# На допросе в отделе Нквд

Cтепан Владимирович Рацевич

На допросе в отделе НКВД


24 января 1941 года по почте пришла повестка явиться на следующий день к 11 часам вечера в кабинет N 6 Нарвского отдела НКВД.

Извещение вызвало домашний переполох. "Зачем?", "По какому делу?" - задавали мы с женой друг другу вопросы. Весь день и, в особенности в вечернюю пору, мы передумали обо всем, самые невероятные предположения роились в наших головах. Вполне естественными были опасения за дальнейшую судьбу: каждый день приносил новые сообщения об арестах. К вечеру 25 января у жены нервы не выдержали, она впала в истерику, высказав предположение, что я больше домой не вернусь. Как только мог, успокаивал ее, убеждал, зачем было вызывать повесткой, арестовать могли без предупреждения.

В половине одиннадцатого вышел из дома. Крупными хлопьями падал снег. На пустынных улицах редко встречались прохожие. Здание почты, куда я направлялся, тонуло во тьме. С верхних этажей, сквозь узенькие щели завешенных окон пробивались полоски электрического света. В полумраке находились лестничные клетки. Поднимался медленно, тяжело, вероятно также шли в свое время на эшафот, я отчетливо слышал резкое биение сердца... Входная дверь была открыта. Коридор освещала привинченная высоко к потолку электрическая лампа. По одну сторону коридора вырисовывались обитые черной клеенкой двери со светлыми табличками. Стучусь в комнату под номером шесть. Глухой, едва различимый за дверью голос, приглашает войти.

Яркий луч, направленный в мою сторону настольной лампы, на какой-то момент буквально ослепил меня. Тут же остановился, успев закрыть за собой дверь

-- Рацевич?!

-- Да я...

Вопрошавшего я не видел, он находился в противоположной стороне кабинета, в тени от настольной лампы.

-- Садитесь! Стул рядом с вами...

Затем произошла молчаливая длительная пауза. Слышалось, как шуршали бумаги, открывались и закрывались ящики письменного стола. Привыкаю понемногу к обстановке продолговатой комнаты следователя. Его мне не разглядеть, зато он видит меня отлично.

-- Скажите Рацевич, где сейчас ваш приятель Грюнталь?

-- Не знаю!

-- Как это так? Столько лет вместе работали, дружили, были друг у друга в гостях и не знаете...

-- И все-таки не знаю. После отъезда из Нарвы в начале 1940 года мы потеряли друг друга из виду.

-- Будто не переписывались?

-- Нет!

-- Странно.... А все-таки, куда он уехал?

-- Не имею понятия!

-- В Таллине с ним не встречались?

-- Ни разу...

-- Вам известно, что Грюнталь ездил в Финляндию, имел при себе крупную иностранную валюту, занимался в Гельсингфорсе валютной спекуляцией и встречался с белогвардейскими деятелями?

-- Мне известно, что Грюнталь совершил экскурсионную поездку в Финляндию в качестве туриста, а о том, что он замешан в валютных спекуляциях и встречался с белогвардейцами, в первый раз слышу.

-- На все мои вопросы, Рацевич, я слышу от вас только "не знаю", "не имею понятия", "в первый раз слышу". Тогда расскажите, как работали в антисоветской газете "Старый Нарвский листок", которую редактировал Грюнталь, как поносили на ее страницах советскую власть и вместе с Грюнталем вместе из кожи лезли вон, чтобы опорочить Советский Союз.


На этот вопрос пришлось долго и подробно рассказывать о моем участии в газете в качестве газетного рецензента, хроникера русской общественной жизни, корреспондента из деревень Причудья и Принаровья, где я 12 лет работал театральным инструктором.

-- Никогда не писал политических статей в газетах, - заявил я следователю, - проверить это очень не трудно, стоит перелистать подшивки газет, или лучше того, поговорить с наборщиками типографии, где печатался "Старый Нарвский листок". Все они продолжают работать в типографии, выпускающей газету "Советская деревня". Рабочие отлично знают и помнят, какие статьи и заметки писались сотрудниками газеты.

По-видимому, следователя удовлетворили мои ответы об антисоветских статьях. Разговор снова вернулся к Грюнталю.

-- Вы помните, что в 1938 году Грюнталь ездил в Париж на всемирную выставку? Интересно, на какие деньги совершил он эту поездку?

