# Было Чего-То Стыдно

Татьяна Викторовна Ролич

Рассказ "Было чего-то стыдно" напечатан в книге "Зависть" - Татьяны Ролич Издательство "Петрополис",Санкт-Петербург,2012г.

Было чего-то стыдно.


Как приятно позлословить! Нервы напрягаются, и хочется крушить все подряд, и делаешь это с особенным удовольствием, не оставляя камня на камне от всего, что непроизвольно попадается на язык. А от чего это? От Свободы. От нее!

Маргарита Антоновна, а среди своих Марго, женщина стройная, с умными проницательными светло-зелеными глазами, любит общаться и всегда стремится познакомиться с кем-то, кто еще не слышал ее рассказов.

Тонечка приглянулась ей и непосредственностью и открытостью.

- Тонечка, а что вы сегодня делаете? - И после нескольких общих фраз следует приглашение:

- Ну, приходите, поболтаем. Жду вас к шести.

Марго считает себя настоящей интеллигенткой. Она не "какая-то там жидкая советская псевдо интеллигентка", как думает Марго. Она из семьи разночинцев, а они, по ее словам, "внесли огромный вклад в серебряный век".

Предметом гордости ее родственники-разночинцы считали своего известного предка ученого. Это обстоятельство давало право Марго смело смотреть в глаза всем, и разночинцам, и дворянам и начальникам. Для Марго были открыты двери всех приличных домов.

Так уж повелось в ее кругу, что приличные люди должны обрастать интересными и известными людьми. Это "нанизывание" знакомых на знакомых получалось у Марго очень натурально. Вновь посвященный не замечал, как становился своим после небольшого испытания, которое ему устраивала Марго, используя ею отработанный прием упоминания имен известных людей. Если из пяти, хотя бы с двумя был знаком испытуемый, этого было достаточно, чтобы быть допущенным в качестве полноправного члена в общество Марго.

У Марго была главная, но особенная привычка, ну не привычка, а может быть манера, всем подряд рассказывать о жизни известного и обожаемого ею семейства. Эта потребность появилась у нее после того, как ее возлюбленный, известный человек, женился на ее ближайшей подруге, и Марго, будучи от природы "умной женщиной", сделала хорошую мину при плохой игре, поняв, что ей удобно будет восхищаться семейством подруги, чтобы скрыть свои чувства зависти и досады.

Марго ничего более достойного не придумала, как впасть в восторг и восхищение перед жизнью подруги и ее мужа, в которого она не переставала любить. Не дослушав до конца собеседника, она ловила момент, когда можно начать восхищаться всем, что касалось этого замечательного дома: незначительными событиями там происходящими, людьми, детьми, в подробностях рассказывать обо всем, что ей удавалось узнать.

Марго, как бы, жила в доме своей подруги, играя роль умной приближенной, превознося все, что касалось этого семейства. В этом качестве она испытывала приятное чувство причастности к жизни этой семьи. Она переживала, пересказывая второй, третий и бесконечный раз жизнь этого дома, смакуя подробности и все, что, так или иначе, имело отношение к людям там живущим и появляющимся.

Таким образом, озвучивая жизнь этих для нее необыкновенных людей, она незримо участвовала в их жизни. Это переживание стало смыслом и содержанием ее собственной жизни, что чувствовали ее домочадцы, понимая эту зависимость как восполнение того, чего ей не хватало в ее собственной жизни.

Шло постоянное подавление однажды пережитого чувства зависти к подруге, у которой все получилось наилучшим образом. Это и стало фундаментом, на котором Марго строила свою внутреннюю жизнь, возводя величественное и такое недосягаемое для других здание, в котором жили и совершали самые обычные действия ее знаменитые друзья. Там разворачивался театр их жизни, преподносимый окружающим, как предмет зависти, от невозможности реально прикоснуться к жизни этих кумиров. Так свою зависть Марго переносила на других, заражая этой трудно выводимой бациллой тех, кто попадался в ее цепкие руки.

_


Не однажды слушатель попадал под обаяние рассказов Марго и становился восторженным пересказчиком жизни неизвестного ему семейства, но осязаемой им реально. Так восторженно и восхищенно Марго говорила обо всем, что происходило у этих необыкновенных друзей, их детей и знакомых.

Иногда посторонние недоумевали, что же в этих рассказах интересного? Но из уважения к рассказчице не прерывали ее, а слушали и впитывали тонкие переливы жизни неизвестных ей людей Со стороны все это выглядело странно, но мы не видим себя со стороны, а увлекаемся своими внутренними переживаниями.

Для Марго было так естественно - не пропустить что-нибудь из жизни обожаемого ею семейства, что она превратилась, в конце концов, в исследователя и пропагандиста жизни этих людей, с ее точки зрения выдающихся.

