# Нитка рябиновых бус

Андрей Петрович Расторгуев

НИТКА РЯБИНОВЫХ БУС


* * *


Памяти Д. Литошко


Капелью прозвенит весенний час,


и встрепенется молодое пламя,


и льется жизнь несчитанными днями:


какая пропасть времени у нас!


И вдруг оборотятся воды льдами,


и ляжет на дорогу скользкий наст.


И ангел охраняющий предаст.


И ни одна душа не передаст,


какая пропасть времени под нами...


* * *


Жизнь моя все дальше от начала...


Ночью снова дочка закричала.


Закричала, маму позвала


и опять затихла за стеною.


То ли что привиделось дурное,


то ли трудный день пережила...


И жена вздохнула: между нами,


дорогой, ты тоже временами


ночью начинаешь голосить.


Вся в тебя — неугомонной крови.


Знать, покоя не было свекрови...


Вызнал бы. Да некого спросить.


* * *


Бабьим летом, на сытой ярмарке


в яр да морочный раскардаш


продавал наливные яблоки


избоченившийся торгаш.


С прибауткою да прибавкою


все нахваливал, зазывал


и промеж разговора бабкою


громко маму мою назвал.


Будь варначьи дела посильными —


обязательно бы убил...


Будь те яблоки молодильными —


обязательно бы купил.


* * *


Неумолимость перемены дней


и недругу постигнуть не желаю.


И все же небеса благословляю


за угасанье матери моей.


Неотвратимо, но и не спеша,


она восходит к запредельной двери.


И с горькой неизбежностью потери


устало примиряется душа.


И сердце выносимее болит,


когда стоят перед глазами двое:


та, что склонялась в детстве надо мною,


и та, над кем склониться предстоит.


И прежнюю в могилу положить —


не пережить...


* * *


Дети в подвижные игры играли,


нитку пластмассовых бус разорвали:


дернули сильно, и вышел конфуз —


лопнула нитка пластмассовых бус.


Горстка пластмассовых бус раскатилась.


Я рассердился, и ты рассердилась:


дескать, какой отвратительный вкус,


эка досада, скажите на милость —


горстка дешевых пластмассовых бус...


Люди иные, и время иное:


мама склоняется вновь надо мною,


градусник ставит и щупает пульс.


Я — как в тумане, но за пеленою —


тонкая нитка рябиновых бус...


Неукротимо движенье природы:


падают стены и рушатся воды,


слышится чрева подземного хруст...


Что перед ней наши хрупкие годы?


Тонкая нитка рябиновых бус...


Скушав на полдник французскую булку,


дети пойти собрались на прогулку.


Но я заметил, как дочка в шкатулку


бросила пару рябиновых бус...


* * *


«...и оставит человек отца и мать

и прилепится к жене своей...»

Евангелие от Матфея


То ледоход, то снова ледостав.


Но бытие до дна не застывает.


И время в корни безымянных трав


течет из сердца, не переставая.


И чертится рубеж за рубежом:


труды посева — праздник урожая...


И вдруг проснешься в городе чужом,


и на постели — женщина чужая.


Ты прилепился к ней уже давно,


опору в одиночестве стяжая...


А в небе, точно старое кино,


мерцает проплывающая стая.


И недоумевающий упрек


скользит в холодном воздухе, не тая...


Но к той, кого оставил, улетая,


земных уже не сыщется дорог.


* * *


Тридцать три — не распятие. Просто людская гордыня,


изумленная тем, что не может достичь высоты,


наши плотские сроки намеренно располовиня,


ожидает: вот-вот над горой замаячат кресты,


и на теле взойдут очертанья убийственных меток,


и награду объявят — не серебро, так чечеву;


и терновый венец, заплетенный из пихтовых веток,


прикоснется к язвимому тайною мыслью челу.


Эта мысль пробивается из колыбели исподней,


и струится во взоре томительный жертвенный дым.


И любая из ран представляется страстью Господней,


и во всяком из градов мерещится Ерусалим...


Но однажды сойдет заболевшая мать в домовину


и родное гнездо перекроет железная дверь.


Вот когда испытаешь нежданную ту половину,


где отсчет обретений сменяется счетом потерь.


* * *


Памяти А.Смирнова


На последней подушке, в беззвездную ночь отходя,


он лежит на песчаном краю набегающей Леты,


а земля ожидает пришествия нового лета


и глотает последние капли дождя...


