# В Михайловском мы пили молоко...

Андрей Петрович Расторгуев

В МИХАЙЛОВСКОМ МЫ ПИЛИ МОЛОКО...


I


Оставь друзей, тропою выйди в поле,


где бродит конь по вымокшей траве,


и улови предощущенье воли,


разлитое в небесной синеве.


Минуй дома — крестьянские, живые,


заборы, огороды, тополя...


И следом — валуны сторожевые,


святая, заповедная земля.


Там лес и дол полны свободной речи,


прозрачные озера глубоки,


и на полянах расправляют плечи


тугие лукоморские дубки


и впитывают грудью без опаски


на многие столетия вперед


стихи и удивительные сказки —


все, чем народ отчаянный живет.


II


«И славен буду я, доколь в подлунном мире

Жив будет хоть один пиит...»


В Михайловском мы пили молоко


и никого не хаяли при этом —


кто хоть с одним якшается поэтом,


уверует в такое нелегко...


Доили мы и бешеных коров.


Но и опять — неповторимый случай —


на дюжину собратии писучей


хватило поллитровки будь здоров...


А вот июньской ночи было мало.


Густой туман клубился варенцом,


над Савкиной горой и Маленцом


луна осоловелая вставала


и пялилась на наше торжество,


как будто вопрошаючи: с чего?


И ничего мы ей не объясняли,


лишь за кормильца стопки подымали


с хранителями памяти его...


И что бы ни творили со страной,


жива его поэзия в народе,


пока еще поэты под луной


в Михайловском ночами колобродят!


III


Над Соротью высокая трава


и свежий ветер клонит дерева,


и кажется: степные табуны


несутся на литые валуны.


И новая несчетная волна


рождается упруга и вольна


и, подхватив стремительный набег,


его бросает с берега на брег.


Мгновение, биение плотвы —


и вновь перетекание травы,


а мерное движение воды


переправляет новые ряды...


Недолго до ивановской зари.


Рукою размахнутся косари,


и этот нескончаемый полет


отточенное лезвие прервет.


И станет одинокою вода,


и скакунов погонит в никуда —


теперь они до будущей весны


волнами пребывать обречены...


Но кровное теченье трав и рек


собою продолжает человек,


когда, неясной жаждою влеком,


ее он утоляет молоком


и плещется на белизну листка


летучая живучая строка.


IV


Лазурь небес — оптический обман,


чем выше — тем Вселенная черней...


А в нашем, русском космосе — туман,


причудливые выверты корней,


часовня на горе, обетный крест,


до берега тропинка через луг...


И все, что открывается окрест,


окинешь враз, а вымолвишь — не вдруг.


Поэзия, свобода — не мура ль,


когда сердца и дни все холодней?


Но стынешь, как японский самурай


в саду перед безмолвием камней.


Чего бумагу попусту марать,


душевный жар пуская на распыл?


Но по России каждый — космонавт,


покуда благодати не пропил...


И хочется открыться и вобрать,


чтоб видеть после, будто наяву,


озерную распахнутую гладь,


упругий ветер, гибкую траву,


омытую рассеянным дождем


дорогу и запущенный погост,


и этот несказанный окоем,


и небо — высоченное, до звезд...


V


«Нет, весь я не умру...»

Француз — лицейская кличка Пушкина


В Михайловском тебя я не застал,


Тригорское подавно опустело...


Четырехгранный гладкий пьедестал


прижал твое простреленное тело.


Твоя душа, свободна и легка,


покинула затисканное слово,


и только бронза смотрит свысока


в людское мельтешение Страстного...


Но связь времен распалась не совсем


и комом перегородила глотку:


помилуй Бог — мне скоро тридцать семь!


Еще могу писать как одногодку.


Уже могу, зарыв отца и мать,


за долгими тяжелыми снегами


черствеющей душою понимать,


что пело в богохульном Вальсингаме.


Уже я видел, скольких обожгла


бессмыслица бунтарского размаха


и как невыносимо тяжела


узорчатая шапка Мономаха.


И, глядя в эти спелые поля,


я ведаю теперь, какая сила,


какая вдохновенная земля


Француза русским духом напоила!


VI


А места в сельце Михайловском — не сорные!


Но восторженность людская недолга:


ко всему привыкнуть можно — даже к Сороти,


что петляет, завивает берега.


Поживи, останься — трудником, не баловнем,


и обыденными станут навсегда


колыханье древних елей Ганнибаловых


и молчанье Ганнибалова пруда,


крики цапель над раскрытыми калитками,


над осокой жавороночья молва


и облепленная темными улитками


недвижимая подводная листва.


Помаши косой, лопатой или ломиком,


прирасти к мужицким крепостным корням,


и тебе обрыднут шалые паломники,


что мотаются по здешним деревням.


Им под шум ветвей и кваканье лягушкино


на вечерней и на утренней заре


все мерещится тень Александра Пушкина.


И ему покоя нет в монастыре...


Ах, места в сельце Михайловском — бессонные...


VII


Возвращаться обычай плох —


камни медленны, люди скоры.


Но, когда мне позволит Бог,


я вернусь на святые горы,


и от времени отрешусь,


тишиною лесной несомый,


и склонюсь, и перекрещусь


на Михайловскую часовню...


И пойду не спеша, дыша,


и до берегового края


распахнется опять душа,


всю округу в себя вбирая.


И прислушается дочь,


оглушенная городами.


И разгонят крылами дождь


цапли серые над прудами...


Михайловское — Переделкино — Сыктывкар,

июнь — октябрь 2000