеркальной глади никуда не спешившей Россони.


У моря и озёр, в лесах моих сосновых

Мне жить и радостно и бодро и легко,

Не знать политики, не видеть танцев новых

И пить взамен вина парное молоко...


Часами бродил он в одиночестве среди дюн и среди сосен Усть-Нарвы и говорил сам о себе:

Я так бессмысленно чудесен,

Что смысл склонился предо мной!..


Игорь Северянин не походил и старался быть непохожим на других поэтов. Его отличала самобытность в стихосложении, проникновенная лиричность стиха, любовь к красивому, изысканному изложению порой незначительных событий и фактов. Он с удовольствием безотказно любил сам читать свои стихи, или как он любил их называть поэзы, - напевно их декламируя, производя на слушателей приятное запоминающееся впечатление.

Во внешнем облике, манере разговаривать, в повадках и привычках Северянин имел "собственное северянинское лицо".

Поэта окружали многочисленные поклонники, в основном молодёжь, которая его боготворила, с удовольствием заучивала на память его стихи и при каждом удобном случае цитировала их, пользовалась в обиходе северянинскими словечками.

И, тем не менее, среди ценителей поэзии находилось немало таких, которые уверяли, что "он не в состоянии мыслить", что "Северянин пошлый, с большим самомнением, поэт - гордец и псевдо - гений, ставший кумиром мещан"...

Владимир Маяковский, Валерий Брюсов, Александр Блок, Алексей Толстой, Сергей Есенин признавали за Игорем Северяниным несомненное дарование и отдавали должное его своеобразному таланту. Дружба связывала Северянина и Маяковского. Их встреча заграницей была сердечной, творчески интересной. Но напрасны были попытки Маяковского уговорить Северянина вернуться в Советский Союз. Доводы разбивались о каменную стену принципиально упрямого Северянина.

Внимательно наблюдал за творчеством Игоря Северянина Валерий Брюсов. "Это лирик, тонко воспринимающий природу, - писал о нём Брюсов, - художник, которому открылись тайны стиха...".

Корней Чуковский ценил в Северянине "неотразимую лиричную песенность", а Алексей Толстой адресовал поэту такие тёплые слова: "Ты, Игорь, поэт божьей милостью!.. Ты талант самобытный! Ты не забыт!.. Твоё место в Москве!..".

Игорь Северянин искал и находил красоту во всём, что его окружало. До самозабвения любил он природу, родную землю:


Моя земля! Любовью ты жива!

Моя любовь! Ты вскормлена землёю!

Ты каждый год по вешнему нова!

Сверкающие утренней зарёю

Пою тебе хвалебные слова!


А как хотел поэт жить, упивался дарами жизни и, вместе с тем, не верил в её продолжительность, потому что знал про болезнь годами точившую его.


Не знаю - буду ли я знать,

Что значит упиваться маем.

Туберкулёзом злым ломаем

И, умирая, жить желать...


Игорь Васильевич Северянин (Лотарёв) в ранних годах своего расцвета провозгласил себя главою поэтической группы эгофутуристов, которые, отрицая художественное наследие и не признавая культуру и мораль прошлого, стремились создать искусство будущего.

Я часто встречался с поэтом в двадцатых годах на концертных площадках в Нарве, в Нарвском русском общественном собрании, в клубе "Гармония" и чаще всего в Усть-Нарвском курзале и в летнем театре.

На сцене Северянин появлялся в смокинге, в белоснежной сорочке с чёрным галстуком-киской. Стройный, выше среднего роста, с вьющейся чёрной шевелюрой он не блистал красотой. Лицо прорезывали морщины, заострённый книзу нос с горбинкой как-то особенно оттенял его кривой рот.

На тех, кто видел Северянина впервые, его появление на сцене, скажу откровенно, производило неприятное впечатление. Бросались в глаза его надменность, крайнее самомнение. Зритель чувствовал, что поэту совершенно безразлично, как реагирует зал на его выступление. Читал он стихи как будто по обязанности, делая снисхождение зрителю, только потому, что куплены билеты и это надо отрабатывать. Но преданная Северянину и влюблённая в него молодёжь ничего, не замечая, до исступления кричала, без конца аплодировала и не отпускала своего кумира со сцены.

