# Часть 1. Жизнь Лешего

Андрей Владимирович Салов

СЕМЬ СМЕРТЕЙ ЛЕШЕГО

роман


Часть I. ЖИЗНЬ ЛЕШЕГО


## Глава 1. Детство


1.1. Краткая история села Шишигино


Родился Лешка Халявин 28 мая 1981 года в глухой лесной деревушке, забытом богом и людьми месте. За 300 километров от ближайшего уездного городка, такого же небольшого и невзрачного, как и все, что окружало его на протяжении всей жизни.


Деревушка, в которой судьбой уготовано было появиться на свет Лешке, называлась Шишигино, о первопричинах возникновения названия ничего не знали даже самые древние и замшелые его жители. Не помнили происхождения названия и их деды, и прадеды. Первоистоки его были утеряны давным-давно, выветрившись из памяти за давностью лет. Старики свято хранят и при первой же возможности стараются донести, передать, молодым поколениям, историю их края, вот только с каждым годом находится все меньше желающих впитать и сохранить народную мудрость, пришедшую из глубины веков и льющуюся из уст древних старцев, разменявших порой вторую сотню лет. Множество легенд, прошедших через века, порой светлых и радостных, порой грустных и печальных, могут поведать любому желающему убеленные сединами ветераны, вот только немного желающих услышать слово народное, впитать древнюю мудрость канувших во тьму веков поколений. С каждым годом все меньше остается на свете хранителей деяний давно минувших лет, все чаще уходят они в мир иной, где нет забот и тревог, пропитавших суетный подлунный мир. Уходят в небытие хранители древней мудрости, не успев передать даже малой толики ее подрастающему поколению, с каждым прожитым днем оказываются утерянными безвозвратно все большее количество бесценных с исторической и человеческой точки зрения знаний. Уходят в мир иной старики, и вместе с ними навсегда исчезает в могиле народная мудрость и опыт поколений былых обитателей Шишигино. Именно по этой, до обидного простой причине, были утеряны корни происхождения названия селения, бывшего родным не одному десятку поколений людей живших прежде, а также поколениям последующим, что живут здесь и сейчас, и тем, кто придет им на смену.


Остается только догадываться, основываясь на русских традициях и фольклоре, что сие достопамятное место каким-то образом связано с нечистью, обитавшей в окрестных лесах, озерах и болотистых топях, коими так богата здешняя земля. Места здесь дремучие, мало, что изменилось за сотни лет, как сюда, в первозданные и нетронутые места, впервые ступила нога человека.


Да, собственно говоря, и не было особого повода, что-то здесь кардинальным образом переиначивать. Кругом непролазные леса и болота, может, именно поэтому колхозы и совхозы здесь как-то не прижились, слишком хлопотным оказалось это дело. Нелегко, каторжно трудно отвоевывать у леса титаническими усилиями метр-другой полезной площади под будущий урожай. Нет, поначалу голозадые и горлопанистые активисты-большевики в поношенных и потертых кожанках, в старых офицерских мундирах без погон, снятых с других радетелей за государственное благо — офицеров, попытались установить здесь свои порядки, но их рвения хватило ненадолго.


Немало на своем веку понаслышался Лешка рассказов об этих радетелях за народное благо от деда, уроженца здешних мест, называвших пришлую, городскую голытьбу не иначе, как красной сволочью. Нет, Лешкин дед не был махровым белогвардейцем или отъявленным монархистом, не принадлежал ни к какой партии, или союзу, считая все эти объединения сборищем ограниченных и ущербных людей, объединившихся в стаю подобно одичавшим псам, чтобы легче было добиваться своих шкурных интересов. Дед Егор, которого чаще звали Петровичем по отчеству, непревзойденный охотник и зверолов, был далек от политики и от всего, что не мешало ему жить, так как он того хотел, как привык жить, как жили многие поколения мужицкого рода Халявиных. Не раз, и не два, говаривал дед Егор, перебрав забористого самогона домашнего производства, рецепт приготовления которого перешел к нему по наследству от прадедов, отличавшегося особой крепостью, кабы жил он в другом месте, где простора побольше, развернулся бы он на полную катушку. Дал бы волю пудовым кулакам, с детства привыкшим к тяжелому крестьянскому труду, и пошел бы налево-направо отрывать, отрубать, откручивать шальные головы, что пришли на землю его предков со своими порядками. Досталось бы крепко-накрепко всем желающим установить здесь свою власть, поправ извечный уклад жизни, царящий на этой земле многие сотни лет. Всыпал бы по первое число и анархистам, и белым, и с еще большим удовольствием всякой голозадой сволочи, трутням и алкашам, не желавшим трудиться во все времена, вдруг нелепым велением судьбы возомнившим себя властителями мира.


Нацепили на себя кожанок, — частенько возмущенно сетовал дед Егор, — навешали портупей, нахлобучили на головы фуражки, опоясались револьверной перевязью, присобачили на руки красные повязки, и ну устанавливать законы. Все для людей, все во благо людей, а у самих глазенки так и бегают по сторонам, как бы где что-нибудь украсть, экспроприировать по-ихнему, да прожрать, пропить награбленное, заработанное кем-то тяжким трудом. Но получившим власть горлопанам и бездельникам плевать на людей, им, многие из которых в своей жизни не проработали и дня, живя воровством и попрошайничеством, никогда не понять рабочего человека, а тем более крестьянина, нажившего добро тяжким, порой непосильным трудом. А это подъем затемно, когда солнышко еще сладко спит где-то за горами и еще не помышляет покидать мягкого и уютного ложа, и работа, порой на износ, чтобы все успеть, переделать массу дел, чтобы получить вознаграждение от земли, которую он упорно, день ото дня поливает своим потом. Здесь и возвращение домой затемно, когда солнышко, пройдя долгий дневной путь по небосклону, утомившись, прячется за ближайшими горами и погружается в сон, чтобы на следующий день в полном величии и славе вновь озарить блистательными лучами лежащий внизу мир. А иногда солнышко болеет, и тогда оно ходит по небу бледное и хмурое, укрывая болезненное личико серым платком грозовых туч, или кокетливо прячась за белоснежную вуаль облаков. Солнышко болеет и хандрит, и так может продолжаться несколько дней кряду, и, глядя на то, как болеет и печалится солнышко, начинает плакать небо, орошая землю благодатным дождем. А когда светилу становится совсем плохо и светить даже призрачно и тускло в тягость, начинаются серые и унылые, хмурые и промозглые дни, когда ни один лучик не упадет на землю, чтобы согреть ее, изголодавшуюся по солнцу, своим теплом. В скорбном плаче разверзаются небеса, потрясенные болезнью солнца, обрушивая на тоскующую землю несметные потоки воды, грозящие затопить, смыть, стереть с лица земли все, что причинило солнышку такую скорбь, все живое и неживое, посмевшее его так обидеть. И в эту пору стонет земля и мутные волны из грязи и воды носятся по ней неудержимой лавиной, и все живое и неживое, что есть мочи, цепляется за землю, в тщетной потуге устоять, не дать унести себя озверевшим и сошедшим с ума, беснующимся потоком. В безумном кошмаре проходило несколько дней, но однажды солнышко просыпалось отдохнувшим и посвежевшим. И вновь стремилось на небо, чтобы в неспешном ежедневном кружении, осушить, приласкать и согреть испуганную долгим отсутствием землю.


Солнце, оно светило, звезда, далекая и недосягаемая в своем величии, оно могло позволить себе и дни, и даже целые недели отдыха, когда надоедала ежедневная небесная вахта. Крестьянин же, обычный маленький человек, с тревогами и заботами, в ежедневном разрешении которых и заключается его жизнь. Что солнечный день, что день дождливый, ему всяко-разно приходится крутиться, дабы позаботиться о хлебе насущном. Меняется лишь характер работы, на смену работам полевым, приходят дела хозяйственные, непосредственно в избе, или в одном из многочисленных сараев и надворных постройках. Крестьянин всегда в труде, безделье и праздность претят ему.


Но и в их деревне имелась пара-тройка отщепенцев, на которых жители деревни смотрели с презрением и отвращением. Горькие пьяницы и бездельники, живущие в старых, покосившихся и насквозь прогнивших хибарах, смыслом существования которых являлся стакан сивухи да кусок порыжелого сала, который нормальный хозяин в рот не возьмет, выбросив на помойку, где ему и место. На этих-то свалках и промышляют на жизнь местные отверженные и изгои, по собственной воле отмежевавшиеся от нормальной человеческой жизни. Подобное существование, вкупе с попрошайничеством на паперти сельской церкви, их вполне устраивало, они были довольны тем, что называли жизнью и от чего с презрением бы отвернулся любой нормальный человек.


1.2. Появление в селе большевиков


И надо же такому случиться, такой выверт судьбы никто не мог и представить, что вот эта шелупонь и мразь мановением чьей-то неумной воли станет властителем и вершителем судеб людей, перед которыми долгие годы ползали и пресмыкались гнилой и подлой, червивой душонкой.


Это они ходили по деревне, гордо выпятив некогда худосочные, ушедшие вглубь, к позвоночнику, животы, довольные, румяные и раскормленные данной им властью, как подлежащие на убой борова. Это они, нацепив на себя залитые чужой кровью офицерские мундиры без погон, кожаные куртки и фуражки без кокард, с неизменной красной повязкой на рукаве устанавливали новые порядки на селе.


Нет худших господ, чем те, что всю жизнь были рабами, грязными и пресмыкающимися ничтожествами, вдруг взлетевшими на вершину власти. И шастают теперь они по деревне, гордо выпятив некогда впалые груди, суют всюду свой нос, указывают всем с важным видом единственных знатоков, да мимоходом щиплют за упитанный зад красивых, крепких и статных местных баб, маслянисто ухмыляясь и отпуская грязные и похабные шуточки, вгоняющие женщин в краску, заставляющие мужиков сжимать кулаки в бессильной злости.


А красная сволочь, местная и понаехавшая городская, такая же мразь и голытьба, продолжали творить гадости, словно вознамерясь отплатить сполна всему роду человеческому за весь позор и унижение, что претерпели они на своем веку, начисто забыв, упиваясь властью, что такую жизнь выбрали сами. Они глумились и куражились, гоголями ходили по селу, намеренно провоцируя мужиков, чтобы потом, воспользовавшись удобным поводом схватить его и всю семью, жену и детей, и притащив в сельскую управу вдоволь покуражиться, поиздеваться над ними, натешиться властью, снасильничать всем пьяным скопом над беззащитными, подавленными морально и жестоко избитыми людьми. А затем под пьяный гогот, посвист и улюлюканье тащить их, униженных и растоптанных, к ближайшему оврагу, где, наслаждаясь неограниченной властью над жизнью человеческой, прочесть глумливый, высосанный из пальца, приговор, а затем пустить всех в расход, и женщин, и детей, и стариков, объявив врагами народа. А затем, сделав свое гнусное дело, они возвращались в сельскую управу, где снова вкусно жрали и много пили, тиская за груди и задницы привезенных из города для утех комсомолок-активисток, некогда дешевых кабацких девок, возомнивших себя вершителями судеб. Жратва и попойка, безумная пьяная случка всех со всеми, снова попойка, а потом вся эта вконец обезумевшая, ничего не соображающая, но воинственно бряцающая оружием ватага, вновь на улице, где глумится, кривляется и похабничает.


Впереди у них целый день с солнечным светом и теплом. Но как только на пыльные деревенские улицы опускается вечер и знойная духота дня уступает место вечерней прохладе, все незримо меняется. Исчезают докучливые днем, как налетевшая с болот мошкара, комиссары и их приспешники, бесследно пропадают крикливые и размалеванные подруги, проститутки-комсомолки. Вся эта мразь и ничтожество стремится как можно быстрее покинуть вольготные днем деревенские улочки, спеша укрыться до наступления сумерек в сельской управе. Где и отсидеться, отлежаться за крепкими стенами, массивными дверями и прочными запорами до утра, когда можно будет вновь, расправив плечи, поправив сползшую с рукава повязку, появиться на улице, и снова глумиться, кривляться, калечить человеческие судьбы. Ночь — она принадлежит другим, тем, кого днем они унижают, чью гордость и достоинство безжалостно втаптывают в грязь добротными, кирзовыми сапогами. В их пропитанных алкоголем и табачищем мозгах сохранился инстинкт самосохранения, который и загонял их за надежные дубовые стены, под охрану массивной, обитой стальными листами двери, за окна с коваными решетками. Ведь ночь — это время настоящих людей, о благе которых на словах они так рьяно радели, людей, которых боялись до смерти, едва на землю опускались сумерки.


Не раз и не два пронзительную тишину ночи распарывал хлопок выстрела, а следом за ним чей-то сдавленный вскрик и шум грузно осевшего на землю тела. А наутро у комиссаров митинг и гневные, пламенные речи, призывы покарать убийц прекрасного человека и пламенного революционера, и новая пьянка, и вновь издевки и измывательства над людьми. И так до самой ночи, когда воинственны днем комиссары, теряли весь свой боевой пыл, и подобно трусливому псу, прячущемуся от побоев в конуре, укрывались за надежными стенами в надежде отсидеться в безопасности до утра, дождаться, когда вновь настанет их время. А чтобы не было таким страшным и мучительно долгим ожидание дня, в ход шел самогон, мясо и прочая снедь, реквизированная у очередного кулака-мироеда, изничтоженного под корень, вместе со всем выводком, как раковая опухоль на теле революции. Всю ночь они жрали и пили, трусливо прислушиваясь к каждому шороху доносящемуся с улицы через плотно прикрытые ставни и массивную, окованную металлическими пластинами, дверь, в ужасе ожидая прибытия народа, над которым так упоительно глумились днем, вместе с размалеванными шлюхами-активистками, людей которых унижали и ломали всего несколько часов назад, прикрываясь циничными лозунгами всеобщего блага. Они вздрагивали от каждого шороха доносившегося извне, а затем, с бешено бьющимся от страха сердцем, прислушивались к тишине, страшась услышать незримую поступь шагов пришедшей за ними, смерти. И сжимала потная ручонка рукоять казенного револьвера, в то время когда свободная рука тянулась к очередному, наполненному до краев мутной сивухой стакану, дающему силу и прогоняющему страх.


Как рассказывал дед Егор, месяца три, или где-то около того, продолжался в Шишигино навязанный пришлыми голодранцами и местной голытьбой, красный беспредел днем и неторопливое, обстоятельное постреливание сельчан, ночью. Может, так оно продолжалось бы и дальше, но однажды, окончательно озверевшая красная банда, пьяная до бесчувствия, на улице, ни с того, ни с сего, расстреляла нескольких беседовавших о крестьянских делах, мужиков. И тут же, на глазах у всех, надругались над бесчувственными телами, сняв у убитых штаны, и отрезав то, что веками считалось мужским достоинством. Но и этого красным отморозкам показалось мало и тогда их красноповязочные бляди, пинками погнали по пыльной земле окровавленные куски плоти, радостно визжа, отпуская сальные шуточки и чиня прочие непотребности на глазах у остолбеневших сельчан. Их дружки-комиссары не остались в стороне от общего веселья, помочившись на лица убиенных крестьян. А затем они, с пьяным гоготом и свистом прихватив своих боевых подруг, окрыленные собственным всесилием и безнаказанностью, гордо расправив облаченные в кожу, плечи, удалились в сторону сельской управы, служившей им надежным убежищем.


Угрюмо стояли сельчане, привыкшие за последние месяцы казалось бы уже ко всему, но и они были потрясены до глубины души случившимся на их глазах, беспределом, ошеломлены надругательством над убитыми. Не единого звука не издали они наблюдая эту кошмарную картину. Молча, не перебросившись и парой слов в повисшей над деревней зловещей тишине, разошлись по домам.


Все стихло, деревня погрузилась в сон, нарушаемый лишь пьяными воплями гуляющей красной сволочи, дикие вопли которой доносились даже через плотные засовы и прочные стены, все же достигая пыльных деревенских улиц. Комиссары со товарищи отмечали новый этап, памятную дату в жизни и становлении советской власти в этой долбанной, населенной исключительно кулаками-мироедами, деревне. Сегодня они познали полную, абсолютную власть над человеческим стадом, неограниченную власть над жизнями классовых врагов, беспощадно искоренять которых, поручено партией и лично товарищем Лениным. И они будут безжалостны и непримиримы к врагам революции, и никто не будет иметь от них пощады, ни кулак, ни весь его род, подлежащий искоренению. И им ничего за это не будет, партия дала все права распоряжаться жизнью человеческой. Деревенское быдло испугано, дрожит за свои жалкие шкуренки, не смея сказать и слова против советской власти и ее законных представителей. Сельчане будут молчать, даже если они начнут убивать и насиловать их жен и детей у них на глазах. Что все будет именно так, они не сомневались в свете событий сегодняшнего дня. Ведь никто из этих деревенских тупиц и рта не раскрыл в защиту друзей-приятелей, смеха ради застреленных прямо в центре села, безо всякого суда и следствия, забавы ради.


Завтра они убедятся в этом снова, отправив в мир иной парочку местных куркулей, изрядно поглумившись над трупами, чтобы еще более упрочить в глазах оставшихся, свою неограниченную власть над человеческими жизнями. Трупы уничтоженных врагов народа путь валяются там, где их настигла красноармейская пуля. Собакам собачья смерть, и могила у них должна быть собачья. Пусть валяются и смердят там, где встретили смерть, пока их приспешники-доброхоты, подкулачники, не предадут тела земле, под покровом ночи, трясясь за собственную шкуру, смертельно боясь оказаться следующим в расстрельном списке.


И почему они раньше не додумались до этого, зачем утруждали себя походами к оврагу и более того, иногда даже брались за лопату, чтобы забросать окровавленные тела тонким слоем земли. Но теперь все позади, работа, даже самая легкая, больше не для них, пусть этим утруждает себя местное мужичье. Их дело решать судьбы человеческие, вершить суд и расправу над неугодными по собственному усмотрению.


Таким мыслям предавалась красная сволочь в хмельном угаре, в обнимку с потными, пропахшими мочой и сивушным перегаром, подругами, запершись за прочными стенами сельской управы, в ожидании наступления нового дня и грядущих свершений на благо советского Отечества. До поздней ночи продолжалась пьяная оргия, и доносились на улицу вопли из-за крепких дубовых стен, но ближе к утру они угомонились, сломленные огромным количеством выпитого омерзительного пойла, мерзейшего, неочищенного самогона, утонувши в собственной блевотине и нечистотах, которую так легко убрать, проведя рукавом мундира по перепачканной за ночь, роже.


Все стихло в деревне, погрузилось во тьму в эти последние предрассветные часы, лишь оглушительный храп перепившей красной сволочи нарушал сонное очарование ночи. Доносящийся из-за прочных дубовых стен, рев разгоряченного алкоголем нутра, мог заглушить любые звуки. А звуков как таковых не было вовсе. Даже если бы комиссарское отребье не храпело, упившись до беспамятства. Вряд ли бы оно хоть что-то услышало, настолько тиха и неслышна была поступь тех, кто крался к избе в предрассветной мгле. Ни шороха, ни звука, лишь приглушенный плеск льющейся на двери и стены горючей жидкости. А затем, также неслышно и бесшумно, от этого еще более зловеще, запылала сельская управа, погребя в пламени, находящихся внутри.


Но комиссары, оглушенные огромным количеством выжранной сивухи, продолжали безмятежно спать, видя уродливые, перегарные сны. Тяжко ворочаясь, сражаясь с навалившимися из темных углов подсознания, ночными кошмарами, порождениями черных, гнилых душонок.


Дом занялся и запылал, освещая ослепительным светом уснувшее село. И по-прежнему тишь, и благодать, не единого звука в округе, весть о пожаре умерла в сердцах сельчан, так и не успев родиться. Ни один человек, даже в мыслях не сделал и шага в сторону колодца, дабы набрать воды и поспешить к свирепо орущему и гудящему пожарищу, настолько все были озлоблены беспределом и беззаконием, звереющих день ото дня представителей власти, навязанной им извне. Они были довольны былой жизнью, привычной и понятной, такой обыденной.


Огонь с каждым мигом разрастался, расправлял могучие плечи и шумел, и гудел угрожающе, словно пытаясь сказать оказавшимся в западне людям, что он жесток, он суров, он сама стихия, неподкупная и беспощадная, которой плевать на людей с их заботами и страстями. Он божество и горе смертным, оказавшимся на его пути.


В доме стало жарко. Жара становилась просто невыносимой. Затлели, задымили от нестерпимого зноя гимнастерки и красные косынки, спящего вповалку на заплеванном полу, краснопузого быдла. Тяжко заворочались товарищи во сне, пытаясь сбросить с себя, прогнать знойную маету, стереть с разгоряченных тел, обильно струящийся пот. Но тщетны и лишены смысла их потуги и одна лишь мысль настойчиво тревожит пьяное забытье, — воздуха. Холодного, свежего воздуха, вдохнуть полной грудью, окунуться всем телом в дарующую облегчение, прохладу. Гонимые навязчивой мыслью, один за другим открывали одурманенные хмелем глаза краснопузые комиссаришки, их приспешники, и подстилки. Сонно, пьяно таращились они на клочья дыма, пробивавшиеся сквозь щели в бревнах, тщетно силясь понять, что это? А потом пришло понимание, ослепительный миг прояснения в безнадежно отравленных алкоголем мозгах. Пожар! Вернее поджог, поскольку пламя бушует снаружи, выдавая вовнутрь избы с каждой минутой все крепнущий жар, да едкие клубы дыма от которого слезятся глаза и неудержимо першит в горле, вызывая выворачивающий кишки наизнанку, надсадный кашель.


Пожар. Пожар!!! Кто первый крикнул, кто первым устремился к двери, этого никто не знает, и не узнает никогда. Но кто бы ни был тот неведомый и безымянный первый, что, презрев страх пред ночью, устремился навстречу желанной свободе, он самым первым постиг убийственное разочарование. Взвыл надсадно, утробно, трезвея от собственного крика, дергая в безумном припадке дверную ручку, раскаленную до красна, оставляя на ней клочья обгоревшей кожи, холодея в огне от леденящего ужаса. А вслед за ним взвыли и заголосили на разные лады и остальные, мерзкие людишки, возомнившие себя властителями человеческих жизней. И теперь эти самые гордые властители жалобно подвывали, скулили, просясь наружу, униженно, слезно, стоя на коленях перед закрытой дверью, отрезавшей путь к желанной свободе. Пресмыкаясь в животном страхе, они готовы были унизиться еще более, пасть еще ниже, много ниже даже того уровня, когда они, будучи последними человеческими отбросами, без стеснения рылись в помойках, в поисках пропитания, дабы поддержать свою никчемную алкогольно-сивушную, жизнь. Они с наслаждением вылизали бы до зеркального блеска умеющими говорить красивые речи языками покрытые толстенным слоем налипшего дерьма безразмерные сапожищи крестьянина, что открыл бы им дверь, освободив из пылающего, смертоносного плена. Вчерашний заклятый враг, представал перед мысленным взором, как милый и желанный друг, избавитель, лучше которого нет, и не может быть никого на белом свете. Они молили, призывали на помощь несколько бесконечно долгих минут, пока в них жила надежда, вера в спасение. Но минуты прошли, умчались в стремительном галопе, поглощенные бешенным огненным водоворотом. Люди, присутствие которых снаружи, где так прохладно и свежо, они ощущали кожей, не шелохнулись, чтобы вызволить из огненного плена, попавших в беду представителей народной власти.


И тогда им все стало ясно и это знание, понимание, лишило рассудка, сломило остатки воли. Они выли, дико, по-звериному, от этого воя становились дыбом волосы у повидавших всякого на своем веку, сельчан. Изба пылала, опаляя жаром на десятки метров окрест, а у крестьян по коже гулял озноб, вызванный нечеловеческим, звериным воем, доносящимся из сердца пылающего ада. И казалось сельчанам, что комиссары уже давным-давно мертвы, и это их звериные душонки сбросив тяжкое бремя телесных оков, вопят и мечутся в дикой злобе и тоске, не зная выхода, черные и неприкаянные, проклятые небом и ненужные даже аду. Мерзкие душонки, бесплотными серыми тенями, мечутся внутри очищающего пламени, и голосят, погибая безвозвратно.


Под аккомпанемент безумного рева, все более хмурыми и сосредоточенными становятся лица собравшихся вокруг пылающей избы, сельчан, все крепче сжимают мозолистые руки, привычные к тяжелому крестьянскому труду, приклады обрезов. Словно не доверяя крепким стенам и надежному колу, подпирающему дверь, опасаясь, что вдруг выскользнет скользкой змеей из пылающего огненного плена чья-нибудь черная душонка, выскользнет, ударится о землю, и, превратившись в чернильного ворона, с громким клекотом взмоет ввысь. Победно каркая, взмахнет крылами и загребая воздух, рванет в городище, где на жирных комиссарских пайках жирует, пьянствует, блядствует, немереная стая подобных пернатых тварей, убийц и падальщиков. И чтобы не прилетела сюда, не нашла дорогу смертоносная черная стая, и стоят подобно истуканам сельчане, настороженно вглядываясь в отблески пламени, готовые в любой момент пустить в ход оружие, если хоть что-то, попытается оттуда незаметно ускользнуть. И не было, да и не могло быть никаких шансов у твари, дерзнувшей совершить подобное. Село лесное, дремучее, здесь каждый человек и не только мужского пола, привык с раннего детства, также умело обращаться с оружием, как с лопатой, или вилами.


И твари, надсадно ревущие в огне, словно осознав бессмысленность и тщету несбыточных надежд на спасение, смирились. Вскоре все незримо переменилось. Что-то было не так и несколько, показавшихся вечностью, минут, люди силились понять, что именно изменилось в мире. Понимание пришло позже. Тишина. Вот что насторожило, заставило искать причину внезапной перемены. Наступила тишина, жуткий вой, безостановочно доносящийся из огненного ада, внезапно смолк.


Огонь, вспыхнувший в ночи, угас с первыми лучами солнца, когда в радиусе досягаемости его прожорливой пасти, не осталось ничего, чем он мог бы еще поживиться. Огонь угас, оставив после себя лишь яркую груду кроваво-красных углей, потрескивающих и разбрасывающих по сторонам, фейерверки ослепительных искр. И напрасно всматривались сельчане в слепящее огненное марево, силясь уловить движение в его глубине. Ничто не могло, не имело права уцелеть в подобном пекле. Даже останков тел похвалявшихся перед городскими сучками затянутых в кожу комиссаров, не осталось. Огонь, этот великий очиститель, пожрал все, очистив пусть и небольшую, но все же частичку мира, от покрывшей ее скверны.


Дед Егор не говорил напрямую, принимал ли он участие в избавлении родного села от красной заразы, но судя по красочным подробностям в его рассказе, видя блестящие от возбуждения глаза, можно было догадаться о том, что был там старый, и не просто сторонним наблюдателем, а одним из активных участников описываемого действа. А если пойти еще дальше в догадках и предположениях, можно прийти к мысли о том, что именно дед был тем самым селянином, что подпер двухпудовым колом, дверь сельской управы, преградив выход наружу, красной сволочи.


1.3. Второе пришествие советской власти


Где-то через месяц из города прибыла комиссия. Понаехали, поналетели черные, затянутые в кожу вороны, суя в каждую дыру любопытствующий клюв, пытаясь узнать, что же в действительности произошло в ту памятную ночь месяц назад, и нет ли в этом происшествии умысла со стороны злобных людишек, коим не по нутру пришлась советская власть. Недели две ходили они по дворам, вынюхивая, выспрашивая, но так и не добились ничего, нет здесь врагов советской власти, и не найти их никогда, если не записывать поголовно во враги, всех жителей деревни. Конечно, были у комиссии подозрения, причем очень сильные, но уличить людей во лжи и преднамеренном обмане, они не смогли. Сельчане, словно сговорившись, твердили одно и тоже, мол, спали, не видели, не слышали ничего, и лишь по утру обнаружили пепелище на месте сельской управы.


Покрутились, повертелись прибывшие из города комиссары, да так и уехали ни с чем обратно, оставив в Шишигино одного комиссара в неизменной черной кожанке, и пару солдат для охраны, молодых пацанов, которым отроду было лет по 16 или 17. Что они могли поделать с неразговорчивой деревней, не пускать же в расход поголовно всех ее жителей. Стране советов нужно продовольствие, без крестьян стране не обойтись, без продуктов не сможет воевать и армия, и без того разутая, и раздетая. А накормить солдата надо, иначе не сможет он сражаться на равных с откормленными, отлично экипированными и прекрасно вооруженными частями белой армии. Белое движение вновь подняло голову, оправившись от очередного сокрушительного поражения, собралось с силами и при финансовой поддержке извне, мощно ударило по частям красной армии, возомнившей себя могучей и непобедимой, погнало ее пинками вглубь страны, по направлению к Москве.


Городские комиссары убрались прочь, оставив в селе полномочного представителя советской власти, слабо веря в то, что он в одиночку, с двумя юнцами, приданными скорее для проформы, сможет здесь хоть что-то изменить, не то что навести порядок. Пусть все идет своим чередом, быть может, потом, когда все утрясется, уляжется, когда будет окончательно покончено с белой опасностью, они еще вернутся сюда и вновь поднимут, воскресят из небытия события странного пожарища. И уж тогда они применят, непременно применят богатый арсенал средств по развязыванию человеческих языков, и непременно найдут человека, а еще лучше группу лиц замешанных в этом деле. Кто поливал стены дома бензином, кто бросил зажженный факел. Сейчас же нет ни времени, ни сил, на подобные разборки. Всему свой черед, время этой деревни ответить за прегрешения еще не пришло, но оно обязательно наступит.


Оставшийся в деревне комиссар оказался гораздо более благоразумным, нежели его предшественники, печально закончившие свои дни. Он не стал рыть землю рогом, он даже не попытался установить в деревне свои порядки, памятуя о том, как закончили свою жизнь бывшие до него представители власти со своим неуемным революционным энтузиазмом и неизбежными при этом перегибами. Он был человеком разумным и осмотрительным, хотя и пьяницей. Типичный представитель красной сволочи, люмпен, дурацким взбрыком судьбы, оказавшийся на вершине власти, человек, уделом которого, еще недавно были зловонные свалки и кишащие клопами и вшами, притоны. Он был конченым алкоголиком и тунеядцем у которого хватало мозгов понимать, что плетью обуха не перешибешь, что он ничего не сможет сделать в одиночку там, где оказались бессильны добрый десяток активистов с помощниками из местных.


И он не рыпался, не совал своего носа в дела сельчан, сидел сиднем в заново отстроенной сельской управе и пил с утра до ночи самогон, который ему исправно и совершенно безвозмездно поставляли сельчане, быстро смекнувшие, какое благо свалилось на их головы после недавних злоключений. Власть у них есть и другой не надо. Пускай пьет, ест за их счет, много ли съест комиссар с парой худосочных солдатиков, лишь бы не лез в их дела, не мешал жить так, как они привыкли на протяжении сотен лет. Сельчане приняли его, как неизбежное, но вполне терпимое зло, даже более терпимое, чем их бывший барин, торжественно повешенный на воротах усадьбы в самый первый день воцарения на селе новой, голодранческой власти. Барин сбежать из деревни не успел, и вряд ли, что успел понять, настолько быстро все произошло.


