# Попытка разлуки

Андрей Петрович Расторгуев

ПОПЫТКА РАЗЛУКИ


* * *


Когда без итога и цели, углов и сторон,


как будто степная дорога навеяла сон,


усталую скуку оставь посредине степи —


решись на разлуку, на грубую почву ступи.


И сам я, подоле желая остаться в живых,


сошел поневоле на камни чужих мостовых.


И в узкие щели когда пропускает земля,


в горячей метели мне слышится зов ковыля.


И я возвращаюсь и вновь понимаю сполна:


дорога одна, и не стоит цены целина.


И горечь полыни, что, словно варенье, густа,


подобно лавине, в раскрытые льется уста.


И вновь необычны и запах, и голоса звук,


и вновь непривычны соприкосновения рук.


Содрав ожиданием неосязаемый луб,


забытое слово с отвыкших срывается губ...


Но стоит немного попасть в колею колесом,


опять навевает дорога резиновый сон,


и снова полынным становится выпитый мёд,


и снова пустынным виднеется путь наперёд.


Решись на разлуку, попробуй, шагни наугад.


Но знай, что никто никогда не приходит назад.


* * *


Я зерна от плевел и соль от земли отделю.


Что надо еще, чтобы выпечь насущного хлеба?


Баклагу воды родниковой да капельку неба —


пускай дождевую, из тех, что ладонью ловлю.


Из крови и плоти я, пищею кровь мне и плоть.


На хлеба кусок возжелаю я масла и мяса,


вина веселящего вместо горчащего кваса


да женщину, что от щедрот посылает Господь.


Хвала тебе, Господи, что я земной человек,


не очень усердно взыскующий вышнего града...


Хоть ночь от меня утаит глубину её взгляда,


пусть небо во взгляде её не иссякнет вовек.


Impression a'la russe


Маслом и углем живая душа не смутится,


голосу всякому свой отголосок найдёт...


Вихри метельные, словно танцоры Матисса,


нынче зимою опять заведут хоровод.


Вновь угляжу на Волхонке Помону Майоля,


вновь подивлюсь: велики волховские дела!


Словно, снопами уставив дожатое поле,


вятская баба к нему в мастерскую пришла.


Тяготу яблока, дух травяного отвара,


ток листопада и снова ржаное жнивьё


припоминаю, когда на холсте Ренуара


вижу налитое щедростью тело твоё...


* * *


Спиралями локонов, плетками кос,


волнами от ясного лба —


желанными нитями женских волос


мужчин оплетает судьба.


Речной ветерок, поворот головы,


мгновенный свободный полёт...


Из них невесомый Амур тетивы


для меткого лука прядёт.


В земном состязании равно богат,


кто не постоял за ценой,


пролив на себя золотой водопад,


каштановый иль смоляной.


И все обесцветить и высушить пусть


нещадное время спешит —


кто вымолвит после, что жизненный путь


наш белыми нитками шит?


* * *


Не верь поэту, женщина — он лжёт,


когда о чувстве пламенно вещает.


Он сердца своего не сбережёт,


хотя неосторожно обещает.


Но женщина — он лжёт не потому,


что слово от рождения лукаво,


что, неподвластен воле и уму,


он падок на любовную отраву...


И в час, еще далёкий от потерь,


пока еще восторга сердце просит,


поверь поэту, женщина, поверь —


он верит сам всему, что произносит.


* * *


В сонную полуночную пору


неприкосновенна тишина.


Женщина идёт по коридору.


Женщина достаточно пьяна.


Для кого достаточно? Да ладно —


дураку понятно наперёд:


кто её сокровище бесплатно


в сумраке дежурном подберёт.


И, зовя хотя бы к разговору —


за ночь можно многое успеть,


женщина идёт по коридору,


женщина пытается запеть.


В песне то ли долгая дорога,


то ли безымянная река...


Женщина, прости мне ради Бога,


что я выпил мало для греха.