И не было бы ничего плохого в этом бесконечном пересказе слов, шуток, разговоров ее друзей, если бы однажды покорный слушатель не обнаруживал, что он испытывает какую-то неловкость, понимая, что его жизнь другая, не такая интересная.

И ничего в его собственной жизни не происходит такого, о чем он мог бы также рассказать. И в один прекрасный момент он становился копией Марго, пересказывая ее восторженные описания всего, что случалось с ее друзьями. Слушатель испытывал радость и возвышение от приобщения, хотя бы через разговоры, к кругу людей, в который никогда не будет допущен.

Марго всегда ставила реальный барьер между обожаемыми ею кумирами и прочими, и через него никто не мог перейти, а осмелившегося взбунтоваться ожидало отстранение - про него говорили, что он неадекватен.

Главным в этом для Марго и ее слушателей было укрощение зависти к жизни им недоступной, а от пересказов она уменьшалась. У Марго была определенная манера обуздания собеседника.

Сначала она комплиментами и поощрительными словами усыпляла его бдительность, и он впадал в зависимость от обаяния Марго и ее рассказов, становясь ее ревностным слушателем, а потом и пересказчиком услышанных подробностей, которые он запоминал до малейших подробностей.

Ее рассказы время от времени обновляются, обрастая пикантными деталями. Она распространяет свои тонкие замечания на друзей ее друзей и их знакомых. Про них сообщается такое, на что нормальный человек не может реагировать спокойно, задерживает внимание, заостряя память, и наедине с самим собой, анализируя услышанное, приходит к нелицеприятному выводу о некоторых людях, о которых рассказывает Марго.


_


В кругу Марго принято было давать названия, клички, и под псевдонимом Гарики, не ими придуманном, друзья известного дома вошли в ее рассказы. Главное их достоинство состояло в том, что однажды они, также как Марго, подпали под обаяние восхищавших ее людей.

Не обремененные никакими родословными, они несли верную службу людей другого сорта. Марго с наигранной естественностью, понижая при этом голос и, как будто "не осуждая" сообщала: "Представляете, Гарики стесняются своих родителей".

В этот момент она гордилась собой, чувствуя свое над ними, Гариками, превосходство, в душе презирая их за это их "стеснение". Одновременно она испытывала чувство оскорбления, когда с ними где-то встречалась.

Она отворачивалась от них, когда кто-то третий был рядом. Гарики это чувствовали и озлоблялись. Эта злость была защитой, внутренним протестом против "псевдо интеллигентности", которая откровенно навязывает себя, перекладывая свои негативные переживания на окружающих недовольным выражением лица, граничащим с брезгливостью, с отворачиванием в сторону, как будто "не слыша", что к ней обращаются, и естественная реакция на все эти ее трюки - озлобленность.

И, в конце концов, их, Гариков, Марго окрестила их "Злыми". В таком качестве они везде, где собирались люди известного круга, и воспринимались. Марго чувствовала, но никогда не признавалась себе, что виртуозно маскирует свое чувство зависти рассказами о жизни известных людей, чем и вызывала сначала зависть, а потом и злость своими рассказами. Она всегда имела в виду при разговоре что "вы другие и это вам не понять до конца, так как это я понимаю"

В Гариках ее раздражало то, что они все-таки были допущены до семейства и в этом составляли ей конкуренцию, в причастности и возможности что-то рассказывать не с ее слов о жизни известного семейства. Она их за это не любила и свое презрение к ним показывала открыто.


_


И вот Марго ждет Тонечку, готовясь посвятить ее в свои восторги и преклонения - поток слушателей надо обновлять.

- Здравствуйте, Маргарита Антоновна, - говорит Тонечка, протягивая коробку с пирожными, и проходит в комнату. Бюро, круглый стол в центре комнаты. Над ним стеклянный абажур с зелеными свисающими стеклянными палочками, на окнах светло-бежевые портьеры, старинный диван, обитый желтым шелком, пианино. Вид пианино или рояля всегда вызывал у Тонечки приятные воспоминания - в детстве она "училась музыке", как неправильно, но традиционно говорят о детях, обучающихся для общего развития игре на фортепиано.

- У меня тоже есть пианино, сказала Тонечка и сразу почувствовала неловкость, потому что Маргарита Антоновна в этот момент сделала вид, что не слышит ее слов. Тонечка замолчала, не зная о чем дальше говорить.

Тонечка была знакомой дочери Маргариты Антоновны, и поэтому должна была пройти все необходимые испытания, чтобы можно было быть уверенным, что секреты дочери не станут достоянием круга лиц известного и уважаемого Маргаритой Антоновной.