Вряд ли он вообще знал, что в России произошли грандиозные события. Что нет больше самодержавной власти, вообще нет нормальной власти как таковой, и что судьбы людские теперь решают бывшие грабители и убийцы. Запойные алкоголики и насильники, демагоги всех мастей, во главе с наиглавнейшим подонком всех времен и народов, — Ульяновым-Лениным, одурачившим народ пустыми обещаниями сказочных благ, а потом с презрением его кинувшим, использовав в своих корыстных целях. А кто был не согласен с проводимой партией политикой, не согласен взглядом, словом, жестом, тех в лагеря, где работа до изнеможения, до кровавого пота, до гробовой доски.


И поднялись, и зашумели грандиозные стройки советской власти, и пошли гулять по миру невиданные ранее рекорды, основанные на сотнях тысяч тонн человеческих костей, без имени и названия, с номерком на груди. Кто знал слишком много, и сопротивлялся слишком рьяно, с теми разговор был намного короче и суровее. Арест, допрос, через пару дней суд и единственный приемлемый для новой власти приговор, — расстрел. Стон и плач стоял над Россией в это жуткое время. И лишь кровожадным вурдалакам, во главе с главным вампиром, — Лениным, в этом скорбном звуке слышалось иное, шум великих строек и грядущих индустриальных побед.


Удаленность села от ближайшего города, леса, непролазные болота и отсутствие нормальных дорог, сыграли с Шишигинским барином, злую шутку. Знай, он хоть понаслышке о том, что происходит в стране, что делается за околицей глухого села, бежал бы не раздумывая, без оглядки, как можно дальше, прихватив добро и домочадцев. Но, увы, знать этого, ему было не дано. Барин просто жил, как и бесчисленные поколения помещиков обитавших в Шишигино с незапамятных времен. Крестьян он особо не прижимал, не тянул жилы, не отбирал последнее, прекрасно понимая, что при нищих крестьянах не быть и ему богатым, а когда холоп весел и сыт и владеет неплохим хозяйством, то он охотнее работает на барина, не таясь, отчисляя положенные по закону, платежи. Не озлобленный человек, не так опасен, как гонимый и притесняемый, у которого отбирают последнее. Такого человека можно не опасаться, что он подкараулит тебя где-нибудь с обрезом, или подпустит на барское подворье, красного петуха.


Барин был человеком грамотным и начитанным, и воспринимался крестьянами, как неизбежное зло, от которого никуда не деться. Как никуда не деться от зимы, которая особенно лютая, в здешних краях, которую никто не любил, но и запретить ей приходить не мог. Барин просто был, как и прочие помещики до него. Часть крестьянских трудов отходила ему, но того, что оставалось, вполне хватало на жизнь, если конечно человек не лентяй, не алкаш, и не водит дружбу с сельскими отбросами, роющимися на свалке в поисках пропитания. Они даже любили барина, по своему. Знающие люди говорили, что с помещиком им повезло, золото, а не человек, не чета самодурам в иных деревнях.


Именно поэтому им было неприятно смотреть, как вешают на воротах усадьбы хозяина, хозяйку и двух их, уже взрослых, дочерей. Они наблюдали за казнью молча, согнанные в кучу возле барских хором, ничего не понимающие, недоуменно поглядывающие по сторонам. А это оказалось ни много, ни мало, — пришествие народной власти, лучшие, надо полагать, представители которой, целились наганами в молчаливую толпу, в то время, как самый мелкий и шустрый из них, внешне напоминающий маленького, озлобленного крысеныша, сноровисто затягивал на шеях приговоренных новой властью к смерти дворян-кровопийц, веревки. Этот же крысеныш со счастливой улыбкой на оскаленном лице, словно дитенок — дауненок, получивший любимую игрушку, забавляясь, поочередно выбил из-под ног сначала барина, а затем и его домочадцев, добротно сколоченные табуреты. Несколько бесконечно долгих минут раскачивались тела повешенных с вывалившимися из орбит глазами, с перекошенными смертной мукой лицами. Кое у кого вывались изо рта кляпы, предусмотрительно запиханные туда прибывшими из города вершить суд и расправу, комиссарами. Но хотя рты казненных были свободны, они оставались, глухи и безучастны к происходящему вокруг, потому что были безнадежно мертвы.


Еще несколько дней раскачивалась на ветру ужасная гирлянда человеческих тел, поскольку получили сельчане от новой власти категорический запрет на их захоронение. Так и висели они в назидание всем, намеком на то, что новая власть сильна, и врагам ее, несдобровать.


Болтались на ветру, стукаясь друг о друга окоченевшие тела, в то время как красная сволочь, укрывшись за прочными дубовыми стенами сельской управы, несколько дней и ночей подряд, безвылазно, отмечала дешевой сивухой свое первое благое начинание, на пути становления на селе советской власти. Но спустя несколько дней, под покровом ночи, тела исчезли, кто-то не убоялся угроз властей, и схоронил барскую семью, казненную душегубами в кожаных куртках, с красными повязками на рукавах.


Когда похмельная красная сволочь в ежеутренней прогулке приблизилась к месту недавнего триумфа, их ждало потрясение. Стропила ворот, на которых так красочно, так нарядно, покачивались трупы местных господ, были безнадежно пусты. Тела казненных исчезли, словно их и не было здесь вовсе, и все это лишь отголосок пьяного угара, ночной кошмар, и ничего более. Они и сами собирались спустя денек-другой, дать команду на снятие и погребение тел, которые в знойные, жаркие летние денечки, отнюдь не становились лучше и наряднее с каждым днем, и все меньше радовали глаз даже вечно пьяных, или похмельных, комиссаров. Тела повешенных опухли до безобразия, став бесформенными и одутловатыми, черты лица казненных потекли, и если бы не одежды, то теперь, по прошествии нескольких дней, вряд ли бы кто с уверенностью смог определить, кто есть кто. Но главное в другом. Запах. Даже не запах, а жуткая вонь, вонище, трупный смрад, разносимый ветром по всей деревне, проникающий в самые дальние, потаенные уголки, смрад, сводящий с ума, от которого нет спасения. Жуткая вонь проникала даже в помещение сельской управы, где, смешиваясь с застойным сивушным перегаром и весьма своеобразным ароматом застарелого, порыжевшего и прогорклого сала, создавала невообразимый зловонный коктейль, аналогов которому вряд ли можно было сыскать, но одуреть от которого, плевое дело.


Именно это обстоятельство и сподвигло изрядно опохмелившуюся с утра красную сволочь, на столь ранний моцион. Но, к разочарованию комиссаров, отдавать приказ о погребении классовых врагов, им так и не пришлось. Сельчане сделали это без них, не испросив величайшего позволения, тем самым нарушив распоряжение советской власти, за что они просто обязаны понести суровое наказание, чтобы, глядя на нарушителей, и другим неповадно было покушаться на устои народной власти. И хотя, быть может, убрали сельчане тела не из-за великой любви к классово чуждому элементу, а по причине элементарной брезгливости и вони, это не важно. Они нарушили один из законов советской власти, а за это не может быть пощады.


С того самого дня началось противостояние власти и сельчан, приведшей в итоге к многочисленным жертвам с обеих сторон, закончившееся поражением власти как таковой, оставшейся на селе лишь номинально, в лице единственного представителя, никуда не лезущего, и ни во что не вмешивающегося.


Не помышлял он ни о каких колхозах-совхозах, строить которые так рьяно взялись его предшественники. Из их затеи ровным счетом ничего не вышло, чего и следовало ожидать. Какой нормальный человек отдаст куда-то на сторону, не понятно в чьи руки, свою собственность, мозолями и кровавым потом, заработанную. Какой здравомыслящий человек отдаст в никуда, корову или лошадь, или тех же баранов. Что будет с ними, кто позаботится о них, если не будет одного-единственного, хозяина. Они помрут от голода и грязи, издохнут исхудавшие и опаршивевшие, не нужные никому. А орудия труда, попав в чужие руки, в считанные дни придут в полнейшую негодность. Разве человек станет должным образом заботиться о том, что не принадлежит ни конкретно ему, ни даже соседу, который может с него спросить. Хозяев в колхозе нет, а значит все вокруг народное, все вокруг ничье, полнейшая бесхозяйственность, а значит бей, круши, ломай все подряд.


Так было везде, во всех деревнях, в которых за комиссарскую карьеру пришлось побывать нынешнему представителю власти. Или почти везде. Был и другой вариант развития ситуации, он случался реже, но там не менее имел место быть. Именно этот вариант выбрали Шишигинские жители, что впрочем, было не удивительно, и вполне предсказуемо, поскольку затерянная в глухих лесах деревушка, была зажиточной, приличные хозяйства и подворья имелись у большинства крестьян, многим из которых могли позавидовать и так называемые «кулаки», из более бедных деревень. Причина ли в трудолюбии и упорстве шишигинских мужиков, или в либерализме местного помещика, но здешние жители жили совсем неплохо, хоть бери всех скопом да и записывай в «кулаки» и «подкулачники» и высылай куда-нибудь подальше на Север, на лесоповал, или на юг, на очередную грандиозную стройку века, высокопарно называемую демагогической властью, комсомольской, или коммунистической ударной стройкой, на которой в поте лица трудятся великовозрастные комсомольцы, с заросшими бородами лицами, и волчьим блеском в глазах.


Но, об этом он мог лишь мечтать в одиночестве, в компании с очередной, щедро поставляемой сельчанами, бутылью самогона, перед миской вареной картошки и нарезанного шматками сала и лука. Но даже мечтать приходилось тихо, осторожно, с оглядкой, как бы кто ненароком не прочел его мыслишек, и не принял бы к нему мер, о крутости которых он знал не понаслышке. О коих красноречиво говорила одна приметная поляна за околицей села, с натыканным на ней десятком колышков с крашеной, фанерной звездой на вершине. Он был осторожен, очень осторожен, он и мечтать переставал о том времени, когда сможет в полной мере применить данную страной советов, власть, поставить на место самоуверенных крестьян, считающих его полным ничтожеством, смысл существования которого сводился к стакану самогона, да куску порыжевшего, вонючего сала. В этом они заблуждаются, очень сильно заблуждаются, он не такой, просто еще не пришло его время. Но ничего, он терпеливый, он обязательно дождется, когда его час пробьет, и тогда он развернется во всю мощь, и горе тогда всем этим, заботливым и приветливым на словах, людишкам, в чьих глазах он ежедневно читал плохо скрытое презрение.


Он очень осторожен и поэтому гнал прочь даже робкие отголоски крамольных мыслей, едва заслышав чьи-то шаги, приближающиеся к приютившей его избе, с какой-нибудь незначительной просьбой, или из любопытства, взглянуть, не сдохла ли еще, не захлебнулась дармовой сивухой, свалившаяся им на головы, красная сволочь. Но едва затихали вдали шаги очередного визитера, как он снова мысленно возвращался к тому дню, когда наступит праздник на его улице, пробьет его звездный час. И в ознаменование грядущего триумфа наливал себе чарку плохо очищенного самогона, чокался с бутылью, за неимением другой компании, и одним махом опрокидывал в глотку очередную порцию горячительного зелья. Привычно морщился, матерился, ругая про себя прижимистых сельчан, что травят его откровенной бурдой, заедал мерзкий привкус во рту луком и салом, и вновь погружался в радужные мечтания. Через некоторое время процесс повторялся по уже опробованному сценарию, финал оставался, столь же неизменен, как и сам процесс. В определенный момент времени, кода в голове не оставалось уже не единой связной мысли, кроме желания выпить еще, а глаза уже не могли сконцентрироваться на бутылке, застывшей в компании опорожненных товарок, происходил закономерный финал. Рука, протянувшаяся к бутылке, замирала на полпути, словно размышляя о том, а стоит ли это делать, или лучше подпереть болтающуюся где-то наверху голову, или же почесать так некстати засвербевшие яйца.


Стол, уставленный порожними и початыми бутылками с самогоном, заваленный обломками хлеба, огрызками сала и надкусанными луковицами, до этого спокойно взиравший на происходящее, терял терпение и начинал взбрыкивать. И взбрыкивал так сильно и ловко, так метко хлопал деревянной ладонью, по лбу потерявшего от выпитого рассудок человека, что тот отключался, вырубленный напрочь взбунтовавшейся мебелью.


В очередной раз, получивший по лбу комиссар, засыпал за столом, погружаясь в пучину небытия, на несколько минут, что потребны расслабленному организму, чтобы нарушилась устойчивость, рухнуло хрупкое равновесие, что позволяло спящему удерживать вертикальное, положение.


Потеряв равновесие, отравленный алкогольным дурманом человек, медленно сползал на пол, где принимал горизонтальное положение и начинал видеть сны. Снились красной сволочи сны, подстать выжранной незадолго до этого сивухи, вонючие и кошмарные, после недолгого просмотра, которых просыпался он с диким криком в горле, весь в холодном поту, с перекошенной от ужаса рожей, и бешено бьющимся в сумасшедшем галопе, сердцем. А затем долгая, мучительно трудная дорога наверх, к заветной бутыли, дающей пусть и на время, покой, и забвение.


И так каждый день, и не с кем комиссару словом перекинуться, разве что с человечками, вылепленными из хлебного мякиша. Но, увы, существа эти, хоть и великолепные слушатели, но живут они недолго, минут 10, а потом как-то незаметно уходят на закусь, унося в желудок, поведанные им, тайны. Были, правда, и другие собеседники, что могли благосклонно слушать его многие часы кряду, какую бы чушь и ахинею он не нес. Они только улыбались в ответ и радостно кивали рогатыми головами, да весело помахивали зелеными хвостами. Приходили они не часто, и были не в меру нагловаты, постоянно норовили взобраться верхом на шмат сала, или ловко пробалансировать на шаре-луковице, а то и вовсе усесться, свесив ноги в стакан с самогоном, весело ими болтая, вызывая небольшие, но такие симпатичные, волны. Их непристойное поведение раздражало его даже больше, чем не вполне обычный вид. Он понимал, что они какие-то не такие, не похожие ни на одно видимое им ранее живое существо. О подобных созданиях ему и слышать-то раньше не приходилось, их не могло существовать ни по каким законам, ни по человеческим, ни по божеским, но тем не менее они были вполне реальны и порой досаждали ему невоздержанным поведением. В другое время, в другой обстановке, он, пожалуй, прогнал бы их прочь, но сейчас, не имея других собеседников, был рад и таким, и по возможности терпел их выходки, пока они не становились совсем уж неприличными. Тогда он прогонял их, но его гости, смешные зеленые создания с маленькими копытцами, рожками и хвостом, имевшие на уморительной мордашке смешную козлиную бородку, не обижались на него, они явно не принадлежали к породе обидчивых созданий. Добряки. Мгновение спустя они прощали своего большого друга, и все возвращалось на круги своя.


Все возвращалось к исходной точке и продолжалось одинокое веселье до тех пор, пока стол от всей души не хлопал его дубовой дланью по лбу, и окружающий мир не погружался во мрак. А когда он пробуждался, зеленых приятелей уже не было и в помине, не оставляли они и записки о том, когда вновь ожидать их появления. По прошествии времени он и сам научился определять примерное время их прибытия. Он приметил, практически всегда, они появляются вслед за Петровичем, известным скупердяем и сквалыгой, гнавшим самогон имевший на деревне славу самого дерьмового, и вкус он имел соответствующий, словно Петрович гнал его из дерьма, которое сам и вырабатывал, знатного дерьма семидесятилетнего хронического алкоголика. Но хоть вкус и запах самогон имел весьма специфический, но крепость имел отменную и шибал по мозгам круче всех, куда до него цивильному, очищенному самогону, который хоть изредка, но все же оказывался на столе у местного представителя власти.


Он заметил, что зеленые друзья имеют привычку заявляться к нему после двух-трех стаканов гнусного пойла, и поэтому отдавал предпочтение именно этой мерзкой бурде, особенно в дни, когда становилось особенно плохо и тягостно на душе, и нестерпимо тянуло выговориться, излить душу благосклонному слушателю, поведать о горькой судьбине, и не сложившейся жизни. Лучших собеседников, понимающих и внимательных, никогда его не перебивающих, невозможно сыскать на всем белом свете. В их компании и проводил комиссар дни и ночи, горько сетуя на судьбу, что занесла его в богом забытое место.


Человеческой компании комиссар лишился едва ли не сразу по прибытии сюда. Оставленные ему для охраны солдаты через неделю дезертировали, оставив комиссара в одиночку бороться за светлое будущее, внедрять в жизнь вбитые в его голову большевистской пропагандой, коммунистические идеи, в которых он и сам последнее время стал сильно сомневаться, хотя об этом не признался бы и под пытками. Солдатики сбежали, прихватив с собой оружие, то ли убоявшись сурового вида крестьян, то ли причиной испуга стали те самые колышки на окраине села с красными фанерными звездами на вершинах. Комиссар был уверен в том, что здешние мужики здесь не при чем и не имеют отношения к исчезновению солдат, это их собственный почин. Зачем крестьянам трогать этих щенков, безусых юнцов, когда перед ними, зрелый мужик, матерый волчище, затянутый в кожу. Бей, круши его, ан нет, несут сало и самогон, и снова самогон и сало. Ну а солдатики наверняка в городе, наплетут небылиц тамошнему начальству, да и затеряются там, или уйдут с ближайшим полком, на фронт, где высоко подняла голову и разгулялась сволочь белой масти.


1.4. Дед Егор и баба Настя


Послушать деда Егора, так у него любая власть, — сволочь, и отличает ее только расцветка, будь она красная, или белая, или вообще экзотическая, типа зеленой. Рассказывал как-то случайно забредший в их лесную глухомань, мужичок, о том, что дескать есть в далекой Хохляндии батька Петлюра, что гуляет по Украине в зеленом зипуне, лупя москалей всех расцветок и оттенков, и вот по цвету его любимого зипуна и зовут всех батькиных приспешников, — зелеными.


Дед Егор лупил бы и белых, и далеких от этих мест, зеленых, если вдруг возникла бы в их шальных головах безумная мысль посетить эти глухие места, с желанием установить здесь свою власть. Но не белых, ни тем более зеленых деду увидеть так и не довелось, и тем не менее всех их дед считал такой же сволочью, как и красные комиссары, лучших представителей которых он имел несчастье лицезреть воочию, и по мере сил и возможностей, поучаствовать в процессе переселения их в лучший из миров, загробный, против существования которого, так решительно выступали большевики. Даже потом, десятилетия спустя, дед не утратил неприязни по отношению к власти, которая все-таки утвердилась на селе с приставкой, народная. Даже будучи на пенсии, назначенной нелюбимой властью, посматривал искоса, недобро, на ее представителей, оказавшихся на его пути, плевал им вслед, и чертыхался.


Много позже узнал дед Егор, что, оказывается, был еще один, дюже гарный хлопец, — батька Махно, что не делил людей по национальному признаку, как бандит Петлюра. Махно был лучше, много лучше, и так же, как и дед, Егор, был твердо уверен, что всякая власть есть зло, а со злом нужно бороться всеми возможными способами. Цель оправдывает средства, а потому бей красных пока не побелеют, бей белых пока не покраснеют, бей и зеленых, пока они не превратятся в месиво черт знает какого цвета. Частенько, вспоминая молодость, горько вздыхал дед Егор, сожалея о том, что, живя в глухомани, не знал он о существовании такой легендарной личности, как батька Махно, яром защитнике анархии, — матери истинного порядка. Знай, он о нем, не мешкая и особо не раздумывая, собрал бы узелок с провизией, прихватил бы пару белья да любимый карабин, которым за добрую сотню шагов бил белку в глаз, да рванул бы из этой глухомани в новую жизнь, сражаться за справедливость, за настоящий порядок. Уж он бы постарался, показал себя с самой лучшей стороны, непременно бы заслужил похвалу от самого батьки, чтобы можно было потом, спустя много лет, в тесном кругу домочадцев и друзей, похвастаться о сем знаменательном событии в его героической жизни.


Но увы, этого не случилось и причина была до обидного банальна, сродни той, что сгубила сельского помещика, повешенного красными комиссарами. Глухомань, дремучие леса, непролазные болота и дорога, нормально функционирующая лишь несколько месяцев в году, все остальное время, оставаясь непреодолимой преградой на пути в деревню транспорта, людей и новостей.


О батьке Махно дед Егор узнал лишь десятилетия спустя, когда окрепшая советская власть окончательно утвердилась в стране и добралась-таки и до их медвежьего угла. Построив в деревне клуб, школу и фельдшерский пункт, хозяином которого стал вечно пьяный доктор, изгнанный из городской больницы за беспробудное пьянство и нашедший приют в этом богом забытом месте.


Люди здесь, испокон веков, особо не болели, времени болеть у них, не было. Раз никто не болеет, можно без ущерба для себя и медицины заниматься любимым делом, а любил фельдшер выпить, благо спирта дармового имелось в изобилии. По большому счету спирт и был, наряду с зеленкой и йодом, пожалуй, единственным из лекарств, коим снабдило в немереном количестве сельскую больницу, советское правительство.


Бабка Алексея, была полной противоположностью деду Егору, большому и шумному, делавшему все, чего бы не касались его руки, неторопливо, даже, как порой казалось окружающим, нарочито медленно, но зато на совесть, и эта основательность вызывала у сельчан уважение. Баба Настя, словно в противовес мужу-великану, была хрупкой женщиной, сухощавой и подвижной. Крутилась день-деньской, как белка в колесе, успевая крохотными ручонками переделать массу неотложных дел, которых всегда на сельском подворье, хоть отбавляй. Почти все хозяйство лежало на ее хрупких плечах, а это и сад-огород, и курятник, и свинарник, и прочая живность. Помимо этого нужно прибраться в доме, постирать белье, приготовить завтрак-обед-ужин. И все она успевала, также, как и супруг, делая все на совесть, только в отличии от несколько тяжеловесного мужа, делала это быстро и споро, с присущей только деревенским бабам, сноровкой. Говорила она мало, тихо и как могло показаться постороннему человеку, не смело. Но Лешка то знал, что, не смотря на хрупкость и кажущуюся слабость, бабка кремень, а уж когда она в ярости, под ее горячую руку лучше не попадаться. В гневе она была страшна и могла запросто надавать изрядных тумаков любому, даже двухметровому верзиле, оказавшемуся на ее пути. Но, пожалуй, лучше всех знал истинную силу бабы Насти дед Егор и, не смотря на то, что был вдвое больше и сильнее своей второй половины, изрядно ее побаивался, хотя мужская гордость и самолюбие, не позволили бы деду даже под пыткой, признаться в этом.


Но Лешка парень глазастый и смекалистый, мимо его глаз не мог проскользнуть незамеченным столь примечательный факт, как возвращение деда из гостей. Нередко засиживался он далеко за полночь у закадычного друга Степана и совсем не за шахматами. Степан, также как и дед Егор, слыл на деревне отменным специалистом по части изготовления горячительных напитков, и был, пожалуй, единственным настоящим конкурентом Лешкиного деда на этом поприще. Нередко они затевали споры о том, чей продукт все-таки лучше, и кто на деревне первейший самогонных дел, мастер. Дед приходил к Степану с бутылью собственного производства, тот выставлял встречную и спор разгорался не на шутку. И длился он очень долго, и заканчивался, как правило, за полночь, с единственно возможным, и заведомо предсказуемым, финалом. Дед Егор, нетрезво держащийся на ногах, появлялся на пороге дома приятеля-спорщика, несколько бесконечно долгих минут очумело всматривался в темноту, словно высчитывая маршрут дальнейшего движения, а затем спускался по крутым ступеням Степанова крыльца, не прекращая все это время материть и песочить хозяина за трусость и глупость, нежелание честно признать поражение.


Так и удалялся он в сторону собственной усадьбы, еле-еле держась на ногах, раскачиваясь из стороны в сторону, то и дело, хватаясь за плетень, чтобы не громыхнуться на землю, предательски раскачивающуюся под ногами, с которой ему, при данном раскладе, подняться было бы очень и очень не просто. Дед, несмотря на сильное опьянение, прекрасно осознавал сей факт, и был предельно осторожен, насколько это вообще возможно. Все его внимание было всецело поглощено дорогой, в мыслях только она и ничего более. Его не касались даже обидные выкрики и трехэтажные маты деда Степана, сопровождающие его всю дорогу до дома, костерившие не только его, но и всех предков и потомков до десятого колена.


Дед Степан, таким образом, напутствующий на дорогу лучшего друга, а конкретно сейчас самого гнусного и заклятого врага, был и сам изрядно на кочерге. Язык заплетался, он заговаривался, сбиваясь, путаясь в родственниках деда, кого нужно материть, а по кому уже изрядно прошелся. Иссякал поток его красноречия тоже вполне предсказуемо, так как всегда происходило одно и тоже. Вконец запутавшись в предках и потомках деда Егора, Степан в сердцах плевал на крыльцо, и круто разворачивался на месте, дабы зарулить в прихожую. Окончание подобного лихого маневра было закономерным, дикий грохот и шум падающего тела, настолько сильный, что спотыкался бредущий в доброй сотне метров от этого места дед Егор, а окрестные собаки разбуженные в ночи столь бесцеремонным образом, заливались оголтелым лаем, матеря на своем, непонятном людям, собачьем языке, старого дурня, дерзнувшего нарушить их покой. Но деду Степану было плевать на разбрехавшихся глупых собак, на друга обруганного с ног до головы, бредущего где-то в ночи, плевать на все, его мозг благополучно погрузился в царство Морфея.


И снились Степану сладкие сны, в которых все превозносили его до небес, как величайшего из великих, и больше всех старался тот самый презренный червь, что покинул крыльцо его гостеприимного дома всего несколько минут назад. Во сне дед Степан расцветал, лицо его преображалось, становилось возвышенным и одухотворенным, принимало такое загадочное выражение, словно знало оно тайну великую, как осчастливить сразу и разом все человечество.


Но не было поблизости людей, кроме верной супружницы, бабки Пелагеи, женщины могучей и дородной, на целую голову выше и шире в плечах тщедушного, но петушистого муженька. Привычно подхватывала она под руки отошедшего в мир сновидений супруга, и легко доставляла на топчан в прихожей, где тому предстояло досматривать свои великие сны.


Заботливо подоткнув Степану под голову подушку, укрыв одеялом, чтобы не дай бог, не простудилось ненаглядное сокровище, Пелагея уходила спать, не забыв предварительно поставить на табурет, в паре метров от топчана стакан, наполненный самогоном на две трети. Да кусок сала на закуску, чтобы было чем благоверному поправить поутру пошатнувшееся здоровье, чтобы не умер ее ненаглядный, не околел не опохмелившись.


Такая большая и сильная бабка Пелагея прямо-таки трепетала перед тщедушным Степаном, перед его неистовым напором, которым он пленил и взял ее много-много лет назад. Тогда она была еще глупой девкой, и не понимала, что в нем и нет ничего, кроме отчаянного напора. Хлипкий, страшноватый с виду, он пленил девичье сердце. Сколько уже годков минуло с тех пор, не счесть, а Пелагея по-прежнему без ума от суженого, сдувает с него пылинки, во всем потакает, прощает все его выходки, старается угодить во всем. И он, паразит, прекрасно это знает и пользуется данным обстоятельством без зазрения совести.


Дед Егор поражался подобному положению вещей в доме друга, и все допытывался, чем это он пленил Пелагею, что она готова исполнить любую его прихоть. Не раз и не два дед Егор специально подпаивал старого друга лучшим самогоном из личного запаса, стремясь выведать тщательно скрываемую тайну, но все его потуги и ухищрения были тщетны. Дед Степан оставался, тверд, как кремень и непреклонен, явно намереваясь унести тайну в могилу. И всякий раз, потерпев очередную неудачу, дед Егор досадливо крякал о пропавшем зазря самогоне, и уходил домой ни с чем, костеря про себя последними словами закадычного дружка, не желающего поделиться секретом обольщения женщин.


Лешка хоть и мал был годами, но догадывался, был практически на все сто уверен в разгадке, не дававшей покоя деду, тайны. Дело здесь не в обольщении или колдовском зелье, которым Степан опоил Пелагею, вовсе нет, ответ лежал на поверхности и только дед в своей косности, никак не мог его заметить.


Все дело в детях, а их у Степана и Пелагеи семеро, а это уже кое о чем говорит в пользу деда Степана, и такой к нему любви. Лешкин отец, Николай Егорович, был у деда с бабкой единственным ребенком и может поэтому, ночами дед и крался так тихо и боязливо к родному порогу.


Не доходя, десятка метров до ворот, дед Егор словно получал второе дыхание, он выпрямлялся, взгляд его принимал вполне осмысленное выражение, поступь становилась твердой и уверенной. Бодрым шагом входил он в калитку, ни на йоту не отклонившись от прямого пути, словно был трезвее отъявленного сельского трезвенника, колхозного бухгалтера Филимона. И этому было разумное объяснение. Дед нутром чувствовал, что из-за плотно задернутых штор спальни, за ним с интересом наблюдают бабкины глаза, пытаясь уличить в преступлении, если он хоть чуть-чуть колыхнется в сторону, ему не сдобровать. Подобно маленькому, серому смерчу, сопротивляться которому не только бессмысленно, но и смертельно опасно, налетит на него бабка Настасья, и полетят клочки по закоулочкам, и бесполезно спасаться бегством, или пытаться защититься от болезненных и обидных побоев.


Неоднократно становясь невольным свидетелем подобных разборок, Лешка всегда с усмешкой вспоминал деда Степана, и думал о том, что если бы дед в свое время проводил в супружеской постели больше времени, не таскался бы с бутылками по друзьям, глядишь к старости бабка была бы посговорчивее. Были бы и у Лешки братья и сестры, пусть и двоюродные, было бы с кем поиграть, не покидая пределов усадьбы.


Но дед упустил свой момент и поэтому сейчас, с виноватым лицом, воровато крадучись, на цыпочках, с физиономией нашкодившего кота, пробирался в кромешной тьме на веранду, чтобы там, свернувшись клубочком на старом топчане, как следует выспаться, чтобы с утра пораньше предстать перед бабкой бодрым и веселым. А чтобы не было на его внешности следов ночных возлияний, чтобы его кислая и похмельная рожа не вызвала у супруги смутных подозрений, была припрятана в сарае заначка, бутылка самогона.


