# Многоголосье

Андрей Петрович Расторгуев

МНОГОГОЛОСЬЕ

Поэма


Все веское лишает веса


злой день и час,


когда тяжелая завеса


спадает с глаз


и открывает взору вместо


былых украс


состав проклятого замеса,


что вложен в нас.


Такое смутное мятенье —


лишь полоса.


Но поначалу —


только тени


и голоса.


I


Вещего искать в России —


семь досад...


Кольца, кольца годовые —


семьдесят.


То лечили,


то давили —


разное.


А все кольца годовые —


красные.


Что в Казани,


что в Рязани —


четкие.


А круги-то под глазами!


Черные...


Уцелел, не дея злое —


радуйся...


Вот такая на изломе


радуга.


И еще проявит время


комлями,


то ли ветка,


то ли древо


сломлено...


II


На заре седьмого дня


белый свет.


На заре седьмого дня


бел снег.


И следы зверей читай,


как с листа,


и спокойна и чиста


высота.


Но чернеет над толпою


кумач,


и восходит горем вспоенный


плач,


и плывет тяжелый гроб


сквозь тоску


черной лодкою


из Горок


в Москву...


И морозное бело


зарево,


все дороги замело-


залило.


В скором времени они


на беду


всех, прошедших перед Ним,


разведут...


Пленка тонкая дрожит —


фильм стар.


Как ссутулился Дзержинский —


устал.


И торопятся бойцы,


возводя,


склеп ушедшему.


Другим —


пьедестал...


III


Огонь затеплился, затлел.


Ему бы вспыхнуть над землею!


Но встала на седьмом столе


свеча, увитая змеею...


IV


Даю тебе черную землю навеки —


владей,


и черного хлеба кусок,


пересыпанный белою солью,


и белую скатерть


на свежеоструганный стол.


На скрытых побелкою


ликах угрюмых святых


счастливую тень черно-белой


улыбчивой жизни —


виденье, живущее только


в глухой темноте...


Даю тебе черное слово —


для черной хулы,


а белое слово — для белой


безудержной славы.


Иные лукавый влагает


в кривые уста...


И, самую сущую видя


из тысячи правд,


я сам на беленом холсте


обезглавленной веры


кровавою краской


свои письмена


начертаю!


V


Там, где небо голубей,


над двором


вьется стая голубей


меж ворон.


Там сему всего два века назад


еще взмахивал


палач топором.


Ворон триста лет живет —


не умрет,


клевал-выклевал


кровавленый лед


из заносчивых стрелецких очей,


а теперь мрачнее тучи


у ворот


осерчало бьет крылом воронят:


— Что-то нынче никого


не казнят,


над Лубянкою летай — не летай,


человечиной уже не манят.


Ни опричников тебе


стремена,


ни со звездами тебе


ремена,


ах, былые времена-времена...


Ворон, ворон,


смертный мой —


не блажи.


Не кружи над головой.


Не кружи!


VI


Колхозник ли,


болтун ли,


вор —


четыре к ряду!


До северных Тиманских гор


четыре кряжа


и — коль сподобишься дойти


не до погоста —


неделя пешего пути


от Княжпогоста.


Там сороков до сорока


судеб заплетье,


и все огромные срока —


тысячелетья.


Там дождь прольется над горой


и на откосе


дорожной насыпи крутой


отмоет кости...


VII


А у меня никто не перешел


ночную тьму державшего порога.


Но отчего ж


из собственного рода


я лишь немногих


знаю хорошо?


VIII


Свеча иная на столе:


две нити воска


заплетены на фитиле,


как мир, неплоско.


Одна себя желает сжечь


для всех грядущих,


в другой разлита злая желчь


из предыдущих.


Тень на стене от язычка,


виясь, чудила...


Свеча свалилась от толчка


и зачадила...


IX


На двадцать лет


повязкой на глаза


туман.


И путь определяй на ощупь,


чтоб тем,


кто в накатившей мгле возропщет,


не разобрать,


вперед или назад


идем в слепом


безмолвии туманном.


Чтоб истина


представилась обманом,


чтоб истиной


представился обман,


на двадцать лет повязкою


туман —


на треть


судьбой отпущенного срока.


От вытянутых пальцев


мало проку —


по камешку пути не опознать.


И обрести пропавшую дорогу


трудней в сто крат,


когда,


вобрав уроки,


слепые дети


станут вырастать...


X


Глаза болят!


Верните темноту —


мой черный мир,


не знающий оттенков


и этого клубка


сплетенных змей,


зовущихся дорогами.


Оставьте


для зрячих злое право —


выбирать,


какою из клубка


себя ужалить.


Мне, право же,


привычней от рожденья


покорствовать


руке поводыря.


И, наконец —


подумайте о них:


коль на земле прозреют


все слепые,


на что поводырям существовать?


Помилуйте же!


Я ослеп от света...


1987-1988