# Девушки-подружки

Борис Александрович Ручьев

ДЕВУШКИ-ПОДРУЖКИ

цикл стихотворений

1

Нету брода в синем море,


на груди не переплыть,


нету горя горше горя —


гармониста любить.


Я ходила, я устала


на работе заводской,


сердце биться перестало,


сердце требует покой.


До рассвета за стеной


льется дождик проливной.


Выйдешь в двери — схватит дрожь,


полквартала не пройдешь.


А в тринадцатом квартале,


через пять больших ворот,


в громком доме, в светлом зале


ходит белый хоровод.


В белом круге без печали


гармонист один сидит,


он гармонику качает


на крутой своей груди.


Я надела платье белое,


напудрила лицо,


шубу зимнюю надела,


тихо вышла на крыльцо.


Я иду — куда, не вижу,


задыхаюсь, а иду,


я гармошку ненавижу,


насылаю ей беду:


— Частый дождик, выбей стекла


у любимого в дому,


чтоб гармоника размокла —


по веленью моему,


чтобы лак сошел навеки


и рассыпались лады...


По проулкам льются реки,


стынут ноги от воды.


А вошла я в зал едва,


закружилась голова.


Как зазвякали звоночки,


как ударили басы,


по минутке, по часочку,


позабыла про часы,


про заботу, про усталость,


про размытые пути...


Я до трех часов плясала,


целовалась до пяти.


Ветер будит город свистом,


не видать из туч зарю,


на прощанье гармонисту


откровенно говорю:


— Драгоценный мой орленок,


песня — крылья всех орлов,


пуще карточек дареных


и серебряных часов,


пуще денег, пуще дома,


пуще писем дорогих,


пуще сердца молодого


ты гармошку береги!..


2

Два крыла у белой птицы,


птицей быть хотела я —


хорошо тебе любиться,


лебедиха белая!


За горами белый лебедь —


через горные хребты


полетите в чистом небе


либо лебедь, либо ты.


Только жалко, я не птица,


а не птице нелегко —


одинокой не сидится,


и любимый далеко.


До него дойдешь не скоро —


каждый путь по три версты,


через весь широкий город,


через реки и мосты.


Я одна сижу в печали


и гадаю день-деньской:


кабы стала я начальник


самый главный городской,


я пришла бы в горсовет —


никаких задержек нет:


— Дайте стекол, дайте лесу,


кирпича в бордовый цвет!..


Перед дверью, под окошком,


я построила бы дом


с белокаменной дорожкой,


с палисадником кругом.


Я поставила бы в спальне


сторублевую кровать,


я прибила б к окнам ставни,


чтобы на ночь закрывать.


На часочек отложила


неотложные дела,


на серебряной машине


дорогого привезла.


Я вошла бы с важной речью,


чтобы слушал он один:


— Я дарю Вам дом навечно,


драгоценный гражданин.


Запрещаю потаенно


в этих комнатах глухих


целовать глаза девчонок,


кроме ясных глаз моих.


Получайте и живите,


хоть до ста дремучих лет,


в день два раза заходите


в мой домашний кабинет,


чтобы справиться в начале


и в конце большого дня,


нет ли горя и печали


в тихом сердце у меня.


3

Над окном сова летала,


загорались светляки...


Я гнала слезу усталым


взмахом трепетной руки.


Как заснуть от горькой муки,


остудить глаза свои


от полуночной разлуки,


от неслыханной любви?


Я судила, я гадала,


под окном своим страдала


по родному, дорогому —


незаметно, невзначай


подошла к чужому дому,


с горя в двери застучав.


Вышел ласковый в тревоге,


вышел в радости — родной,


тот, что нынче при дороге


называл меня женой.


Говорю: — Воды искала,


обыскала весь свой дом...


Дай с водою два бокала


и один бокал со льдом...


Молча воду он несет,


вся минута — словно год.


И велело сразу сердце,


через робость, через стыд,


от воды — губам согреться,


от слезы — глазам остыть.


Говорю: — Сама не знаю,


отчего стою с тобой,


вся — озябшая, больная,


обними меня, укрой.


Подведи меня к постели,


дай мне хину, если есть.


Чтобы стекла не блестели,


окна темным занавесь...


Я заснула сном усталым,


золотым, залетным сном


на груди его. Светало.


И во сне сова летала


над моим родным окном...


4

Спят сады, а мне не спится.


Мне до света не уснуть.


Тяжелей травы — ресницы,


тяжелее камня — грудь.


Выйду в сад-палисад,


тополя во сне стоят.


Выйду, сяду, позорю


на березовой скамье,


позорюю, погорюю,


что не ходишь ты ко мне.


Ходишь дальний мимо окон,


по дорожке из лучей,


синеглазый и высокий,


и не мой, и ничей.


Я окно в дому открою,


всё гляжу и не дышу,


познакомиться со мною


тихим шепотом прошу.


Про тебя везде гадаю,


по садам брожу одна,


против воли забываю


у подружек имена.


До чего же ты довел,


незнакомый новосел!..


Это кто же, мне на горе,


в город наш тебя привез:


самолет ли через горы,


через реки ль паровоз?


Лучше жил бы ты подале,


лучше к нам бы никогда


самолеты не летали,


не ходили поезда.


Лучше я бы в мире целом


не слыхала про тебя.


Всё бы пела, всё бы пела,


не страдая, не скорбя.


Дорогим своим знакомым


говорила б наяву:


— В этот вечер беспокойный


я спокойная живу.


Не сижу у светлых окон,


до утра ночами сплю,


синеглазых и высоких


отчего-то не люблю...


5

Золотой, неповторимый,


словно тополь, весь прямой,


и желанный, и любимый,


без конца и края мой,


ясным летом поутру,


встал на каменном яру...


Птица чайка, привечая,


легкий голос подает,


волны светлые качают


отражение твое.


Над моим ты встанешь сердцем,


ивы кланяются мне,


ты в моем глубоком сердце


словно в утренней волне.


Я тогда тебя забуду,


покоренная, когда


сквозь железную запруду


хлынет синяя вода.


Когда станут облаками


все березы над тобой,


когда вырастет на камне


колокольчик голубой.


Когда в месяце июне


остановит речку лед,


когда ночью в полнолунье


солнце на небе взойдет.


И польется из колодца


меду желтого струя.


Когда сердце не забьется


и остынет грудь моя.


От неслыханной разлуки


припадут к земле цветы,


понесут меня подруги


бездыханной, — когда ты


как в бреду пойдешь за ними,


с горя слова не сказав...


Сестры шапку с тебя снимут,


ветер высушит глаза.


1936