Дед Егор очень гордился своей смекалкой и предусмотрительностью, уверенный в том, что о существовании схрона, не знает ни одна душа в доме. Как бы он был разочарован, доведись ему узнать истинное положение вещей. Лично Лешка прекрасно знал, где хранится дедова заначка, и пару раз ему в голову приходила мысль утроить деду сюрприз, подменив самогон водой. Вот бы поразился старый, вот бы вытянулась от удивления, его рожа. Но дальше веселых мечтаний он не заходил, слишком сильно любил Лешка своего огромного и шумного деда, мастерски вырезавшего ножом различные игрушки, и просто симпатичные безделушки из куска дерева. Благодаря его таланту Лешка был обладателем симпатичных вещиц вызывающих зависть у окрестной детворы, на часть которых, он выменял столько нужных и полезных вещей.


Но не один только Лешка обожал деда Егора. Он был уверен в том, что и баба Настя была прекрасно осведомлена о том, где ее благоверный прячет бутылку самогона. Она могла бы давным-давно вылить ее в присутствии деда, учинить разнос с профилактическими побоями, но этого не делала. Лешка не раз задумывался о причинах ее лояльного отношения к дедовым ухищрениям, все более склоняясь к мысли, что бабка тоже любит деда, но только не показывает этого, как бабка Пелагея, и от этого кажется, что любви меж ними нет и в помине. Но в действительности это не так, и если бы дед каким-нибудь образом прознал про это, вздохнул бы с облегчением, расправив ссутулившиеся в последнее время, плечи. Но, дед этого не знал, поэтому и посапывал тихо на веранде, в ожидании наступления нового дня. Дед и бабка такие разные, огонь и вода, пламень и лед, и тем не менее они вместе, разлучи их и получатся два бесконечно печальных одиночества.


Лешка с детства привык полагаться только на себя, хранить тайны и секреты в собственном сердце, так как из-за отца с матерью, а отчасти из-за деда с бабкой, не было у Лешки рядом родного человека, родича по крови одного с ним возраста, которому мог бы излить душу.


Сказать, что рос Лешка затворником и бирюком, было бы неправдой. Нормальный парнишка, такой же хулиган и шалопай, как и прочая деревенская ребятня, переживающая самую прекрасную в жизни пору, из которой так хочется, поскорее вырасти, но едва человек распрощается с детством, становясь взрослым, как его неудержимо влечет назад. Только тогда человек начинает понимать, какое сокровище он безвозвратно потерял.


Повзрослев, вкусив прелестей взрослой жизни, окунувшись с головой в пучину ежедневных треволнений, постоянной борьбы за выживание, поварившись в этом котле, любой человек начинает мечтать о том, как было бы хорошо повернуть время вспять. Даже прожженный циник и эгоист всеми фибрами души, пусть и не в открытую, на подсознательном уровне, мечтает вернуться в детство, в заветную, безмятежную пору, из которой он так опрометчиво вырос. Прельстившись мнимыми прелестями взрослой жизни, которые оказались на поверку красивой химерой и ничем более. Прекрасная, золотая пора детства, когда самой большой проблемой были порванные штаны, да двойка за поведение, что грозило максимальным наказанием, — оборванными ушами, и лишь в тяжелых и запущенных случаях, — отцовским ремнем.


1.5. Летом на речке


Какое это счастье, вернувшись со школы, забросить подальше опостылевший ранец с учебниками, махнуть с друзьями на речку, причудливой лентой вьющейся по окраине села. Чудесная речка заросшая по берегу камышовыми зарослями, в которых в период икромета глухо ворочались, пуская по воде буруны, — пудовые карпы. На которых селяне охотились с вилами. Трудно описать пацанячий восторг, когда совместными усилиями, перемазавшись по уши, наглотавшись речной водицы, им всем скопом удавалось доставить на берег эдакого матерого, плавникастого, зверюгу. А потом, вокруг него устраивались дикие, первобытные пляски, которым могло позавидовать самое отсталое и дремучее племя планеты, по слухам обитающее где-то в непролазных лесах Амазонии. Дикие пляски, оглашаемые не менее дикими воплями от которых поджав в ужасе уши и хвосты, громко хлопая крыльями убегало, улетало прочь от этого страшного места все зверье, от малого до великого, оказавшееся поблизости. Крики и безумный ор продолжались долго, очень долго, до тех пор, пока самые стойкие из племени деревенских сорвиголов не оказывались поверженными оземь, уткнувшись разгоряченными лицами в прибрежный песок, или в мягкую, бархатистую зелень трав спускающегося к реке, луга.


И вот тогда-то, если хорошенько прислушаться плотно прижав уши к нагретой солнцем за день земле, и на минуту задержать дыхание, можно услышать приглушенный топот сотен ног удаляющихся отсюда прочь, все дальше и дальше от непонятного, а от этого еще более пугающего, шума.


Несколько минут неподвижного лежания и отголоски топота сотен ног замирали вдали, и наступала тишина, такая пронзительная, что слышно порхание крыл бабочек и стрекоз, басовитое жужжание летящего по делам полосатого шмеля-мохнача, да зловредный гул мерзкого слепня, вьющего круги над потенциальными жертвами, в раздумье, чьей кровью лучше полакомиться. А выбор настолько разнообразен и велик, что крылатый злодей все никак не может сделать выбор, и мечется как буриданов осел от одного загорелого тела, к другому, словно поставил цель умереть с голоду при изобилии явств. Так и не сделав единственно верный выбор, слепень улетал прочь, прогнанный ленивым взмахом руки кого-то из пацанов, даже не соизволившего открыть глаза дабы лицезреть источник назойливого жужжания.


Обиженный до глубины своей маленькой, черной души, слепень улетел прочь, благоразумно решив не связываться с покрытыми шоколадным загаром чертенятами, которые сильно шумят, и так непочтительно машут руками на крылатое создание, венец эволюции, властителя теплокровных, коим считал себя слепень.


Что-то возмущенно прожужжав на прощание, он улетал прочь, за речку, туда, где усиленно размахивая хвостами отгоняя его собратьев, слепней, а также их родственников и своячников, — оводов и бзыков, и прочую вышедшую на охоту большую и малую кровососущую живность, крылатых вампиров, паслось деревенское стадо. Буренки всевозможных раскрасок и мастей охраняемые свирепым быком, воинственно раздувающим ноздри со вздетым в них массивным, металлическим кольцом, лихо работали хвостами с переменным успехом. И хотя не мало крылатой братии пало в неравной схватке, усыпав телами павших землю у ног буренок, так и не вкусив заветной, теплой и ароматной кровушки, битва за жизнь не утихала ни на миг, продолжаясь с переменным успехом. Сила и мощь были на стороне огромных, рогатых и хвостатых копытных, но численный перевес и безмерная отвага на стороне крылатого племени.


До победы оставалось еще чуть-чуть, быть может, подумал слепень, не хватает только его решительного натиска, укуса, и противник дрогнет, побежит с позором с поля брани, и тогда победитель восторжествует, с лихвой напьется теплой, солоноватой на вкус кровушки побежденного, загнанного в речку, стада. И плевать на быка, с красными от ярости глазами, их ему не напугать. Фасеточные глаза слепня бесстрашно заглянули в налитые кровью бычьи глаза, в то время как крылья рванули его с места прямо в эту, злобно ощерившуюся, рожу. Ох, как прекрасен ты, чарующий миг полета, как приятно чувствовать силу вытянувшегося в струну, тела, когда каждый мускул напряжен до предела, когда весь организм подчинен одной-единственной цели, — атаковать, уничтожить, сломить противника, какой бы исполинской глыбой, он не был.


Прекрасен миг полета, но, увы, он всего лишь краткий миг, а за ним удар и темнота, и небытие. И воспарила слепнева душа к небесам, в далекую заоблачную страну, где обитают многочисленные родичи, друзья и знакомые, покинувшие этот безумный и суетный мир, раньше него. Там, в далекой небесной выси, он это знал, он в это верил, его ждут бесконечные чаши, фонтаны, водопады теплой и солоноватой на вкус кровушки. Стоит только захотеть, помечтать и водопад тотчас же изменит вкус, и мельчайший световой оттенок алого цвета, став по его, слепневу желанию кровью любого, возжелаемого существа, даже самого экзотического. В слепневом раю, возможно все, он это знал, он в это верил и поэтому не боялся смерти, как не боялись ее и все ушедшие ранее. Душа его воспарила к небесам, в то время как расплющенное ударом бычьего хвоста, тело, упало на бренную землю, где мгновение спустя было втоптано в пыль копытом свирепого исполина.


Слепня не стало, пропал единственный свидетель и очевидец пацаньего торжества и триумфа, возможно, таким печальным образом поплатившегося за излишнее любопытство. Пролети он пару минут назад это место стороной, и быть может, все сложилось бы по другому. И, остался бы он жив, и принял бы участие в триумфальной победе и пиршестве, случившемся минуту спустя, после его гибели. Быть может, не напрасным был его лихой наскок, быть может, вогнанная им в бычью шею шпага-жало, и стала той последней каплей, переполнившей чашу терпения копытных, после которой стадо дрогнуло и побежало с поля брани, целиком и полностью отдаваясь на милость победителю. Стоя по уши в воде, они терпеливо и покорно сносили пиршество крылатого недруга. А они, отяжелевшие, насытившиеся, неохотно покидали облюбованные ими в качестве трофея, рогастые жертвы, с трудом поднимались в воздух и улетали к заветным местам, где можно отдохнуть и спокойно переварить добытый в бою обед, чтобы на следующий день снова вступить в бой, в извечной схватке за жизнь.


Мальчишкам, отдыхавшим от трудов праведных на противоположном берегу реки, не было, да и не могло быть никакого дела, до бедствия постигшего стадо и чувств, переполнявших несчастных буренок. Их тоже переполняли чувства, но чувства иной направленности, чем у страдающих копытных. Ребятню переполняла гордость за добытый ими, великолепный трофей, позавидовать которому мог и любой взрослый.


Вот он, родимый, лежит на шелковистой траве, на безопасном расстоянии от спасительной водной глади. Здоровенный, матерый зверюга, с отливающей в полуденных солнечных лучах червонным золотом, чешуей, жадно хватающий воздух широко раззявленным ртом, с выпученными от изумления, глазами. Словно до сих пор этот речной великан недоумевает, что с ним случилось, как его угораздило оказаться здесь, вдали от тенистых камышовых зарослей, где он так славно проводил время. И что это за странные, несуразные и нелепые существа, окружившие его плотным кольцом, отрезавшие пути отступления в спасительную, речную глубь.


Откуда взялись злобные, гротескные существа, лишенные прекрасной золотистой чешуи, не имеющие не единого плавника, более того, даже намека на его возможное существование. Нет, это не привычные и милые взору жители подводных глубин. Хотя и у них, на дне, встречалось порой много странного и чудного, порой просто необъяснимого, но не до такой же степени.


А дышать все тяжелее и тяжелее, карп задыхался с каждой прожитой на суше минутой все сильнее. Все труднее становилось засасывать иссушенными палящими солнечными лучами, жабрами, воздух, который приносил так мало пользы, больно раня раскаленной шероховатостью, иссушенный полуденным зноем, рыбий организм.


Карп понимал, что скоро умрет, спасительная чернильная пелена небытия, избавит от мучений, от палящего солнечного зноя, от странного вида злобных существ, пленивших его, от страшной боли в районе спинного плавника, раны нанесенной прошившими чуть ли не насквозь, вилами. Пройдет еще совсем немного времени и из жабр фонтаном прольется такая желанная влага, умыв напоследок лицо, кроваво-алой струей.


И он уйдет в лучший из миров. Куда уплывают души рыб, от самых мелких, до исполинских, живущих где-то на окраине мира, так далеко от здешних мест, что даже трудно себе представить. О них ему как-то поведала старая-престарая, покрытая мхом двухметровая щука, живущая в реке, наверное, с самого начала времен, настолько дряхла и стара она была. Попадись она волею случая в сети, или иные хитроумные ловушки, расставляемые в реке, обитающими на суше двуногими уродами, ей наверняка была бы дарована жизнь. Она была стара и бесполезна. Мясо было жестким, непривлекательным на вид, от него за версту несло болотом и тиной, вряд ли она могла хоть у кого-нибудь возбудить гастрономический интерес к собственной персоне, даже у самого голодного и непритязательного в пище, существа.


Щука была не только вызывающе стара, но и мудра. За долгие годы жизни она выучила наизусть повадки двуногих, научилась с закрытыми глазами обходить их самые хитроумные ловушки и приспособления, раскиданные по всей реке. Ловушки, предназначенные для того, чтобы пленить как можно больше плавникастой братии, к которой гротескные существа-люди, имели патологическое пристрастие. Старая щука иногда подозревала их в том, что они, о боже, даже их едят!


Щука никогда не видела людей в их природной стихии, но ей частенько приходилось лицезреть их телеса, смешное и беспомощное бултыхание в воде, куда они кидались с оглушительным шумом и плеском, разгоняя все живое в радиусе доброй сотни метров. И, чем жарче был день, тем большее количество двуногих мутило воду в реке, тем больше шума они издавали, будя спящие речные глубины, тревожа речных обитателей.


Когда день был хмурым, а небо затянуто тучами, если моросил нудный мелкий дождичек, двуногие не плескались, не баламутили водную гладь, предпочитая отсиживаться в своих жилищах в ожидании тепла, чтобы потом, взять реванш за упущенное время, оторваться на полную катушку. А когда наступала холодная осень, и солнце редко-редко пробивало сгустившуюся над землей унылую пелену серых туч, а земля день и ночь, многократно пропитывалась насквозь льющимися с небес слезами туч, когда вода в реке становилась мутной от размытой дождями земли, грязи попадающей в реку, людей вообще не было видно. Они подолгу не приходили к реке даже для того, чтобы проверить ловушки и сети, в которых день ото дня становилось все больше предназначенных на убой наделенных плавниками созданий.


Щука всегда с презрением относилась к глупцам, попавшим в людские сети, и никогда не пыталась делом, или советом, помочь попавшим в беду, считая, что виной всему их собственная глупость, позволившая им стать пленниками. А раз они настолько глупы, что дали себя поймать, то не стоит и беспокоиться об их дальнейшей участи. Ведь никто кроме них самих, не виноват в случившемся, а значит, пытаться выпутаться из этой передряги, надлежит им самим.


Надо признать, попадались средь этих несчастных экземпляры, к которым щука некоторое время спустя, начинала испытывать нечто похожее на уважение. Но, к сожалению, их было так мало, тех, кому удавалось вырваться из тягостного плена человеческих ловушек, и вновь стать свободными, вкусить прелесть ничем не ограниченных речных вод. Радостно вильнув хвостами, как бы отдавая последний привет тем, кто не смог, или не пожелал повторить их маневр, и по прежнему оставался в заточении, они уплывали вдаль, навсегда скрываясь из глаз.


За их дальнейшую судьбу старая щука была спокойна. Чудом избежавшие смерти, они получили в награду величайшее богатство, что возможно позволит и им дожить, подобно щуке, до столь преклонных лет. Отныне им не страшна любая человеческая ловушка, они получили бесценный опыт, теперь им ничто не стоит избежать их, обильно разбросанных по дну.


Им предстоит жизнь долгая и счастливая, и опасаться стоит только весеннего безумия, золотой поры в жизни любого речного создания, когда все они полны лучистой энергии, когда любовь кипит и пенится, прорываясь наружу неудержимым потоком. Именно весной, в икромет, вся плавникастая братия теряет рассудок, с головой погружаясь в водоворот любовных страстей. Именно в этот период они способны на любое безумие, наиболее уязвимы и беззащитны, и легко могут стать добычей двуногих существ. Сколько их, умудренных жизнью экземпляров, играючи обходивших все, даже самые изощренные человеческие ловушки, попались-таки в руки людям, и приключилось это именно весной, в пору всеобщего безумия.


Взять к примеру того золотистого красавца, великана карпа, что несколько лет назад выбрался из рыбацкой сети, и с тех пор ставшего мудрым и необычайно осторожным, с кем не раз, и не два, щуке приходилось общаться по речным делам, и которому она прочила великое будущее. Оно было близко, совсем рядом, он непременно бы стал рыбьим царем, если бы не весна и солнце, и насылаемое ими безумие.


Он увлекся молодой, золотистой самочкой, ее плавными изгибами и великолепными формами, движениями преисполненными небывалой грации, воспылал к ней неистовой страстью. Он настолько потерял рассудок, что произошло именно то, чего втайне опасалась старая и мудрая щука. Он был ранен и пленен, и выброшен на берег человеческими существами, мелкими его представителями, детенышами, что в еще большей мере подчеркивало всю глубину любовного помешательства карпа.


Любовь зла и требует жертв, и отливающий золотом красавец карп, умирал сейчас там, наверху, лишенный всего к чему он так стремился, всего, чем он жил, и не было даже самого ничтожного шанса, что-либо изменить, и вернуться обратно, в чарующую и зовущую, прохладную глубину.


Он умирал, смертная пелена тусклой пленкой обволакивала карие глаза, которые нравились дамам, с которыми имел, в силу легкомысленности и любвеобильности, множество бурных и ярких, но весьма непродолжительных романов, не желая ограничивать себя семьей, стремясь облагодетельствовать собой, как можно большее количество речных красавиц. Стоило ему заметить прекрасную незнакомку, как он бросал все на свете и сломя голову, бешено работая плавниками, боясь, что она исчезнет как туманное виденье, мчался вдогонку. Чтобы увлечь, соблазнить, сделать своей, очередную отливающую золотом пассию, как очередной рыбий хвост в и без того многочисленной коллекции донжуана. Овладев ею, он тотчас же забывал о данных в порыве страсти обещаниях, стреляя глазами по сторонам, высматривая очередную жертву своего не затухающего желания. И лишь незнакомка оказывалась в поле зрения, он без лишних раздумий бросал былую пассию, устремляясь за новенькой. И его нисколько не волновало то обстоятельство, что он разбил очередное, уже неизвестно какое по счету, дамское сердце. И только глубокие воды знают, сколько угроз и проклятий, неслось ему вослед, от вчерашних подружек, какие только кары небесные не призывали на его голову, несчастные брошенные.


Он был счастливчиком и верил в свою исключительность, полагая, что раз умеет ускользать из рук двуногих монстров, выпутываться из смертельных для сотен собратьев, ситуаций, то ничего плохого с ним не случится. И поэтому не обращал внимания на шквал проклятий, сыплющийся на его голову, со стороны покинутых дам. Он особенный, он неуязвим, и эти проклятия для него, не больше чем простое сотрясение воды.


Он был везунчиком, но везение вещь проходящая, тем более, если не принимать мер для укрепления собственного благополучия. Но карп настолько привык бездумно доверять своей судьбе, уверовав до самой последней чешуйки в собственную исключительность, что эта уверенность, которая хороша, когда в меру, сыграла с ним скверную шутку.


В тот самый день, когда он встретил прекрасную золотистую богиню, с причудливо и плавно изогнутым станом, аккуратными плавниками нежно-розового цвета, когда влюбился по настоящему в представшее взору совершенство, которое искал все эти годы в череде многочисленных случайных подружек, случилась беда. Похоже именно в этот самый день, проклятия обильно сыпавшиеся на него все эти годы, собрались в единую кучу и превратившись в огромный грязный шар, накрыли его с головой, лишив зрения и рассудка. И он, как самый последний дурак, юный и неопытный карпенок, привлеченный манящим и зовущим женственным силуэтом, бросился очертя голову за прекрасным видением, явившимся из его долгих, зимних снов. Презрев страх и опасность, он ринулся туда, куда зарекался когда-нибудь возвращаться вновь, туда, где как он знал по собственному опыту, было смертельно опасно, туда, где буквально на каждом шагу, прятались расставленные коварными двуногими существами, обитающими на суше, смертоносные ловушки. Нет, он бы и дальше и впредь ни одним плавником не заплыл бы туда, где нашли смерть многие сотни его собратьев, гиблого места, из которого сам чудом выбрался несколько лет тому назад, поклявшись никогда, и не под каким предлогом не возвращаться туда вновь.


Но поступить иначе, в прекрасный летний день, когда на небе ни единой тучки и живительные солнечные лучи льются с небес на землю, на воду, прогревая ее до самого дна, даря свою ласку даже самым мелким и ничтожным обитателям реки, заглядывая отблесками лучей под каждый камушек на дне, будя и радуя всю речную живность, он не мог. Он встретил ту, что являлась к нему в долгих и тревожных, полных неведомой печали, зимних снах, когда так не хочется вставать и плыть куда-то в поисках пищи, когда затянувшаяся коркой льда река, дает так мало воздуха и скудного света обитателям глубин, что хочется только одного, — спать. Спать до тех пор, пока поверхность над головой не расчистится окончательно ото люда, когда обитатели реки вновь оживут увидев солнце. Он встретил ее и не мог упустить свою судьбу. И помчался за ней, готовый всегда и всюду следовать за этим прекрасным созданием, даже если для этого потребуется плыть на самый конец света, в места, где живут исполинские рыбы, один зуб которых многократно превосходит по размерам его, одного из самых рослых и крепких карпов, обитающих в здешней реке. Он готов был следовать за ней на край света, подвергнуться любым испытаниям, лишь бы заслужить ее любовь.


И он плыл, плыл за манящим, поразившим в самое сердце неземной красотой силуэтом, в предательские и враждебные камыши, с подстерегающими со всех сторон, опасностями. Он заглушил зазвучавший в мозгу, звоночек, сигнализирующий об опасности, настоятельно рекомендующий ему, отвернуть в сторону. Нахлынувшее на карпа любовное чувство, победило природную осторожность, и он устремился в камышовую гущу, полную опасностей. Он не мог поступить иначе, ведь там была она, его избранница, которую он не мог и не хотел потерять. Совсем еще юная и неопытная, иначе бы не оказалась здесь, подвергая себя смертельному риску, и он должен, обязан уберечь ее от неприятностей.


И он нырнул в камыши, и в этот самый миг солнышко, ослепительно сверкающее с небес, вдруг поблекло, укрывшись за одинокую, невесть откуда взявшуюся тучку. И вместе с пропавшим солнцем, окончилось везение, все эти годы бывшее на стороне золотистого красавца-карпа, и беда обрушилась на него карающим мечом.


Сначала исчезла она и только отчаянный крик просигналил о том, что случилось то, чего он так боялся все это время, спеша за прекрасной незнакомкой. Она угодила в одну из ловушек в изобилии расставленных на мелководье. Ловушки сгубили не мало речной братии и сколько их еще, не похожих друг на друга внешне, наделенных плавниками и жабрами, найдут здесь свою погибель.


Но, до других ему дела нет, не достойны они спасения, именно это говаривала ему не раз одна знакомая, древняя как мир, щука. Она говорила об этом так часто, что он и сам уверился в этой мысли, порой считая, что дошел до нее, своей головой. Раз они попались и не могут выбраться из ловушки самостоятельно, значит, глупы и недостойны жить.


Но разве она, прекрасная незнакомка, тоже недостойна жить? Если исходить из размышлений умудренной жизнью щуки, то да, если прислушаться к зову сердца, то нет.


Голос сердца оказался сильнее голоса рассудка, и красавец карп золотистой молнией метнулся в густоту камыша, с одной лишь мыслью, освободить любимую, вывести из западни в которую она так опрометчиво угодила, на открытую воду. И он вскоре нашел ее, прекрасную незнакомку, с расширенными от ужаса глазами мечущейся по тесному металлическому ящику, морды, как называют их двуногие демоны, в тщетной попытке найти выход.


Вместе с ней, в металлической клетке-ловушке, метались еще несколько наделенных плавниками и жабрами жителей подводных глубин, бестолково ища выход. На них на всех, карпу было наплевать, но он обязан спасти от неминуемой смерти прекрасную незнакомку, запавшую ему в самое сердце, чего раньше с ним никогда не случалось. Ради нее он готов на подвиг, на любое безумие.


Он разогнался и ударил, затем ударил еще и еще, корежа и сминая неохотно поддающиеся яростному напору, металлические прутья клетки. Осталось еще немного, еще чуть-чуть и клетка дрогнет, и образуется в ней приличная брешь, даруя пленникам свободу.


Золотистый красавец напрягся, изготовился для последнего, сокрушительного броска на стены ненавистной темницы. Бешено заворочал плавниками и, поднимая пенные водные буруны, устремился вперед.


Но, увы, сегодня был не его день, удача всегда такая благосклонная, вдруг отвернулась от него, предоставив своего баловня, его собственной судьбе. А она была к нему не так милостива, как того хотелось бы ему. Однажды уже, он обманул ее, предписавшую ему оказаться роскошным блюдом на человеческом столе. Но он не подчинился велению судьбы, избежал уготованной ему участи, благодаря везению, в тот день впервые оказавшему ему благосклонное расположение. И вот сейчас, по прошествии лет, карающая длань судьбы настигла ослушника и низверглась на него с небес, в образе остро отточенных вил, легко пробивших золотистый чешуйчатый панцирь.


И он вознесся к небесам, а потом был брошен на землю, бесконечно далеко от спасительной водной глади, от возлюбленной, которую так и не сумел спасти и чья участь будет еще более ужасной, чем та, что уготована ему. Он умирал, жить ему оставалось всего несколько минут, он чувствовал, как кровавая пена заполняет с трудом втягивающие прокаленный воздух, жабры, готовясь в любой момент излиться мутным потоком, возвещая окружающему миру, об окончании еще одной жизни. А его любимая, ее участь гораздо страшней и печальнее. Ей предстоит провести несколько дней в тесной темнице, сходя с ума от ужаса. Она проживет еще несколько дней, если смерть не придет к ней, как избавление от непрекращающегося ужаса. А затем ее вытащат наверх, туда, где нет воды, где слишком много солнечного света, где воздух раскален и сух, подобен остро отточенному ножу, безжалостно распарывающего тебя на куски. А затем, где-то далеко отсюда, в убогом жилище двуногих, будет пир, где главным блюдом будут плавникастые создания, обвалянные в муке и обжаренные с луком в масле.


Люди поедают мертвечину, они сожрут и умершего карпа. Они едят даже раков, презренных, грязно-серых мусорщиков дна, которых обитающая в реке живность, с давних пор с отвращением обходит стороной. Хотя откуда произрастали корни презрения, старая щука, наблюдавшая за гибелью своего любимца и первейшего ученика карпа, не смотря на возраст и ученость, не знала. В сущности, они выполняют такую нужную и необходимую для реки работу, без которой нельзя, а порой просто невозможно жить. Они убирают мусор, пожирая мертвецов, в силу возраста, болезней, или еще каких-либо причин, опустившихся на речное дно, чтобы обрести на каменистом ложе, желанный покой, которого так не хватает в их суетном мире. Они гниют и разлагаются, отравляя воду, и все живое, неся со своим тлетворным дыханием болезни, а значит и новые смерти.


Кто только не оказывается покоящимся бездыханно на каменистом речном дне. И это не только жители глубин, порой там оказываются существа страшно далекие от водной стихии, животные, обитающие на суше и даже люди. Да-да, те самые злобные существа, что понаставили на реке железных ловушек-морд, перегородили ее русло множеством разнокалиберных сетей, ежедневно собирающие с реки страшную дань. Иногда и они по какой-либо причине, будь то коряга, сильное опьянение, приступ человеческой болезни, или банальная судорога, укладываются на речное дно, сулящее вечный покой.


Так и лежат они на дне, грудой протухающего мяса, пока не добираются до них раки, — санитары реки, да еще зеленые в черную полоску окуни, их добровольные помощники в деле очищения реки от мусора органического происхождения.


И начинается обстоятельная, кропотливая, подчас титаническая работа по очистке речного дна от продуктов распада человеческих тел. Работы предстоит много, очень много, и поэтому повинуясь беззвучному зову, сползаются раки и рачки всех размеров, от мала до велика со всей реки, чтобы насладиться пиршеством, а заодно совершить благое дело.


Щука хоть и хищник, и на своем веку повидала всякого, но картину рачьей пирушки не выносила органически, ее выворачивало наизнанку от одного только вида страшного, копошащегося, облаченного во множество серых панцирей, клубка. Их было много, они кишели на трупе, вовсю орудуя клешнями, запихивая в ненасытные глотки очередные куски человеческого мяса.


А возле них облаком роилась немногословная, молчаливая свита, состоящая из зеленых в полоску окуней, ожидающих своей доли добычи. Неотступно следили бегающими по сторонам глазками за омерзительным и тошнотворным копошением серых панцирей, карауля момент, когда на краткий миг в монолитной панцирной стене, образуется брешь. И тогда, зелеными молниями бросаются они вперед, чтобы урвать кусочек лакомства, ловко отхватив от туши острыми, как бритва, зубами. Мгновение спустя, образовавшаяся в рачьих рядах брешь смыкается и вновь перед глазами окуней сплошной монолит, возле которого они терпеливо кружат в ожидании очередной прорехи, и шанса на добычу. Нельзя сказать, чтобы им перепадало только то, что успевали урвать, в удачно схваченные моменты. Вовсе нет. Им и так доставалось не мало, иначе бы они не кружили вблизи этого места, дни напролет, а поискали бы поживу где-нибудь на стороне. Пищи хватало, главное не зевать, не дать собрату оказаться расторопнее.


Там, внизу, в жутком, копошащемся рачьем клубке тоже шла борьба за лучший кусок. В ее пылу, речные могильщики споро орудовали клешнями, стараясь урвать побольше. Но не все удавалось удержать и донести до ненасытной утробы. И кусок уплывал прочь, туда, где в ожидании добычи, кружили окуни, в мгновение ока проглатывающие подачки. И не было у представителей племени членистоногих ни времени, ни желания догнать, вернуть утерянное. Здесь нельзя зевать, нужно шевелиться, чтобы не потерять место, пока не отхватили приглянувшийся кусок, более удачливые соплеменники.


Река в месте, где глупое двуногое нашло свою смерть, в течении нескольких дней жила особенной, непривычной для этих мест, жизнью. Активное кипение и бурление жизни не прекращалось даже ночью. И когда кто-нибудь из пирующей компании отваливал от туши, не в силах запихнуть в себя даже крохотный кусочек, его место тотчас же занимал кто-нибудь из опоздавших к началу пиршества. Вновь прибывший активно включался во всеобщее шевеление, с удвоенной скоростью работая клешнями, дабы наверстать упущенное.


В таком бешеном темпе проходило несколько дней, а затем все заканчивалось. Медленно и нехотя, изрядно отяжелевшие, покидали раки место многодневного пиршества, оставляя после себя начисто обглоданный скелет, блистающий на дне, отражающий падающие с небес в солнечный и погожий летний день, солнечные лучи. Раки убирались прочь с тем, чтобы после праздника жизни, случающегося, увы, не чаще одного двух раз в год, приступить к ежедневной рутине, состоящей из бесконечных поисков добычи, с неизмеримо более скромным результатом.


Сделав свое дело, раки расползались в разные стороны по речному дну, оставляя после себя отливающий блеском человеческий скелет, на котором щуку так и подмывало сделать своими зубами, сохранившими остроту и прочность, не смотря на столь почтенный возраст, поминальную надпись, — «Так проходит мирская слава». Но щука была слишком воспитанной для того, чтобы прикоснуться к скелету и осквернить его, пусть даже он принадлежал человеку, злейшему врагу всего живого, что обитает в реке.