Вспоминаю, каким бывал в кругу богемы Северянин. Просто неузнаваем. Он весь преображался, без устали шутил, каламбурил, остроумные замечания раздавал налево и направо. "Всех женщин всё равно не перелюбишь, - с искорками веселья в голубых глазах декламировал поэт, - всего вина не выпьешь всё равно. Неосторожностью любовь погубишь: раз жизнь одна и счастье лишь одно".

Революционные события в России Северянин встретил с высоты своего поэтического Олимпа, не стараясь углубиться в их огромное политическое значение для будущих судеб Родины, выдвигая на первый план не то, что произошло и потрясло весь мир, а субъективные взгляды:


Конечно я для вас "аристократ",

Которого презреть должна Рассея ...

Поэт, как Дант, мыслитель, как Сократ, -

Не я-ль достиг в искусстве апогея?..

Но будет день, - и в русской голове

Забродят снова мысли золотые,

И памятник воздвигнет мне в Москве

Изжив "Рассея" вечная Россия!..


Также по северянински поэт определил идеи гражданской войны, борьбу красных с белыми, что привело к интервенции запада и полной разрухи в стране:


Сегодня "красные", а завтра "белые" -

Ах, не материя! Ах, не цветы!

Людишки гнусные и озверелые,

Мне надоевшие до тошноты.

Сегодня пошлые и завтра пошлые,

Сегодня жулики и завтра те-ж...

Они, бывалые, пройдохи дошлые,

Вам спровоцируют любой мятеж.

Идеи вздорные, мечты напрасные,

Что в "их" теориях - путь к Божеству...

Сегодня "белые", а завтра "красные"

Они бесцветные по существу...


В книге "Люди и странствия" писатель Лев Вениаминович Никулин, автор удостоенного Государственной премии в 1950 году романа "России верные сыны", вспоминая встречи с поэтом Маяковским, одновременно рассказывает и про Северянина:

"... Одно из самых трудных испытаний человека - испытание славой. Чувство зависти возникает не только у неудачников: случается так, что завистниками бывают одарённые, достигшие славы люди. Этого чувства не было у Маяковского даже в молодые годы, даже в отношении Игоря Северянина в пору оглушительной славы этого поэта, когда публика рвалась на его поэзконцерты.

Маяковский нападал на него только потому, что тот осмеливался "чирикать как перепёл" в предгрозовые дни, когда поэту нужен был другой голос. Шум вокруг Северянина не улёгся даже в первый год после Октября.

В феврале 1918 года, когда Москва была заклеена афишами о вечере поэзии в Политехническом музее, о выборах "короля поэтов". Король на этом вечере избирался свободным голосованием, каждый, купивший билет, получал ярлычок на право голосования и отдавал голос за своего кандидата. Публика состояла в большинстве из поклонников Северянина и, разумеется, избрание его состоялось.

После выборов Маяковский довольно едко подшучивал над его "поэтическим величеством", однако мне показалось, что успех Северянина был ему неприятен. Я сказал ему, что состав публики был особый, на эту публику гипнотически действовала манера чтения Северяниным и у этой публики он имел бы успех при всех обстоятельствах.

Маяковский ответил не сразу, затем сказал, что нельзя уступать аудиторию противнику, какой бы она не была. Вообще надо выступать даже перед враждебной аудиторией: всегда в зале найдутся два-три слушателя, по-настоящему понимающие поэзию.

- Можно было ещё повоевать...

Тогда я сказал, что устраивал выборы ловкий делец - импресарио, что, как

говорили, он пустил в обращение больше ярлычков, чем было продано билетов.

Маяковский явно повеселел:

- А что ж... Так он и сделал. Он возит Северянина по городам, представляете себе - афиша "Король поэтов Игорь Северянин!"

Однако нельзя сказать, что Маяковский вообще отрицал талант Северянина. Он не выносил его "качалки грезерки" и "бензиновые ландолёты", но не отрицал целиком его поэтического дарования. После революции он даже подумывал, выражаясь стихами самого Северянина "растолкать его для жизни как-нибудь". Он рассказал мне о своей встрече с Северяниным в Берлине. Разговор шёл о выпущенной в Берлине в 1923 году книге Северянина "Соловей".

- Поговорил с ним, захотелось взять его в охапку, проветрить мозги и привезти к нам. Уверяю вас, он мог писать хорошие, полезные вещи."


В конце тридцатых годов в поэзии Игоря Северянина зазвучали иные напевы. Мысли поэта окутывает тоска по Родине. Новая политическая жизнь, твёрдой поступью шагавшая в Эстонии, нашла сочувствие и отклик в его творчестве:


И будет вскоре весенний день,

И мы поедем с тобой в Россию.

