# Посредине жизни

Андрей Петрович Расторгуев

ПОСРЕДИНЕ ЖИЗНИ


* * *


Еще юнец глазами старика,


в глазах юнца я стар непоправимо —


как вековое восхожденье дыма


в идущие от моря облака.


И ведаю: ничто наверняка,


ничто сполна, вовеки или мимо.


Струится сквозь меня неумолимо


река без родника и поплавка.


Еще за суетою тел и дел


я плотью и душой не охладел,


но понял: мира не переиначить.


Пора любить — росу, траву, людей.


Ведь на последний неизбежный день


из нынешних минуты не заначить.


* * *


Когда цыпленком светится мимоза


и вдохновляет кухонная проза,


и даже приступ остеохондроза


не прерывает сладостного сна,


не требуется метеопрогноза:


на Север возвращается весна.


И поговорку, что про бабу с воза,


оставя на иные времена,


все мужики отныне златоусты...


А если на душе темно и пусто,


достань из бочки квашеной капусты —


она, как наши будни, солона,


зато хранит от авитаминоза...


Горда собою завозная роза


и неприступна, как ее цена.


* * *


Лужи по улицам — хоть топись,


зимняя плоть на распыл.


Лед, снегопадова летопись —


точно древесный распил.


Хоть становись археологом,


через эпохи долбясь:


что с горностаевым пологом,


легшим на стылую грязь?


С пологом пуха лебяжьего —


на луговые стожки.


С пологом пуха верблюжьего —


на боевые снежки.


С пологом пуха овечьего,


что все углы округлил,


но бытия человечьего


напрочь не переменил...


Мы их истерли, исшаркали,


перетоптали в слои.


Ты их теперь полушалками


ради словца не зови.


На отдаленном подобии


дымчатой ломкой слюды


увековечены, вдолблены


наши с тобою следы.


Впрочем, не увековечены —


развоплощается снег.


Истинно — очеловечена


нами земля не навек.


Кратко житейское времечко,


но раскопай на вершок:


из прошлогоднего семечка


тянется вглубь корешок.


* * *


Найду себя на древе родовом —


ничем не знаменитом, рядовом,


раскинутыми по ветру ветвями


со многими сплетенном деревами.


Стоят они в снегу или в росе,


как тополя на лесополосе,


а если надо Родине иначе —


как линии электропередачи.


За далью лет смыкаются века,


но твердь земная все еще зыбка.


Не обретя и слабенькой одышки,


уже и сам я вязну по лодыжки...


Пока слышна опавшая листва,


рисую родовые дерева,


чтоб мой отросток в шуме ветровом


нашел себя на древе мировом.


* * *


Из Выми да извилистой Вычегды


мне вологи-дороги не вычерпать.


За льняной поволокою Вологда


поит влагою волглое облако.


Синевою ткана, да не вытерта


кораблями да лодьями Вытегра.


Ее устьем живая тропа моя


вытекает в Онежское паморе.


А отсюда водою без волока


хошь — до Волги, а хошь — до Волхова.


Или в Вычегду вновь по Двине...


Север. Воля да вой на волне...


XX век


Бабушке моей Надежде Владимировне

и старшей дочери Оле


Вот сюжет традиционный


со времен Луи Дагера


или красочных портретов


принаряженных инфант:


перед фотообъективом


двое — девочка и мальчик.


У нее — витые кудри,


у него — огромный бант.


Даты нет на обороте —


лишь рекламные медали


да по толстому картону


надпись: «Тереховъ и Сынъ».


В старом Екатеринбурге


это в нескольких кварталах


от Ипатьевского дома,


что еще не знаменит...


Вот еще сюжет сюжетов:


у старинного буфета


смотрит девочка другая


удивленно в объектив.


С нею рядышком — старуха.


И едва ли уловимо


сходство с девочкою первой


на морщинистом лице.


Между девочками теми —


поколения и горы,


панихиды и крестины,


две германские войны.


А прошла — и уместилась


под картонною обложкой


одного фотоальбома


человеческая жизнь...


Баллада о псковском расчете


I


Осиновый лемех податлив огню.


Но ежели храмы дотла, на корню


палят, что ни год, супостаты —


крыть золотом дороговато.


Так, руки свои возложив на мечи,


решили расчетливые псковичи:


негоже казною хвалиться,


когда недалече граница.


Кровавое время, понятный расчет —


которое ныне столетье течет,


а все для иного тевтона


заманчиво русское лоно.


Доныне рубежный конец небогат,


доныне растит и хоронит солдат.


С чего бы над стенами Крома


огонь золотого шелома?


Того и гляди повторится:


«Корчма на литовской границе...»


II


Где светлые токи валдайских равнин


остзейское поят приморье,


былицу мне сказывал Слава Козмин —


хранитель из Пушкиногорья.


...Едва от земли оторвался Ан-2,


влекомый натугой мотора,


зажглась под крылом золотая глава


Троицкого собора.