- А твои родители, они ... - тут Маргарита Антоновна многозначительно посмотрела на потолок, сощурив при этом глаза. - Они, чем занимаются? - Маргарита Антоновна нашла нужный тон. Вкрадчивый голос Маргариты Антоновны возымел свое действие, и к Тонечке вернулась уверенность.

- Папа преподает в школе математику. Он уже много лет там работает. А мама работает в машбюро.

Тонечка всегда гордилась своими родителями, которые ее любили, и ей ни в чем не было отказа, и даже музыка - это была их идея, что девочке надо заниматься музыкой , ей это может когда-нибудь пригодиться.

- У папы даже есть грамота за хорошую работу. - Тонечка говорила, что ей приходило на ум, и Маргарита Антоновна сразу поняла, что никакой опасности такая открытая и непосредственная девочка не представляет для ее дочери, и она начала свою обычную речь со слов:

- Вот, знаешь, у моего знакомого есть сын. Ну, знаешь, профессорская семья, и вообще люди известные, так он украл что-то из коллекции монет. Его отцу она досталась по наследству. Он так ею дорожил. А этот, негодник, взял да и продал несколько монет. Ему, видите ли, денег не хватает...

При этом Маргарита Антоновна улыбалась, как будто вспоминая что-то приятное. Тонечка не понимала, как себя вести в такой ситуации и что говорить. Она, молча, смотрела на Маргариту Антоновну.

А та вошла в свою любимую роль, и на Тонечку обрушилась вся собранная за последнее время информация о жизни любимого Марго семейства. Тонечка оказалась благодарным слушателем - не перебивала, иногда вставляла слово и слушала, запоминала.

- У них старшая дочь великосветская проститутка. Познакомилась в самолете с каким-то известным человеком и сразу в постель с ним.

Маргарита Антоновна с упоением употребляла этот перл своего изобретения, "великосветская проститутка", когда первое слово как бы облагораживает второе, и тогда получается, что быть "великосветской проституткой" очень даже хорошо. Также как и при рассказе о воровстве сына знаменитого семейства, она улыбалась чему-то, наслаждаясь своей приближенностью к "сокровенным тайнам" обожаемого семейства.

И глядя в глаза Тонечке, Маргарита Антоновна сказала:

- Про родителей нельзя говорить плохо, - а улыбка ее как будто говорила: "Можно, можно".

И тут Тонечку как прорвало:

- Отец не любит маму, а она ему изменяет, он, на это " смотрит сквозь пальцы".

С этого момента Тонечка стала говорить Маргарите Антоновне, что она раньше, никому не рассказывала про родителей. Она испытывало радость от "свободы", не понимая, откуда у нее это чувство, не зная, что после этой "исповеди" вернуться к прежнему ощущению гордости за родителей будет трудно.

Тонечка путалась, что-то сочиняла. И когда сказала, что "мама всегда говорит, что в школе преподают одни неудачники, что надо защищать диссертацию, чтобы выбраться из этого болота", неожиданно для нее самой у нее задрожал голос, когда она посмотрела на Маргариту Антоновну, в глазах которой она увидела недоумение, как будто она не одобряет ее слова. А потом Маргарита Антоновна отвернулась, и Тонечка, на полуслове, остановилась, и покраснела, и, чтобы заглушить неловкость, сказала первое, что пришло на ум:

- А на музыку деньги давала бабушка. У нее хорошая пенсия. И, вообще, мама тянет всю семью. Тонечку напугала тишина, когда Маргарита Антоновна молчала.

Ей так было неприятно чувствовать, что Маргарита Антоновна ее как - будто не слушает, и чтобы окончательно погибнуть, такое у нее возникло чувство от всех этих откровенностей, ей показалось, что кто-то за нее сказал фразу, которую потом она всегда вспоминала с чувством неловкости:

- Мой отец всегда хотел быть профессором... - Тонечка замолчала и опустила глаза.

Маргарита Антоновна в этот момент не слушала, что ей говорит Тонечка, а прикидывала, чтобы еще этакое рассказать про семейство, и не нашла ничего более интересного, как, ни с того ни с сего сказать:

- Эта их младшая дочь - богема. Придешь к ней, все бутылки, и, нет, чтобы на что-то другое деньги тратить. И все это так весело. Марго, загадочно улыбаясь, продолжила. - Дашка растолстела. У нее вечно какие-то люди, и беспорядок, но все у нее с таким вкусом. И крупные пуговицы на юбке, и эти шарфы.

Маргарита Антоновна забыла о Тонечке, она проживала жизнь толстой Дашки.

Тонечка вышла на лестницу и медленно спускалась по ступеням. Она чувствовала себя такой одинокой, такой несчастной, и поймала себя на мысли, что как весело живется другим. И все время, пока она шла домой, ей было стыдно чего-то.


Август 2009.


4