Ты шляпу новую одень,

Ты в ней особенно красива.

И будет праздник такой большой,

Каких и не было, пожалуй,

С тех пор, как создан шар земной,

Такой смешной и обветшалый.

Ты мне прошепчешь: "Мы не во сне?"

Тебя со смехом ущипну я

И зарыдаю, молясь весне

И землю русскую целуя...


Игорь Северянин печатается в газетах и журналах Советского Союза. Стихотворения "Привет Союзу", "Стихи о реках" появились в мартовском номере журнала "Красная новь" за 1941 год.

В начале Отечественной войны поэт слёг и больше не вставал. Болезнь быстро прогрессировала. Умер Игорь северянин в возрасте 54 лет и похоронен в Таллине на Александро-Невском кладбище вблизи могилы деда русской сцены Нила Ивановича Мерянского.

На скромном белом кресте надпись из стихотворения поэта:


Как хороши, как свежи будут розы,

Моей страной мне брошенные в гроб!..


9. Воспевшие "Жемчужину Финского"


Художники А.И. Мещерский, И.И. Шишкин, Н.Н. Дубовский.


Каждый из них силой таланта, яркими красками своей палитры запечатлел своеобразную, неповторимую красоту побережья Финского залива, отразив в многочисленных полотнах пейзажи, зарисовки Гунгербурга (Усть-Нарвы), Шмецке, Меррикюля, Удриаса.

Мещерский и Шишкин приблизительно одинакового возраста, Между ними разница в два года. Оба нашли здесь обильный материал для творческого воплощения в картинах моря, прибрежных скал, соснового и лиственного лесов и, вообще, всех гунгербургские красот, которые не смогли ускользнуть от их внимательного, прозорливого глаза.

Мастер пейзажной живописи, Дубровский значительно моложе Мещерского и Шишкина, дожил до Февральской и Октябрьской революций.

О картинах этих художников написано немало восторженных строк. Полотна Мещерского, Шишкина, Дубровского украшают многие музеи, картинные галереи, частные коллекции.

Арсений Иванович Мещерский (1834-1902) написал следующие картины, посвященные Гунербургу и его окрестностям: "Побережье Нарвского залива", "В Нарвском заливе", "Нарвский рейд", "Нарвский порт", "На Нарове", "В лесу Усть-Наровы".

Трудно оставаться спокойным, равнодушным к творчеству великого знатока лесных тайн, тонко ощущающего жизнь леса и его обитателей, прославленного русского художника Ивана Ивановича Шишкина (1832-1898), проводившего лето в Меррикюле и Шмецке в восьмидесятых и девяностых годах прошлого столетия.

Картины Шишкина "Меррикюль", "У берегов Финского залива", "Приморский берег", "Лес" хранятся в Русском музее.

Третьяковскую картинную галерею в Москве украшает выдающееся полотно Шишкина "На берегу моря" (1888 г), воспроизводящее природные богатства Меррикюля.

Плодовитым было творчество жившего в Удриасе Николая Николаевича Дубровского (1859-1918 гг.). Художник оставил в наследство потомкам большое количество больших и малых полотен, эскизов, зарисовок. Особенно его прославила написанная здесь картина "Притихло" (1890г.). Её содержание - предгрозовое состояние природы - вызывает у зрителя сильные эмоции. Глядя на нее, остро ощущаешь, что сейчас в природе должно произойти что-то страшное.


--------------------------------------------------""-------------------------------------------------


Писатели - И.А. Гончаров, Н.Н. Лесков, Д.Н. Мамин-Себеряк.


Выдающийся русский писатель-классик Иван Александрович Гончаров (1812-1891) гостил в Гугербурге летом 1887 года в возрасте 75 лет, проживая в центре курорта на Меррикюльской ул.

Писатель мечтал найти в Гунгербурге покой, настоящий отдых. Мечтам его суждено было осуществиться, о том свидетельствуют его письма, адресованные известному судебному деятелю А. Ф. Кони.

"... И вот я направляюсь 5 июня в Гунгербург близ Нарвы. Моя дача расположена в центре на большой улице в двух шагах от акциенгауза, от почты и от моря. Очень удобно..."