Как жаль, что ее любимый ученик, золотистый здоровяк и увалень карп, ни разу не увидел памятника работы подводных могильщиков. Быть может, это подбодрило бы его в последний миг жизни. Да, двуногие сильны и коварны, и истребляют немереное количество речного народца. То ли из-за вечно терзающего их голода, то ли из-за злобной прихоти извращенного мозга, одуревшего от избытка кислорода на поверхности. Но пусть знают и они, иногда и у жителей глубин случается праздник, пусть и не так часто, как того хотелось бы.


Такие мысли крутились в голове старой, покрытой мхом двухметровой щуки, пока она плыла к излюбленному лежбищу за корягой, где привыкла коротать время, где было так приятно и вольготно проводить дни и ночи, когда так хотелось спать. А спать ей хотелось все больше день ото дня. Слишком много лет пронеслось с тех пор, как она, будучи резвым и игривым щуренком, подобно торпеде, стремительной и точной, гоняла на отмели мальков, делала первые робкие попытки напасть на рыбу и покрупнее. Но все это было так давно, что трудно себе представить. Тогда она вообще не нуждалась во сне, молодое и сильное тело требовало движения, переполняющие ее силы, толкали ее только вперед.


Но теперь она стара, почти ничего не ест и вовсе не из-за того, что не в состоянии добыть пищу. Несмотря на почтенный возраст, реакция у нее по-прежнему была отменной, а точность броска, отточенная годами совершенствования мастерства была превыше всяческих похвал. Ей и сейчас могло бы позавидовать большинство молодых и резвых щук, что плещутся, и резвятся на отмели, гоняя серебристые стайки мальков, как это делала она, в поросшем мхом, прошлом.


Ей просто не хотелось, есть и все, зато постоянно хотелось спать. Щука была стара и мудра для того, чтобы понимать, что умирает. Она вполне отдавала себе отчет в том, что вряд ли доживет до того дня, когда водная гладь над ее головой станет твердой как камень и прозрачной, как стекло. Силы покидали ее день ото дня и жить ей оставалось совсем немного. Смерть не страшила ее, печалило другое, вместе с ней в мир иной уйдет и накопленная мудрость, та самая мудрость, что смогла бы спасти многих.


Но не было достойных ее ума, учеников, глупым щурятам было на все наплевать, кроме игр и забав. Им бы только целый день гонять мальков, да дурачиться. Жизнь так прекрасна и хороша, а лето так быстротечно, и ни к чему им забивать головы разными старческими умностями.


Окуням, этим псам подводного мира, тоже не до лекций древней, выжившей из ума хищницы. Они заняты куда более важным делом, — поиском пищи, и заниматься философией им недосуг.


Порой они проплывали хищной, зеленой в черную полоску стаей на почтительном удалении от ее берлоги, опасливо постреливая в ее сторону хищно поблескивающими глазами, желая удостовериться, что старая щука еще жива, еще отравляет реку смрадным дыханием. Так и кружились они на почтительном расстоянии от приметной коряги, не смея приблизиться, зная, что, не смотря на молодость и численный перевес, им все равно не совладать со старой хищницей, чьи зубы по-прежнему остры, которая способна в считанные мгновения разметать всю их шайку, превратив в груду мелко нашинкованных кусочков. Они опасливо проплывали поодаль, посматривая в ее сторону, ожидая движения, или иного намека на то, что старая бестия жива.


И тогда, чтобы стервятники не мучились понапрасну, щука махала хвостом, подавая сигнал жизни. И тотчас же нахальная зеленая братия исчезала из виду, спеша по делам, сулящим более легкую добычу. Щука не сомневалась ни на миг, что завтра они вернутся и все повторится вновь.


Она знала, что жить ей осталось совсем немного, знали это и зеленые пираты, и поэтому приняли за обычай ежедневно наведываться на место ее обычной лежки. Однажды им повезет и тогда они, подобно стае гиен, набросятся на бездыханное тело, разрывая его на части, стремясь насытить вечно голодные утробы, торопливо заглатывая огромные куски, пока не закончится отведенное им время. А затем, на место ее смерти придут раки, вездесущие речные могильщики, чьим извечным ремеслом была очистка речного дна, от мусора органического происхождения. И тогда окуням придется отступить, довольствоваться объедками, время от времени слетающими с обеденного стола, закованных в панцири, членистоногих.


Когда-нибудь это обязательно случится, чему быть, того не миновать. Щука знала свой исход, он неизбежен. Она ничего не могла изменить, да и не стремилась что-то менять. Зачем? К чему лишнее беспокойство. Не все ли равно, что будет с твоими бренными останками после смерти, когда душа, прикованная к бренному телу, вырвется наружу и устремится к абсолютной свободе, сбросив тяжкие оковы плоти, что вынуждена была носить на себе долгие годы.


Поэтому щука не переживала, не печалилась по данному поводу, гораздо больше расстраиваясь из-за другого. Из-за существа весьма отдаленного ее родственника, которого в другое время и при других обстоятельствах, не преминула бы пригласить на обед в качестве закуски, ставшего ее единственным прилежным учеником, терпеливо выслушивающим ее жизненные истории. Она надеялась, что из золотистого карпа, получится мудрец начиненные ее знаниями, мудрец, который доживет до преклонных лет, успев перед смертью передать ее мудрость вкупе со своей, как можно большему количеству плавунов. Ну а те, в свою очередь, усвоив мудрость, преумножат ее и достигнут небывалых высот. И вся река станет просвещенной, а не глупой и неотесанной, как сейчас. И тогда человек, этот наипервейший и наиглавнейший рыбий враг, будет посрамлен, и вынужден будет отступить, ибо на реке ему больше будет нечего делать, его сети и разнообразные коварные ловушки сгниют и покроются ржавчиной, но так и останутся, безнадежно пусты.


Щука верила, что когда-нибудь все будет именно так, как она мечтала. Уверенность ее росла и крепла с каждым днем, но сегодня лопнула, как мыльный пузырь, и вместе с ней погибли и силы, что удерживали престарелую хищницу у жизни. Жизнь потеряла для нее всякий смысл.


Ее гордость и надежда, любимый ученик, на которого возлагала такие надежды, погиб такой глупой смертью, что глупее трудно и представить. Потерять рассудок пленившись элегантным хвостом и парой волнительно очерченных плавников, это было выше ее понимания. Но он, ее надежда и опора, сломя голову ринулся за прекрасным виденьем и погиб, и эта смерть подвела жирную черту и под жизнью щуки, с его гибелью потерявшей смысл дальнейшего существования. Она была слишком стара, чтобы все начинать сначала.


Она впала в транс, забытье, потрясенная до глубины души, случившейся на ее глазах трагедией. Она куда-то плыла, сильными взмахами плавников разрезая толщу вод, но куда и зачем направлялась, сама не знала. Она просто двигалась вперед, словно в этом движении заключалась ее жизнь. Она ничуть не удивилась, когда обретя на мгновение ясность во взоре, узнала место в котором оказалась, посещать которое зареклась десятки лет назад, в месте, от посещения которого предостерегала всех кто хотел услышать. И вот она здесь, в нарушение всех, ею же установленных правил. Но ей наплевать на все опасности мира, она умирала и не все ли равно, где провести остаток жизни? Это место ничуть не хуже любого другого, здесь погиб тот, в кого она вложила душу, в кого так верила.


Вот и погнутая карпом клетка, сплетенная из металлической проволоки. В ней и поныне томятся угодившие в нее, узники. Где-то здесь в испуге мечется та самая глупышка, из-за которой погиб ее ученик. Ей тоже уготована погибель, может сегодня, а может через день, или два, когда человек придет проверять ловушки, с радостным рыком вытряхивая оттуда добычу. И поделом ей, с холодным безразличием, беззлобно подумала щука. Пускай помучается, побьется бестолковой головой о стены, пускай.


Даже не удостоив мимолетного взгляда ту, что стала сама того не желая, невольной причиной гибели ее ученика, щука медленно поплыла дальше, неторопливо поводя плавниками, никуда не спеша, наслаждаясь этим, возможно последним в ее жизни полетом в толще речных вод.


Она миновала тесный строй человеческих ловушек с томящимися в них пленниками и уже собиралась повернуть, чтобы уйти на глубину, как вдруг, рухнувшая с небес смертоносная тень, поставила жирную точку в ее жизни. Вилы, рухнувшие с небес, с необычайной легкостью пробив дряхлую кожу, развалили гниющее тело на две, почти равные половины. Они медленно опустились на дно, чтобы в ближайшие день, или два, стать добычей вездесущих окуней, или раков. Мальчишка, прикончивший старую щуку, даже не потрудился нагнуться, чтобы подобрать покрытые мхом обломки. К чему ему такое старье, которое даже опасно есть. От такого блюда, можно схлопотать несварение желудка и провести несколько прекрасных летних дней не на речке, а в унылом и вонючем заведении с круглой дырой в полу, мучаясь от поноса и резей в животе.


Как добыча, древняя щука не стоила ни гроша. Мальчишка ударил ее просто так, походя, ради спортивного интереса, демонстрируя развалившимся на берегу друзьям, ловкость и удаль. Он бы выкинул ее на берег, чтобы позабавиться, но она оказалась слишком стара и дряхла, и рассыпалась от удара, как трухлявый пень.


Впрочем, то, что она ни на что не годится, не совсем верно. Нужно просто запомнить место, где она погрузилась на дно, и завтра, спозаранку нагрянуть сюда всей компанией, поохотиться на другую, более лакомую добычу, речной деликатес. Завтра, на этом месте и шагу нельзя будет ступить от кишения рачьего племени, что сползется на щучьи похороны, со всей реки. И тогда только успевай, поворачивайся, хватай клешнистых усачей, кидай на берег, где один из компании, будет укладывать все это копошащееся панцирное братство, в большое ведро. А когда ведро будет набито до отказа, а охотничий пыл малость угаснет, можно будет приступить к очередному этапу приятного времяпрепровождения.


Соорудить костерок, налить в заполненное на две трети раками ведро, воды, и поставить его на огонь, с интересом наблюдая за тем, как добыча краснеет прямо на глазах, тщетно пытаясь выбраться из кипящего варева. Напрасны их потуги и усилия, и вскоре они, покраснев от осознания собственной беспомощности, спокойно лежат в ведре. Красные, нарядные, а вокруг них веселым аккордом надуваются и булькают, опадая, кипящие пузыри. А потом будет пир, обжираловка. Что может быть вкуснее вареных раков, на природе, в компании друзей.


Покончив со щукой, парнишка выбрался на берег, поведав товарищам о сделанном на завтра заделе. Не откладывая дела в долгий ящик, они тут же на месте условились, встретиться завтра, ровно в восемь у Лешкиной усадьбы и махнуть за раками, охота на которых обещает стать, на редкость удачной.


Но это будет завтра, а сегодня торжественное возвращение в деревню с карпом-великаном весом не менее пуда. Осталось только выяснить, кто из компании окажется тем счастливчиком, что в окружении друзей-товарищей, пройдет по деревне с добытым трофеем, с гордо поднятой головой и горящими от радости глазами. Что-то доказывать друг другу, спорить и ругаться совсем не нужно. Даже убившему карпа не было особых привилегий, все у них давно оговорено, и они свято придерживались договора, поэтому их дружба крепка и нерушима на зависть всем. Добыча всегда делится поровну, если поделить ее было невозможно, как в данном конкретном случае, то пускай она достанется кому-то одному, как решит жребий.


Вот и сейчас все собрались в тесную кучу вокруг Женьки, верховоды и вожака, зажавшего в руке несколько спичинок, одна из которых была короче остальных, на нее и выпадал выигрыш. Каждый старался протянуть время и протолкнуть вперед другого, а потом, с замиранием сердца следил за тем, какую спичку вытянет приятель, чтобы вздохнуть с облегчением, и на мгновение перевести дух, а мгновение спустя вновь напрячься в ожидании. Но вот терпение иссякло и ты, отталкивая всех, тянешь, руки к заветным спичинкам, а затем неспешно тянешь и тянешь эту, кажущуюся бесконечной, длинноту. А затем наступает горький миг разочарования, спичка брошена на землю, но любопытство берет свое, кто же окажется самым везучим, неужели снова Женька? Слишком часто ему везет в последнее время, хотя обвинить его в жульничестве невозможно, вот они спичинки, целые и невредимые, с нарядными зелеными сернистыми головками валяются в траве в количестве выбывших из розыгрыша, пацанов. Словно стремясь опровергнуть подозрения друзей в жульничестве, Женька на сей раз остается без заветного приза. Ценный трофей достается Лешке, на сегодня он самый удачливый из их компании, будет, чем удивить и порадовать деда с бабкой, вечно сумрачного отца.


А затем был торжественный вход в деревню. Чтобы как можно дольше продлить триумф, пацаны специально зашли с конца села, сделав изрядный крюк, дабы горделиво пройтись по селу, демонстрируя всем добытого ими речного красавца, матерого зверя в золотой чешуе. И чем больше взглядов падет в их сторону, тем важнее и горделивее их поступь. Детские впалые груди в этот момент выпирали колесом, а носы были настолько стремительно задраны к небу, что казалось они не в состоянии видеть ничего впереди себя. Но в этом и нет надобности, они прекрасно знают дорогу и при необходимости могут пройти по ней с завязанными глазами.


Торжественная процессия, сопровождаемая завистливыми взглядами детворы, восхищенными взорами девчонок и улыбками старших, неторопливо приближалась ко двору счастливчика. Потом пацаны разбегались по домам, договорившись после обеда встретиться в условленном месте, и совершить набег на колхозный сад.


Сад охранялся злым, глуховатым, а от этого еще более озлобленным, стариканом, откликавшимся на Никанорыч, если кому-нибудь удавалось до него докричаться. Но, не смотря на практически полное отсутствие слуха, довольно-таки почтенный возраст, злобный старикашка отличался отменным здоровьем и не свойственной преклонному возрасту, прытью. Ко всему прочему старикан обладал прекрасным зрением, которому могли позавидовать и люди, гораздо моложе его. Они нанесут ему визит, непременно, сегодня же, а сейчас пора домой, похвастаться перед домочадцами весомой добычей.


И вот Лешка дома, с гордостью демонстрирует домашним свой улов, купаясь в лучах славы, находясь в центре всеобщего внимания. А уже буквально спустя минуту, бабуля возилась на кухне, разделывая здоровенную рыбину, и вскоре по дому поползли невообразимые ароматы, вызывающие обильное слюноотделение. Лешка наелся жареной рыбы до отвала, с трудом отвалился от стола, со сказочным блюдом, приготовленным бабулей.


Едва-едва добрался до кровати, чтобы с полчасика полежать, дать утрястись в желудке, поглощенным в огромном количестве, вкусностям. Глаза, приятно отяжелевшие после обеда, пытаются закрыться, и Лешке стоит немалых усилий, чтобы не заснуть. Ведь у них назначен сбор, до которого осталось меньше часа, и горе тому, кто не придет. Он будет объявлен дезертиром. Только самая серьезная причина не позволившая явиться на место сбора, может послужить достаточным оправданием. Сон к уважительной причине не имеет и отдаленного отношения.


Спустя полчаса, Лешка во всю прыть бежал в условленное место, где собирались друзья, готовясь в набег на колхозный сад, поживиться яблоками да грушами, которые почему-то кажутся гораздо вкуснее тех, что растут в изобилии на собственных подворьях.


1.6. Колхозный сторож Никанорыч


Но главный интерес не в этом, куда как интереснее любых яблок и груш, сам процесс проникновения на запретную территорию, охраняемую злобным стариком Никанорычем. Этот злобный, нелюдимый и зловредный старикан, всю жизнь прослуживший вахтером на каком-то секретном объекте в научном городке, на старости лет совершенно выжил из ума. Он считал себя не каким-то там занюханным вахтеришкой, а никак не меньше секретного агента КГБ, с погонами не ниже капитана, выполнявшего в научном городке наиважнейшую и наисекретнейшую задачу, по поиску и выявлению проникших на секретный объект, пронырливых агентов вражеских разведок. Шпионов, с четко очерченной задачей, — добыть чертежи и образцы выпускаемых там, секретных изделий. Похищенное с секретного объекта добро, враги намеревались переправить за границу, чтобы там, основательно покопавшись в секретах русских, нанести советской стране подлый удар.


На пути таких уродов и был поставлен Никанорыч, дабы не допустить падения великой державы в результате зловредной деятельности западных спецслужб, не дать им ни малейшего шанса. И Никанорыч, облаченный в форменный, полувоенный мундир, честно и добросовестно нес службу по выявлению засланных в Россию, вражеских агентов, вплоть до выхода на заслуженную пенсию. Никанорыч настолько свыкся, сроднился со своим постом и предназначением в жизни, что выход на пенсию стал для него величайшей драмой. Катастрофой размеренной жизни, где все было заведено раз и навсегда, где порядок и однообразие поддерживалось не один десяток лет.


Никанорыч, не далекий умом, с трудом закончивший сельскую восьмилетку, был неказист фигурой и лицом. Особым здоровьем не отличался, был тщедушен телом, мал ростом и ущербен душой. Все эти обстоятельства вместе взятые, стали причиной того, что его не взяли в армию, посчитав непригодным к армейской службе по состоянию здоровья. Для него это было жизненным ударом, который он с трудом перенес. После получения такого убийственного известия, он целую неделю был сам не свой, не замечая никого и ничего вокруг. Он всерьез подумывал о том, чтобы свести счеты с жизнью, вот только в выборе способа ухода из мира, бывшего к нему таким жестоким и несправедливым, не мог определиться. И это спасло от неминуемой смерти. Ведь, как правило, все, что решил сделать, он привык доводить до конца.


Он был настолько же упрям, как и ленив. В школе его всегда дразнили и притесняли ребята постарше. Да и одноклассники не давали прохода, всякий раз норовя толкнуть, подставить подножку, дать затрещину, или прилепить какое-нибудь прозвище пообиднее. Он терпел. Он был упрям и твердо верил в то, что придет время, и он сполна поквитается за все со своими обидчиками. Он припомнит им все тычки и обидные прозвища.


Первым этапом на пути его становления как личности, должна была стать армия, непременно десант или спецназ, на худой конец пограничные войска. Армия сделает из него человека, и не просто человека, а супермена.


Не раз и не два, бессонными ночами, мечтал он о том, как вернется со службы в форме, поигрывая мускулами, а из небрежно распахнутого кителя будет выглядывать десантная тельняшка. Мечтал о том, как примолкнут, прижмут хвосты те, кто всегда его третировал.


На армию он возлагал очень большие надежды, все его дальнейшее будущее было целиком и неразрывно связано с ней. Он не видел себя без армии, даже в отдаленной перспективе. И надо же было такому случиться, чтобы судьба-злодейка в лице докторов призывной комиссии и городского военкома, вынесли ему суровый вердикт, рубящий под корень, все его так тщательно спланированное будущее. И напрасны были просьбы и увещевания, люди, решившие окончательно погубить его, были непреклонны в своем решении.


Целую неделю, раздавленный и опустошенный, бродил он по городу, не замечая ничего и никого вокруг. Он что-то ел, где-то спал, но все это было как во сне. Его тело жило своей жизнью, независимо от разума. Сколько бы еще продолжалось это безумие, это помешательство, сказать сложно, но одно можно было утверждать с уверенностью, вряд ли бы слишком долго. Скорее всего, его либо прибили, либо забрали в психушку, либо он наконец-то сделал бы выбор ухода из такого несправедливого к нему, мира.


Целыми днями он бесцельно слонялся по городу, не разбирая дороги, не имея никакой определенной цели. Не было у него больше в жизни никакой цели. Смысл жизни остался там, —за плотно закрытыми дверями военкомата, куда ему вход заказан. Оставалось одно, плыть по течению, всецело доверившись судьбе, авось, куда и вынесет, хотя особых причин доверять ей как будто и не было, слишком уж она его не жаловала. Но если посмотреть с другой стороны, быть может, во всем этом есть божественный промысел и удача ждет его впереди? Быть может, она просто ожидает подходящего момента, чтобы с лихвой одарить своими благами. Даже если это действительно так, покидать город вовсе не нужно. В глухой деревушке, отупевшая от подобной глуши судьба, вновь начнет выкидывать диковинные фортели, и все ее благие намерения, окажутся лишь пшиком. Если что-то и случится хорошее для него, то только в городе, и никак не иначе.


Вернуться в деревню он не мог, не желая получить очередную порцию насмешек и издевательств со стороны односельчан. В деревне не было позора большего, что ожидал его по возвращению домой. Не служить в амии, быть забракованным, официально признанным негодным, ущербным, что может быть страшнее?


Никанор, с детства не избалованный девичьим вниманием, надеялся хоть после армии получить шанс подцепить хоть какую-нибудь дурнушку, лишь бы не остаться на всю жизнь бобылем. На красивых и стройных девушек, с аппетитными попками и стройными ножками, он даже и не заглядывался, чтобы лишний раз не бередить душу заведомо недоступным. Он реально смотрел на мир, знал свою внешность и в соотношении с ней и собственные возможности, на что примерно мог рассчитывать. А рассчитывать он мог только на тех девах, что на сельских танцах, сиротливо вечер за вечером подпирают спинами стены клуба, в тщетной надежде быть замеченными представителями противоположного пола и быть приглашенными на танец. Так и стоят они день ото дня, в то время, как их красивые и стройные подружки, кружатся в танце с поклонниками и воздыхателями. Их деревня не такая уж большая и парней здесь немного, а уехать в город в надежде попытать судьбу там, не каждая могла себе позволить. Приходилось довольствоваться тем, что есть, даже если то, что осталось, и имеет фигуру и внешность Никанора. В этом отношении у него был шанс с кем-то связать свою судьбу. Встретятся два одиночества, женятся, свыкнутся друг с другом, нарожают кучу детишек, таких же страшненьких, как и их родители, и будут жить потихонечку, вполне довольные жизнью.


Все это ждало Никанора, к этому он внутренне готовился, как к чему-то неотвратимому и неизбежному, заранее настроив себя на определенный лад. И по большому счету, жизнь, вырисовывающаяся в мозгу, вполне его устраивала. Работа, семья, дом, налаженный быт, что еще для жизни надо? И вдруг, в одночасье, все его мечты с оглушительным грохотом рухнули в тартарары. О девках, даже самых страшненьких и непритязательных, можно было больше не думать. Теперь его удел, прожить весь век в бобылях, ежели ему придет в голову мысль вернуться в деревню. И это такой же вполне очевидный факт, не требующий доказательств, как и то, что солнце всходит и заходит, и что на смену зиме, обязательно приходит весна. Ни одна, даже самая страшная бабенка на селе, не захочет связать жизнь с ущербным, родить детишек от человека, не служившего в армии.


Всеобщее презрение, его удел в сельской глуши, живущей по своим, доставшимся в наследство от дедов и прадедов, законов и обычаев. Другое дело город, здесь иная жизнь и нет места многим предрассудкам, живучим и неискоренимым в сельской глуши. В городе у него есть шанс устроить свою судьбу, нужно лишь не упустить его, схватить удачу за хвост, вскочить на подножку уходящего поезда под названием, — будущее.


Такие мысли приходили в голову в редкие минуты просветления, когда он на время сбрасывал груз свалившегося на него несчастья и мог адекватно воспринимать окружающее. Но проблески сознания были так коротки, а следом наступала такая долгая тьма, что спасти его могло только чудо, если судьба решит наконец-то стать к нему чуточку более благосклонной. Но ей нужно было поспешить, пока разум Никанора подавал признаки жизни, находясь уже на грани, за которой темная, бездонная пропасть, под названием безумие.


И все-таки судьба смилостивилась над ним, устроив дальнейшую жизнь. В один из ставших в последнее время такими редкими периодов просветления, ноги принесли его к зданию, целому комплексу зданий, окруженных бетонным забором с колючей проволокой на верху. Секретный институт и при нем военный завод, где предстояло Никанорычу нести всю жизнь нелегкое бремя по охране государственных тайн.


Ноги принесли его к проходной, куда спешили люди в обоих направлениях. Строгие дядьки в форме военного образца, преисполненные важности, с умными и несколько высокомерным лицами, придирчиво проверяли документы, переводя взгляд с предъявленного для проверки пропуска на лицо его обладателя и обратно, словно пытаясь уловить следы подмены, выявить замаскированного под простого советского труженика, западного шпиона. Многие тысячи их, если верить газетным передовицам, рыскали по просторам молодой советской страны, вынюхивая ее тайны, строя козни, устраивая диверсии и саботажи, делая все возможное и невозможное для того, чтобы навредить стране победившего пролетариата. И люди в мундирах, эти стражи государственности, находятся в первых рядах борцов с происками злобствующего неприятеля, не сумевшего победить советскую страну силой оружия и поэтому избравшего иную тактику. Именно от их рвения и самоотверженности в работе, в немалой степени зависит стабильность и процветание многомиллионной державы. И поэтому они делали все, что было в их силах, чтобы выявить возможного врага, предателя, или диверсанта. Именно поэтому так тщательно рылись в сумках спешащих с объекта, или на объект, людей, в рьяном служении Отечеству, подозревая в предательстве и измене, чуть ли не весь род человеческий.


Наблюдать за тем, как они сноровисто и толково делают свое дело, было сущим удовольствием. Никанор напрочь позабыл про безумие, державшее его крепко-накрепко в объятиях, последние несколько дней. В голове нарождалась, но все еще никак не могла оформиться мысль о будущем. Казалось вот она, рядом, стоит только протянуть руку и ухватить ее за хвост, но всякий раз она легко ускользала прочь, к превеликому его огорчению. А Никанор все стоял и смотрел, уверенный в том, что мысль, от которой зависит его будущее, устанет прятаться, и сама откроется ему, и уж тогда-то все непременно станет на свои места, и жизнь вновь обретет, утерянный смысл.


Человек, наблюдающий за работой охранников секретного объекта, в смутное время, когда толпы шпонов наводнили страну, не мог, остаться незамеченным. Уже в первые минуты стояния, он был взят на заметку бдительной охраной. Еще пять минут спустя о странном соглядатае, вероятном агенте вражеской разведки, было доложено начальству, и вскоре возле деревенского паренька, остановилась черная волга с непроглядно темными стеклами. Вышедшие из нее солидные дядьки в черных, хорошего сукна и покроя костюмах, не терпящим возражений голосом, пригласили странного парня в машину, прокатиться с ними, на предмет выяснения некоторых, интересующих их обстоятельств.


А потом была мрачная комната с минимумом казенной мебели, лампой светящей прямо в глаза, и прикрученной к полу табуреткой. Уже с самого начала его дело попало в разряд неперспективных, никаким боком, и не под каким соусом, не подходил он к агентам иностранной разведки, даже самой захудалой, третьеразрядной страны, настолько был прост и открыт. Все было запротоколировано, тщательнейшим образом проверено и перепроверено, вплоть до самых мельчайших подробностей. История жизни, была основательно изучена теми, кто по долгу службы, занимался его делом.


Вскоре на него махнули рукой, так и не сумев прилепить ярлык врага народа, хотя в те смутные времена заслужить столь «почетное» звание, было проще простого.


Миллионы людей с намертво прилепленным клеймом шпиона и предателя, заполняли спешно понастроенные по всей стране лагеря. Именно руками таких вот «врагов», возводились все великие и грандиозные стройки того времени, цинично прикрытые властью званием ударных, комсомольско-молодежных, и прочей идеологической ерундой, призванной скрыть чудовищный факт существования в советской стране, беспрецедентной по количеству, армии врагов. Тысячи и тысячи ежедневно гибли в лагерях и пересыльных пунктах от голода, болезней, побоев и издевательств. Но, не смотря на это, не сокращались их ряды, более того, полнились день ото дня опережающими смертность темпами, когда взамен одного умершего, страна получала двух новых, заклейменных позорной статьей врага народа.


Никанорыча подобная участь миновала во многом благодаря простоте, граничащей с откровенной глупостью, тщедушности организма, и самого что ни на есть, пролетарского происхождения. Шишигино числилось в разряде зажиточных сел, и советская власть с неодобрением косилась в ее сторону, все время, пытаясь принять к жителям меры, призванные раз и навсегда навести там порядок. Сельчан спасало только то обстоятельство, что до деревни добраться не просто, а большую часть года вообще невозможно. К тому же у новой власти всегда находились дела и заботы поважнее, чем возня с расположенной где-то у черта на куличках, деревней.


Сельчан пока не трогали, не было в том особой нужды, к тому же в деревне работала группа городских коммунистов, что при поддержке местной бедноты, которая есть даже в таком богатом селении как Шишигино, и сама в состоянии навести должный порядок. Им поручено партией, внедрить твердой рукой в непролазной глуши Советскую власть. Ну, а ежели у них что-то не заладится и потребуется помощь, то тогда городские товарищи не откажут в просьбе, в чем бы она не заключалась.


Работа в селе идет полным ходом, об этом имеется пухлая папка с донесениями о проделанной работе. Имеется и еще одна, весьма пухлая папка, в которой собраны досье на всех жителей деревни, начиная от самых сопливых ее представителей, заканчивая убеленными сединами старцами. Каждый был удостоен своей странички, предоставленной на рассмотрение новой власти. Те же, кто, по мнению городских комиссаров обосновавшихся в деревне, был явным кандидатом на отправку в один из многочисленных лагерей, или на великие стройки социализма, удостоились не одного, а даже нескольких листов, исписанных убористым почерком. В этих листах, помимо метрических данных, и содержался подробный перечень хозяйства, которым владели кандидаты во враги народа. Так, на всякий случай. Чтобы когда его хозяева отправятся за свои прегрешения в места не столь отдаленные, ничего из нажитого ими добра не пропало, не уплыло в чужие лапы, миновав алчущие и загребущие руки советского государства.


Но Никанорыч не удостоился подобной чести. Данные о нем заняли всего несколько строк на листе, настолько чист и прозрачен он был для новой власти. Он принадлежал к той редкой группе сельчан, что приняли советскую власть с распростертыми объятиями. Он был беден как церковная мышь, жил со старшим братом и сестрой в полусгнившей, покосившейся набок избе, перебиваясь случайными заработками, не утруждая себя постоянной работой, лишь бы не протянуть с голоду ног.


Его сестра Мария, была особой весьма легкого поведения, не обремененной комплексами. Она охотно раздвигала ноги перед каждым желающим, если он приносил выпивку и еду. Этим она и жила, делясь с братьями остатками.


Старший брат Епифан, был конченым алкоголиком, и целыми днями шатался по селу, выполняя по дворам всякую мелкую работу, где неизменной платой служили стакан самогона, да немного хлеба с салом.


Родителей своих, Никанор не знал, вернее не помнил. Отец, много лет назад по пьяному делу проверял расставленные в реке морды, на предмет добычи рыбы, главного блюда и источника финансовых поступлений семьи. Одну за другой доставал из камышей ловушки, вытряхивал на берег карасей, плотву, щучек и прочую плавникастую братию. Затем устанавливал металлические клетки обратно, не забывая время от времени прикладываться к припрятанной в лопухах бутылке ядреного и на редкость вонючего самогона собственного изготовления, секрет которого он унес в могилу.