Не одалживал мысли, за словом не лазал в карман.


Но прощание наше являет бессилие слова.


Провожатые стали стеною и смотрят солово —


не понять, кто от горя, кто попросту пьян...


Приближается лодочник, ловко толкаясь шестом.


И — развязаны руки! Да свод запечатан крестом...


* * *


За уроном — урон.


Снова чаша наполнена к тризне...


Скорбный час похорон —


новый повод подумать о жизни.


И взаправду хранить,


хоть из памяти время изгладит,


и по-новому жить,


и с людьми и собаками ладить,


и, усвоив завет,


что не все в человеческой власти,


каждый Божий рассвет


принимать как нежданное счастье —


чтобы в час похорон,


незаметное или большое


поминая добром,


люди не покривили душою...


* * *


Пока душа не просит воли.


ее движения тихи.


И только судорогой боли


в ней пробуждаются стихи.


Утрате музыкою вторя,


она возносится, чиста...


Пока душа не знает горя,


ей недоступна красота.


* * *


Страшусь, что дети вырастут. Страшусь,


что имя наше оборвется ими,


что мы с тобой окажемся чужими...


И от немого ужаса бешусь.


Вращение планеты не унять,


и мы иному времени внимаем,


когда сплетенных тел не разнимаем,


дыхание стараясь уравнять.


И все-таки проскальзывает меж


телами неразнятыми опаска,


что эта озаряющая ласка


бездонную утаивает брешь,


что если плоть годами охладим,


остынут и несросшиеся души...


Как вытянулись дочери... Послушай,


давай еще ребеночка родим!


Бальзам


«...Они жили долго и счастливо,

и умерли в один день...»


Я с тобою умру.


Осязание да не обманет.


Мышц надолго не сносит бездушный костяк...


Мы нашлись


или просто сошлись во текучем тумане,


что клубится в мирских новостях?


Не гадай об ином.


Мы с тобой сопряглись воедино


так, что режет артерии скрежет вагонных колес.


И когда говорю: половина —


то всерьез.


Без тебя целый мир


не целим ни единою гранью:


рожь половою кажется, чистое золото — ржой,


в полусонной полуночи мечется полужеланье


и ему не исполниться плотью чужой...


И скользит по сосудам,


не зная виновных и правых,


а попробуй разрезать —


тягуче смыкается вновь,


загустелый бальзам


на меду и целительных травах.


Это — наша любовь.


И когда на исходе


расстаться Всевышний присудит,


раствориться


в промытом весенней водою песке,


мы с тобою продолжимся в этой мерцающей сути —


или в этой строке.


* * *


У пристани Хароновой ладьи


не пей, моя любимая, из Леты.


Повремени, в груди не охлади


ни светлые, ни темные заметы.


Превозмоги стремление души,


слагающей телесные одежды,


водою неживою заглушить


страдания земные и надежды.


Хотя благословенна тишина,


что станет бесконечною отныне.


Хотя не смертью — старостью страшна


жизнь во второй, печальной половине...


Прости мои невольные грехи,


потворство человеческой природе.


Прости мои нескромные стихи,


что я читал при всем честном народе.


Прости — но не забудь, не услади


забвением свой дух неосязаем...


Иначе как друг друга мы узнаем


у пристани Хароновой ладьи?


* * *


Ты словами наотмашь разгневанно лупишь,


но молчанье твое тяжелее стократ.


Ну, скажи мне, скажи мне, что ты меня любишь,


если даже воистину я виноват.


Целиком ты меня никогда не получишь —


до конца не уймется мужик и в раю.


Но скажи мне, скажи мне, что ты меня любишь,


и тогда удержусь на последнем краю.


И когда ты меня вечерами голубишь


и не знаю, во сне это иль наяву,


ну, скажи мне, скажи мне, что ты меня любишь —


я две жизни с тобою еще проживу.


* * *


О, маленькая женщина моя,


ребенок станом, хоть и матерь дважды!


Дал Бог тебе неутолимой жажды


бегучего земного бытия.


Не торопя стремительные дни,


ты и не умеряешь их стремленья,


сама — неиссякаемый родник


и русло невесомого теченья.


И пусть его неумолимый бег


напомнил о догадке Гераклита —


еще не все мгновенья перелиты,


еще не закружился белый снег...