# --- 3 ---

Андрей Петрович Расторгуев

III

* * *


И снова — дождь.


И мерный шум воды


отсеивает суетные звуки.


И проступают


скрытые следы


из наслоений


будничной докуки.


В привычной мере


мир наш невелик,


но успокой на миг


свое дыханье:


людская страсть —


в рядах затертых книг,


в кочне капусты —


древо мирозданья...


* * *


На Севере тучи низки и покаты,


дороги на Север ровны и пологи —


как будто неспешно шагает к накату


земля, сберегая натертые ноги.


Высокие избы


у северной кромки.


И краски негромки,


и люди негромки...


Командировка в Москву


В провинции пророков нет,


событий


Нет,


и ночами не видать ни зги,


И потому-то к вам, Москва и Питер,


текут провинциальные мозги.


И пробежав — увы, по магазинам, —


и кошелек порастряся слегка,


дохнув руководящего бензина


у неприступных зданий двух ЦК


и все дела уладив, на прощанье,


перевязав объемные кули,


в затопленном метро перемещаюсь я


в Пушкинский, на выставку Дали...


В хвосте на растяженье двух кварталов


сплошь —


интеллектуальный рафинад.


А для провинциалов —


Арбат...


Все отсекает круглое окно.


Домой — в досаде никакого прока:


смотреть второразрядное кино


и пестовать домашнего пророка...


* * *


Эх, судьба-планида кровная!


Пень-колода на роду.


А моя дорожка — ровная,


все иду, не упаду.


Бархатистая да гладкая —


негде ногу натереть.


А моя житуха —


сладкая!


Коль с обочины смотреть.


Просто не увял кураж еще,


а в душе на самом дне


лишь коряги


да коряжищи


попадаются одне.


* * *


Мне б только осень пережить,


а там, глядишь, начало года,


и в предвещении восхода


февральский вечер запуржит.


Рассвет проявится во мгле,


как в обессиленной истоме,


и явит март на переломе


мне путь иной


в иной земле...


* * *


И ты уйдешь


и канешь без следа


пчелою малой


в человечьем рое,


и лишь тогда постигнешь,


что такое —


горячий хлеб


и чистая вода...


* * *


Очищу взгляд —


он патиной покрыт.


Так пеплом


заметает корневища.


Очищу белизной лебяжьих крыл


и наготою девичьей очищу,


творением великого пера


и мастера безвестного работой...


И высветлится разум отчего-то,


недельный круг внезапно перервав.


И вскрутится высокая спираль,


и грязь, и пот


сойдут с немого тела.


И вновь примусь я


в поле запустелом


упавшие колосья


собирать.


Октябрь


Осенняя мокреть


во тьме длинна,


и свет остриями


столбов фонарных


к улице пригвожден.


Земля остывает медленно,


опутанная дождем...


Снегопад


Кружился снег


и кутал белый купол,


и фонари замерзшие купал.


Ночную темноту собою


уполовинил


и под утро —


пал.


И тишина усталая настала —


как будто сердце


биться перестало,


дыхание на миг переводя,


начать сначала


шанс предоставляя


творенье мира...


Но пошли трамваи


по-старому


немного погодя.


* * *


Куклы — точно дети,


только маленькие.


Дети — точно взрослые,


но маленькие.


Люди — точно боги,


только маленькие.


А богов


никто не видал...


Пианист


У пианиста неловкие руки.


Вот он их перед собой


вывесил,


точно последние звуки.


Мастеровой...


Пальцы еще от аккорда


не отошли.


Свет.


Но — ничего такого.


Но — ничего сверх.


Просто без капли фальши.


Просто расплеск души.


Просто работа.


Дальше


можно —


дыши.


* * *


До пахнущего дымом сентября


у нас еще пол-августа,


а осень


уже рукой по листьям провела...


Там, помню,


после отпуска


домой вернувшаяся


мама проводила


по запыленным книгам


и вздыхала,


извечную приборку


предвкушая...


* * *


Был из семени мир,


из яйца,


из зерна —


мудрецами наполнено прошлое...


Из какого зерна


вырастает стена?


Как понять,


что оно уже брошено?


Рвется почва меж нами


в назначенный срок,


мы на шаг отступаем невольно,


и из трещины вдруг


вырастает порог:


невысок, но запнешься —


и больно...


И проснется в душе


недоверчивый зверь,


и холодной булыгой —


обида.


И порог подопрет


неприступная дверь,


оцинкованным словом обита.


А захочешь вернуться,


продлить разговор,


погашая невольную вспышку —


меж камнями


уже высыхает раствор,


и маячит дозорная вышка.


* * *


Я вас прошу:


уж если вам так хочется


пройтись по человеческой душе,


пройдите босиком.


Порежьтесь болью.


Друзьям


Как мало нас,


как мы рассеяны


по непроснувшейся земле,


какие реки


протекли меж нами!


И нам надежда во спасение,


что свидимся


в грядущей мгле,


друг друга согревая именами...


Вот и меня


видение одно


не отпускает,


утоленья просит,


и к ночи мнится:


выгляну в окно —


и ваши окна


светятся напротив...


* * *


И ничего для вечности не будет —


ни в двадцать пять,


ни в сорок,


ни в полста.


Лишь четвертушка белого листа,


куда тобою избранные люди


занесены —


бумажная скрижаль


с цифирью номеров и адресами...


Пока ее года не искромсали,


как душу из тебя ни вытрясали,


ни мига из прошедшего


не жаль.


* * *


По виду,


рангу


и основам


всему — своя величина.


Но истина


превыше слова,


которым названа она.


* * *


От первого дня и века


средь вешателей и заступ


у каждого человека


свой путь к своему кресту.


На этой дороге мглистой


в достатке любых тягот...


И только евангелиста


не всякому достает.


* * *


Не приторный запах елея,


но зыбкое марево дня


на знойной земле Галилеи,


наверное, встретит меня.


Под перистым облачным гофром,


узнав помраченье ума,


изведаю я, что Голгофа


не выше иного холма.


И вновь зашатается вера,


спасенная было уже...


Земная, доступная мера


претит человечьей душе.


* * *


Хочу вбирать слова ушедших,


вкушать от позабытых книг,


когда не сдавливает шею


окостенелый воротник.


И напрягать сосуды мозга,


от озарения по смерть


ища в текучести промозглой


непатентованный просвет.


И чтобы люди не корили


за то, что смел предпочитать...


Ах, если бы меня кормили


за то, что я могу читать!


* * *


Есть книги —


ни строчкою не лебезят.


Есть книги —


ни капли лжи:


Прочел — и понял,


как жить нельзя.


А все-таки —


как жить?