# Зависть

Борис Александрович Ручьев

ЗАВИСТЬ

поэма


Памяти деда моего Ивана Егоровича

1

Злого да веселого, где ж тебя встретишь,


при каком навадке иль в ночном бору,


на спокойном озере путающим сети,


где ж тебя встретишь, отпетый друг,


если на могиле камни прорастают


травами бесплодными густо, без числа,


если жизнь хваленая твоя, непростая


была да отгрохала, быльем поросла,-


где ж тебя встретишь? Обойду дозором


сосняка исхоженного целый квартал,


рыбные озера, синие озера,


усталью измучаюсь — и нет ни черта.


Только на могиле, как слеза, безвестной


все равно почувствую: в золотой пыли


лебеда качается лебединой песней,


рослая крапива завистью палит,


тихой и невидимой, невидимой и ярой,


и сейчас проснувшейся память освежить


завистью, которой открывалась старость —


открывалась старость и кончалась жизнь.


2

Это детство идет навстречу,


и встаешь в нем крутою судьбой


ты — станичник, рыбака вечный,


матерщинник и зверобой.


О Карпатах поются песни,


о казачьих гнедых конях,


по озерам, по густолесью


за тобою ведут меня.


И десятую часть столетья


я знавал в жару и в мороз,


как охотился лютый ветер


за папахой твоих волос;


как ты пахнешь смолою бора,


кровью волка и косача,


всеми водами и простором


оренбургского казачья;


как незыблемо в вечер росный


у костра догоревших лет —


голубым дымком папиросы


подымался покой бесед.


Ты кипел, горячился, хвастал,


вороша густоту седин,


славу бешеного ненастья,


славу двух военных годин,


что гремели под Ляоляном,


под чужою стеной Карпат


и шагали в седом тумане


по кладбищам и по гробам.


............


Только ты не ругал, а хвастал


на становьях любых дорог


годы бешеного ненастья,


потому — другого не мог.


Чем похвастаешь, кроме вздоха,


если жизнь волокла тебя


по задворкам чужой эпохи


без уюта и без рубля;


если, в обе руки контужен,


в годы мира устав от битв,


голодал и страдал не хуже


от бедняцкой своей судьбы.


Не похвастаешь — не увидишь


гордость маленькую свою,


и покажется жизнь обидой,


зря не сбитой в любом бою.


Жизнь покажется горем сразу,


непригодной, как старый скит...


И кипели твои рассказы


не от радости, от тоски,


чтоб седины стали любимей


хоть насильно да хоть на час,


чтобы я и твоей судьбине


позавидовал невзначай.


Я не верил глазам и речи,


не завидуя, не хваля...


...Это детство идет навстречу,


ветром волосы шевеля.


3

Снова ты зовешь меня украдкой


от девчат, вечерок и огней


дотемна шататься по навадкам,


а с рассвета крючить окуней.


Дробовик бывалый, бью не в воздух.


От прицела взгляд, похолодев,


вместе с уткой падает на звезды


в небо, потемневшее в воде.


Озеро с кровавыми кругами,


да роса в холодных зеленях.


Ты же, не хваля и не ругая,


как завистник, смотришь на меня.


Смотришь так, молчанье сберегая,


если я удачливей тебя


по чутью подъязка подсекаю


с легкостью, доступной голубям.


Смотришь так с улыбкою несладкой,


если необъезженный скакун


гордо пронесет мою посадку,


крепкую на яростном скаку.


Смотришь, если песни бродят кровью


в плясовой, неугомонный час,


если чуб спадает по надбровью


вороненым крылышком грача.


Так без окончанья и начала,


как свою веселую сестру,


по закону молодость встречал я


на любом разнузданном ветру.


Как завистник, без тоски и вздоха,


силы собирая и храня,


ты во всем, от удали до крохи,


перещеголять хотел меня.


Забывал заброшенные дали,


Ляолян, Карпаты и года,


и мои удачи подмывали


добиваться собственных удач.


Так до перебоя, без ограды,


потеряв подсчеты месяцам,


жизни наши проходили рядом,


споря до поклонного конца.


4

Теченье времен из-под ног убегало.


От детства и дружбы озерных огней


прошли мимо деда, станиц и рыбалок


счастливые кольца дороги моей.


По родине плыли ветра и метели.


Снежинки слезинками липли к окну.


А он умирал на горячей постели,


косоворотку едва расстегнув.


В зимовке запевки рыбацкие пели,


охотники ждали счастливого дня,


а он умирал на последней постели,


в минуту предсмертную вспомнив меня.


Ему показалось: и солнце и зори


удачей улова плывут по земле,


ему показалось: в вечерних озерах


раскинуты сети на тысячи лет.


Ему показалось... И глянул на дверцы,


сухой и колючий, как зрелый репей,


поднялся, держась не руками, а сердцем.


Шагнул, покачнулся и захрипел.


Холодные губы не ждали ответа,


веля провожатым, молчавшим над ним,


при встрече со мной о кончине поведать,


порадовать сердце поклоном земным.


За щучьей ухой да за чашками водки


поминки отплакали старики...


...А я неустанною прежней походкой


немного подольше пройдусь у реки.


Пройдусь до рассвета по старым навадкам


и песен от удали не запою.


Я только и сделаю, что по порядку


обдумаю светлую зависть твою.


............


...Ты не заметил за годы разлуки,


за годы навадков, костров, окуней,


как выросла зависть бесценной порукой


двадцатилетней удачи моей,


идущей навстречу и солнцу над нами


в закате, в работе, в дыханье страны,


и старость, кончая последними днями,


ее принимает поклоном земным.


Ее принимает — весеннюю завязь


эпохи, растущей во все этажи,


в которой и зависть, великая зависть


поется как песня, и сила, и жизнь.


5

Незачем шататься без причала.


Ночь ушла, меня не покорив.


По могилам проходя, встречаю


зачинанье утренней зари.


И при расставанье молчаливом


под конец минуты проходной


до зеленых листиков крапивы


кланяюсь я зависти родной.


февраль-март 1933