# --- 1 ---

Андрей Петрович Расторгуев

I

Сыктывкар


Республиканская Тьмутаракань,


где, нервные выхоливая клетки,


по холодку, в дотранспортную рань


трусцой бегут осанистые клерки,


где тихое спокойствие ночей


не сотрясти, мне кажется, ничем


иным, опричь дворцового скандала;


одно из многих благодатных мест


отсылки диссидентов и повес,


навлекших высочайшую опалу;


где в сутки раз, пересчитав мосты,


в тупик приходит поезд из Москвы...


Прихожая Полярного Урала.


* * *


Общага, пропахшая кухней


и мокрым бельем,


где возгласы детские


в вечер воскресный под душем —


для скольких из нас


обернулось налогом подушным


твое коммунально-невольное


общебылье!


Здесь пробуй, не пробуй —


не скроешь вечерних гостей,


и поздние гости


спешат поскорей распрощаться.


А коль не спешат...


Ты, общага, не знаешь пощады


в подробнейших сводках


нехитрых своих новостей.


Хаос переезда


бивачный твой быт ворошит


значительно реже,


чем пишут об этом газеты.


Тогда мужики молчаливей


смолят сигареты


и ссорятся женщины злее


у кухонных плит...


Пчелиные соты


привычной пчелиной тщеты.


Бессильно висят


на стареющих ходиках гири...


Общага, общага —


полжизни в мечтах о квартире.


На все остальное


уже не хватает мечты.


* * *


Первым рейсом —


чтобы меньше ждать —


ехала старуха помирать.


Не подумайте о нехорошем —


это надо верно понимать.


С нею узел — больше ничего.


В нем добра-то вовсе ничего.


Дом в деревне продан


или брошен.


Жить бы в нем и жить,


да что с того?


В одиночку в доме том невмочь.


Зазвала к себе меньшая дочь.


Дочка и проводит до погоста.


Год-другой всего и превозмочь...


Нет, не дай нам бог


до девяноста!


* * *


Прокруст до хруста выгнул пальцы,


осведомился о цене


и глазом выласкал страдальца,


что возлежал на простыне:


— Очередной...


Воловьей кожи


ремни надежны,


и глубок


по краю цинкового ложа


необходимый желобок...


Неотвращаемо и зыбко


на миг застыло лезвиё...


Но сам терзаемый с улыбкой


встречал страдание свое —


как порожденную любовью


неописуемую сласть...


Он ведал,


что за этой болью —


всеокупающая


власть.


* * *


Ветер не скрутишь —


режет


пылью глаза.


Ветер безрук, но —


держит,


сталкивает назад.


Горло у ветра ищешь,


чтобы не мог дышать —


пусто.


И только свищет:


— Ша-а...


Ша-а...


Вызверясь,


крикнешь:


— Хватит!


Выйди —


на бой зову!..


В воздухе,


точно в вате,


глохнет


звук.


Черный ангел


Черный ангел сложит крылья


и присядет у крыльца.


Черный ангел у крыльца —


не видать его лица.


В доме тихо, дверь закрыта,


сон десятый без конца...


Черный ангел у крыльца —


не видать его лица...


Нивы сжаты, рощи голы —


все, как надо в ноябре.


Все, как было в ноябре...


Но пятнистые погоны


давят плечи на заре.


На заре


в поднебесье черный ангел


должен снова улетать.


Но к закату черный ангел


возвращается опять.


В высоте меж тьмой и светом


прорисована черта.


Ничего там, братцы, нету:


ни Христа, ни Магомета,


ни Эдема — ни черта.


А, быть может, от таких же


ангелов она черна...


В тех заоблачных пределах


тело есть иль нету тела,


неживой или живой —


все.


Все, над кем и кто стояли


с непокрытой головой...


Все, кто вынесен и вышел.


Все, кто вывезен и выжил,


и не вышел,


и не выжил,


так же в армии одной.


И летят над миром сонным


их невидимые сонмы,


ищут, что же оправдает


эти крылья за спиной...


Черный ангел сложит крылья


и присядет на крыльцо,


чтобы крыльями закрыло


обожженное лицо...


Черный ангел у крыльца —


не видать его лица...


* * *


Сухими штольнями умов


крадется тихая работа,


и шорох шепота и пота


не слышен посреди громов.


Но миг вселенской перемены


откроет в ворохе лузги,


какая дьявольская мина


была заложена в мозги...


Конец тысячелетия


К третьей тысяче лет


порядка,


завершенности —


ни на грош.


И у Маркса не все —


в десятку.


И в Писании не все —


ложь.


Дьяволог


— Уйти от мира,


затвориться в скит,


возвысить триединому осанну!


— И тем навеки


загубить осанку,


а то и удавиться от тоски...


— Отдаться миру,


буйствовать,


любить!


Варить врагу отравленное зелье!