* * *


Нет возвращений на круги своя —


лишь беглая оглядка на былое:


пронзая время зрительной иглою,


понять необратимость бытия;


узнать, следя механику пружин,


вертящих древний мир непостижимо,


что, близкая, ты вновь недостижима,


как прошлый год иль век недостижим,


что я от жизни жизнь не отделю —


они опять смыкаются краями,


потоками и звездными роями,


и я другую, дальнюю люблю;


и, видя на подстриженном виске,


как мимолётность в малом волоске


нежданной белизною залучилась,


светлея в ностальгической тоске,


понять, что всё, как должно, получилось.


Новогоднее утро


В тихое утро нечётное


сон городку не в укор.


С прошлого года не чёсанный


пес выбегает на двор.


С прошлого года не гулянный,


радостный до не могу


пишет свои загогулины


на прошлогоднем снегу.


Время еще невредимое —


нечего переживать.


Этой порой нелюдимою


всё, что успел я, родимая —


самое необходимое:


вывести пса и, любимая,


счастья тебе пожелать.


* * *


До самых пяток обуви не снашивай,


иначе станут болью полыхать.


Мужчину не упрашивай, не спрашивай


про то, о чём боишься услыхать.


Сомнения оставь для вожделения


охочей до подробностей толпе,


покуда из любого отдаления


он снова возвращается к тебе.


Дай волю его крайностям и странностям,


а тени зашевелятся в углу —


прислушайся к звучащей над пространствами


суровой нити, вдёрнутой в иглу...


* * *


В этом городе тишь да покой,


пахнет свежей травой и рекой.


Здесь до аэропорта — рукой,


до железной дороги — другой.


И, когда ретивое унять,


можно запросто город обнять.


Но распахнутых рук не свести —


на дорожку меня покрести...


* * *


Уезжаю — словно убиваю.


Сердце замыкаю, забываю.


День за днём по капле убываю,


истекаю дымом без огня.


Уезжаю — словно умираю.


Телефонный номер набираю


и с того, невидимого краю


слышу: всё в порядке без меня...


Знаю: всё земное разойдётся —


ляжет в землю, к облаку взовьётся.


Оттого и сердцу достаётся,


и уста напоминают нить...


Кажется: и мама отзовётся,


стоит наудачу позвонить.


* * *


Отделяясь, ты становишься бесплотной:


только голос, а ладоням — ничего.


Отдаляясь, ты становишься бесплодной:


только близостью творится рожество.


Вот и я в неосязающие руки


лишь возьму неоперённое стило —


о разлуке все неслышимые звуки


да о снеге, что Покровом нанесло.


Мёрзнет к вечеру намокшая дорога,


ускользая из-под ношеных подошв.


Осторожней — невесомая подмога


нынче пара моих стынущих ладош.


А меня и в невесомости удержит


постижимое воистину двоим


ожиданье воплощения надежды,


что зовётся ныне именем твоим.


Календарь


Все другие — эрзац, если ты не забыла немецкий.


Но Великим постом искушает и чёрный сухарь...


Над замшелого камня насмешкою долго не мешкай —


это нашею жизнью настенный набух календарь.


На красоты родимая неистощима природа,


каждый дюжинный месяц живую частицу впитал —


неустанно от Нового года до Нового года


уверяют Саврасов и Суриков, и Левитан.


Но тем более каждое утро и чувство дороже,


чем белее и глуше страницы его к декабрю...


Если ты остаёшься безмолвною на раздорожье —


на прощанье альбом Васнецова тебе подарю.


* * *


Посветлели небеса


над моею головою.


Между нами — два часа,


коль дорогой столбовою.


Два часа — рукой подать,


словно греке через реку...


Это солнцу благодать,


двое суток — человеку:


ветра, леса и степи


да речного полноводья ...


Не спеши, родная, спи —


я приеду не сегодня.


Но любому воробью


нынче ведомо на свете:


это я тебе и детям


новый день передаю...


* * *


Тонка в моих ладонях, словно свечка,


огнём неуловимым горяча,


ты, как звезда, гореть не можешь вечно,


хоть и звезда не вечна, как свеча.


Но даже на ином краю планеты


сиянию безоблачного дня


не перебить мерцающего света,


что издали доходит до меня.


И вдалеке, тебя не осязая,


желаю, чтоб вовеки не рвалась


меж нами неземная, световая —


воистину космическая связь.