В тот день, он так и не вернулся домой, как ни пришел, ни на следующий, ни в какой другой. То ли он перебрал самогона и отключившись упал в воду, где благополучно и захлебнулся, то ли причиной утопления стал солнечный удар, неизвестно. Спустя пару дней на берегу Епифан, нашел лишь горку протухшей рыбы, да припрятанную в лопухах бутылку, опорожненную до половины.


Он не переживал особо по данному поводу, расчетливо подойдя к делу. Споро раскупорив недопитую сгинувшим папашей бутылку, выхлебал ее содержимое, ставшее еще ядренее и вонючее от долгого пребывания на солнце. Выпил, занюхал сивуху гниющей рыбой, а затем, отбросив в сторону рыбий хвост, отправился по своим незатейливым делам, сводившимся к извечным поискам выпивки. Совесть его была чиста, он даже был горд собою, что достойно помянул пропавшего папашу. Эту весть он и принес домой, куда приполз поздно ночью, изрядно накушавшись самогона за день, оказавшимся для него на редкость удачным.


Папашу Никанора, так и не нашли, да и по правде говоря, никто и не собирался его искать. Сдох так сдох, одним алкоголиком и тунеядцем меньше, только и всего. Никто не опечалился его исчезновением, никто и не возрадовался, возможно, только речные раки, да хищная рыба, на долю которой нежданно-негаданно привалило изысканное угощение.


Никанор иногда без злобы и злорадства думал об этом, посмеиваясь про себя, представляя, какие рожи были у пожиравших папашу тварей в момент трапезы. Уж очень был проспиртован папаша, до самых костей. Они потом, наверное, неделю с выпученными глазами ползали по дну, отрыгивая застарелым перегаром.


Никто в доме Никанора не опечалился из-за исчезновения отца, у каждого были свои заботы, схожие по сути, где бы достать выпить и закусить. Лучше всего это получалось у Марии, которая уже лет с 10, раздвигала ноги и с удовольствием укладывалась под любого, кто готов поделиться с ней, выпивкой и закуской. Желающих накормить смазливую бабенку, было хоть отбавляй. И Машка не бедствовала, жила в полном ладу с душой и совестью, всегда сытая и пьяная, подкармливая братьев и делясь спиртным с непутевой мамашей.


Мамаша была и сама не прочь подзаработать на выпивку и хлеб древнейшим ремеслом, но, увы, беспробудное пьянство рано состарило ее, и вывело в тираж. Хотя годами она была не так уж стара, а в молодости была довольно привлекательной особой, ее то красоту и наследовала непутевая дочь Машка. В молодости она была весьма пригожа и лицом, и телом, но извечное пьянство за какой-то десяток лет превратило некогда аппетитное и желанное тело, в сморщенную тушку, а лицо приобрело немыслимый вид из-за пьяных мешков под глазами, да постоянных синяков, коими не уставал награждать ее благоверный, большой любитель по пьяной лавочке распускать руки.


От него частенько перепадало и Никанору, и брату, за любую, даже ничтожную провинность, а чаще просто так. Не трогал отец только Машку, которую по-своему любил, тем более что она всегда выручала его в трудную минуту. Когда куском хлеба, а когда и стаканом самогона, когда папаше не удавалось достать ни того, ни другого.


Поскольку папаша был пьян постоянно, это было его привычным состоянием, то и тумаки раздавал домочадцам, регулярно. Никанор практически не ночевал дома, разве только зимой, в самые лютые морозы, предпочитая проводить ночи в сарае, среди мусора и грязи, но в тишине и безопасности. Не застав его дома, отец отвешивал тумаков брательнику, а когда и тот отсутствовал по причине пьянки, и лежки под чьим-нибудь забором, его злоба вымещалась на жене, вечно пьяной, грязной и ободранной. Потому-то и не сходили с ее лица следы мужниной заботы, ставшие со временем неотъемлемой частью туалета, такой же привычной, как платье.


Отвесив супруге изрядных тумаков, папаша тащил ее в спальню, где они бурно совокуплялись, визжа на весь дом. А потом, обнявшись, забывались в алкогольном забытье, до наступления нового, серого и безрадостного дня, пронизанного одной мыслью, где достать денег на опохмелку.


После смерти отца, мать осталась без мужского внимания, ибо во всей деревне, даже среди закоренелых алкашей, не находилось желающих заняться с ней сексом, даже если им за это заплатить, или налить. Бурная жизнь сильно, очень сильно потрепала ее, безнадежно списав в утиль в то самое время, когда большинство женщин переживают второе рождение, теперь уже зрелой, бабьей красоты, настоящей, пришедшей на смену девичьему пустоцвету.


Она стала никому не нужной. Ей хотелось выть от тоски. Она с умилением вспоминала мужа, напрочь позабыв про ежедневные побои. Память сохранила в пропитанных сивушным перегаром мозгах, лишь воспоминания о бурных ночах, проведенных вместе. Незабываемые ночи остались в прошлом и уже никогда не смогут повториться. От осознания того факта, что теперь она не нужна ни одной особи мужского пола, она просто сходила с ума. И хотя она и прежде пила много и часто, теперь ежедневно напивалась до бесчувствия, до падения на грязный, много лет немытый пол.


Пробуждение и снова пьянка до полной отключки. И так каждый день. Она практически ничего не ела, не было времени на это. Долго так продолжаться не могло, и без того разрушенный беспробудным пьянством организм, стал разваливаться прямо на глазах, постоянно давая сбои. Не прошло и месяца, с начала страшного запоя, как она сгорела от самогона, и в один из дней просто не встала с грязного заплеванного пола. Еще пару дней провалялась она посреди избы, пока до деток не дошло, что ей пришел конец. Они наспех зарыли ее на сельском кладбище, приладив на могильный бугор, грубо сколоченный крест, с написанным на нем химическим карандашом, именем покойной.


Никанор тоже, глядя на брата и сестру, с малых лет пристрастился к выпивке и привык к постоянному чувству голода. Быть может, именно поэтому из него вырос некрасивый и невзрачный, тщедушный хлопец, с трудом научившийся читать и писать, имея слабенькую тройку по предметам, которые, у одноклассников, отскакивали от зубов. Он не хотел, да и не умел учиться, он бы уже давно бросил и школу, и эти дурацкие учебники, если бы не одно, но... Советская власть твердо решила дать образование всем без исключения членам общества. Ссориться с властью он не имел ни малейшего желания, а потому ежедневно, превозмогая себя, продолжал посещать сельскую школу. Стиснув зубы стоически переносил насмешки и издевательства, не в силах ответить из-за своей тщедушности, проклиная школу, мечтая о том дне, когда ее закончит.


Потихоньку, со скрипом, переводили его из класса в класс, ставя тройки по всем предметам, балл невероятно высокий для его знаний. Оставлять его на второй год не имело смысла, все равно из этого ничего путного не выйдет, а вот испортить школьные показатели и лишиться за это премий и доплат, было вполне реально.


Так и перекатывался он из класса в класс, пока однажды, как-то незаметно для себя, завершил школьные мытарства, получив на руки заветную книжицу, — аттестат, в котором гордо и однообразно красовалась одна и та же отметка по всем предметам.


Была и еще одна причина, помимо боязни властей, по которой он продолжал посещать школу. Служба в армии, на которую он возлагал такие надежды, считая ее панацеей, единственным способом решения всех проблем.


Сестра и брат Никанора, с восторгом приняли советскую власть, подарившую им смысл существования. Теперь им не нужно было весь день вертеться в поисках выпивки и жратвы. Новая власть дала им и то, и другое, в неограниченном количестве, не обременяя их взамен, какой-либо работой.


У брата отпала нужда подрабатывать на селе, в надежде заработать на выпивку и постоянно унижаться перед сельчанами. Советская власть научила его ходить по деревне гордо выпятив грудь и расправив плечи, с презрительным высокомерием поглядывая на тех, перед кем еще вчера он так унижался и лебезил, выклянчивая кусок хлеба, да стакан самогона. Теперь они, завидев его, гордо шествующего по деревне в кожаной куртке, с красной повязкой на рукаве, ломали шапки. Он стал властью, хозяином жизни, которому все можно, все дозволено, и горе тому несчастному, кто хоть в чем-то посмеет ему отказать, или просто возразить в ответ. Он теперь представитель власти, у которой оружие и сила. Висящий в кобуре, на поясном ремне казенный наган, еще больше придавал ему гонора и самодовольства.


Не осталась в стороне от случившихся в Шишигино перемен и Машка. Достался и ей револьвер в комплекте с кожаной курткой, которая каждую ночь оказывалась на полу, под Машкой, удобно расположившейся на ней, призывно и широко распахнувшей ноги, призывая очередного комиссара отведать ее потаенных глубин. Она очень быстро сошлась со своими товарками, из города приехавшими вместе с группой коммунистов. И это было немудрено, ведь все они делали общее дело, жизненно-необходимое, для укрепления советской власти на селе. Делала она это теперь не за выпивку и кусок хлеба, этого добра у нее стало, хоть отбавляй. Советская власть щедро делилась выпивкой и едой с верными сторонниками, не чета жадным и прижимистым сельчанам, всегда стремившимся поиметь с нее больше, чем давали ей взамен.


Сестра и старший брат Никанора с радостью приняли новую власть, оказывая ей всяческое содействие. По прошествии некоторого времени, они даже написали заявления с просьбой о приеме в партию. Заявления эти были рассмотрены на ближайшем заседании партийной ячейки и удовлетворены по существу. Епифан и Мария, стали кандидатами в члены ВКП(б) и еще более влиятельными людьми, перед которыми были открыты любые дороги.


Тень их влияния упала и на младшего брата, Никанора, в то время со скрипом и превеликим трудом переваливающегося из класса в класс. Быть может, кто-то из учителей и рискнул бы оставить этого болвана на второй год, наплевав на показатели, но наличие брата и сестры, кандидатов в члены партии на корню истребляло подобные мысли. За подобное деяние можно было в два счета заработать ярлык врага народа, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Обычное школьное дело при необходимости и должном умении, можно легко перевести в разряд политических. Как всем уже было доподлинно известно, новая власть умела легко стряпать подобные дела. И поэтому с Никанором не связывались, переводили из класса в класс, хотя второго такого дебила, за всю историю существования школы, трудно было сыскать.


Благодаря заслугам брата и сестры, он получил заветный аттестат об образовании, с которым и отбыл в город, на призывную комиссию. Учительская братия вздохнула с облегчением, избавившись от бестолкового ученика, камнем висевшим на шее долгие годы.


В армию Никанор так и не попал, зато удосужился попасть в иное место, привлекши внимание власти к своей, более чем скромной персоне. Ему повезло. Он был проверен и перепроверен самым тщательным образом, и оказался чист перед советской властью. Вдобавок ко всему, его родные брат и сестра оказались сельскими активистами, ярыми сторонниками советской власти и кандидатами в члены ВКП (б).


Никанор был выпущен из мрачного серого здания городского ЧК, случай практически беспрецедентный в практике данной конторы. Обычно люди, пришедшие сюда по повестке, или доставленные на лимузине с темными стеклами, после непродолжительной отсидки в подвальных казематах, отправлялись не домой, а в одну из многочисленных точек на карте, на срок, щедро отмеренный местным судьей. А судья, как правило, не знал числа меньшего 10, а любимой его цифрой было 25 и знак бесконечности, что заменялся им на пожизненное заключение.


Никанор не только был отпущен на волю, избежав участи людей, попавших в поле зрения городского управления НКВД, более того, один из следователей ведших дело и знавший всю его подноготную, проникся сочувствием к парнишке, принял участие в дальнейшей судьбе. Именно его стараниями Никанор был зачислен на специальные курсы, которые полгода спустя закончил, получив долгожданную форму военного образца, а также ответственный пост по охране стратегических интересов государства, на оборонном заводе и секретном институте. Люди, на которых полгода назад пялился, разинув рот, стали его новой семьей, оттеснив на второй план брата и сестру. Вскоре он совсем отрекся от прошлого, живя настоящим и веря в будущее.


Новой власти нужны были такие люди, как Никанор, глупые, но преданные до мозга костей, способные выполнить любую, даже самую дурацкую задачу, поставленную перед ними. Новый охранник, как нельзя лучше пришелся ко двору, честно отрабатывая свой хлеб, проявляя похвальное рвение на вверенном посту, за что неоднократно бывал, отмечен и поощрен руководством. Вместе с любовью начальства, пришло к Никанору уважение со стороны коллег по работе и тихая ненависть тех, кто волею судьбы ежедневно проходил через проходную. Вреднее и назойливее Никанора, трудно было сыскать. Он дотошно совал нос как в пропуска, так и в сумки людей. Казалось, он даже обнюхивает их крючковатым носом, словно пытаясь уловить слабый запах зарождающейся измены.


Данной властью правом при необходимости проводить личный досмотр, он в этом нужно отдать должное, не злоупотреблял, но человеку, чем-нибудь не приглянувшемуся ему, избежать подобного, весьма неприятного мероприятия, было невозможно. Такой человек, независимо от возраста, получал личный досмотр в полном объеме, благо здесь же, на проходной, имелась небольшая каморка без окон, специально предназначенная для этой цели. Что за унизительная процедура личный досмотр, знали лишь те, кто удосужился испытать его на собственной шкуре. Но люди хранили упорное молчание, не желая вспоминать позора.


Но не только проштрафившихся таскал Никанор в эту каморку, бывали там и посетители иного рода. Питал он слабость к молодым женщинам, тем, что посимпатичнее, а также к совсем еще юным девушкам. Множество их прошло через эту каморку и личный досмотр Никанора, во время которого ничто не могло остаться незамеченным. Все что могло быть пронесено на завод, или с завода, тут же становилось гласным. Ибо здесь приходилось раздеваться, причем обнажаться полностью, более того, проверяющий имел право заглянуть в любое, недоступное при других обстоятельствах постороннему человеку, место, и при необходимости даже пошарить там пальцем. Чем там шарил Никанорыч и что искал, так и осталось тайной, но злые языки утверждали, что досмотр он производил вовсе не пальцем, руководствуясь параграфом специальной инструкции, а если и пальцем, то все равно не тем, каким следовало бы. Наиболее ретивые из сплетников и клеветников распускали ядовитые слухи о том, что благодаря его личному досмотру, часть женского коллектива завода и института, заметно округлилась в формах, и что многие мужики-горожане, при активном участии Никанора, обзавелись пополнением в семье, а заодно и огромными рогами поверх шевелюры.


Никанор не обращал внимания на грязные слухи, распускаемые злопыхателями в стремлении опорочить его честное имя, поколебать уважение и престиж в глазах начальства и коллег. Нынешняя жизнь его вполне устраивала. Он посвятил себя целиком государственной службе, пожертвовав ради нее собственным благополучием. Семьей он так и не обзавелся, то ли не нашел себе достойную половину, то ли его вполне устраивали не слишком частые личные досмотры, и в чем-то были правы завистники и клеветники. Так и прожил он всю жизнь бобылем, в скромной квартирке выделенной ему на предприятии. В ней не было ничего лишнего, только необходимый минимум мебели, да радио, чтобы всегда быть в курсе происходящего в стране. Скромного жалованья ему вполне хватало на жизнь. В еде он тоже не признавал излишеств, как и в обстановке, довольствуясь малым. Жить так было не трудно, особенно если вспомнить детство, от которого он отрекся, вычеркнув из жизни. Тогда ему частенько приходилось устраиваться на ночлег, со сведенным голодными спазмами, желудком. Главное, в его доме постоянно был хлеб, и чай, которого раньше он не знал, но к которому пристрастился в городе. А если к этому добавить еще и кусок сала, то жизнь становилась вообще великолепной, светилась на солнце ослепительными гранями.


Не смотря на скудость мебели и прочего обывательского барахла, жилище Никанора, казалось заполненным, благодаря множеству грамот и благодарственных писем, заключенных в искусно сделанные рамочки, в изготовлении которых он преуспел. Этому занятию он посвящал все свободное время, появляющееся, как правило, один раз в году, во время отпуска, когда его существование из-за отсутствия любимой работы, теряло всякий смысл. Чтобы как-то занять себя, он принимался мастерить рамочки под грамоты, которых с лихвой хватало и ему самому, и коллегам по работе.


Советская власть не скупилась на почетные грамоты, щедро награждая ими верных приверженцев, тем более таких рьяных, как Никанор. Но отпуск подходил к концу, и он вновь оживал, и расцветал прямо на глазах. Достав из шкафа тщательно отутюженный мундир, переодевшись, с важным видом шествовал на проходную, чтобы с удвоенной энергией, блюсти государственные интересы.


Так продолжалось из года в год, жизнь текла легко и привычно, казалось, так будет вечно. Но однажды случилось несчастье, причем такого масштаба, о котором Никанорыч и помыслить не мог в самом страшном кошмаре, несчастье, в котором он был не виноват, но и изменить что-либо был не в состоянии. Просто пришло время, и он вышел в тираж, а точнее на пенсию, и ничего в этом нельзя было изменить. И напрасны были его требования и ходатайства, бесполезным потрясание толстенной пачкой почетных грамот и благодарственных писем, и демонстрация чиновникам всех рангов трудовой книжки, буквально испещренной благодарностями. Все тщетно. Советская бюрократия, окрепшая и заматеревшая за годы власти, свято хранила ей самой, обозначенные, законы и традиции.


Нет, Никанора ни откуда не гнали, ему сочувственно кивали головами и обещали помочь, улыбались и жали руку, как заслуженному работнику и ветерану. Все были настолько добры и внимательны, что он и сам уверился в том, что ему и вправду помогут. За многолетнюю и безупречную службу, будет проявлено участие и сделано исключение из правил. И тогда он обманет проклятую пенсию, продолжит бескорыстное служение, на благо Отчизны.


Он продолжал работать и ждать, уверовав в благоприятном для себя исходе дела с пенсией. И тем больнее и сокрушительнее оказался для него удар, когда по окончании очередной смены, их собрали в красном уголке, для торжественного провода на пенсию старейшего работника охраны. Его, Никанора. А потом были слова, которых он не слышал, выступления, которых не понимал, потрясенный до глубины души, уязвленный в самое сердце обманувшими его чиновниками, клятвенно обещавшими помочь.


От администрации Никанору вручили за многолетнюю и безупречную службу наручные часы с золотым корпусом, и дарственной надписью, а от трудового коллектива, — блестящий медными боками самовар, с гравировкой на видном месте.


Словно чумной, ничего не соображая, обняв подаренный самовар, как сомнамбула, шел Никанор домой, никому не нужный, и ни на что ни годный, выжатый властью, которую так любил, и в которую так верил, словно лимон, и выброшенный на обочину жизни, за ненадобностью. Вот она, благодарность за бескорыстный труд, плата за отданную без остатка жизнь.


Что осталось у него, когда жизнь прожита, когда уже все позади? Груда почетных грамот да благодарственных писем, красивых бумажек, не более того, да нищенская пенсия, на которую прожить весьма проблематично. Но самое страшное в другом, он оказался никому не нужен, ни коллегам, с которыми проработал не один десяток лет, ни государству, которому отдал всего себя без остатка.


Всю городскую жизнь Никанорыч не пил, чурался спиртного в любом его проявлении, не жалуя даже пиво, этот вполне безобидный и любимый многими, напиток. Слишком много этого добра было в прошлой жизни, от которой решительно отрекся, поставив на ней крест. Но в этот день, ноги сами принесли в рюмочную, прибежище порока, которое он всегда обходил стороной, с презрительным высокомерием поглядывая на падших людей, облюбовавших столики в ее глубине, уставленные выпивкой и не мудреной закуской.


Глупые, пропащие и никчемные люди, думал о них Никанор. Будь его воля, собрал бы всех в одну кучу, и отправил бы из города куда подальше, благо хватало в стране великих строек. Нуждалась она в рабочих руках, а перевоспитывать людей, власть умела, могла в рекордно короткие сроки сделать стахановца из вчерашнего бездельника и алкаша.


Десятки лет проходил Никанорыч мимо сих злачных мест, но сегодня он был сам не свой, мало что соображал, потрясенный до глубины души постигшей его несправедливостью. Разум не контролировал движений тела. Он находился в том состоянии, в котором пребывал много-много лет назад, впервые попав в город еще сопливым пацаном, грезящим армейской службой. И покуда мозг падал в пучину помешательства, ноги принесли тело в вертеп порока и разврата, а живущий самостоятельной жизнью язык, сделал заказ.


Водка обожгла нутро, выдернув мозг на поверхность бытия, приятной теплотой разлилась по телу. Придя в чувство, Никанор не побежал в панике прочь. Ему было плевать на все, на репутацию, и на людей, проходящих мимо, мимоходом заглядывая внутрь, кто участливо, а кто и с презрительной ухмылкой поглядывая на людей, сидящих за столами. Никанору было начхать на всех, ему вдруг захотелось напиться до чертиков, до потери сознания, чтобы отключиться, не видеть гнусного мира, что так жесток, и несправедлив к нему. Он сделал еще заказ, а потом еще и еще. Денег не жалел, плевать и на них, в кармане топорщилась премия, выданная заботливым начальством по случаю выхода на пенсию. Каленым железом жгла внутренний карман пиджака, словно просясь на волю. И Никанор усвоился про себя, что не уйдет из этого места до тех пор, пока с проклятой подачкой не будет покончено.


По мере того, как внутри организма Никанорыча увеличивалась концентрация спиртного, покидала его озлобленность и обида на окружающий мир. Вскоре он уже не казался таким жестоким и враждебным, потихоньку стал расцвечиваться привлекательными цветами, все вокруг незримо изменилось. Даже лица завсегдатаев питейного заведения уже не казались ему мрачными и озлобленными, в них начало проявляться что-то человеческое, живое и теплое. Вскоре старому охраннику захотелось всех обнять, поговорить по душам, по-дружески, поделиться своим горем.


Вскоре за его столиком сидела пара мужиков с пропитыми, заросшими черной, колючей щетиной, лицами. Он наливал им водку и о чем-то оживленно рассказывал, а они внимательно слушали, в такт речи, кивая испитыми лицами. Обычные, нормальные человеческие лица, хотя в другое время, он сделал бы все возможное, чтобы держаться от подобных типов подальше. Но сегодня был особенный день и люди, окружавшие его, были особенными, человечными, и к тому же прекрасными собеседниками, что внимательно и сочувственно выслушивали историю его непростой жизни. Они во всем соглашались с ним, кивая небритыми физиономиями, не забывая наполнять стаканы, и торопливо опрокидывать в глотку, словно опасаясь, что он встанет и уйдет, лишив их дармовой выпивки.


Напрасно они волновались и торопились заглатывать горячительное пойло, такое же отвратное, как и сама забегаловка. Он никуда не спешил, вообще не собирался покидать места, в котором обрел благодарных слушателей и где начал оттаивать душой. И все это время он не переставал удивляться про себя, насколько раньше был глуп, что пренебрегал этим заведением, и презирал его посетителей, которые на деле оказались порядочными и приветливыми людьми.


Незаметно, за разговорами, за бесконечной сменой бутылок и нехитрой закуски, подкрался вечер. Никанорыч не помнил, как свалился с ног, когда смолк его заплетающийся язык, а седая и плешивая голова коснулась стола, мгновенно уплыв в царство пьяных грез. Алкогольное забытье плавно покачивало его на своих волнах, унося все дальше и дальше. Не видел он того, как хозяйка заведения стала выгонять засидевшихся допоздна посетителей, закрывая лавочку. Руки собутыльников заботливо подхватили и Никанорыча, и стоявший перед ним памятным трофеем, гравированный в его честь, поблескивающий медными боками самовар. Они подхватили его и понесли. Куда, зачем, никому не было до этого дела и в первую очередь самому Никанору, пребывающему в глубокой отключке.


Он спал, его мозг блуждал в неведомых, навеянных алкогольным дурманом мирах, в то время как ноги жили самостоятельной жизнью, неся бездыханное тело в неведомое, направляемые твердыми руками собутыльников. Они куда-то шли, спотыкались и падали. Так продолжалось бесконечно долго, казалось этому движению, бесполезному и бессмысленному, вовек не будет конца. Но по прошествии времени, движение кончилось и тело Никанора опустилось пусть и на жесткую, но такую неподвижную поверхность. Он не заметил, как чьи-то руки скользнули по руке, отстегивая браслет с золотыми, именными часами, не чувствовал как эти же руки ловко прошлись по карманам, выгребая оттуда остатки премии. Не видел, да и не мог он видеть того, как самовар, блеснув на прощание отполированным до зеркального блеска боком, ушел вслед за часами. А затем распрощались с Никанорычем новая форменная шинель, и ботинки.


А потом было пробуждение. Холодное, серое утро, небо затянутое свинцовыми тучами и начавший накрапывать дождь. И самочувствие, и настроение Никанора, были подстать разгулявшейся на дворе, непогоде. Жутко болело все тело, не пошевельнуться. Единственное, что не вызывало приступов жуткой боли в голове и ломоты во всем теле, это бесцельное разглядывание грязных, обшарпанных ступеней над головой.


Он долго силился понять, как очутился здесь, но тщетно. Память упорно молчала, не желая делиться информацией. Напрасно он напрягал мозги, пытаясь вспомнить хронологию вчерашних событий. Было начало, был конец, главного не было. Он отчетливо помнил торжественное собрание, митинг в его честь, вручение премии, золотые часы и самовар с именной гравировкой на начищенном до зеркального блеска, боку. Затем он вспомнил рюмочную и первый заказ, что было дальше, не помнил совершенно.


Всего чего он добился невероятным напряжением воли, эта два смутных, словно в тумане силуэта, две небритые рожи, с которыми у него были какие-то дела. Что у него могло быть с общего с этими помятыми личностями, он и представить себе не мог, но наверняка это именно они доставили его сюда, в грязный и заплеванный подъезд, и уложили под лестницу, чтобы он здесь проспался. Наверное, именно эти заботливые личности порадели о том, чтобы ему было легче добираться домой, налегке, не обремененным грузом материальных благ.


Он проснулся от холода. Бетонные плиты пола ломили спину, грозя серьезной простудой и воспалением, ежели он в срочном порядке не предпримет решительных мер, и не уберется отсюда подобру-поздорову. Шинель его исчезла, как и форменные ботинки. Все было новым, с иголочки. Никанорыч одел их впервые, желая покрасоваться перед сослуживцами в столь знаменательный для него день, 60 летний юбилей, закончившийся так печально.


Одежду и обувку было жаль, но это терпимо. За долгие годы службы у бережливого и экономного Никанора скопился изрядный запас как летнего, так и зимнего обмундирования. Эту потерю он переживет. Черт с ними, с деньгами, от которых не осталось и следа. Деньги дело наживное, он никогда не гнался за ними, ему хватало их по жизни. С его немудреными запросами и отсутствием семьи, скромной зарплаты хватало и на жизнь, и на то, чтобы ежемесячно откладывать на сберкнижку по 10 рублей. Этих десяточек на сегодняшний день набралось довольно приличное количество. Этих денег, плюс назначенная ему государством пенсия, хватит, чтобы сносно, как он и привык, провести остаток отмеренных ему дней.


Жалко было именных наручных часов из благородного металла, которыми его поощрило начальство за многолетнюю и безупречную службу на благо Отечества. Подобного знака внимания редко кто удостаивался. Было бы, чем гордиться, что показать внимательному слушателю. Часы они всегда с собой, совмещают полезное, указание времени, с приятным, греют душу воспоминаниями своему владельцу. Не станешь же везде ходить с ворохом почетных грамот и дипломов, суя их под нос каждому встречному. В лучшем случае тебя могут просто не правильно понять и принять за сумасшедшего, в худшем можно схлопотать по роже, за назойливость. С часами все было бы гораздо проще, но, увы, вчерашний срыв с катушек, идиотский поступок, отмоченный на старости лет, лишил того, ради чего трудился десятки лет, всю сознательную жизнь.


Безумная выходка лишила его и прекрасного самовара, которому и без гравировки, мог позавидовать любой, а с ней цена увеличивалась десятикратно, по крайней мере, для Никанора.


Все рухнуло в одночасье. Слава, почет, уважение начальства и коллег. Знаки их признания его заслуг на поприще охраны интересов государства исчезли в один миг, и во всем виноват лишь он один. Канули его ценные вещи в водоворот городской жизни, и кто знает, может быть в тот самый момент, когда он обнаружил пропажу, часы и самовар обрели нового хозяина, который будет благоразумнее Никанорыча.


Пытаться вернуть украденное бесполезно, он и не думал об этом всерьез, решительно отринув эту мысль, едва она посетила его бедовую головушку. Он понимал всю бессмысленность этой затеи. Как всегда окажется, что никто ничего не видел, а если и видел что-то, то не вспомнит, а если и видел, и помнит, то все равно ответит отказом. Никто не захочется вляпаться в историю из-за постороннего человека. Рисковать шкурой ради него никто не станет, тем более что знающий человек может поиметь с этого случая свою выгоду. Заставить поделиться частью украденного более удачливых собратьев.


Конечно, был еще вариант. Пойти в милицию и написать заявление о пропаже. Они обязаны принять его к рассмотрению, и предпринять необходимые меры к поиску, и возвращению украденного законному владельцу. Но в этом случае придется объяснить стражам правопорядка, что делал он, человек с безупречной репутацией, в забегаловке, имеющей дурную репутацию, месте скоплению люмпенов и прочего деклассированного элемента. Как он, советский человек и член коммунистической партии мог так низко пасть, чтобы нажраться до скотского состояния, до полной невменяемости в низкопробной рюмочной, места, от которого нормальный человек должен шарахаться, как черт от ладана. Придется объяснить слишком многое, но это еще не самое страшное. Страшнее другое, — дело непременно получит огласку. И хотя он со вчерашнего дня пенсионер и находится на заслуженном отдыхе, официальная бумага обязательно уйдет по месту прежней работы, ославит его так, что до конца жизни не отмоешься от позора. И уж будьте уверены, что даже при строжайшем наказе держать информацию в тайне, обязательно найдутся доброжелатели, что по секрету разнесут новость по заводу, и институту. Не пройдет и недели, как весь город будет знать эту историю во всех подробностях, и потешаться, сплетничая о Никаноре, ретивом служаке, попавшим в дурацкую историю. А потом, когда все будут знать обо всем, появится стенгазета, в которой будут клеймить позором бывшего охранника, на протяжении многих лет умело скрывавшего подлинную сущность. Расскажут о том, что выйдя на пенсию он сбросил личину добропорядочного человека, которой прикрывался все эти годы. Что наконец-то обнажил истинное лицо алкоголика и дебошира. Заклеймят позором, уча на его примере других тому, как должен жить нормальный, советский человек.