— И тем себя назначить


на похмелье


и трепетную душу погубить...


— И что ж?


Какой противиться судьбе,


какую сотворить?


Ответь, мучитель!


— Помилуй.


Я всего лишь искуситель.


Мне — искушать.


Ответствовать —


тебе.


* * *


Ищу врага.


Иначе не умею


С ним хорошо:


вот горло,


вот — клыки.


Есть на кого


обрушить поскорее


тяжелые от горя


кулаки...


Громоотвод


перекипевшей боли —


в согласии


с глаголами Его,


люблю тебя


всей лютою любовью,


корежащей


людское естество!


* * *


На восходе железных законов


надежду вселя,


век железных загонов кончается,


не веселя,


и заходится в кашле


от вбитого в бронхи


разлада...


А когда кредиторы


предъявят суду векселя,


дай нам бог,


чтоб не крови


они запросили


в расплату...


* * *


В России вдоволь светлых мест


и вдосталь пепелищ и ратищ.


Но воздвигался грубый крест


на месте идольческих капищ...


Что ж, время темное.


Но встык


тем временам — иные весны.


И наземь падали кресты,


и возносились к небу звезды.


Опять эпоха впереди,


но мешкать время перестало:


приходят новые вожди


и занимают пьедесталы...


Не все ль равно,


какую часть


Господь


какому веку выдал?


Своя у каждого печать.


Свой неприкосновенный


идол.


* * *


Как просили права выбора!


А теперь сухим не выбраться,


коли по полю просторному


сторона идет на сторону.


И у той, и у другой


в голове мордобой.


Кто по способу


по давнему


между ними —


быть раздавлену...


* * *


Когда топор


находит на топор,


коса на камень,


Сатана — на Бога,


в горошину


сжимается простор


и мраком


одевается дорога,


и человек


становится скотом...


Но поздние прозрения —


потом.


* * *


Наверное,


у скошенной травы,


уложенной на летней луговине,


есть тоже кровь,


и, значит, я повинен


в снесенье не единой головы...


Но есть трава.


И людям надо есть


и пить густое молоко из кринки,


и поутру, раскалывая льдинки,


корове сено из овина несть.


А все, что свыше, право —


не мура ль?


Природе так назначено от века.


Но маяться вовеки человеку,


когда-то изобретшему мораль...


Рубайте, человеки!


На здоровье!


Но пусть рука безгрешная легка —


не расплещите кружку молока.


В ней столько травяной


зеленой крови...


* * *


На осколках туманного


нового мира,


что укрыли развалины


старого дня,


мы сошлись, опорочив


былые кумиры,


предавая кумирни


шаманству огня,


словно именно это


и станет лекарством


чудотворней иных


чудодейных лекарств.


И пытаемся выстроить


новое царство


из обломков обоих


разрушенных царств.


* * *


Не знаю, в сновиденье или в яви,


но мы опять рассудку вопреки,


как рыбины, задохшиеся в яме,


всплываем к облакам вперегонки.


А там, про нашу ведая породу,


приотворили долгожданный продух,


и я, как ни стараюсь, не могу


противостать всеобщему порыву...


А боги, может, просто ловят рыбу


и всадят нам под жабры острогу...


* * *


В подвалах, где сухая мгла


и паутина,


хранятся личные дела,


где наши личные дела


наполовину.


А вполовину — то, чем нас


задело время:


все наши споры дотемна,


где вечный поиск точек над,


что снимут бремя.


Строка в отбеленный проклей


от суши въелась.


Свое с общественным — смелей...


Мечта моих учителей


осуществилась.


* * *


Мне судилось родиться в стране,


обнесенной стеною границы.


Но, поскольку в ней выбиты


все ясновидцы,


я судьбой осчастливлен вполне.


Ведь когда не видать ни черта,


не видать и оград,


а тем паче,


коль никто из немногих


оставшихся зрячих


не посмеет разлепливать рта.


От сумы,


от тюрьмы,


от петли...


Но незрячие вне подозренья.


Святый боже, прошу:


не давай мне прозренья,


чтоб не видеть ни лиц,


ни петлиц...


Темный светел.


Незнанье в цене.


Уцененный товар не хранится.


И, поскольку здесь выбиты


все ясновидцы,


я родился в проклятой стране.


Восьмидесятые


Пахнет больничной хлоркой


сутками напролет.


После ожогов корка


Трещинами идет.


Морфию в уши —


мало!


И проступает вновь


из-под набухшей марли


сукровица


и кровь.


Но по края, итожа


вечный круговорот —


тонкая пленка кожи,


будто непрочный лед...


* * *


Возможно, стает снег.


Возможно, будет дождь.


Возможно, человек


опять посеет рожь.


Возможно, выйдет хлеб


потом из этой ржи...


Возможно, много лет,


возможно, будем жить...