# Боги просят крови

Андрей Петрович Расторгуев

БОГИ ПРОСЯТ КРОВИ


* * *


Все чаще глаз


кладу на сулею.


Жизнь улеглась


в тугую колею.


Была густа


от новых мест и лиц.


Теперь проста


от ясности границ.


И нить пути


следя по городьбе,


теперь кати-


накатывай себе,


словесный плет


веди про бытие...


А время прет


по той же колее.


Его дыханье —


дыбом волоса!


Как вывернуться


из-под колеса?


* * *


Земные соки с почвою едины,


по сумраку не проведешь межу.


Но скрытые от глаза половины


во всем я неизменно нахожу


и стороны. Что одному — бессмыслица,


другому — не отыщется святей...


Бездонная кормушка и кормилица —


две ипостаси Родины моей.


Девяносто первый год


Пасха


В тяжелые краски тяжелых одежд


вливается ток синевы.


С окошек хозяйки, как с новых надежд,


срывают бумажные швы —


весна распечатана! И у весны —


языческий дух куличей...


Но старые непросветленные сны


приходят во мраке ночей.


Пускай расточается снежная полсть


на желто-веселом огне.


Но лед недоверия, прочен и толст,


не тает в глазной глубине.


И руки тяжелые настороже:


— А ну-ка, попробуй ударь...


Термометры душ на ином рубеже.


У дьявола свой календарь.


Август


Всего ужаснее неясность.


И люди стелются травой,


когда неясытью опасность


проносится над головой.


Все ниже, ниже, ниже, ниже


ее украдчивый полет,


и страх сердца на нитку нижет


и оборачивает в лед.


Глаголь налево, вправо — плаха:


ступай замаливать грехи...


И, ошалелые со страха,


орут наутро петухи.


Покров


В церквах — молитвы о покрове


от межусобиц и врагов...


А боги снова просят крови.


И люди потчуют богов.


Как будто вновь рубиньим глазом


незаживающий проран


через века прорезал разом


тьмутараканский истукан.


И вновь белеет чей-то остов,


и снова жареным несет.


И славен тот, кто сталью острой


по человеку полоснет.


А проклят тот, кто, руку подняв,


в себя направит острие,


в зверином облике господнем


прозрев подобие свое...


* * *


Передние люди всегда заслоняют огонь,


поскольку они по рождению раннему выше


и в путь на рассвете, нимало не мешкая, вышли.


А мы лишь к полудню сумели подняться вдогон.


Они в наипервом и наиярчайшем ряду.


А нам достаются лишь отблески и отголоски.


Известное дело: какие на свете подростки


не жаждали выйти из тени и стать на виду?


Часы же неспешны. И, следуя каждому дню,


нас время равняет и двигает ближе к огню.


Но крикнешь от боли, а то и заплачешь навзрыд,


как только жестокое пламя лицо опалит.


* * *


В России вдоволь светлых мест


и вдосталь пепелищ и ратищ.


Но воздвигался грубый крест


на месте идольческих капищ...


Что ж, время темное. Но встык


тем временам — иные весны.


И наземь падали кресты,


и возносились к небу звезды.


Опять эпоха впереди,


но мешкать время перестало:


приходят новые вожди


и занимают пьедесталы...


Не все ль равно, какую часть


Господь какому веку выдал?


Своя у каждого печать.


Свой неприкосновенный идол.


Мой бог


Взыскуем бога. Но в земной тщете


О Господе ли мним — не господине?..


Мой бог не видит блага в нищете


и не прибит ко грубой крестовине.


Мой бог греховен, словно летний дождь,


водой неосвященной льющий в губы.


Мой бог верховен терками подошв


над землями его трудов и гульбищ.


На сломе окровавленных эпох


он бьет в колокола, торит дорогу.


Но иногда на росстанях, мой бог! —


кому он поклоняется как богу...


Создатель и всегда — материал,


в очередном приливе озаренья


все обретал он и опять — терял


в бездарной суете столпотворенья.


Его жрецы не жертвуют ему,


но самого на жертвы подбивая,


возносятся... И богу потому


я не молюсь, безмерно уповая.


* * *


На сходе по счету какого неведомо века,


но столь же безумного, слаб человечности глас.


Так хочется в каждом из гениев знать человека


и гения видеть хоть чуточку в каждом из нас.


Ночная прогулка


Мной третий город выведан и обжит.


Я — третий я за тридцать прошлых лет.


Двоих испепелил жестокий обжиг,


и лица их оправлены в багет.


Вернее, нет — всего лишь третья тень,


отброшенная мною настоящим,


невидимым, но так же проходящим


из ночи в день и вновь — в ночную темь.


И меж тенями перерыва нет,


когда в ночи идешь от лампы к лампе...


Начав, как Тиль, я, верно, стану Ламме


ко времени, когда потушат свет...


И если на дорожном полотне


Я раздвоюсь и вытянусь трехросто,


Не поспешите с приговором. Просто


два фонаря светили в спину мне.


* * *


Нет меры перемен на языке людей.


О святости слова избиты и истерты.


В развенчанной стране развенчанных идей


один венец в ходу по-прежнему — из терна.


Шипы буравят лоб, но Книге вопреки


мучительней стократ желание прозренья.


И верую: за то слепому поколенью


за дальнею чертой отпустятся грехи...


* * *


В года великого озноба,


когда грядущее темно,


не осквернить холодной злобой


живое сердце мудрено.


И, как чудовищная завязь,


в глубинах кроветворных сот,


неслышно набухает зависть,


горчайший порождая плод.


В его секретной сердцевине


сокрыт губительнейший яд.


Но все отравленные ныне


себе совсем иное мнят.


Не дай, Господь, в глухой обиде


и мне отравленному быть...


Как это сладко — ненавидеть!


И как мучительно — любить...


* * *


Моя душа отходит от земли —


моей земли, глухой и неуспешной.


Похоже, в расставании неспешны,


от пирса отступают корабли.


Похоже, да не так. Они уйдут,


швартовы прочь, но связей не разрушив,


и самую обветренную душу


от берега они не оторвут.


Не то во мне. Из многих пуповин


иные — в прах, иные истончились.


Невидимые скрепы источились


и не соединяют половин...


Пускай переплетение корней


надежнее, чем лапы якорей,


когда ты вырастаешь на песке,


все держится на тонком волоске.


Он тянется в земную глубину,


стараясь обнаружить быстрину,


где под тысячелетнею золой


еще хранится водоносный слой.


Но глубина пережимает ток,


и судорогой катится глоток,


составы чужды древнего настоя.


И, пересохшим воздухом дыша,


отходит, отделяется душа,


ища себе вместилище живое


в ином кону, ином краю... Но ей


не пересечь натянутых корней.


А пересечь — не обрести подвоя.


В уходе — смерть. И в неуходе — смерть.


Обычная в России круговерть.


* * *


Возможно, стает снег.


Возможно, будет дождь.


Возможно, человек


опять посеет рожь.


Возможно, выйдет хлеб


потом из этой ржи...


Возможно, много лет,


возможно, будем жить...