Подобного позора на старости лет ему не перенести. По этой причине вариант с милицией отпадал также быстро, как и самостоятельные поиски случайных собутыльников, раздевших и обчистивших его, лиц которых он не смотря на все старания, так и не смог вспомнить.


Ничего не оставалось Никанору, как оторвать кости от холодного пола и осторожно выбраться из подъезда. Отряхнувшись, стараясь не привлекать к своей персоне излишнего внимания, скользнул за угол дома, на котором красовался его номер и название улицы. Теперь он мог сориентироваться в пространстве и выбрать кратчайшую дорогу для возвращения домой. Улица оказалась в противоположной стороне от того места, где на протяжение многих лет, в маленькой квартирке жил Никанорыч, ведя жизнь добропорядочного советского гражданина. Он вздохнул с облегчением. Хоть в этом повезло, и никто из соседей не видел, как его, ничего не соображающего, тащили в темноту подъезда две запойные и небритые, бандитского вида, рожи.


Он еще раз огляделся по сторонам, словно желая убедиться, что никто не наблюдает за ним, одетым слишком легко для прохладного утра, к тому же еще и без ботинок. Все было в порядке и Никанорыч, пригнув голову, чтобы не встретиться взглядом с кем-нибудь из редких прохожих в столь ранний час, панически боясь встретить знакомого, что начнет задавать неудобные вопросы. Ссутулившись, низко опустив голову, не глядя на прохожих встречающихся изредка на его пути, трусцой припустил он по направлению к родному дому, квартире, за прочными стенами которой можно отлежаться, дать отдохнуть раскалывающейся от боли голове, а заодно обдумать дальнейшую жизнь, в которой никуда не нужно идти, и ничего не нужно делать.


По прошествии часа с небольшим, Никанорыч возлежал на старой, скрипучей кровати, а в голове нарождался план дальнейшего существования. Ближе к вечеру, план окончательно сформировался, полностью его устраивая.


Оставаться в городе не имело смысла, здесь его более ничто не удерживало. За годы прожитые здесь, он так и не обзавелся семьей, друзьями. Что же касается коллег, и в этом он был абсолютно уверен по собственному опыту, они напрочь позабыли о самом его существовании, едва он в статусе пенсионера покинул пределы проходной. Их назойливого внимания можно было не опасаться, вряд ли кто в ближайший десяток лет перешагнет порог его хибары. Может быть позже, начальство и вспомнит о его существовании, пошлет человека с подарками поздравить с очередным юбилеем, а заодно и разузнать, долго ли еще старый пень собирается коптить воздух, не пора ли ему на предприятии заказывать памятник, а на жилплощадь подыскивать нового жильца. Да и что ему здесь делать, помирать от скуки и вынужденного безделья?


Помаявшись пару дней в четырех стенах, Никанорыч окончательно принял решение, в корне меняющее его жизнь. Город больше не прельщал, на стрости лет его вдруг неудержимо потянуло обратно, в деревню, о существовании, которой он не вспоминал много лет. Это был выход из безнадежной ситуации, избавление от невыносимого одиночества и тоски.


Там, в деревне, он сможет завести хозяйство, всяческую живность и будет при деле, не станет метаться подобно зверю в клетке, в четырех стенах городской квартиры. Возможно, удастся куда-нибудь устроиться сторожем, а значит, будет ему небольшая прибавка к пенсии.


Квартиру Никанорыч сдал двум парнишкам из села, приехавшим в город учиться в ПТУ, по умеренной цене. Главное не деньги, а то, что квартира будет под присмотром, по крайней мере, на ближайшие три года, пока ребята будут осваивать премудрости рабочей профессии. Когда у них в квартире не будет надобности, сдаст ее другим студентам, и так до тех пор, пока не пропадет в ней нужда по причине смерти.


Сдав квартиру внаем, Никанорыч отправился в ближайшую сберкассу, где предъявил кассиру сберкнижку, на которую всю жизнь откладывал ежемесячно, по одной красной бумажке с портретом вождя. Уходя оттуда, в просторных карманах парадной шинели уносил несколько пачек красных банкнот в банковских упаковках. В то время это было целое состояние, которого, по его подсчетам, было вполне достаточно для того, чтобы купить в селе приличный пятистенный дом, земельный участок с множеством сараев и надворных построек, с садом, а также прикупить различную живность, которую он надумал разводить на старости лет.


Не обременяя себя поклажей, блюдя сохранность карманов форменной шинели, налегке, заявился Никанор в деревню, куда зарекался когда-либо возвращаться. Много воды утекло с тех пор, как он покинул эти места. Люди, знавшие Никанора и его семью, давно умерли, а те, что пришли им на смену, ничего о нем не знали.


Брат и сестра умерли много лет назад, один за другим, причиной послужило беспробудное пьянство. Первой умерла Мария, оставшаяся до самой смерти первейшей деревенской шлюхой, ничего не умеющей, кроме как раздвигать ноги перед любым желающим, за выпивку и еду. Перепив дешевого самогона, что гнал для собственного потребления ее братец, она однажды не проснулась, уйдя в мир иной, от непутевой и разгульной жизни.


Епифан похоронил ее, как мог и закатил с друзьями-алкашами поминки за упокой души сестрицы, плавно переросшие в многодневную, затяжную пьянку. Итогом ее стало пепелище на месте Никаноровой избы, да несколько обгорелых трупов на месте пожарища.


Сельчане так и не могли установить, кто есть кто, и похоронили всех вместе, в одной братской могиле, установив крест с табличкой, перечисляющей погибших поименно. С годами деревянный крест прогнил, покосился и упал. Родни у пьянчужек не было, а если и была, то уже давно отмежевалась от непутевых родственников, поэтому навести порядок на могиле, было некому.


Со временем крест сгнил полностью, а могила поросла бурьяном, скрывшим под зеленым пологом, давнее погребение. Как ни старался потом Никанор, но не смог найти и могилу сестры, ее постигла та же участь, что и могилу брата. И это не мудрено. Первейшая сельская шалава и блядь, красивая девка со стройными ногами и пышной грудью, пользующаяся при жизни неизменным спросом у мужчин, кому она стала нужна умерев? Никому. Быть может только своим братьям. Но один отправился за ней слишком быстро, а другой был далеко отсюда и не давал знать о своем существовании.


Не найдя могил родственников, Никанор особенно не опечалился. По большому счету ему давно было наплевать на них, он не видел их десятки лет, и даже лиц их вспомнить не мог при всем желании. Они остались в таком далеком прошлом, что ворошить его у Никанора не было ни малейшего желания.


Сейчас он был занят другим, устройством своей дальнейшей жизни и подошел к решению этого вопроса с присущей ему основательностью. И хотя домов на продажу в селе было хоть отбавляй, Никанор не торопился с покупкой, тщательно рассматривая весь представленный товар, чтобы не оказаться в убытке, проглядев что-нибудь важное, купив дороже, чем оно того стоит. Имел он и еще одну цель, выждать время и выгадать сотню-другую, заплатив меньше первоначально запрошенной цены. Он видел, как сгорают от нетерпения и желания сбагрить недвижимость и поскорее получить денежки, потенциальные продавцы.


Недели три Никанорыч привередничал выбирая жилище, на все это время, остановившись в сельской гостинице. В номере старая и скрипучая панцирная кровать, дряхлый, некогда лакированный, а ныне облупленный ровесник Никанорыча, шкаф, пара колченогих стульев, и такой же ущербный, стол. Украшением всего этого убожества были старые, линялые и облезлые шторы, стыдливо прикрывающие давно немытые, засиженные мухами, окна. Плюс к этому холодная, ржавого цвета вода, из насквозь проржавевшего крана, удобства на улице, в доброй сотне метров от номера. В довесок ко всему, бесчисленная тараканья армия, снующая по гостинице в поисках съестного. Ночью, ко всему этому великолепию, добавляется полчище мышей, рыскающих по всем углам в поисках тараканов, за неимением ничего лучшего.


Кормили в этой забегаловке так скверно, что от предложенных ему подачек со здешней кухни, с презрением отворачивался матерый, серый в черную полоску, кот. Кот Тихон, любимец здешних работниц, питался исключительно продуктами домашнего изготовления, что ежедневно и щедро доставляли ему из дома женщины, души не чаявшие в любимце.


Условия в сельской гостинице словно специально создавались для того, чтобы случайный гость, оказавшийся в Шишигино по какой-то надобности, как правило, казенной, не имел ни малейшего желания задержаться здесь на лишний день. Все вокруг кричало о том, делай побыстрее дела и катись шустрее отсюда. И, пожалуй, не было никого, за всю историю существования гостиницы, кто смог бы продержаться здесь более трех дней, вкусив сполна здешнего гостеприимства.


Конечно, к приезду высоких гостей, все менялось. Старая мебель убиралась с глаз долой, на окна вывешивались новые, специально сбереженные для подобного случая шторы, а вода из-под крана наконец-то приобретала присущий ей цвет и вкус. В спешном порядке устраивался грандиозный мор тараканов и мышей, наносящий колоссальный урон их популяции, после которого рыжая и серая братия, не могли оправиться как минимум полгода. К приезду высокого начальства гостиница, подкрашенная и подремонтированная, блистала как новенькая, что изнутри, что снаружи. Даже кухня менялась неузнаваемо, приводя в неописуемое изумление случайно оказавшихся в это время здесь, гостиничных постояльцев.


Непонятная, чуждая заведению жизнь продолжалась несколько дней, пока нагрянувшее в сельскую глубинку начальство не убиралось восвояси, выполнив свою миссию, поставив очередную галочку в бесконечном ворохе отчетности. Начальство убывало прочь, чтобы на долгие годы забыть о самом существовании населенного пункта со странным названием Шишигино. В очередной раз, дав зарок переименовать его в духе эпохи, но всякий раз забывая об обещании, едва кавалькада машин оказывалась за околицей села, на дороге ведущей в город.


Не успевали стихнуть вдали отголоски шума двигателей, как гостиница в спешном порядке преображалась, стремительно старея, возвращаясь в исходное, привычное состояние. Новая мебель, завезенная в гостиницу по случаю визита высокого начальств, в спешном порядке перекочевывала обратно на склад, в ожидании очередного, подходящего случая. Старая, дышащая на ладан мебель, за время вынужденного простоя подремонтированная гостиничным плотником, аляповато подкрашенная, занимала привычное место. Новенькие шторы отправлялись на склад, уступая окна исконным хозяевам. Проходило еще две-три недели и окна вновь становились мутными от гадящих на них мух, а вода в кране приобретала присущий ей рыжий цвет и отвратный вкус. А спустя еще несколько месяцев, возобновлялось дневное копошение и ночное шуршание, в ознаменование того, что истинные хозяева здешних мест оправились от потерь, и вновь вступили во владение гостиницей. Кот Тихон, еще совсем недавно с благосклонностью принимавший подношения от постояльцев гостиницы, снова кривил нос, опасаясь отравиться, переключаясь на пищу домашнего приготовления. Проходил год, краска на гостинице выгорала на солнце, облупливалась, замазанные раствором разломы и трещины осыпались, являя миру истинный вид настоящей русской гостиницы затерянной где-то в сельской глубинке.


В это время и заселился Никанорыч, время, когда от приезда высокого начальства минуло около 10 лет, а нового посещения не ожидалось в обозримом будущем. Даже Никанору, всю жизнь прожившему в более чем скромных, спартанских условиях, привычному, казалось бы, ко всему, существование в здешних условиях явилось серьезным испытанием, долго сопротивляться которому он не смог. Во многом благодаря именно усилиям сельской гостиницы, одна из деревенских семей перебралась вскорости в город.


Ровно три недели терпел Никанорыч здешнее гостеприимство, а затем его терпение иссякло. Но все-таки время ожидания не прошло даром, он выгадал весьма приличную сумму. Нет, дом он купил за ту же цену, которую просил за него хозяин, но в придачу к нему взял всю мебель и прочее барахло, что было в доме и в сараях. Тем самым он убил двух зайцев, получил все что нужно для жизни не тратя денег, и избавившись от беготни по магазинам в поисках необходимого в хозяйстве, барахла. Ну а то, что все оно далеко не новое, ему наплевать. Не перед кем хвастаться барахлом, а для жизни ему вполне хватит и того, что есть. Выжди он еще недельки три, глядишь, досталась бы ему и коровенка, и куры с гусями, но от них пришлось отказаться и они были свезены в город, где были проданы и пущены под нож.


Никанорыч сам купил и корову, и пару свиней, и два десятка кур, все о чем решил еще будучи в городе. Запас для них корма и зажил отшельником, вполне довольный жизнью. Утром он выгонял корову в сельское стадо, вечером запускал ее, мычащую, обратно во двор. На людях он не показывался без надобности, лишь во время редких походов в магазин, куда заявлялся с огромной сумкой едва вмещающейся в ручную тележку. Он закупал сразу целую гору продуктов, чтобы не появляться в магазине месяца полтора.


Из сельчан он общался более-менее регулярно лишь с почтальоном, приносившим пенсию 10 числа каждого месяца, да с пастухом перебрасывался порой парой ничего не значащих фраз, когда выгонял корову в стадо. Именно благодаря почтальону он обрел работу, узнав в его очередной приход, о том, что колхозному саду требуется сторож. Желающих работать там, за деньги, предлагаемые председателем, не находилось.


На работу Никанор решил устроиться не потому, что на старости лет стал жаден до денег. Нет, его пенсии и денег, полученных за сдачу внаем городской квартиры, вполне хватало на жизнь, и даже кое-что оставалось. Не мог он долго пребывать в праздности, а работа по хозяйству не занимала слишком много времени. Сиживать день-деньской у телевизора, новомодной штуки, доставшейся от прежних хозяев, ему вскоре наскучило. Ведь обходился же он всю жизнь без ящика с мельтешащими на экране картинками, обойдется и сейчас. Нужно по-другому занять себя, чтобы приносить пользу, почувствовать свою нужность для общества.


Поэтому Никанор долго не раздумывал, и едва за почтальоном закрылась дверь, достал из шкафа бережно хранящуюся там парадную шинель. Одевшись и прихватив документы, бодрым шагом не измученного тяжким трудом ветерана, направился к сельской управе, прямиком к председателю. Спустя 10 минут после разговора с сельским начальством, он был оформлен сторожем. То ли причиной тому стала трудовая книжка, испещренная благодарностями от руководства, то ли причина в нежелании сельчан работать за гроши, но так или иначе, даже возраст не смутил председателя, давшего добро на трудоустройство Никанорыча. Так Никанорыч на старости лет получил новую должность и заступил на службу, отчасти сходную с той, которой посвятил всю свою жизнь. И выполнял свои обязанности ответственно и прилежно, словно от результатов его работы зависело не меньше, как будущее всей страны.


Ему поручено было беречь обширный фруктовый сад, имеющий в своем составе яблоневые, сливовые и грушевые деревья, а также непроходимые заросли вишняка и малины. Разведение фруктов, было одним из прибыльных колхозных дел, приносящим ощутимый доход.


Работал Никанор две ночи, и две ночи отдыхал, чередуясь с пожилым мужичком, живущем на другом конце села. Когда то, они учились в одной школе, только в разных классах. Тогда они не были знакомы и дружны, не было необходимости знакомиться и дружить, и сейчас.


Основной их задачей было уберечь сад от погрома. Главными врагами сельские мальчишки, повадившиеся лазать в сад за поживой, хотя у каждого имелся дома свой сад, в котором росли в точности такие же яблоки, сливы и груши, а также малина, вишня, смородина, крыжовник, и много чего еще. Но вредные сорванцы избрали для набегов колхозный сад, бросая вызов ему, Никанору, охраннику с многолетним стажем.


И он вызов принял, в отличии от ленивого напарника, несшего службу чисто формально, даже не выходя по ночам из сторожки, предпочитая охране сада, крепкий сон. Никанор был не таков, из другой породы, прошедший отменную жизненную школу выучки и строжайшей дисциплины. Он не спал во время дежурства. Осторожно, крадучись, словно призрак, неслышно перемещался по саду. Его глаза, не утратившие зоркости за прожитые годы, шарили по сторонам, выискивая неприятеля. Он чутко прислушивался к тишине, надеясь в массе шорохов и звуков, выявить и вычленить тот, что принадлежит затаившемуся врагу.


Подобно тени, беззвучной и безголосой, неслышно скользил он по саду, сжимая в жилистых руках суковатую дубинку, которой было так сподручно, и приятно охаживать бока, застуканным на месте преступления, подросткам. С каким наслаждением оттягивал он их дубиной вдоль хребта, по тупой башке, словно стремясь навсегда выбить оттуда всю дурь, а также по рукам, прикрывающим голову. С каким упоением гнал из сада перепуганную пацанячью ватагу, не отставая ни на шаг, не прекращая орудовать дубиной, отмечая ее болезненными прикосновениями очередной зад, голову или спину. А потом их, повисших на заборе, подтягивающихся изо всех сил, чтобы поскорее убраться прочь от взбесившегося старикана, от души оттягивал дубьем по ногам, по пяткам, не обращая внимания на отчаянные крики. Чем сильнее и отчаяннее они визжали, тем спокойнее и умиротвореннее становилось на душе, от чувства выполненной на совесть работы. Значит, нужен людям и стране, он приносит пользу, а значит необходим.


С сознанием собственной значимости, с чувством выполненного долга, он возвращался в сторожку, чтобы в тишине и покое попить чаю, предаться неспешным думкам. На счет пацанов он не боялся, они не вернутся, им не до этого. Сейчас они зализывают раны и заняты придумыванием правдивой истории для родителей, по поводу появления у них приличной россыпи ссадин, шишек и синяков. Никанорыч был уверен, что никто из участвовавших в набеге на сад паршивцев, даже под угрозой домашнего ареста, не выдаст домочадцам истинной причины появления на боках и задницах, лиловых отметин. И не из-за великой любви к нему, причина более банальна. Признайся они об истинном источнике происхождения отметин на их телах, то вместо понимания и жалости, придется отведать на собственной шкуре отцовского ремня, а это куда как болезненнее, нежели стариковская палка. Собственные папаши проучат засранцев так, что они на неделю-другую напрочь забудут о набегах на колхозный сад. Им будет не до лазанья по заборам и деревьям, когда ноги едва передвигаются, а задница представляет из себя один багровый, лилово-фиолетовый, синяк.


Несмотря на то, что он частенько подлавливал и жестоко бил дубьем деревенских пацанов, те все равно не оставляли набегов на колхозный сад, как и не расставались с идеей, когда-нибудь поквитаться со своим обидчиком. В том, что это им удастся, Никанорыч сильно сомневался, но не делал ничего, чтобы отбить у них такое желание. Иначе они, осознав бессмысленность и тщету своих потуг, могут бросить к чертям собачьим молодецкую забаву. И тогда служба Никанора будет скучна. Работа потеряет всякий интерес, и поэтому он не придумывал ничего нового, чтобы отвадить ребятню от сада, довольствуясь старыми, испытанными методами, чтобы не лишить себя маленькой радости.


Никанорыч был опасным и хитрым противником, тем интереснее было совершать набеги на колхозный сад, именно во время его дежурства. Когда на службу заступал его напарник Кузьма, ребятня находила иное, более интересное занятие, нежели кража колхозных яблок и груш. Не было в эти дни ничего интересного, никакого адреналина в кровь. Они слишком хорошо знали повадки старого лодыря Кузьмы, проспавшего всю жизнь на складе, будучи кладовщиком, продолжающего спать и сейчас, на пенсии, теперь уже в должности сторожа. Хотя должность сторожа, по определению, отрицает такое понятие, как сон. Но скажите на милость, кто пойдет ночью проверять его службу в саду, и так все прекрасно осведомлены о том, что там происходит на самом деле. Желающему навести порядок в этом деле, он без раздумий отдаст и свой пост, и зарплату, настолько ничтожную, что вряд ли кто на нее позарится. Поэтому Кузьма спал по ночам также крепко, как и дома, даже крепче, поскольку ему никто не мешал. Его старуха оставалась дома и противным храпом не мешала наслаждаться прелестями сонной ночи. К тому же он знал, что никто не полезет ночью в сад в надежде на том озолотиться. Все это бред и должность сторожа нужна скорее не для пользы дела, а для видимости и отчетности. Этого добра, что было у него под охраной, было полно и на личных подворьях сельчан, и вряд ли кого из местных оно могло прельстить, даже теоретически. Единственными незваными гостями сада могли быть деревенские мальчишки, гоняться за которыми у Кузьмы не было ни малейшего желания, тем более, что он проигрывал им в скорости и сноровке. Прятаться и подкрадываться он не умел, не хотел, и вряд ли бы смог.


Природа наградила его отменными габаритами, намереваясь видимо, поначалу поделить все это богатство на двоих, но потом передумала, и все это великолепие досталось одному ему. К этому богатству природа добавила в довесок всего один лишь недостаток, ставший основополагающим в его дальнейшей жизни. Этим недостатком была лень. С раннего детства он не любил, и не хотел, сначала учиться, а затем трудиться, предпочитая праздное безделье, желательно на боку. С трудом, одолев обязательную школьную программу, он, закончил краткосрочные курсы кладовщиков, и получил не обременительную, не слишком денежную, но устраивающую его во всех отношениях работу, на которой можно было сколь угодно долго отлеживать бока. Так и проработал он на складе всю жизнь безвылазно, умудрившись даже при вечном безденежье, обзавестись семьей, женившись на девушке, пленившей сердце красотой и статью, народившей ему целую прорву детишек.


Со временем прекрасная девица, обремененная кучей сопливых и вечно грязных детишек, ухайдаканная и затюканная повседневными домашними делами, превратилась в обрюзгшую старую мегеру со злобным характером, постоянно шпыняющую бедного Кузьму. Именно желание быть как можно дальше от вечно недовольной старухи, и подвигло ленивого по жизни Кузьму, устроиться на эту не пыльную работенку, пусть и не особо денежную, но дающую желанный покой и уединение. К тому же это какая — никакая, прибавка к пенсии, на радость супруге, ставшей на старости лет жадной до денег.


Кузьма поначалу пытался понять, зачем старой деньги, что она с ними делает? Но по прошествии некоторого времени он плюнул на это, махнул рукой, не желая более забивать голову подобными глупостями. Жизнь неспешно шла своим чередом, приближаясь к неизбежному финалу, и это его вполне устраивало.


Знали деревенские пацаны про Кузьму практически все, его слабости и привычки, которым он не изменит даже под страхом смерти. И поэтому в дни, когда дежурил Кузьма, сладко посапывая в тишине сторожки, колхозный сад отдыхал от неминуемых в иные дни набегов. Не трещали ветки деревьев, не хрустели малиновые и вишневые кусты. Все было благопристойно и тихо, поскольку не возникало у пацанов желания совершать набеги. Бессмысленно что-то делать, если до этого никому нет дела. Зачем лезть через забор, когда можно запросто зайти в гостеприимно распахнутую калитку сада. Не нужно красться и таиться, можно в открытую набрать ягод и фруктов, и также спокойно уйти. Ради этого не стоит шнырять ночами в колхозный сад, наесться яблок и груш можно и дома.


Набеги преследовали иную цель. Главным было обдурить, обхитрить Никанора, и взяв ставшую желанной добычу, ускользнуть у него из-под носа, оставив злобного старикана в дураках. А затем поорать, покривляться, мстя за синяки и побои, что он причинил в те дни, когда удача была на его стороне. А когда вышедший из себя старикан с палкой наперевес полезет на забор, чтобы за пределами сада, как следует отделать нахальных насмешников, так чтобы недели две пролежали пластом, удрать. И не просто сбежать, а закидать напоследок отвратную, перекошенную злобой морду с пеной на губах, огрызками яблок и груш. А затем, в мгновение ока раствориться в ночи, оставив злобного старикана грозиться и материться в ночи, отряхивая с себя липкие ошметки.


Это были обычные, будние дни. Сегодняшняя ночь должна стать особенной. Именно сегодня они собирались поквитаться за все с мерзким стариканом. К этому дню они готовились очень долго, в строжайшей тайне ото всех, как от взрослых, так и от вездесущих девчонок-сплетниц, что, пронюхав хоть что-то, мигом разнесут все по деревне, и тогда о желанной мести можно будет забыть. Нужно будет позаботиться о примочках, большом их количестве для задницы, что непременно пострадает, узнай их намерения родители.


На их счастье, тщательная подготовка, осталась втайне как от взрослых, так и от девчонок. Все было готово для успешного претворения в жизнь плана мести, и спрятано в надежном месте. Сегодня ночью грандиозный план должен быть осуществлен, тем более, день начался так удачно, добычей гигантского, весом не менее пуда, золотистого карпа. Счастливое предзнаменование, гарантия того, что и оставшееся время суток будет для них столь же удачным. Поэтому нужно выступать именно сегодня, пока удача на их стороне.


В назначенный час все до единого были в условленном месте. Отдохнувшие, изрядно подкрепившиеся, они были готовы к решительным действиям. Затяжная война с колхозным сторожем Никанором, вошла в решающую, заключительную фазу.


Группа ребят разбилась на две равные по составу кучки. Кто и в какой группе будет задействован, решил жребий, привычный способ разрешения споров в компании. Первая должна была отвлечь внимание Никанора и удерживать его, как можно дольше, чтобы вторая группа смогла успешно осуществить основную часть плана, установить все придуманные ребятами сюрпризы, что надолго отобьют у старого дуралея малейшее желание бродить по ночам. Тем более бегать с дубьем наперевес.


День и вправду оказался на редкость удачным, обе группы отлично справились с поставленной задачей. Первая группа наелась до пуза клубники, малины и крыжовника, набрала целые запазухи спелых яблок и со всем этим грузом преспокойно отступила к спасительному забору, с безопасной высоты которого с усмешкой наблюдала за сторожем, крадущемся вдоль забора, с неизменной суковатой дубиной в руке и нездоровым блеском в глазах. Черты лица мерзкого старикана расплылись в зловредной ухмылке. Он в незнании своем предвкушал момент, когда, незаметно подкравшись, выскочит из тени забора, отрезав пацанам пути отступления, и с воинственным кличем набросится на них, щедро, от всей души отвешивая зазевавшимся пацанам смачные тумаки дубиной, после которой не день и не два, будут зудеть и чесаться бока.


А вот и они, склонились в клубничных грядках, даже не подозревают о том, что пиздец подкрался незаметно и всего лишь несколько шагов отделяют их сгорбленные спины, от хорошего удара дубиной по хребту. Сегодня их на удивление мало, всего двое, значит, остальные пакостничают где-то в другом месте, предпочтя набегу на сад, иную забаву. Но столь их малое количество нисколько не расстроило Никанорыча. Двое, так двое. Это даже и к лучшему. Не нужно напрягаться над тем, кого приласкать дубиной, а кого на сей раз пощадить. Достанется обоим, это точно. Он успеет переебать и одному, и другому по хребту прежде, чем они ломанутся от него на утек, спеша побыстрее убраться за забор. Но и это так просто не получится, он достанет их и там, прежде чем успеют перемахнуть на другую сторону, успеет огреть их палкой по ногам. Пускай потом неделю-другую поковыляют паршивцы на полусогнутых, будут знать гаденыши, как посягать на охраняемое Никанором, добро.


Собравшись в комок, оттолкнувшись от стены, старый сторож в полном молчании, угрожающе занеся дубину над головой, ринулся прямо на спины склонившихся пацанов, заранее торжествуя победу, сладострастно предвкушая, как взвоют, заверещат от боли и ужаса, застигнутые врасплох сорванцы.


Несколько прыжков и удар дубиной по спине одного, беззвучно шмякнувшегося носом в грядку, и тут же молниеносный замах, и по хребту другого, пока он ничего не сообразил, и не попытался задать стрекоча. Но и он повалился в траву, не издав ни звука, в шоке от ужаса и боли. Молчал он и дальше, неподвижно лежа в клубнике. И лишь тело сотрясалось под сыпящимися на него ударами суковатой дубины. А Никанор разошелся не на шутку. Вид неподвижно распростершегося у ног тела, хранящего упорное молчание, поднял волну ярости с потаенных и мрачных глубин его существа, захлестнул мозг, вконец лишил старика рассудка. Ничего не соображая, в полной прострации, он продолжал наносить удар за ударом по лежащему телу, вкладывая в это всю свою силу, лупцуя распростертое тело в полную мощь.


Вот уже из подвергнувшегося жестокой экзекуции тела полетела во все стороны соломенная труха, вот уже ничего не осталось от тела, и дубинка в полную мощь охаживала одну лишь землю. Но он все не мог остановиться, и лишь сломавшаяся, не выдержавшая яростного напора дубина, несколько охладила его пыл, а помутнение, застлавшее разум черной, непроглядной пеленой, ушло прочь, унося ненависть и злобу.


Спала пелена с глаз и только тогда он смог рассмотреть то, что еще мгновение назад лупцевал с такой яростью и злобой. Чучело, самое настоящее чучело, набитое соломенной трухой. Правда, сейчас от него мало что осталось. Тряпки разорваны в лоскуты, а наполнявшая их соломенная пыль, укрыла клубничные грядки грязно-желтым покровом. Еще не веря до конца своим глазам, Никанор присел на корточки и ощупал руками останки чучела. Затем медленно развернулся к лежащему рядом неподвижному телу и ощупал его. Самое настоящее соломенное чучело, еще целое, лежало на грядке.


Ярко размалеванная рожа с широкой, до ушей улыбкой, взирала на Никанора, словно потешаясь над его непроходимой глупостью. Не хватало только, чтобы она открыла размалеванный рот и разразилась насмешливым хохотом. Но это длилось лишь миг, а затем хохот громыхнул и заполонил собой все вокруг, ввергая Никанорыча в исступление. Обезумевшими глазами, несколько бесконечно долгих мгновений, взирал он в полной прострации на чучело, пока до него не дошло, что смеется над ним вовсе не это размалеванное тряпичное лицо. Гомерический гогот доносился откуда-то из-за спины.


Словно в замедленном кино, поднялся на негнущихся ногах Никанор с грядки, медленно развернулся в сторону громыхающих раскатов смеха, и узрел сразившую его наповал, картину. Забор за спиной был облеплен одурачившей его детворой, издевательски насмехающейся, над оказавшимся в дурацком положении стариком. Смех их был заливист и заразителен, и привел старика в ярость. Глаза налились кровью, рука, продолжавшая держать обломанную на треть дубину, вознеслась ввысь, а тело привычно изготовилось к броску.


Поднятая стариком палка, словно послужила командой этой банде мелких негодяев и в него полетели, больно и обидно раня, сначала огрызки, а затем и целые, налитые соком и тяжестью, яблоки. С диким ревом кинулся он на обидчиков, заработав по ходу дела еще несколько болезненных попаданий в лицо и бесчисленное множество ударов по корпусу. Когда он, взбешенный до предела, достиг забора, воинственно размахивая обломком некогда грозной дубины, на его вершине никого не было. Не оказалось никого и за забором, когда он, напрягшись изо всех сил, влез-таки на него, чего ранее никогда не делал, надеясь застать их врасплох. Но и здесь его поджидало разочарование, местность за забором была чиста, лишь в тихом вечернем воздухе был слышен удаляющийся топот множества ног, и обидные крики в его адрес.