Парили лоскутья весенней земли —


пригорки, поля и остожья,


и долго она полыхала вдали,


как вечная искорка Божья.


И только истаяла искра — гляди:


опять огоньки золотые


рассыпала в ясной дали впереди


глава Новгородской Софии...


III


Сегодня опять, что ни город — то храм.


Наверное, стало легко летунам:


не веришь иному прибору —


лети от собора к собору.


От самой границы до самой Москвы.


Но все-таки те псковичи каковы:


казну зажимали в подвале,


а сами, надеждой — летали!


Иначе прервался бы четкий пунктир,


где каждая маковка — ориентир


и переплетение нитей


сословий, судеб и событий...


А купол над Троицей — после войны,


что стоила неимоверной цены,


а ныне все реже и глуше


окрепшие трогает души...


А золото класть или лемех —


и нынче зависит от денег.


Илья Муромец


В пещерах Киево-Печерской лавры сохраняются

мощи преподобного Ильи Муромца, былины о котором

еще в XX веке сказывали на северной Печоре


По крылатому полету видно сокола,


видно зиму по осенним овощам...


Илья Муромец был росту невысокого,


хоть и ладно сложен, судя по мощам.


Знать, не все еще рассыпались алатыри


в окияне на Буяне острову.


Знать, не все былые русские богатыри


полегли на Калке в черную траву.


Прямохожего пути или окольного


нет давно ему в мирскую суету,


хоть мешается ко звону колокольному


звон трамваев на Патоновом мосту.


И, хоть церковью причислен к небожителям


за воительный общеполезный труд,


подивясь, идут паломники к целителям


и, давясь, у их гробов поклоны бьют.


Я и сам за три-четыре милых имени


ставлю свечи по церквам Пантелеимону,


но в пещерах поклонился, как отцу,


Илье Муромцу да Нестору писцу...


Для больного целость родины — не главное,


небылица — связь народов и родов.


Дай вам Бог здоровья, люди православные!


Будь здорова, матерь русских городов!


И тебе, Печора, доброго здоровьица!


Разреши, спокойной силы отопью —


пусть во мне и на Руси не переводятся,


как вода твоя, былины про Илью.


* * *


Годами превзойдя отца,


надеюсь околеть я


по милосердию Творца


последним классиком конца


двадцатого столетья.


Не то, чтоб нынешних времен


я сердцем не вбираю,


но, памятью обременен,


в столетьи том укоренен


от края и до края.


Пораскатали мужики


лыжню до гололеда,


а я, погоде вопреки,


предпочитаю две строки


классического хода.


Новоманерная толпа


взыскует перфоманса,


а мне привычней Петипа


и отшлифованные па


классического танца.


Кромсает карту докрасна


военное железо,


а мне по-прежнему видна


моя великая страна


до Кушки и Термеза.


Лежит, распоротый живот


руками зажимает...


А новорожденный народ


своим обычаем живет


и не переживает.


Он без почтения глядит


на книжные страницы,


и разум холодно гранит,


и сердце не раскровенит


о новые границы.


Но время, душу бередя,


шепнет: «Да провались ты...»


И, в годы мудрые войдя,


и он услышит шум дождя


и шелест книголистья.


И в тишине библиотек


и я открою веки,


и оживут двадцатый век


и каждый Божий человек,


ушедший с ним навеки.


* * *


Сыктывкару — Усть-Сысольску


Хотя с екатерининских времен —


не гоношись, уездная столица,


пася автомобилей вереницы


на улицах отвергнутых имен.


Когда твоя черемуха бела


и снова ночь податлива, как вата,


мила ты мне, а все-таки мала


и от Урала все ж далековата.


Твои неодолимые леса


подточены железными зубами,


но и доныне будто между вами


контрольно-следовая полоса.


Но, следуя лесною целиной,


перегрызая горные отроги,


Урал придет чащобами за мной


и приведет железные дороги.


Приветь его хозяйкою. Обвей


руками рек, запеленай лугами


и пробуди стогами и снегами


забытый голос родовых кровей.


Прими его под свой древесный кров.


Рассеяны одною Божьей горсткой,


мы испокон перемешали кровь


славянской группы и финно-угорской.


И если смеси этой не избыть,


не извести крестьянскую породу,


твою непокоренную природу


он пощадить сумеет — может быть...


И как напоминанье для живых,


забывших порку, хлорку и махорку —


торчат осколки старых мостовых,


пробившие асфальтовую корку.


* * *


Сколько надумано — не переделаешь,


хоть убивайся с рассвета до вечера,


сколько написано — не перечесть.


Снова и снова Христовое тело ешь,


радуясь прикосновению вечности


под колокольную весть...


Дома посмотришь на книжные полки —


пыль да труха.


Но утыкается в сердце иголка стиха.


Тайная вечеря


Человек ест.


Человек есть.


Человек весь —


человек-весть.


То в глазах мед,


то в глазах лед.


