# Тридцать шесть и семь

Андрей Петрович Расторгуев

ТРИДЦАТЬ ШЕСТЬ И СЕМЬ

Поэма


В городке не высоком, не низком


и тебе от рождения близком


ты живешь, не меняя прописку,


от добра не желая добра.


Хоть жена мне — а не декабристка.


Да и незачем, коль севера.


Я и сам полюбил их воочью


потаенною белою ночью,


упоенный печорскою мощью,


и того не стереть, хоть убей,


даже тучами, рваными в клочья


о крюки обнаженных ветвей.


И как будто любовь между нами.


Но, как будто в дешевом романе,


ты меня упрекаешь в обмане


и печальный подводишь итог:


мол, приехал, наплел, отуманил,


а теперь норовишь за порог...


Севера вы мои, севера...


Я на свет родился не вчера.


I


Вот и мы первый тайм отыграли.


Тридцать шесть, как один, миновали,


и подумать о том не пора ли,


где роднее и мягче земля?


Все могилы мои на Урале —


за две тысячи верст киселя...


Молодые пускай отмахнутся,


пожилые пускай усмехнутся,


но мгновение — и запахнутся


от промозглого сквозняка,


если в толще земной ворохнутся


потревоженные века.


Я уже отмахнуться не смею,


усмехнуться — еще не умею,


и осенней порою немею,


глядя, как высыхает трава


и река, остывая, темнеет,


и редеет живая листва...


Что за обереги и чуры?


Повышение температуры


или просто литература


перехлестывает за край?


Поэтичные мы натуры —


все Дантеса нам подавай.


Тридцать семь — и зайдется сердечко,


и мерещится Черная речка,


и картонные человечки,


и возвышенные слова...


И затеплившаяся свечка


перед образом Покрова...


Сколько начато — будто начерно,


сил потрачено — бог ты мой!


Годы минули — силы схлынули.


Вполовину ли, Бог ты мой?


Или это холодной тьмой —


окаянный тридцать седьмой?


Он у каждого века свой,


если даже век золотой...


Помню похороны отца.


Мы с ним ссорились без конца.


Лей поболе свинца в словца —


лишь бы не потерять лица...


Провожатые вразнобой


сокрушались, что молодой.


Я внимал, головой кивал,


а душою — не понимал.


Но все менее мне пути


до его сорока пяти...


А как маму мою несли,


не хватило ей там земли,


и лежит от него вдали,


и растут над ней бодыли...


На погосте трава густа,


есть в ограде еще места —


для себя, а не для меня


припасла их моя родня.


И расти мне в земле иной


новой веткою корневой.


Над Печорой?


Двиной?


Невой?


II


Поубавилась ныне Россия —


коренные да некоренные...


Сколько ратников пьют стременные,


сколько путников на посошок —


так шевелит пласты временные


и волосья иной корешок.


Если он до нутра доберется,


все расколется да распадется —


московиты да нижегородцы,


как свою ни вынашивай спесь,


из-под всякой земли отзовется


чудь, земигола, меря иль весь.


Да и сами, сойдясь именами,


мы доныне живем племенами.


И иными когда временами


мы от лучших времен далеки,


кто поможет хотя бы словами?


Корешки, свояки, земляки...


Но куда инородцу податься


и какому народцу поддаться,


за какие колодцы сражаться,


а какие оставить навек?


Где бедою понудишься — братцы! —


и откликнется хоть человек?


Кто, на торную глянув дорогу,


за обитые сталью ворота


перехожему вынесет воду


и не справится, чая вреда:


а какого ты племени-роду


и какого явился сюда?..


В экипаже, по сути, убогом,


упираясь горбом или рогом,


по чащобам, степям и отрогам


материк опоясавших гор —


словом, ныне по русским дорогам


я немало резины истер.


И в земле золотой или медной,


замечательной и незаметной,


поисхоженной и заповедной,


в суете городской и в глуши


и закатной порой, и рассветной


не встречал неприветной души.


Спелых яблок на тракт выносили,


невысокую цену просили,


кто, откуда, куда вопросили


не однажды, а все не за страх —


любопытствующих не судили


никогда ни Христос, ни Аллах...


Не во многом расходятся правды


у неверных и бусурман.


Воды Калки и воды Непрядвы


воедино смешал океан.


И единая нам основа


на грядущие времена


коль не воинство Пугачева,


так Отечественная война.


И когда, выходя на дорогу,


мне потомок ордынских татар


вдруг воскликнет: «Аллаху акбар!»,


я отвечу ему: «Слава Богу...»


Лишь бы в утро лугами росными


не дымами плыла заря,


лишь бы яблони медоносные


не ломились плодами зря...


III


Но и впрямь: что нас гонит и гонит


в неизведанные пути?


Отчего изнывает и стонет


неприкаянный дух взаперти?


Отчего, только вскроются реки


и подсохнет окольная грязь,


бьется птица в живом человеке.


о пруты костяные стучась?


То ли ведреная погода,


то ли ветреная порода,


то ли вечная несвобода


или вешняя колгота.


То ли ветхая изгорода


или дальняя долгота...


От рассвета и до рассвета


нас тревожит и то и это,


перекатывается лето,


и еще, и еще одно —


все быстрее кружит планета


житевое веретено.


И непрочная нить стекает,


время зыбкое истекает


то поденщиной, то стихами.


Но и звуки — надолго ли?


И яснее моих стихали,


занесенные в ковыли.


Но в ковыльном тугом колчане


и угрюмом лесном качанье,


крике птицы и пса ворчанье


все хранится живая речь.


Не услышать, не устеречь —


задохнется земля в молчанье...


Так, смирясь или руки в боки,


безымянны и одиноки,


мы пройдем в стрежевом потоке


неизмеренной глубины —


доморощенные пророки,


местечковые плясуны...


Но досада буравит темя:


мол, еще остается время.


чтобы ногу — в златое стремя,


а железного не приму.


Дело вовремя — не беремя,


коль по норову да уму.


Коль поется — без перепеву,


безымянно — именовать!


Коль не любится королева,


так супругу короновать!


А поется — в пути раздольном,


а корона — во граде стольном


да в биении колокольном


в раззолоченном во дворце


тяготой на челе невольном


да заботою на лице...


Вот я, милая, и катаюсь —


то ли, гордостию питаясь,


удоволить ее пытаюсь,


то ли дело себе сыскать,


чтобы силы, пока остались,


суетою не расплескать.


Но столица взирает строго:


я одна, а наезжих много...


Замыкает кольцо дорога.


и опять во дворе стою.


Остается поверить в Бога


и во близость к нему твою.


IV


Хлопоча поутру на кухне,


ты боишься, что мир твой рухнет,


и полуденный свет потухнет,


хохотнут за окном сычи,


и остынет постель в ночи,


сердце мертвой тоской набухнет.


Или все нажитое — комом,


чтобы в городе незнакомом


снова обзаводиться домом


и чужих узнавать людей,


что привыкли к иным законам —


откровеннее и лютей...


Но покуда ценой такою


не куплю своего покоя.


Хоть порою до паранойи


бессловесная давит глушь,


остаюсь. Я отец и муж


в этом городе над рекою.


Все имеет и цель, и суть,


основанье и приращенье,


если даже столетний путь


завершается возвращеньем.


Все имеет и свет и след,


осязаемо и упруго,


если двадцать протяжных лет


Пенелопа ждала супруга.


Но, грядущим певцам в пример,


допускать не желая фальши,


хитроумный слепец Гомер


не пропел, что случилось дальше...


сентябрь — ноябрь 2000,

Сыктывкар.