Сегодня победу торжествовал противник и Никанорыч вынужден был смириться. Не гоняться же ему за ними по темным улицам, тем более, что пацанва знает местность гораздо лучше его и может заманить его в ловушку, выбраться из которой, возможно, будет не просто. Не исключено, что этого они и добиваются. Если это действительно так, то дудки, заманить его в ловушку не удастся, слишком стар и мудр Никанор для этого.


Чертыхаясь и матерясь вполголоса, проклиная сопливых щенков, изрядно поглумившихся над ним, поминая их родственников до десятого колена, побрел Никанорыч потихоньку в сторожку, уже не таясь и не прячась. Там он посвятит остатки ночи обдумыванию плана, как обставить пацанву и поквитаться с ними за все, и дубинка, которую он сделает взамен сломанной, будет куда более внушительной. Проклятая мелюзга пожалеет о сегодняшнем дне, она еще умоется кровавыми слезами, в этом Никанорыч не сомневался. Нет, он ни кому не скажет, ни слова об их проделках, хотя отлично разглядел парочку глумившихся над ним рож. Он мог бы заявиться к ним домой и рассказать обо всем родителям, и им бы за это здорово влетело, но этого не сделает, собственноручно поквитается с сопливыми засранцами.


Поглощенный мыслями, колхозный сторож Никанорыч подошел к сторожке, не глядя по сторонам. Не видел, да и не мог он этого видеть, поглощенный роящимися в мозгу планами мести, один другого страшнее и кровожаднее, как в высокой траве, всего в десятке метров от входа в сторожку, за ним с интересом и едва скрываемым злорадством, наблюдают два десятка глаз, едва сдерживая смех в ожидании грядущей потехи. И потеха не заставила себя долго ждать. Никанорыч заскулил по-звериному, когда из темноты, по ноге, прямо по косточке голени, в самое больное место, получил жуткий удар. Схватившись за ушибленное место, по инерции сделал еще один шаг вперед, и получил второй, не менее болезненный удар. Он боли и ярости он зашипел, заскрежетал зубами. Налитые кровью глаза обшаривали темноту, в тщетной попытке найти источник жуткой боли. Сквозь болезненную пелену в мозгах начиная догадываться, что здесь не обошлось без мерзкой деревенской пацанвы, решившей поквитаться с ним сегодня ночью.


Он шипел от боли, не двигаясь, потирая ушибленные места, которые становились ощутимо мокрыми от пропитавшей ткань, крови. Сволочи, убью, поклялся Никанор. Перестреляю ублюдков к чертовой матери, дайте только добраться до сторожки, до висящего на крюке ружья. Уж тогда-то мы посмотрим, кто будет корчиться от боли, с вывороченными наружу кишками, в ужасе пытаясь запихнуть их обратно, а кто будет радостно посмеиваться, перезаряжая ружье для очередного выстрела, вослед убегающей ораве. Если судьба будет к нему благосклонна и позволит рассчитаться с обидчиками сполна, влепит заряд картечи в белеющую в ночи, убегающую задницу. И совершенно неважно, чья это будет задница. Одно он знал наверняка, что обладатель оной, вряд ли сможет сидеть ближайшие несколько месяцев. Ну а похвастаться ей, не сможет уже никогда, заряд картечи превратит задницу в решето, которое если и можно залатать, то только огромным количеством швов. Задница испещренная бесчисленными шрамами, будет до самой смерти иметь белесые отметины. И всякий раз, раздеваясь, маленький негодник, превратившийся к тому времени в большого негодяя, будет поминать его, Никанорова имя, со всеми, приличествующими случаю, выражениями.


Но ему-то уже будет наплевать и на эту задницу, и на все остальные задницы мира, он уже будет не у дел, спать себе спокойно вечным сном, на старинном деревенском кладбище, под сенью склонившейся над ним березы. И протекающий через кладбище ручей, несущий свои воды в местную речушку, будет напевать, шептать его имя, петь тихие, колыбельные песни. Он лично выбрал и застолбил за собой это место, даже установил оградку с надписью, чтобы какой-нибудь хитрован из местных, опередивший его на пути к Богу, не исхитрился занять облюбованное Никанорычем, место. Сколько хлопот доставило ему подобное действо, страшно было вспоминать. Но он добился своего. Смерть уже не за горами и поэтому не грех было заняться приготовлениями к ее приходу, чтобы все было по-людски.


Кривясь и корчась от боли, он мимолетно подумал о том, что страшнее смерти ничего нет, и даже тюрьма, в которую он наверняка загремит, ухлопав одного, или двух деревенских ублюдков, ничто в сравнении с ней. Он обязательно выдюжит, высидит отмеренное законом время и вернется обратно, в Шишигино. Только здесь, в родной земле, откуда его корни, он сможет успокоиться в вечном сне.


Он продолжал шипеть и корчиться от боли, ругаясь сквозь зубы, проклиная мерзкую сопливую деревенщину, страстно желая побыстрее добраться до сторожки, чтобы с лихвой поквитаться с ними. Он не слышал, да и не мог слышать поглощенный болью, и мыслями об отмщении, как всего в десятке метров от него, давились в кулаки от смеха пацаны, устроившие ему болезненный сюрприз. Они хрипели, давились от смеха, но сдерживали его, не позволяя даже слабому отголоску вырваться наружу и достигнуть ушей Никанора, по-собачьи скулящего от боли. Он не знал, что его ждет впереди, они знали, потому и крепились изо всех сил. Это еще не потеха, так, прелюдия, скромный пролог к настоящей потехе. А впереди Никанорыча, ждало немало сюрпризов подготовленных пытливыми детскими умами.


Боль, захлестнувшая Никанора, спустя несколько минут схлынула, уступив место досадливому нытью, что будет напоминать о себе еще несколько дней, пока разбитые острым металлическим предметом ноги, окончательно не заживут. Только сейчас, придя немного в чувство, Никанор удосужился посмотреть вниз, где в темной траве находился источник, даже два источника ослепительной боли.


Осторожненько, боясь подвоха, нагнулся, глаза его вперились в темноту под ногами и уже вскоре узрели то, что он искал. Спустя мгновение он держал перед глазами металлический обруч, тот самый, какими крепятся бочки во избежание развала. Тонкий по толщине, но весьма прочный, с острыми гранями, в чем Никанор убедился на собственной шкуре. Брошенные на землю, в темноте, они превращаются в опасное и коварное оружие, лишая противника возможности передвигаться и соображать от боли. Стоит наступить на один из краев металлического обода, как другой край, со всей дури бьет по ноге, по голени, косточке, едва прикрытой тонкой полоской кожи. И чем быстрее и грузнее идет человек, тем сокрушительнее удар.


Он так спешил в сторожку, что получил порцию боли по полной программе. Железо распороло даже ставшую от времени задубелой, кожу, достав до самой кости, захлестнув все его существо безумной болью. Удар тяпкой по лбу, это из той же оперы, но только тяпочные последствия, куда как менее болезненные и кровавые. Так только, одно баловство. Соскочит на лбу здоровенная шишка, да искры из глаз полетят. Приложишь ко лбу кусок холодного металла, и все пройдет, шишки как не бывало. И главное, никакой крови. Так, одно баловство, дурь, ребячество. На подобные шутки горазда пацанва, но теперь-то он знал, что их проделки куда как болезненнее, и не больно смахивают на шутки. Это даже не мелкое хулиганство, а Хулиганство с большой буквы, за которое нужно давать срок.


Ну, ничего-ничего, обойдемся и без тюрьмы, вот только доберется он до сторожки, пойдет совсем иной разговор.


Теперь Никанор не спешил, не суетился. Опустился на четвереньки и таким макаром, не торопясь, направился к входу в сторожку. Теперь он точно не наступит на любовно подложенные маленькими гаденышами, стальные обручи.


Никанорыч неторопливо продвигался вперед, отбрасывая в сторону попадавшиеся на пути обручи, разложенные деревенскими поганцами довольно часто. Интересно, сколько бочек они умудрились распотрошить, ведь он перекидал их по сторонам уже целую кучу. Завтра утром он непременно пересчитает их, а заодно и подумает о том, каково их происхождение, и не замешан ли еще кто-нибудь помимо мерзких мальчишек в гнусном заговоре против него. А пока вперед, к манящей полоске света пробивающейся из-за прикрытой двери сторожки.


Вскоре он миновал открытое пространство, все также на четвереньках, не рискуя подняться на ноги, тем более, что металлические обручи хоть и редко, но продолжали встречаться на его пути. Еще раз ощутить силу их болезненного прикосновения к надсадно ноющим ногам, он не хотел.


Никанор медленно продвигался вперед, обшаривая руками темноту перед собой, не глядя по сторонам. И поэтому не заметил того, на что в иной ситуации не преминул бы обратить внимание. Справа по ходу движения возвышалась черная гора приличных размеров, коей раньше на этом месте отродясь не бывало, в чем он мог бы поклясться. Но он не обратил на нее внимания, не заметил, как не заметил и тонкий, черного цвета, не различимый во мраке ночи, шнур. Он почувствовал рукой его прикосновение, а потом всем своим существом уловил движение.


Движение, направленное на него. В предчувствии новой волны боли, он съежился, как надувной шарик, из которого выпустили воздух. И еще он успел повернуть голову в направлении источника звука. Беззвучный крик застрял в горле, так и не успев родиться, глаза были готовы выскочить из орбит, увидев то, что неудержимой волной неслось прямо на него. Черная гора, которой не было здесь еще час назад, стремительно рушилась, лишившись опоры. Черный как ночь, шнур, который он неосторожно зацепил, на другом конце крепился к планке, которая удерживала хрупкое равновесие, невообразимо сложной конструкции из бочек. Шнур был сорван, планка слетела и вся эта громыхающая, гремящая гора, рухнула на него, оглушив и без того вопящие от боли мозги, треском ломающихся ребер.


Новая волна боли затопила рассудок. Одна из бочек раскололась об голову Никанорыча. Парализованный ужасом при виде обрушившейся горы, он даже не попытался прикрыть голову руками, или, привстав с колен, нырнуть куда-нибудь в сторону, прочь от грохочущей черной массы.


Он валялся заваленный бочками, без сознания. Он не видел ничего, ни один звук не достигал его рассудка, отключившегося от внешнего мира. Не слышал он громкого и злорадного, издевательского смеха деревенской пацанвы, которые больше не прятались, топтались всего в паре шагов от груды бочек и заваленного ими человека, не делая попыток помочь ему. Они больше не боялись, и это отчетливо звучало в смехе, обидных репликах, отпускаемых в его адрес. Пацаны справедливо полагали, что после водопада из бочек, и без того не ахти какая живость Никанорыча, упадет до нулевой отметки. Если он и сохранит способность передвигаться, то не иначе, как ползком. Они знали, что ему будет худо. Но не предполагали, что ему будет настолько плохо. Старик сторож пребывал в бессознательном состоянии, не видя и не слыша ничего вокруг.


Минут 10 ребята смеялись и острили по поводу Никанора, но затем, их смех иссяк. На смену бурному веселью пришел испуг и осознание того, что они переборщили и в шутке своей, зашли слишком далеко. Настолько далеко, что за нее им может не поздоровиться. Не дай бог, окочурится старикан и тогда им всем не сдобровать, и отцовская порка с лоскутами выдранной из задницы кожи, покажется милой забавой.


А на них выйдут обязательно и довольно скоро, слишком много следов оставили они, слишком много отметин, по которым их без труда вычислят проводящие расследование органы.


Канули в прошлое смех и бурное веселье. Не сговариваясь, они принялись споро уничтожать следы преступления. В считанные минуты были собраны все до единого металлические обручи, часть которых обнаружил и отбросил в сторону зловредный пердун, безжизненной куклой валяющийся, под грудой засыпавших его бочек, не подающий признаков жизни.


Вскоре круги были собраны в кучу и готовы для переноски и последующего утопления в речном омуте, месте, где никто и никогда их не найдет при самом большом желании. И только сомы, любители глубоких, темных и сонных омутов, будут играться с ними, нанизывая их на сытые, упитанные и округлые бока. Подстать свалившимся с небес железным украшениям.


Следом за обручами пришел черед бочек, в глубине которых затих их злейший враг, злобный старик, которого они в праведной попытке проучить, немного пришибли переборщив. Хорошо если он останется жив, а вдруг они его зашибли насмерть?


Бочки откатывались в сторону с тем, чтобы затем также найти пристанище в реке, в местах, где никто и никогда не лазит, там, где их никогда не найдут.


Можно было бы поступить проще, спалить их и все, но это может привлечь внимание. Излишнее любопытство породит массу ненужных вопросов, на которые нужно будет как-то отвечать.


Закатить и затащить сюда все это добро понадобилось не так много времени, особенно если учесть, что подготовка к акции отмщения началась неделю назад. Все это потихоньку подтаскивалось к сторожке и пряталось поблизости, в укромных местах, чтобы их ненароком не обнаружил Никанор, или Кузьма, известный лодырь и по совместительству сменщик злобного старикана.


В свете последних событий в запасе у них не было недели, даже и одного дня, чтобы замести следы своего здесь присутствия. На все про все, в их распоряжении имеется одна-единственная ночь и нужно все успеть, иначе не миновать мест не столь отдаленных, с климатом еще более суровым, нежели здесь. И хотя по возрасту и советским законам они были неподсудны, но это вовсе не означало, что они избегнут наказания. Закон был хитрым и имел множество лазеек, а спецшкол и специнтернатов для малолетних преступников, было понастроено в стране огромное количество. Ходила об этих заведениях дурная молва, настолько нехорошая, что испытать на собственной шкуре заведения с приставкой «спец», никому не хотелось.


Страх за свою судьбу, боязнь до утра не успеть замести следы, заставлял трудиться с полной отдачей, настолько полной, что подобного эффекта не смог бы добиться даже отцовский ремень.


Бочка за бочкой, откатывались в сторонку и исчезали в ночи, скатываясь невидимыми направляющими по направлению к реке, к известному пацанам, омуту. Коренным его обитателям сегодня придется не сладко. Что может быть хуже, когда на смену извечному, ленивому покою, приходит дождь из металлических обручей. Но и с этой напастью можно как-то смириться. Они не занимали слишком много места, им можно попытаться найти применение, хотя бы в качестве игрушек, или носимого по особенному случаю, украшения. Но скажите на милость, как пережить бедствие, куда более страшное, нежели дождь из железных обручей. Что делать, когда на голову падают бочки, забивая некогда потаенное и тихое прибежище усатых речных великанов. Как с этим бороться, что противопоставить подобному катаклизму? Да ничего! Остается одно, поднять усы-антенны и дать отсюда ходу, в поисках нового убежища, надежного пристанища, где не валится прямо на голову, всякая мелко и крупногабаритная дрянь.


Бочка за бочкой сноровисто откатывались в сторону, их оставалось совсем мало, когда работавшие в испарине от напряга и испуга пацаны, уловили под одной из них, слабое движение. Они замерли, не сводя глаз с места, где им почудилось движение. Вскоре движение повторилось вновь, усиленное хрипом и стонами. Звуки доносились из под одной из неубранных бочек, уютно примостившейся на загривке у старикана.


Волна облегчения пробежала по разгоряченным телам ребят. Старик, которого они считали угробленным напрочь, оказался на редкость живучим. Со всем своим упорством и зловредностью, продолжал цепляться за жизнь, хрипя с натугой, и с натугой же матерясь.


Заслышав его весьма колоритную, хоть и слабую речь, пацаны окончательно убедились в том, что дальнейшая их помощь в деле освобождения старика из завала, более не нужна. А чтобы внезапно оживший старикан не услышал чего, они по-тихому затаились траве, с интересом наблюдали за происходящим.


Конечно, старика можно было не опасаться, вряд ли он способен сейчас на что-нибудь большее, нежели проклятия в их адрес. Они опасались раньше времени спугнуть его, прервать потеху, которая была далека до завершения. Впереди Никанора ожидала масса интересного, подготовленного пытливыми детскими умами. Показаться старику сейчас, значит лишить себя удовольствия наблюдать его очередные злоключения. Этого они не могли допустить, особенно после того, как в поте лица своего, потрудились над вызволением злыдня из бочкового плена. Пусть все идет своим чередом. И они притихли, удобно устроившись в густой траве, не сводя глаз с оставшихся неубранными бочек, под одной из которых кряхтел и матерился, пытаясь выбраться наружу, их злейший враг.


Спустя несколько минут Никанору удалось-таки спихнуть придавившую его бочку. Кряхтя он встал на четвереньки, а затем и в полный рост, недоуменно оглядываясь по сторонам, силясь понять, куда подевалась обрушившаяся на него гора. Ведь он отчетливо видел, перед тем как потерять сознание, темную груду, летящую на него, которая никак не могла состоять из жалких трех бочек, что сейчас он мог лицезреть воочию.


Не испарились же они, были ли они вообще? Быть может, все ему просто померещилось, быть может, он слегка повредился в рассудке после того, как его здорово припечатали по ногам металлические обручи. Может, не было и их, и они примерещились? Он нагнулся, скуля от боли, и ощупал голени. Штаны мокрые от крови и ноющая боль. По крайней мере, хоть это осталось по-прежнему, ну а с появляющимися и исчезающими бочками, он разберется позже, на досуге, вот только доберется до заветной полоски света из-за прикрытых дверей сторожки.


Он сделал шаг, другой. Ничего не происходило. Без происшествий Никанор добрался до заветной двери и потянул ее на себя. И тут удача вновь повернулась к заслуженному пенсионеру тыльной стороной. За дверью его поджидал сюрприз. Да еще какой сюрприз! Заботливо приставленный чьей-то рукой ломик, лихо скользнул навстречу ветерану, пребольно треснув по едва прикрытой редкими волосами, голове. Словно миллион солнц взорвался разом в его башке, снопы ослепительных искр повалили из глаз, продолжая сыпать в темноту яркими сполохами все то время, пока несчастное, изрядно помятое и побитое за сегодняшний вечер тело падало на землю, вновь отпуская разум на прогулку. Он лежал без чувств, уже в который раз за столь короткое время и казалось уже ничто не в состоянии вернуть ему рассудок.


Но он очнулся довольно скоро. Причиной его пробуждения стал зазвучавший в голове смех, разливающийся буйной волной на множество голосов. Смех звучал совсем рядом, и был звонок и чист, и звучала в нем насмешка и презрение.


И он очнулся. И пробудились в нем ярость и злоба, желание поквитаться с обидчиками вспыхнуло с новой силой. Он встал на четвереньки, трясясь от слабости и ненависти. Он надеялся, что смолкнет, наконец, раздирающий мозги детский смех, что гаденыши исчезнут, испугавшись его. Но смех не умолкал, ширился и рос по мере того, как он, морщась от боли и кряхтя от натуги, поднимался с приютившей его земли. Маленькие гаденыши не боялись, посчитав его уничтоженным и раздавленным, не способным больше ни на что. Но они просчитались и скоро, очень скоро, они убедятся в этом, умоются собственной кровушкой. Он, Никанорыч, сполна посчитается с ними.


Пускай себе смеются, пускай. Осталось веселиться всего ничего. Пара-тройка шагов до стены и вот она, старая добрая двустволка, заряженная картечью. Главное не торопиться, изображать крайнюю слабость и бессилие, чтобы не спугнуть их. Пускай потешатся последние минуты. При мысли о том, как оборвется в их глотках смех, как радостный блеск в глазах сменится безумным ужасом, как затрясутся от страха, не зная куда бежать от направленного в упор ствола, Никанорыч улыбнулся, впервые за весь вечер. В голове металась одна-единственная мысль, не спугнуть, не дать им раньше времени раствориться во мраке. А затем праздник будет и на его улице, торжествовать победу, будет он.


Все обошлось. Он великолепно сыграл роль немощного, убитого физически и морально, старца. Жадными руками сдернул с крюка двустволку и изменившимся, обретшим твердость и уверенность шагом, направился к дверям. Как говаривал кто-то из классиков, если на стене висит ружье, когда-нибудь оно непременно выстрелит.


Час расплаты настал. Пинком распахнув дверь, за которой по-прежнему слышался издевательский смех, Никанорыч застыл на пороге, подняв ружье на уровень глаз, изготовившись для стрельбы.


Злобный старикан ликовал. Пробил его звездный час. Окрепшие руки твердо сжимали направленное в сторону пацанов, ружье. Они же продолжали дурачиться и смеяться, словно не замечая распахнутой двери сторожки, и четко обрисованный в освещенном проеме, силуэт старика с ружьем.


Смех, так и не желающий смолкать, окончательно выбил старика из колеи. Ярость затмила разум, затуманила глаза. Гаденыши в открытую, не таясь, насмехались над ним, уверовав в собственную безнаказанность. Они даже не задумывались над тем, что он может кому-нибудь причинить вред. Старикан просто решил попугать их и ничего более. И от этого смех становился еще более громким и язвительным, а насмешки, отпускаемые в адрес Никанора, все более колкими и обидными.


И оборвалась непрочная ниточка, удерживавшая старика на грани безумия. Ему стало все равно, что будет дальше, главное оборвать смех, вбить зарядом картечи в эти, скалящиеся глотки. Он хладнокровно прицелился, и выстрелил, в гущу глумящихся уродов.


Словно миллион солнц разом взорвался перед глазами. Ужасной силы удар обрушился на лицо, коверкая, раздирая на части. Безумная боль повергла во прах, в ничто. И он уплыл по волнам небытия, теперь уже далеко и надолго.


Ружье, на которое возлагал такие надежды, самым подлым образом разорвалось в руках, ослепив его, оглушив, надолго выведя из строя. Рухнул он как подкошенный, залитый собственной кровью, захлебываясь ею.


Не мог он слышать того, как сбылось заветное желание последних минут. Одновременно с выстрелом, смех оборвался. Несколько бесконечно-долгих мгновений стояла жуткая тишина, а затем все пришло в движение. Пацаны наконец-то в полной мере осознали, что их шутка зашла слишком далеко, так далеко, что в это трудно даже поверить.


Дед умирал, в этом не было сомнений. И как теперь не заметай следы, отвечать им все равно придется. Никто не виноват больше, или меньше, все одинаково виновны. Вместе запихивали в ружейные стволы, плотные тряпичные комки, старательно утрамбовывая их, в надежде на фейерверк, если старый пень, по злобе своей вздумает палить. Не учли они того, насколько ужасными окажутся для стрелявшего, последствия нажатия на курки.


Они рассчитывали лишь на временное ослепление и оглушение деда, не более того. На практике все оказалось гораздо страшнее и уже никак не походило на шутку, даже глупую и неудачную.


Дед действительно оглох и ослеп, как они того хотели, но только не временно, а навсегда. Глазницы его были пусты, а то, что некогда заполняло их, мутным ручейком стекло на грудь, смешавшись с кровью из иссеченного осколками разорвавшегося ружья, лица. На лице не осталось живого места, оно представляло собой сплошное кровавое месиво, на которое нельзя взглянуть без содрогания. В довершение всего, из дедовых ушей стекала струйка крови, красноречиво вопия о том, что если старик каким-то чудом и останется жив, то остаток дней своих, будет глух, как тетерев.


Старик умирал, жизнь с каждой секундой покидала измученное тело. Нужно спешить, чтобы попытаться спасти его, попробовать сотворить чудо.


1.7. Доктор Мельниченко


Спустя минуту трое из мальчишеской ватаги, самые быстрые, во всю прыть мчались вниз, в деревню, к дому, в котором проживал вечно пьяный фельдшер Мельниченко. Хотя проку от него и днем было не особенно много, сей почтенный эскулап, в любое время суток пребывал в привычном для себя состоянии, — глубокого алкогольного опьянения. Если не был пьян, тогда переживал жуткое похмелье, что также не прибавляло оптимизма редким посетителям. Не особо они жаловали деревенское медицинское светило, предпочитая лечиться самостоятельно, пользуясь старыми, проверенными, дедовскими методами.


А знали деды и прадеды очень много. Практически любую хворь могли излечить в считанные дни Шишигинские знахари, слава о которых гремела по всей округе. За сотни миль приезжали в Шишигино болезные люди, в надежде получить избавление от гнетущих недугов. В основном, среди них преобладали те, на ком современная медицина поставила жирный крест, переведя в разряд недолговечных обитателей здешнего мира. Но обреченные наукой на смерть люди, не желали сдаваться просто так, с покорностью ожидая смерть. Им еще больше хотелось жить именно в тот момент, когда люди в белых халатах выносили жестокий приговор. И поэтому спешили они в славящееся народными целителями, селение Шишигино, не взирая на трудности стоящие, на дороге к исцелению. А это сотни верст по таежной глухомани, полной болот и диких зверей, многие из которых были не прочь разнообразить ежедневный рацион, случайно забредшей в их владения человечиной. Но люди шли нескончаемым потоком. На смену одним, приходили другие, и только господь бог, болота, да дикие звери, знали, сколько их осталось там, по дороге в Шишигино.


Труден путь к исцелению, но он стоил того. Когда традиционная медицина расписывалась в собственном бессилии, на помощь приходила медицина народная, настоянная на опыте множества поколений деревенских колдунов и знахарей.


Они знали, как звать-величать каждый, даже самый плюгавенький на вид корешок, каждый лесной цветок был ведом им, каждая былинка-травинка, занимала в памяти особое, отведенное персонально для нее, место. Все в лесной растительности шло на пользу человеку, приносило избавление от недуга, снимало боль. Нужно было только знать, что именно, и в каких пропорциях лечит определенную хворь.


Власть предержащие закрывали глаза на то, что много позже будет названо шарлатанством. Лекари никому не мешали, не докучали, не просили у государства денег, не затевали политических свар, они просто делали свое дело, и делали на совесть. Власти по большому счету могли и отметить их выдающиеся заслуги на ниве здравоохранения, сколько людей вытащили они с того света, от которых отказалась современная наука. А ведь каждый поставленный лекарями на ноги человек, в первую очередь подданный империи и налогоплательщик, налогами вносящий посильную лепту в укрепление государственности.


Государство держалось в стороне, ни во что не вмешиваясь. Не поощряло лекарей, но и не притесняло, предоставив им жить так, как того хочется. Подобное положение вещей устраивало всех, как народных целителей, так и власть предержащих. Но в двадцатые годы все изменилось. Старая имперская власть рухнула, похоронив под обломками не только плохое, но и многое хорошее. На смену имперской медицине, пришла медицина социалистическая, по большей части состоящая из костяка старой, с молодой порослью, окончившей краткосрочные курсы, и возомнившей себя невесть кем. На самом деле, по большей части незнающая иных лекарств, кроме клистира и зеленки. Опыта по части лечения болезней у советской власти, было ничтожно мало, но гонора хоть отбавляй. Советская медицинская наука может решительно все, и только она есть истина в последней инстанции. Все, что идет вразрез с ней, чуждо народу и подлежит немедленному изничтожению, как классово чуждый пережиток.


Одним из первых приказов нового уездного начальника от медицины, в недалеком прошлом рядового санитара одного из военных госпиталей в первую мировую, был указ о борьбе с шарлатанством. Ярый революционер, немало сделавший на благо советской власти, член ВКП(б), награжденный орденом Боевого Красного Знамени, высшей наградой молодой советской республики. Кто как не он был более достоин, занять почетное и высокое место от медицины? Только он, верный ленинец и коммунист. Не ставить же на это место кого-нибудь из этих плюгавеньких, бородатых, с худыми лицами и в пенсне, в прошлом господ, а нынче товарищей, в которых ни на грош нет почтения к народной власти. И власть отвечала им взаимностью, всячески унижая и притесняя, поставив во главе множества людей с университетскими дипломами, порой лучших европейских учебных заведений, неуча с тремя классами образования. Малограмотного субъекта, с трудом умеющего писать, читающего по слогам, в медицине с трудом отличающего понос от золотухи.


Главное другое, он предан советской власти до мозга костей и презирает до колик в печени всю эту заумную, очкастую, интеллигентскую братию, стадо, управлять которым он назначен советской властью. Эта самая власть с превеликим удовольствием отправила бы все это очкастое племя в лагеря, на стройки народного хозяйства, а то и прямиком на тот свет. Но в силу сложившихся обстоятельств вынуждена была терпеть их присутствие, конечно же, временно. Но уже сейчас, за тысячи миль отсюда в обстановке строжайшей секретности зарождалось, пускало корни и набирало обороты, так называемое «дело врачей». В дальнейшем, оно изрядно опустошило ряды этой весьма ненадежной публики, кичащейся знаниями и ученостью.


С ними было покончено раз и навсегда. Запуганные, они, молча и безропотно делали свое дело, опасаясь за собственную шкуру, правда, абы как, для галочки, без должного энтузиазма, словно выполняя рутинную повинность. Но от них большего и не требовалось.


Но не только очкастая братия стала на пути «гениев» от медицины. Оставались еще деревенские лекари и знахари, эдакие колдунишки двадцатого века, что-то там якобы излечивающие.


Слухи об их успехах дошли до областного центра, давно не блещущего успехами на ниве здравоохранения. Показатели упали многократно по сравнению с теми, что были при прошлой власти, но на это мало кто обращал внимания. На бумаге все выглядело чинно и благопристойно. Ежегодно рос процент выздоравливающих, по всем показателям советская медицина рвалась вперед семимильными шагами, рискуя в ближайшее время оказаться впереди планеты всей. И так по всей стране, начиная от самой захудалой деревушки и кончая областными и республиканскими центрами. И весь этот поток хвалебной писанины, бурной рекой вливался в столицу, на радость министру, который вправе на основании поступающей к нему информации, был считать свой народ самой здоровой в мире нацией.


То обстоятельство, что вблизи больничных стен стало появляться с каждым годом все больше безымянных могил с грубо сколоченными крестами, а порой и вовсе без оных, никого не смущало. На это закрывали глаза, не замечая, не желая замечать истинного положения вещей.


1-2 раза в год в больницы забредали комиссии, желающие проверить положение дел в медицинской отрасли и предоставить правительству правдивый отчет. Высоких гостей всегда ждали и принимали со всем радушием, на которое были способны. А это баня, шашлычок-балычок-водочка, интимные шалости с молоденькими медсестрами и разбитными девицами из горздравотдела. И так на протяжении всего времени пребывания комиссии на очередном проверяемом объекте. Затем делалось заключение, и писались правдивые цифры, увиденные столичными проверяющими сквозь стекла хрустальных фужеров, в объятиях согласных на все, девиц. И уходили в столицу правдивые отчеты, и министр одобрительно кивал головой, оказывается, в его ведомстве дела обстоят еще лучше, чем он предполагал. Если и дальше все будет происходить также, то уже спустя одно два десятилетия, не останется в мире ни одного государства, что не плелось бы с виноватой миной в хвосте у советской медицинской науки.


