# Анапское солнце

Андрей Петрович Расторгуев

АНАПСКОЕ СОЛНЦЕ

Поэма


Маису и Ольге Мхоян


I


Анапское солнце печёт и не располагает


ни к рифме, ни к мысли глубокой, особенно если


два раза на дню, как на службу исправный чиновник,


на пляж пробираешься мимо торговых палаток,


где справа и слева соседствует крем для загара


с таким же на вид, но уже для леченья ожогов;


купальники всяких калибров — с махрой полотенец,


откуда зазывно глядят неодетые девы;


акулы, дельфины, иная надутая живность —


с трусами, халатами и остальной дребеденью,


что раньше назвали бы колониальным товаром,


доставленным по морю, в бурю и лично для нас контрабандой...


А в ноздри плывёт-затекает летучая дымка:


призыв шашлыка, исходящего соком на углях,


шурпы, шаурмы, хачапури, лаваша и плова.


И — голос разносчика, точно напев муэдзина:


— Горячая молодая кукуруза, медовая пахлава,


сладкая чурчхела, вафельные трубочки, свежая пицца,


домашнее вино, варёные раки, холодное пиво...


На месте турецкой мечети давно православная церковь,


а нечто восточное слышится в этом напеве —


наверно, и в том виновато анапское солнце,


на коем блестят серебром самолётные тушки,


как будто хамса и селёдка на рыбном базаре


иль россыпь мальков, на рассвете снующих у пляжа,


иль свежая плоть северян, что спустились по трапу


и воздух солёный вдохнули прохладною грудью,


и тотчас попали, как выпали, в цепкие руки


настырных анапских извозчиков и квартирьеров.


А встречным потоком метнуло косяк меднокожий,


гремящий в карманах последней заначенной медью,


не брошенной в море, поскольку еще до аванса


семейству полмесяца надо на что-то кормиться...


II


Анапское солнце печёт и не располагает


к телесной любви, ибо тела на пляже навалом,


и тонкая ткань не скрывает ничьих достояний,


тем паче иные и сами не слишком таятся,


стараясь открыться лучам и рассеянным взглядам


(открытий великих при этом еще не случалось).


И ежели дева бесстыдно раскинется топлесс,


являя округе свои равнодушные формы —


округу бесстыдство такое заденет едва ли:


анапское солнце печёт и не располагает...


Но после заката, омыты короткой прохладой,


людские тела — точно солнцем налитые кубки,


что переливают друг в друга горячую влагу,


вобравшую море и ветер, и зелень магнолий,


настоянный запах самшита, сосны и полыни,


упругую плоть абрикоса, черешни и сливы


и радостный ливень тяжелого свежего мёда,


и пряное млеко из вымени матки пчелиной,


и сок огуречный, и кровь помидора и вишни,


и первые сладкие слёзы лозы виноградной —


но тихо и бережно, чтоб, не дай Бог, не проснулись


усталые дети, что спят на соседних кроватях,


наполнены теми же соками солнца и почвы.


III


Анапское солнце печёт и не располагает


к раздумьям о вывертах жизни, особенно если


нас вечером дядя Маис, хлебосольный хозяин,


за стол приглашает, коньяк наливает армянский —


мол, нынче такого не сыщешь — и тост возглашает


за отдых хороший и доброе наше здоровье.


За время почти ежегодных июльских гощений


мы пятую комнату в доме его обживаем,


что летом, подобно иным черноморским усадьбам,


числом постояльцев походит на суетный улей:


как пчёлки, они поутру норовят за ворота,


спеша напитаться нектаром анапского солнца...


Пожалуй, на фоне иных, по сегодняшним меркам,


глядится сей улей весьма и весьма неказисто:


сосед вон уже трёхэтажные вывел хоромы,


а дядя Маис и второго никак не достроит.


— Что делать, — он мне говорит, — самолет нынче дорог...


Он сам ни ногой из Анапы, но дети, племянники, внуки... —


веками армян рассыпает по белому свету.


Зимой ереванская правнучка вдруг заболела:


сюда привезли, показали анапским светилам,


а это светила земные, без денег не лечат...


Его самого прихватило на прошлой неделе —


в больницу ложиться не стал, а теперь полегчало


и праздник в семье — у свояченицы день рожденья,


а эта семья нас почти как своих привечает...


Шашлык в доме дяди Маиса — отдельная песня.


Запев — рано утром на рынке, где свежее мясо


сурово-придирчиво дядя Маис выбирает,


ворча, что пришли поздновато и выбора мало,


потом баклажан-маклажан, помидор-момидоры и травы-приправы...


А после обеда вступают в мелодию угли


на чёрном, как Робсон и Эллингтон или же Армстронг, мангале,


и дядя Маис — дирижёром за Герберта фон Караяна.


И апофеоз: поедание сочной свинины,


приправленной соусом из маклажан-момидоров,


запитой домашним вином из хозяйских запасов


под здравицы в честь дяди Миши, как все его здесь величают,


и в честь тёти Оли, его черноглазой супруги...


До песни такой мы к полуночи и расстаемся,


на сон предстоящий послушав рассказ дяди Миши,


как в шестидесятые, бегая от прокурора,


он года четыре на Западной жил Украине,


покуда в Анапе грозил ему срок шестилетний


за то, что теперь почитается за добродетель.


А впрочем, к раздумьям о нашей причудливой жизни


анапское пекло нимало не располагает...


IV


Анапское солнце палило и располагало


лишь к долгой сиесте, когда, утомлённые зноем,


гружённые спелой черешней с Казачьего рынка,


привычной дорогой мы к нашему дому вернулись,


и тихая Рита сказала, что дедушка умер...


Армянские женщины черные платья надели,


мужчины на лавочках хмуро курили и ждали решенья,


когда хоронить — как положено или позднее:


два брата в Тбилиси, покуда им выправят визу,


пока прилетят, да к тому же бумагу о смерти


напишут и выдадут завтра не раньше полудня...


Назавтра с утра широко распахнули ворота,


и вместе с последним, ненужным ему документом


вернулся домой на последний ночлег дядя Миша.


И мы с тётей Олей в ночи посидели у гроба —


на случай нашлась у жены даже черная блузка


(как всё-таки женщины нас приспособленней к жизни!),


а я по-простому, в футболке — прости, дядя Миша...


И нам тётя Оля сквозь слезы поведала, как он


своими ногами до «скорой» и после, в больнице,


дошёл до каталки и лёг, и просил: «Помогите...»,


и капли холодного пота на лбу выступали....


А медики пили спокойно предутренний кофе.


Но их тётя Оля ни в чем обвинять не хотела —


врачи, говорила, наверное, всё уже знали...


Шесть красных гвоздик продавщица вручила мне книзу цветками.


Я нес их по городу, точно опущенный факел,


какие видал на могильных камнях древнеримских.


А в доме дудук причитал, и задумчивый голос


пел нечто восточное — мне показалось, про горы,


на склонах которых стоят Ереван и Тбилиси.


И стол, за которым три ночи назад дядя Миша


коньяк наливал нам и тост говорил про здоровье,


был ножками вверх опрокинут — последней опорой


его домовине служили теперь эти ножки...


А солнце всё так же с небесных высот полыхало,


на берег песчаный бежала волна за волною,


и падал с ветвей абрикос на двухтысячелетние стены


Горгиппии — города, что основали здесь древние греки.


— Как будто всё так и должно быть..., — сказала потом тётя Оля


за тем же столом, пригласив на поминки соседей,


и не было ропота в этих словах ее горьких.


Анапское солнце...


10-20 июля 2003,

Анапа