В другом письме Гончаров пишет:

"...Сегодня три недели, как я здесь, и пока не нахвалюсь. Все в зелени кругом, берег неописано хорош... Но главная прелесть это пустынность тишина и уединение. Отсутствие толпы и знакомых переносит меня в деревенскую глушь, - и я чувствую себя на своей просторной даче с тремя верандами в разные стороны, совершенным помещиком... Кругом садик и до моего слуха не доходит никакого шума и голосов, кроме петушиных... И любо мне при этом чудесном, свежем и здоровом воздухе..."

"...Здесь в Усть-Нарове, - рассказывает в очерке "Родина" И.А.Гончеров, - живут тихо, уединенно, безмятежно. Дачи окружены где маленькими, где большими садами, так что дачникам неизвестно, как живут соседи. Дачники, если хотят, могут встречаться друг с другом на музыке, которая собирает около себя публику, или на море во время купанья, или на вечерних прогулках на морском берегу..."


---------------------------------------------------""---------------------------------------------------


Пять летних сезонов 1890-1894 гг. жил в Шмецке, Меррикюле, Гунгербурге писатель Николай Семенович Лесков (1831-1895).

Что представляла из себя в ту пору дачная местность Шмецке? На этот вопрос отвечает сам писатель в рассказе "Импровизаторы", написанном в 1892 году:

"...Шмецк - это длинная береговая линия домиков, соединяющая устье Наровы или Гунгербург с Меррикюльским лесом, за которым непосредственно начинается и сам знаменитый некогда Меррикюль - ныне довольно демократизированный, или "опрощенный". Местоположение такое: море, за ним полоса плотно уложенного песку (plage), за пляжем береговая опушка из кустов и деревьев, и тут построены дачи или домики, а мимо них пролегает шоссированная дорога, а за ней лес, довольно сырой и довольно грязный. Лавченки, так же как и домики, построены лицом к дороге, за которой начинается лес...".

О творческой, личной жизни Н.С. Лескова, о его встречах на берегах Финского залива лучше всего рассказывают многочисленные письма. Живя в Шмецке, он оживленно переписывался со Львом Николаевичем Толстым. 20 июня 1891 года он пишет: "Добрый друг наш Лев Николаевич. Я теперь живу на Устье - Наровы, в тишине и одиночестве и о том, что происходит на "широком свете" узнаю только по газетам..."

В августе этого же года Лесков сообщает Льву Толстому:

"Сейчас уезжаю из Шмецке на житье в Петербург. Здоровье не поправилось и, очевидно, не может быть поправлено, но духовное мое состояние очень хорошо..."

Написанный в Меррикюле рассказ "Загон", который первоначально назывался "У свиного корыта", Лесков послал для рецензирования Льву Толстому, который 10 декабря 1893 года любезно ответил: "Уже давно следовало мне написать Вам, а потом некогда было. Мне понравилось, и особенно то, что всё это правда, не вымысел. Можно сделать правду столько же, даже более занимательной, чем вымысел, и вы это прекрасно умеете делать..."

Из писем Лескова к издателям Лаврову и Гольцову мы узнаём, что вторая и третья части романа Лескова "Чёртовы куклы" писались в Гунгербурге. Летом 1892 года Лесков пишет в Шмецке три рассказа: "Импровизаторы", "Пустоплясы", "О квакерах" и в следующее лето рассказ "Продукт природы".

Любопытно содержание письма Лескова писательнице Л.И. Веселинской, которую он приглашает приехать к нему в гости в Меррикюль. Дается подробнейшее описание пути:

"...Из Петербурга или Гатчины в Меррикюль можно ехать утром (в 9 часов) и в обеденную пору (кажется в 4 часа). Выехав в 9 часов утра, приезжают в Нарву в 2 часа, переезжают на извозчике город до пристани (цена 30 коп.) и садятся на пароход "Нарва", который идет к Устью ли в Гунгербург. Отходит в 3 часа (1 класс-30 коп., 2-й -20 коп.). Город Нарва очень характерен, а берега реки Наровы очень красивы. То и другое стоит видеть. В Гунгербурге встают (4 часа дня), берут извозчика, "карафашку" и едут в Меррикюль (7 верст, по Гунгербургу 2 версты, по Шмецке три с половиной версты и полторы версты лесом. Цена по таксе одноконному экипажу -1 рубль. Пароконный не нужен.)

Приедете к нам около 5 часов вечера. Извозчику в Меррикюле велите подвести себя к даче Бормана в лесу, рядом с сапожником. Тут найдёте несколько своих покорных слуг, которые сделают Вам одолжение, - все будут знать, куда Вас проводить.