То слова мнет,


то слова льет.


То в душе лад,


то в душе мрак.


И на кой ляд?


И какой враг?


Человек — плес,


человек — лес.


Человек ест.


Человек есть.


* * *


Нине Ягодинцевой


Зачем переводим бумагу, чернила и дух


и к свету возводим, что редко звучит и меж двух,


что даже огню, океану, песку, тростнику


иные едва ли отважатся высказать вслух?


Спроси, и тебе не ответят огонь и вода,


зачем они движутся из никогда в никуда,


зачем этот ветер поет старику и ростку


на флейте своей камышовой года и года...


На краткие сроки нам чуткие души даны —


в едином потоке упругое тело волны,


тепло очага и мерцание тонкой свечи


назвать...


И назваться, себя от песка отличив.


* * *


На ступенях пушкинского дома


я сижу. Июльская истома


разлита над Соротью. Вода,


льющемуся времени согласна,


движется вседенно и всечасно,


размыкая наши невода.


Тишина в Михайловской селитьбе —


уловить ее да утолить бы


жажду постоянства навсегда.


Но вода течет неумолимо,


тишина опять неуловима.


Истая душа неутолима,


сущая на долгие года


на ступенях пушкинского дома...


* * *


Без поэта земля нежива.


Острый лемех вонзается в чрево,


и зародышей нового сева


в нетерпении ждут жернова.


И огнем полыхает очаг,


запекается хлебная корка,


и село притворяется — горько! —


и детей зачинает в ночах.


И рождаются дети. Бог весть,


что падет им на тонкие плечи.


На людей тоже мельницы есть


да свои, специальные печи,


да погосты, коросты, дожди,


тьма кромешная, дым коромыслом...


Должен кто-то, сама посуди,


наполнять возрождение смыслом.


* * *


Чем печальнее жизнь, тем желанней она.


Но желанию жить и любить вопреки


соревнуются лысина и седина,


кто первее зачислит меня в старики.


А вода — глубина, а земля — целина,


небо — далее вытянутой руки.


И все реже спасает глаза пелена,


и все чаще в глазах годовые круги.


И не слишком длинна, и не слишком ценна —


как рубаха моя вологодского льна,


что купил по дорожному случаю.


А надену — и снова нова старина,


и цепка борона, и легки стремена,


и поскрипывают уключины.


* * *


Держа в ладонях голову свою,


гляжу в себя — себя не узнаю:


принц или нищий? Гамлет или Йорик?


Неужто, как листва или трава,


слетит на землю эта голова,


когда ее снесет лихой топорик?


Тела — не глина, люди — не горшки,


а после все едино — черепки:


то ль мостовая, то ли черепица.


Смешки, грешки, вершки и корешки


как пенные растают гребешки,


когда людская память отстоится...


Но сомкнутые пальцы разведу —


дудит опять весна в свою дуду,


земле вещая возрожденье плоти.


Вращаются со мною вновь и вновь


любовь и кровь, редиска и морковь


в едином мировом круговороте.


И нет щита. Тщета и нищета.


Но в трепете священном не чета


Шекспиру я — до после урожая.


Могу жевать. Могу переживать.


Могу живые губы целовать.


И голову на место водружаю.


* * *


Не до ста или девяноста —


хочу дожить до той поры,


когда и мига станет вдосталь


для упоительной игры,


когда в уловленном движеньи


листка, цветка и лепестка


ты различаешь на мгновенье


переплетенные века,


но, словно маленький ребенок,


над вековою глубиной


не сожалеешь, что так тонок


плодоносящий слой земной.


* * *


Я мускулы слова ращу и ращу,


не чтобы сурово свивали пращу,


но с веком и совестью вровень несли


высокие повести отчей земли.


Но даже двуглавая мышца глуха.


Спекается лавою тело стиха,


и слову, не властен разнять целину,


корявые пясти ломаю и мну.


А годы идут, прикипая к лицу.


А пчелы несут золотую пыльцу.


И хочется выжить и в жаждущий рот


медовое золото выжать из сот.


Но замыслы вышнего града чисты,


и соты, что нам достаются, пусты.


Хотя бы из воска, пускай сгоряча,


что грубо и плоско, то станет — свеча!


* * *


Посредине жизни, посреди


поля, что недолгим оказалось,


всем, что не сбылось и не связалось,


ты живой души не береди.


Не считай, от этих середин


многие ль дожили до седин,


много ли тебе еще осталось.


Но покуда осязает плоть


и душа не вовсе отвердела,


совершай назначенное дело...


Остальное ведает Господь.


* * *


Слеза на литию


и тихие слова.


Гроза на Илию


и снег на Покрова.


За оттепелью вновь


мороз на Рождество.


Безгрешная любовь,


святое торжество.


И новая гряда,


и новые труды,


и под корою льда —


биение воды...


Да будет так, пока


роса, гроза и снег.


Покуда облака.


Покуда человек...