-- Да, конечно, помню. Последние годы газета хорошо тиражировалась, имела много объявлений. Приличные доходы позволили ему совершить экскурсию в Париж.

-- Делился Грюнталь своими впечатлениями о встречах с эмигрантскими деятелями?

-- Никогда. Он рассказывал только о Париже и о выставке.

-- Расскажите о встрече Грюнталя в Нарве с певицей Плевицкой.

-- Впервые слышу про такую встречу. Плевицкую мы видели и слушали на концерте в Русском клубе. Тогда присутствовал не только Грюнталь. В зале находились несколько сотрудников газеты, в том числе и я.

-- Я имею в виду встречу с Плевицкой на собрании бывших северо-западников и в номере гостиницы.

-- Понятия не имею.

Протокол следователь писал более двух часов. Два листа разорвал и писал заново. Мною овладела дремота. Время приближалось к четырем часам.

-- Подойдите к столу, подпишите протокол!

-- Могу я прочитать, что в нем написано?

-- Это необязательно. Со стенографической точностью записаны мои вопросы и ваши ответы.

-- И все-таки я прошу разрешить прочитать протокол...

-- Подписывайте!

По тону следователя я понял, что бесполезно просить а тем более доказывать явную

правоту любого свидетеля, подследственного, которые вправе требовать ознакомления с материалами, предназначенными для подписания.

-- Можете идти! Пока наш разговор окончен!..

На улице я почувствовал огромное облегчение. Подметавший панель дворник

многозначительно на меня посмотрел. Вероятно я был не первый и не последний, выходивший из этого злачного здания в столь неурочный час. Дышалось легко, свободно, хотя стоял сильный мороз. Я все же поднял воротник, торопливо зашагал в сторону дома. Мозг напряженно работал, перед глазами маячила фигура чекиста, которого как следует не разглядел и не запомнил. Сухопарый мужчина с коротко остриженными волосами, резким, неприятным голосом, - вот все, что сохранилось в памяти. Размышляя о четырехчасовом пребывании в кабинете следователя, я пришел к выводу, что Грюнталь арестован и о нем собирают данные для предания суду.

В голове колом стояла многозначительная фраза: "Пока наш разговор окончен!".

Значит предстоит продление разговора, снова визит, может быть не один, а несколько в ночную пору с расчетом как следует вымотать нервы, вывести из душевного равновесия, добиться сознания в несуществующих грехах.

С воспаленными от слез глазами, жена бодрствовала всю ночь. Несколько раз выходила на улицу, вглядывалась в темноту, в надежде меня увидеть. На мой звонок она моментально открыла дверь. Радости не было границ. До ухода на работу с мельчайшими подробностями рассказывал о событиях ночи, о том, что спрашивал следователь и что я отвечал.

Не сомкнули глаз вплоть до утра. Не спавший, отправился в редакцию. Просил жену никому, даже своей матери, не говорить о моем ночном визите в отдел НКВД, тем более, что следователь категорически предупредил, что за разглашение состоявшейся в его кабинете беседы, меня привлекут к уголовной ответственности.

Кельберг обратил внимание на мой необычный внешний вид. Глаза были воспалены от бессонной ночи. Я старался больше молчать, на вопросы отвечал односложными фразами, с трудом правил рукописи, потому что голова была словно свинцовая.

- Что с вами, Степан Владимирович? Если чувствуете себя плохо, может нездоровы, вероятно у вас повышенная температура, идите домой, все равно вы сегодня не полноценный работник., - участливо сказал Кельберг, - после обеда не приходите на работу.

Так я и поступил. Сразу же по возвращению домой, лег в постель и проспал до позднего вечера. Жена приготовила ужин и терпеливо ждала, когда я сам встану.

За чаем разговор вращался вокруг ночного события. Неотвязчиво преследовала меня фраза следователя: "Пока наш разговор окончен!". И так и этак пытался ее расшифровать и все-таки пришел к твердому убеждению, что очень скоро состоится повторный визит и, вероятно, он получит новую окраску, более острую, неприятную.

А в городе по-прежнему в каждый дом стучалось горе, сиротели семьи, преимущественно по ночам, увозились арестованные, в присутствии которых происходили обыски. Ночные допросы стали обычным явлением. После одиннадцати часов вечера у здания почты постоянно можно было видеть одинокие фигуры с зажатыми в руках повестками, спешившими на вызовы в отдел НКВД.