Такой маршрут я считал бы для Вас за наилучший; но если город Нарва и берега Наровы Вас немало не интересуют, то берите билет не до Нарвы, а до станции Корф (первая за Нарвой) и там на Корфе (теперешняя станция Аувере - примечание С.Р.) возьмёте карафашку, которая прямо привезет Вас в Меррикюль (7 верст, цена 1 рубль) - это скорее, но не увидите Наровы, - что, впрочем, легко восполнить на обратном пути, когда следует и посмотреть пороги (2-3 версты от города, цена 75 коп.).

Выезжать из Петербурга или из Гатчины днём (около 4 час.) мне случилось только раз и не понравилось, потому что всюду приезжаешь как-то "не вовремя"...


-------------------------------------------------------""-------------------------------------------------


Писатель Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк (1852-1912) отдыхал первое лето в Гунгербурге в 1896г. В центре курорта на улице Выгонной.

Родом с Урала, автор известных романов "Приваловские миллионы", "Горное гнездо", "Золото". "Хлеб", в которых рассказывается о тяжелой доле уральских рабочих и крестьян, Мамин-Сибиряк много путешествовал, приезжал в Эстляндскую губерню (нынешняя Эстония), знакомился с жизнью городского и деревенского населения и в своих путевых набросках рассказывает о Нарве и Гунгербурге. О курорте, например, он писал: "Курорт носит общее название Гунгербург и тянется по берегу больше, чем на десять вёрст. Чудный морской берег, великолепное купание, громадная площадь соснового леса, - всё это делает Гунгербург одним из первоклассных русских курортов, на котором находят себе летний приют больше десяти тысяч дачников и больных..."

В письме к матери 22 июня 1896 года, проживавшей в Екатеринбурге, Мамин-Сибиряк рассказывает о себе и больной дочери Алёнушке:

"... Море, сосновый лес и всё недорого. Есть очень хорошая лечебница, где Алёнушка берёт ванны из грязи. Море восхитительно. Наша дача в пять комнат, она приготовлена для тебя. За лето платим 100 руб. Дача особняк и стоит в редком сосняке. Почва песчаная и тени мало, но воздух настоящий, сосновый..."

Приезжал Мамин-Сибиряк в Гунгербург и на следующий год. Тогда он снимал дачу на Малой Лоцманской ул. невдалеке от маяка. Последний раз в Гунгербурге Мамин-Сибиряк отдыхал в 1897 году.

"... Лета так и не было, - с огорчением сообщает друзьям писатель, - дожди, холод, сырость... Полтора месяца были скверные и ждать хорошей погоды больше нечего... Если август будет хорошим, то хочется пожить в Гунгербурге до половины месяца..."


------------------------------------------------------""-------------------------------------------------


ДЕЯТЕЛИ ИСКУССТВА В ГУНГЕРБУРГЕ -


КОМПОЗИТОРЫ, ПЕВЦЫ, МУЗЫКАНТЫ, АКТЕРЫ.


Автор известных опер "Дубровский", "Франческо да Римини", написанных в Гунгербурге, в течение многих лет дирижёр Мариинской оперы в Петербурге, чех по национальности, Эдуард Францевич Направник не представлял себе летнего отдыха вне Гунгербурга. Как только закрывался сезон в Мариинке, Направник сразу же приезжал в числе первых дачников на берег Финского залива. Жил он в собственной даче на Садовой улице. У гостеприимного Направника часто устраивались домашние концерты, гости, - в их числе певцы Ершов, Мельников, Палечек, скрипач Ауэр, виолончелист Вежбилович и др. отдыхающие в курорте выступали в гостиной композитора, сыновья которого аккомпанировали участникам концерта.

Постоянным гостем Направника был также выходец из Чехии бас Мариинской оперы Иосиф Палечек, снимавший дачу на Юрьевской улице в районе пристани. В России Палечек сделал блестящую карьеру. Вскоре он стал оперным режиссером Мариинской оперы и вёл педагогическую работу по классу пения в Петербургской консерватории.

В Гунгербурге жил и выступал в зале курзала с собственными концертами драматический тенор Мариинской оперы в Петербурге Иван Васильевич Ершов, голос которого отличался редкой силой и широтой диапазона. Ершов считался в Росси лучшим исполнителем опер Вагнера - "Тангейзер", "Лоэнгрин", "Тристан и Изольда", занимался педагогической деятельностью в Петербургской консерватории.

В двадцатых годах в период существования буржуазной Эстонии из Советского Союза приехал бас Мариинского театра Иван Филиппович Филиппов, впервые появившийся на этой сцене в 1912г. Пел он в очередь с Шаляпиным в классических операх русских и иностранных композиторов. Особенно прославился в роли Мефистофеля в опере "Фауст", благодаря отличным вокальным данным и выигрышной внешности, - высокий рост, стройная, молодцеватая фигура. Выступая в русской опере в Таллинне, давал собственные концерты, участвовал на благотворительных вечерах. Каждое лето гостил в Усть-Нарве, выступал в концертах в курзале. С годами голос Филиппова поблек. Певец сменил сцену на подмостки ресторанов и кафе, опустился настолько, что петь больше не мог.

Популярность курорта, во время первой мировой войны переименованного в Усть-Нарву и ещё позже при буржуазной Эстонии в Нарва-Йыэсуу, что в переводе с эстонского означает Усть-Нарва, с каждым годом росла и крепла.

Появились дачники - иностранцы из Финляндии, Швеции, Германии, Англии, Бельгии, Голландии, отдыхавшие на вилле Капричио, ставшей пансионом для иностранных туристов. Эстонские коммерсанты окружали их особым вниманием за иностранную валюту и в целях пропаганды курорта за границей.

В концертном зале курзала выступали лучшие певцы и актёры театра Эстония - Альфред Сяллик, Карл Отс, Александр Ардер, Бенно Ганзен, Агафон Людиг, Пауль Пинна. Дачная публика любила бывать на концертах скрипачей Альфреда Пампель, Артура Инглисмана, пианистов, профессоров Таллиннской консерватории - братьев Артура и Теодора Лемба.

Летний (деревянный) театр рядом с курзалом обычно открывался с наступлением тёмных вечеров во второй половине лета. До революции на его сцене вместе с местными любителями выступали профессиональные актеры Александринского театра в Петербурге. Профессионализмом отличались спектакли в летнем театре в период 1923 - 38 гг. с участием выдающихся деятелей русской сцены Е. Жихаревой, Е. Плевицкой, Е. Грановской, И. Певцова, С. Сабурова, Н. Литвинова и многих других, выступавших вместе с актёрами Нарвского русского театра. Но не все курортные спектакли ставились на высоком художественном уровне, в особенности, когда за их организацию брались антрепренёры халтурщики типа Зейлера, Владимирова-Кундышева, Лойко.

Рассказывая о постоянно выступавшем на пляже и в летнем парке духовом оркестре 1-ой дивизии, нельзя обойти молчанием его бессменного дирижёра, нарвитянина Эдуарда Кнуде.

Окончив Петербургскую консерваторию со званием капельмейстера духового оркестра, Эдуард Кнуде посвятил всю свою жизнь любимой работе не только среди военных музыкантов. Он организовал и руководил духовым оркестром, составленным из учеников Нарвской гимназии. Готовил духовые оркестры для выступления на певческих праздниках в Таллинне.

Признательная дачная публика курорта по заслугам оценила творческую работу бессменного дирижёра оркестра, в котором насчитывалось более тридцати опытных, квалифицированных музыкантов. Э. Кнуде умело, со вкусом подбирал репертуар концертов, в программу которых включал популярные произведения классической и развлекательной музыки, знакомил с творчеством Бетховена, Чайковского, Моцарта, Грига, Сибелиуса, Штрауса, Кальмана.

Умер Эдуард Кнуде в возрасте 62 лет незадолго до начала Отечественной войны и похоронен на кладбище в Сиверсгаузене.


-----------------------------------------------------""--------------------------------------------------------


Три раза в кургаузе устраивались кабаре с участием русских и эстонских актёров эстрады. Чтобы привлечь больше дачников, хозяин кургауза изощрялся в изобретении таких вечеров, как "Выборы мисс Гунгербург", "Конкурс на лучший загар", "Выборы мистера Гунгербург", "Лучшие исполнители вальса, танго, мазурки" и т.д. В целях рекламы таллиннские торговые фирмы награждали призёров сувенирами.

Конферировали обычно двое, - на эстонском языке Пауль Пинна, на русском языке - Владимир Герин. Оба отличались остроумием и находчивостью, конферанс строился на местном материале, поэтому в зале царило большое оживление, не было недостатка в веселье и хорошем настроении.


31