Все это было просто замечательно и лишь одно досадное недоразумение портило все показатели. Всякие там знахари и лекари, дерзнувшие бросить вызов отечественной медицине. Это явление нужно пресечь на корню, что и было наглядно продемонстрировано одним из первых указов главой медицины, экс-санитаром времен первой мировой войны. Лекари, ровно, как и знахари были объявлены шарлатанами, и безо всяких сомнений причислены к врагам народа, со всеми вытекающими отсюда последствиями.


И уже на следующий день, милиция и иные карающие органы советской власти, с азартом принялись выполнять правительственное постановление. Не прошло и месяца со дня подписания памятного декрета, как в вышестоящие инстанции было доложено, что медицина наконец-то избавилась от шарлатанов, присосавшихся к ее телу и порочащих светлое звание советской лечебной науки. В кратчайшие сроки все более-менее известные деревенские лекари, знахари и шептуны, были отловлены и отправлены в районный центр, где после интенсивного допроса с пристрастием, были осуждены на длительные срока заключения.


В серых и унылых тюремных казематах открылся один чрезвычайно важный, тщательно скрываемый ранее секрет. Но для новой власти тайн нет и самые ревнивые ее служители, легко вытянули из шарлатанов от медицины, тщательно оберегаемый секрет. Все они до единого оказались агентами иностранных разведок, коим поручено было зарубежными хозяевами извести как можно больше народа, ослабить могущество молодой республики, за счет подрыва человеческих ресурсов. А чтобы у дотошного проверяющего не возникло и тени сомнений на этот счет, все было тщательно записано и запротоколировано. По каждому делу имелось чистосердечное признание подследственных, с подробным описанием процесса вербовки вражескими резидентами, полученными инструкциями и тем, как эти инструкции выполнялись на практике. Все было задокументировано в соответствии с требованиями современной бюрократической науки. Комар носу не подточит, не то что проверяющий, что один — два раза в год приезжает из центра в провинцию, лениво пролистнет для очистки совести пару-тройку дел, а затем на полную катушку пользуется гостеприимством местных властей. Спустя несколько дней, высокий столичный гость отправлялся дальше, нагруженный подарками и подношениями, в очередной город, отмеченный в плане инспекционной поездки.


Приказ начальства об искоренении знахарей, лекарей и прочих далеких от медицины шарлатанов, как чуждого простому народу класса, был выполнен на отлично в кратчайшие сроки. Несколько недель проведенных в застенках местного НКВД, заставили даже самых стойких и закаленных жизнью представителей группы, вспомнить свою зловредную деятельность, во всем признаться и покаяться. Редкие индивиды из числа тех, кто оставался, верен своей ереси, быстренько перебрались на НКВДешное кладбище, лишенное даже безымянных крестов.


Жуткое место, где по ночам земля зияла провалами ям, ожидая своих постояльцев, которые сваливались в одну кучу. Мужчины, женщины и дети, в прошлом люди, а ныне безымянные враги советской власти, а значит и всего народа. В кромешной тьме, с жутким, утробным хлюпаньем, падали друг на друга залитые кровью тела, пока яма не заполнялась почти до краев. Затем молчаливые могильщики поливали тела известью, чтобы ускорить процесс их разложения и закидывали очередной могильник землей, тщательно утрамбовав место захоронения. А когда над городом вставало солнце, пустырь за зданием НКВД был в точности таким же, как и вчера. Ничто, никакая мелочь не говорила о том, что там происходило под покровом тьмы.


И так почти каждую ночь. Пустырь за казенным зданием был огромен, подстать этой серой, замаскированной под добропорядочных граждан массе врагов, ежедневно и еженощно угрожающих безопасности страны.


Теперь за здоровье нации отвечали представители медицины на местах, лучшие из лучших, направленные советской властью. Чтобы рос, не прекращаясь, процесс выздоровления народонаселения, в фельдшерские пункты были отправлены очередные партии лекарств.


Грузовики с тентами, на которых намалеван огромный красный крест на белом фоне, поползли по глухим лесным дорогам, везя сельским эскулапам дополнительную партию лекарств. Рассылаемый по деревням груз, в основном сводился к двум наименованиям, — зеленка и спирт. Причем последнего было так много, что Шишигинский доктор Мельниченко, чуть не помер от радости, а потом едва не захлебнулся слюной, расписываясь в ведомости за полученный груз. Теперь то он станет лечить еще лучше, нежели прежде, не оглядываясь более, на таящие день ото дня запасы спирта.


Полученного груза хватит на несколько лет и ему, и двум верным корешам, с которыми он ежедневно, с утра и до позднего вечера проводил эксперименты на благо советской науки, пробуя на собственном организме действие полученных лекарств. Пока все было нормально, но в своем усердии, положив собственное благополучие, да и саму жизнь на алтарь советской науки, они продолжали выискивать средь медицинского спирта, тот самый, возможно единственный, отравленный врагами народа литр. Ежедневно и еженощно рисковали они жизнью, спасая жизни рядовых советских граждан.


В непрестанном бою за народное благо протекала жизнь доктора Мельниченко и двух деревенских санитаров, Свидера и Шалоумова, троицы отъявленных алкоголиков и тунеядцев. Они и жили вместе, в половине жилого дома, где находились апартаменты доктора. Зачем тратить время на походы домой, а затем обратно на работу? Дома все равно делать нечего, там их никто не ждет. Бывшие жены много лет назад, кляня запойных алкоголиков, прихватив малолетних детей, перебрались жить к родственникам и никаких отношений с бывшими супругами не поддерживали. Старались обходить их стороной, а ежели и встречались где-нибудь ненароком, делали вид, что знать их не знают.


Но Свидеру и Шалоумову до них дела не было. Доктор Мельниченко заменил им семью и всю родню, на него они молились как на бога. Они как цепные псы, свято хранили верность хозяину, готовые растерзать любого, кто осмелится поднять на него руку, или даже голос. Несмотря на многолетний алкоголизм, оба сельских санитара отличались крепким сложением и были скоры на расправу, в чем лично убедились жители деревни, посмевшие предъявить вечно пьяному доктору претензии по поводу лечения. В лучшем случае зловредный посетитель получал партию пинков и затрещин от санитаров, чутко охраняющих душевный покой любимого доктора. Если же посетитель был настойчив и груб, а предъявляемые претензии кощунственны, и подрывали авторитет местного медицинского светила, подобному наглецу доставалось по первое число. Приходилось ему после подобного приема лежать в лежку порой не один день, пользуясь услугами народной медицины.


Заведение доктора Мельниченко пользовалось дурной славой, никто из сельчан не рисковал соваться туда без особой надобности, рискуя нарваться на не совсем радушный прием. Не раз и не два, избитые докторскими холуями люди, отлежавшись, строчили в райцентр жалобы на фельдшера и санитаров. Но вся эта писанина оставалась без ответа. Там, на верху, считали, что раз люди пишут, значит, доктор не бездействует, работает. Ну а живописание того, как он бесчинствует, не более чем клевета.


Много лет назад, тогда Лешка был еще маленьким, случилось в семье великое горе. Мать, стиравшая одежду в полынье, как делала это прежде много раз, вдруг приболела. Может быть, промокла, может виной тому сильный и пронизывающий ветер, прихвативший ее, распаренную и раскрасневшуюся после работы, по дороге к дому. Вместе с ветром, пришел и мороз, температура резко упала, хотя еще несколько минут назад было довольно-таки тепло. Солнечный зимний день, теплый и ласковый, когда так приятно дурачиться в снегу, лепить снежную бабу, или просто играть в снежки, оглашая округу звонким детским смехом.


Внезапно налетевшая непогода, разогнала детишек по домам, прогнала и баб, полоскающих в проруби белье. Резко наступившая холодина, загнала все живое под крышу, поближе к теплу. Даже кошки и псы, укрытые по-зимнему пышной и теплой шубой, попрятались, спасаясь от непогоды. Самые шустрые постарались прошмыгнуть меж хозяйских ног, в пышущее теплом жилище людей. Кому это удавалось, таились по укромным местам, стараясь не шуметь, дабы не быть обнаруженными и выдворенными за дверь в прихожую, где тепло, но не так уютно, как в доме.


Мать Лешки, ветер и мороз серьезно прихватили, она заболела. Высокая температура, жар, кашель с кровью. Старики пытались отпоить невестку домашними снадобьями, но даже эти, проверенные временем лекарства, оказались бессильны перед коварной болезнью.


Нужно было идти к доктору Мельниченко за антибиотиками, только они могли излечить хворую женщину. И отец пошел к местному эскулапу, который по обыкновению был вдребезги пьян и коротал время за столом, уставленным бутылками со спиртом, в компании подручных, — Свидера и Шалоумова, таких же, как и он, конченых пропойц.


Сегодня Мельниченко был в на редкость приподнятом настроении. Он терпеливо выслушал рассказ отца о приключившемся с женой несчастье, и даже изъявил желание помочь. Он даже сделал попытку встать, но сделал это настолько резко, что в тот же миг оказался на полу, откуда его и водворили вновь на лавку, собутыльники. Разведя руками, словно оправдываясь, что не может поспешить к больной вместе с отцом, он не утратил готовности помочь, по мере сил. Послал одного из санитаров в каптерку, поручив отыскать коробку с антибиотиками, прокричав вдогонку название препарата.


Вскоре коробка с лекарствами стояла перед отцом. Он получил из заплетающихся уст доктора Мельниченко подробнейшие инструкции по их применению. Затем отец получил шприц, для введения лекарства в организм больной, и инструкции по его кипячению. И в довершении благодеяния, доктор пододвинул к отцу один из красовавшихся на столе бутылей со спиртом. Затем махнул рукой, тем самым давая понять что прием закончен, чтобы он убирался к чертовой матери, и не мешал доктору с коллегами обсуждать важные дела.


Прихватив в охапку ценный груз, держа в уме полученные от доктора наставления, отец поспешил домой, где применил лекарства и полученные знания на практике. Но то ли отец что-то напутал, то ли напутали с лекарствами, или же истек срок годности, но они были бессильны помочь. А быть может, болезнь слишком прочно внедрилась в организм матери и никак не хотела ее отпускать, что даже антибиотики были не в силах с ней совладать. Неизвестно, какая из причин оказалась верной, коробки из-под лекарств не сохранилось. Какая бы причина не послужила тому виной, но произошло именно то, что произошло. На третьи сутки с начала болезни, мать тихо скончалась во сне.


После ее смерти и похорон, отец начал пить, хотя раньше, в отличии от многих сельчан не был пристрастен к зелью. Бутылки со спиртным улетали одна за другой. Лешкин отец был мужчина крупный, как и дед, и требовалось изрядное количество спиртного, чтобы уложить отца на землю, где он мог бездумно проспать до самого утра.


Затем он работал как заведенный, в напряженном рабочем ритме забывая обо всем на свете. Но вновь наступал вечер, и снова думы одолевали отца. И вновь в ход шел дедовский самогон, принося желанное забвение до следующего утра.


Но однажды самогона оказалось слишком мало для того, чтобы свалить отца с ног. Обхватив руками голову, уперевшись локтями в стол, он уставился мутным взглядом в стену. В голове тяжелым жерновом ворочалась одна-единственная, изводящая его последнее время, мысль, кто виноват в смерти милой Любушки? И чем дольше сидел за столом, тем отчетливее вырисовывался в голове образ врага, пирующего сейчас в кругу себе подобных тварей, жрущих сало и хлещущих самогон. Этим уродам и жить то незачем, само их существование является грубейшей ошибкой создателя, устранить которую он просто обязан.


Эта мысль, скользнувшая в голову сразу вслед сформировавшемуся образу врага, подняла с места и отправила в путь.


Встреченные отцом по дороге сельчане с ужасом отскакивали в сторону, едва завидев его. Безумные, налитые кровью глаза, всклокоченные волосы, стиснутые зубы и здоровенный кол в руках, могли напугать любого. Боязливо миновав его, люди смотрели вослед, догадываясь куда он может направляться и предполагая, что за этим может случиться. В их душах боролись двойственные чувства. С одной стороны надо бы остановить его, не дать наломать дров, исковеркать жизнь из-за какой-то пьяни. Но попробуй остановить такого, когда глаза горят, а взгляд устремлен в одну точку и в этой точке сконцентрировался образ смертельного врага. Такой человек пришибет незаметно, словно муху, ставшего на его пути, даже не удостоив взглядом того, кто посмел заступить дорогу.


Никто не останавливал его еще и по иной причине, чисто шкурной. Лешкин отец, подстать деду, одному из первых сельских силачей, был также могуч телом, к тому же вооружен увесистым колом, совладать с ним доктору Мельниченко, вместе с приспешниками, будет не просто, если вообще возможно. Не смотря на то, что мужики они не хилые, против Лешкиного отца, были мелковаты. Впору было заключать пари, кто выйдет победителем из предстоящей схватки. Но людям было недосуг делать ставки, хотя каждый с интересом ждал, результатов драмы, должной вот-вот произойти.


Лешка видел, как уходил отец. Он знал, этот великан, что так любил качать его на руках, подбрасывая высоко-высоко, к самому солнцу, обязательно победит. И если бы он принимал участие в ставках, то поставил бы на отца все свои нехитрые богатства.


Пинком распахнув дверь докторской избы, отец грозовой тучей шагнул внутрь, сжимая в руках увесистый кол. Собравшаяся там теплая компания, ошалело, открыв рты и выпучив глаза, остолбенело, уставилась на вошедшего. Первыми пришли в себя санитары, резво, не смотря на обилие порожних бутылок с разбавленным спиртом, вскочившие из-за стола. В качестве оружия они прихватили массивные граненые бутылки, при удачном ударе которыми по голове, можно легко отправить человека на тот свет. Как по команде, взмахнули порожними бутылями, целясь в голову опасного посетителя. Но мгновением раньше засвистел, бешено вращаясь в воздухе отцовский кол, обрушиваясь на головы и плечи противников.


И закрутилась безумная, скоротечная схватка. Всего пару минут длилась она, но итогом ее были распростертые на полу, хрипящие, захлебывающиеся собственной кровью тела Свидера и Шалоумова, деревенских санитаров, бесславно завершивших медицинскую карьеру. Рядом с ними, на залитом кровью полу валялись так и не нашедшие цель граненые бутыли, и средь них обломки здоровенного кола, сломавшегося в пылу сражения об чью-то голову.


Доктор Мельниченко все это время просидел сиднем на стуле, не сделав попытки встать и помочь, верным приспешникам. То ли он настолько привык верить, что они самостоятельно справятся с любым непрошеным визитером, что не посчитал нужным вмешиваться, то ли он был настолько испуган и потрясен разыгравшейся на его глазах трагедией, что не мог пошевелиться.


Не шелохнулся он и тогда, когда рассудок кричал ему, — спасайся! Он продолжал все также сидеть за столом, ошалело, глядя в одну точку, и во взоре не было ничего кроме ужаса, парализовавшего волю. В его глазах отражался человек, пощады от которого ждать не приходилось. В самый последний момент Мельниченко попытался встать, оторвать от лавки задницу с обмоченными штанами, чувствуя, как что-то забурчало в животе, просясь наружу. Но ужас, сковавший все его существо, оказался сильнее предпринятых усилий, и тело грузно осело на лавку, смачно хлюпнув при этом.


А затем стол, единственная преграда между ним и смертью, пришедшей за ним в образе разъяренного сельского мужика, отлетел в сторону, и он оказался один на один с человеком, в глазах которого прочел смертный приговор. И он открыл рот, и закричал, вложив в крик весь ужас и отчаянье заполонившие его. Это был предсмертный крик зверя, в горло которого впился зубами, кровожадный хищник. Он визжал громко и пронзительно, вложив в этот крик всю душу, словно он мог его спасти. Он чувствовал, как вместе с отчаянным криком из его пятой точки вырывается неудержимый поток. Жидкий, липкий и неописуемо вонючий, остановить который он не мог, извергавшийся из задницы также стремительно, как и вопль из глотки.


Словно в замедленном кино, фельдшер Мельниченко видел, как приподнялась с пола для замаха здоровенная, обутая в кирзовые сапоги сорок восьмого размера, нога, как, описав в воздухе полукруг с бешеной скоростью устремилась к нему, прямо в рожу, в продолжающий истошно вопить, рот. А затем был удар, сбивший его с лавки, отбросивший в дальний угол избы. И все расстояние полета, подобно верстовым столбам было отмечено выбитыми зубами, щедро устлавшими пол. Редкий их представитель сумел уцелеть после столь плотного приложения тяжеленного сапога.


Ударившись головой о косяк, Мельниченко отключился, что было для него величайшим благом, ибо трусливое сердечко могло и не выдержать всего этого. Храбрый только в присутствии верных подручных, что корчились и хрипели на полу в лужах крови, на деле он был ничтожным и трусливым существом. Он не был таким здоровяком, как санитары, был длинным, как жердь, тощим, с писклявым голосом и вороватыми, трусливо — озирающимися, все время бегающими по сторонам, глазенками. Против Лешкиного отца, Мельниченко был никто, тля, слизняк, прикончить которого он мог одним ударом кулака. И этот самый удар, был рядом, сосем близко, в паре шагов от валяющегося без чувств, эскулапа.


Но эти несколько шагов, отцу пройти было не суждено. Резкая вонь, распространившаяся от места сидения до места падения медицинского светила, отрезвила изрядно замутненный алкоголем, мозг. Вонища резанула по глазам, заставила руки зажать нос, дала команду ногам унести массивное тело поскорее отсюда, из места, где ему грозит смерть от отравления ядовитыми газами. Вонь была настолько едка, мерзка и отвратна, что еще спустя неделю, несмотря на то, что окна и двери были распахнуты настежь, в дом никто не рисковал заходить, боясь задохнуться от вони. Люди, выносившие из избы бездыханные тела доктора и санитаров, не соглашались войти внутрь, даже под угрозой пистолета местного участкового. И только приняв на грудь по стакану ядреного самогона, перемотав лица толстенным слоем марли, дыша перегаром, дабы заглушить вонищу, пропитавшую все в избе, вошли внутрь.


Отец выскочил наружу, протрезвевший, жадно вдыхая чистый морозный воздух. Затем неторопливо закурил на крылечке, не обращая внимания на столпившихся за забором сельчан. Он просто курил и размышлял, уйдя в себя.


Куда-то бежать, где-то скрываться не имело смысла, все равно, рано или поздно, его обязательно поймают, и тогда наказание будет суровее, нежели сейчас. Оставалось одно, идти к участковому и чистосердечно во всем признаться. Мужик он нормальный, из местных, врага народа из него лепить не станет, а значит, есть надежда когда-нибудь, отсидев отмеренный законом срок, вернуться обратно, к родителям и сыну. Лешка вырастет без отца, но он обязательно вернется и посвятит ему всю жизнь, научив всему, что сам умеет.


Докурив папиросу и затоптав ее в снег, отец направился к избе участкового, чтобы там, во всем признаться. Дойти до нее, было не суждено, участковый собственной персоной спешил навстречу при полном параде. Вероятно, его уже успел предупредить кто-то из местных о трагедии, разыгравшейся в фельдшерском пункте. Встретив на пол дороге, он препроводил Лешкиного отца в колхозное правление, где и составил подробный протокол о случившемся.


До утра просидел Халявин в правлении, пока за не прибыли из города машины, с зарешеченными окнами для отца и санитарная для тех, кто подвернулся под его горячую руку. Молчаливые и угрюмые люди в мышиного цвета форме, усадили отца в машину с металлическими прутьями в палец толщиной на окнах, и увезли в город.


Сельский участковый уехал вместе с отцом и вернулся через неделю, рассказав сельчанам, ждущих с нетерпением новостей о его дальнейшей судьбе. Лешкин отец был уважаемым человеком на селе. Честный и справедливый, всегда готовый помочь любому, в меру возможностей и сил. И поэтому вся деревня молила бога о том, чтобы он остался жив, и получил по возможности, более короткий срок.


То, что он сделал, по мнению сельчан, было правильно. Быть может, он немного переборщил в праведном гневе, но зато хорошенько проучил доктора Мельниченко, и его вечно пьяную свору. В другой раз, наученные горьким опытом, они будут повнимательнее к пришедшим за помощью, людям.


Участковый был представителем власти, принятой в деревне с не любовью и едва прикрытой враждебностью, доходившей в прошлом до открытой конфронтации. Со временем отношения с властью нормализовались, вошли в обыденное русло. Участковый, назначенный на это место, был родом из Шишигино и по окончанию милицейской школы, в отличии от большинства сокурсников, всеми правдами и неправдами старающихся остаться в городе, попросился обратно, в деревню, из которой был родом. В сельскую глубинку мало кто рвался и поэтому его рапорт был удовлетворен начальством, и вскоре в селе появился новый участковый. Свой, из местных, он без городской предвзятости судил деревенские дела, борясь с местными правонарушителями.


Хотя, какие грехи могут быть в затерянной среди непролазных лесов деревушке. Потасовки среди молодежи на танцах, пьяные драки колхозников, да самогоноварение, с которым, как прекрасно понимал участковый, имевший в доме самогонный аппарат, о существовании которого никто и не догадывался, бороться бесполезно. Периодически, борясь за графу отчетности, он отлавливал пару-тройку особо ретивых самогонщиков, изымал орудия производства домашнего алкоголя и для острастки облагал штрафом. Колхозники от его рейдов особо не страдали. Штраф, налагаемый властью, был небольшой, а реквизированный самогонный аппарат, легко восстанавливался спустя пару дней. Спустя несколько дней, из домов, подвергшихся проверке участковым, вновь доносился привычный и родной для деревни, запах выгоняемого зелья. В пору было вновь заходить в эти дома, изымать агрегат и выписывать штраф.


Но участковый человек, трезво глядящий на мир. Он не пытался искоренить то что невозможно искоренить в принципе, бороться с чем также глупо, как и с ветряными мельницами. Строки сухих отчетов с приложением штрафных денег, раз в месяц уходившие в район, его вполне устраивали, позволяли жить спокойно, как и ему в частности, так и всей деревне в целом.


Наш Авдеич, так ласково звали его сельчане, уважая участкового и доверяя ему. Знали, что не обманет, не предаст, даже если ему будут грозить неприятности, всегда вступится за человека, если тот прав.


Не было у Авдеича необходимости ехать в город с Лешкиным отцом, но он поехал, чтобы на месте обрисовать истинное положение дел, подоплеку случившегося. Он старался поспособствовать тому, чтобы виновный получил меньшее из возможного наказания. Да и шутка ли, во вверенном на его попечении селе, произошло ЧП такого масштаба. Подобного не случалось в Шишигино многие десятки лет, куда уж там самогонщикам, гоношащейся молодежи, да деревенским забиякам. Тут дело куда серьезнее, и хорошо, если обойдется без политической подоплеки, которую так любят пришивать ко всему некоторые, не в меру ретивые следователи.


1.8. История браконьерства в Шишигино


Было конечно в деревне распространено, и иное уголовно наказуемое деяние, о существовании которого в области возможно и подозревали, но доказательной базы не было. Авдеич в ежемесячных отчетах, бодро рапортовал о том, что подобного нарушения у них нет, да и быть не может. Во вверенной ему деревне живут самогонщики, пьяницы и дебоширы, но они законопослушны, и в дружбе с Уголовным Кодексом РФ, который чтят.


Преступлением, отмеренным соответствующей статьей в Уголовном кодексе, было браконьерство. Охота, без соответствующего на то разрешения, на населяющую окрестные леса живность, будь то копытное, хищник с ценным мехом, или пернатая дичь. Не существовало, по мнению Авдеича, такого беспредела во вверенной ему деревне, хотя и имелось в каждом доме по стволу, а то и по нескольку. Многие из них остались еще от отцов и дедов, не мыслящих своей жизни без прогулки по лесу с ружьем на плече, и вкусной дичины к семейному столу. Не могли и местные женщины запретить благоверным столь доступный и прибыльный промысел. Каждой хотелось щеголять в лисьей шапке, шубе из медведя или волка, а также иметь множество других, радующих женское сердце меховых вещей, которые мог дать только лес, да старинное ружье в умелых руках супруга.


Браконьерство было неискоренимо, о чем прекрасно знал Авдеич, корни этого ремесла, которым занималось все мужское поголовье Шишигино, деревушки, затерянной средь бесконечных болот и топей, в дремучем лесу, уходили в такую глубь времен, что пытаться выдрать их, было не только бесполезно, но и смертельно опасно. Ловить браконьера нужно с поличным, в процессе преступного промысла. Нужно еще суметь доказать, что человек оказался в лесу с преступными намерениями завалить зверя, для дальнейшего использования в личных целях.


Но кто же сознается по доброй воле в собственной злонамеренности. Даже местные хлопцы, таскающиеся по лесу наравне с взрослыми с ружьями на плечах, не только такие же искусные охотники, как старшие товарищи, отцы и деды, но и такие же мастера плести красивые отмазки, к которым невозможно придраться. А если придерешься, то останешься в дураках, и будешь себя корить за вмешательство в жизнь примерных и законопослушных, сельчан.


Молодые сорванцы, с молоком матери впитали в себя охотничий инстинкт, умение выслеживать в лесу любого зверя, добыть его, или же заниматься тихой охотой, благо в здешних краях видимо-невидимо грибов, причем не все они съедобны. Поглощение некоторых из них, может закончиться для незадачливого грибника тесным общением с туалетом на ближайшие несколько дней. Но не все грибы так миролюбивы по отношению к тем, кто вторгается в их мир, и рвет все без оглядки, нередко купившись на праздничный глянец и внешнюю привлекательность. От некоторых представителей грибного семейства, ежели кто поимеет неосторожность отведать сего грибочка, можно было в одночасье протянуть ноги, предварительно изрядно помучавшись.


Здешние пацаны и девчата уже с пяти-шести лет, могли безошибочно отличить съедобный гриб, от гриба не очень съедобного, а то и вовсе ядовитого, даже если внешне они так схожи.


Испокон веков охота в здешних краях была под запретом, если кому и разрешалось побаловаться с ружьем на досуге то очень немногим.


В прежние, далекие от сегодняшних дней, имперские времена, окрестные леса были объявлены царской вотчиной, охота в которых запрещена строго-настрого. Назначенный районным головой лесничий с помощниками, денно и нощно сторожил царский лес, пресекая на корню любую попытку населения, разнообразить свой, не всегда обильный рацион, продуктами леса. Охота была разрешена не многим. В число избранных счастливцев входил районный голова и его гости, члены всевозможных комиссий и ведомств, с завидной регулярностью посещающие здешние места, чтобы в полной мере попользоваться провинциальным гостеприимством. Охота была обязательным пунктом в программе любой делегации. Гости всегда оставались в восторге от оказанного приема и покидали здешние места в самом благодушном настроении, увозя наверх благоприятные сведения и отчеты. А это новые привилегии, чины и ордена, а также существенные финансовые вливания в экономику края, щедрым золотым ручейком перетекающие в необъятные сундуки местного главы и приближенных к нему чиновников.


От отъезда одной делегации, до приезда другой, о Шишигино, как и о других глухих лесных селениях забывали напрочь, до очередной в них надобности. Единственные, о ком помнили и кому регулярно высылали деньги, это лесничие и их помощники. В районе прекрасно понимали, что от людей, оберегающих дичь в лесах, их рвения, зачастую зависит каковы будут отчеты очередной проверяющей комиссии, а следовательно денежные и иные прибыли здешнего высшего чиновничества.


Лесничие были служащими высоко оплачиваемыми, и одна из причин любовного отношения к ним властей, была описана выше. Их денежному вознаграждению, мог позавидовать любой государственный служащий среднего звена, работающий в департаменте районного главы. Но если на эти деньги и могли позариться, то занять вакантное место желающих было не много.


Слишком опасна была работа лесничего, слишком короток профессиональный век. Больше года, двух, в крайнем случае, трех лет, никто из них на столь доходном месте не задерживался, по крайней мере, в Шишигино. И хорошо если человек добровольно отказывался от места и уходил в другое, пусть менее денежное, зато более безопасное. Чаще всего человек просто-напросто исчезал бесследно. Уходил в лес по служебным надобностям, и пропадал бесследно.


Прямо-таки заколдованный лес, пожиратель людей, но не простой любитель человечины, а настоящий гурман, предпочитающий всем прочим блюдам, мужика в мундире лесничего. Причем лес-людоед пожирал человека целиком, с одеждой, обувью, ружьем. Переваривал вместе с костями и говном так, что не оставалось никаких следов, словно и не существовал этот человек вообще никогда. И все понимали, что искать пропавшего в лесной глухомани человека бесполезно, а облаченного в форменный мундир, бессмысленно.


И все-таки люди послушно выходили в лес, выгоняемые помощниками лесничего, тщательно прочесывали его, заглядывая в каждый овражек, в каждый кустик, за каждый камень. Поиски продолжались пару-тройку дней, а затем заканчивалась спасательная эпопея. По большому счету проводилась она не для того, чтобы что-то найти, а для отчетности. Когда же плановое мероприятие заканчивалось, измеренное необходимым количеством человеко-дней, деятельная активность, сменялась активностью другого рода, бумаготворческой.


Совместным трудом помощников лесничего составлялась официальная бумага, в которой по мере сил и возможностей, а помощники, в отличии от горожанина-лесничего, были местными мужиками, поэтому не шибко грамотными, отражались события последних дней, дата исчезновения начальника, начало и окончание поисковых мероприятий. Завершенная в величайших муках и с преогромным усердием бумага, ближайшей оказией отправлялась в канцелярию районного начальства.


Поскольку дело касалось леса, бумага ложилась на стол либо кому-нибудь из заместителей районного начальника, либо ему лично. Без волокиты и проволочек, столь присущих государственным заведениям, ставших их непременным атрибутом. Составленная сельскими мужиками писанина попадала на стол градоначальнику, в числе прочих, требующих непременного рассмотрения, бумаг.


Донесение из сельской глубинки прочитывалось в первую очередь. Во время прочтения сего шедевра писательской мысли, лицо районного главы морщилось, как от сильнейшей зубной боли. Большого начальник коробила не весть о безвременном исчезновении очередного безымянного лесничего, имени которого он до этого даже и не знал. Убивал высокого начальника стиль написания документа, его грамотность, а точнее полное отсутствие таковой. А иного и быть не могло, особенно если учесть, что авторами и составителями были малограмотные деревенские мужики, за плечами которых в лучшем случае пара классов сельской, церковно-приходской школы. Умение читать и писать было единственным обязательным условием для лиц, претендующих на место помощника лесничего. Районная власть предусмотрела и этот момент, словно заранее предугадав высокую смертность и текучесть кадров в лесном хозяйстве. И то, что неотесанным мужланам хоть иногда, но все же придется составлять бумагу об исчезнувшем начальнике.


Помощники лесничего гораздо меньше начальника, а потому на работе не горели, особой прыти не проявляли, оставив рвение для начальника. Они лишь выполняли его распоряжения и указания, и по возможности как можно медленнее, и неточно. Этим доводили непосредственного начальника до белого каления, заставляя его осыпать их самой грязной и непотребной бранью, подчас слышать которую не доводилось и людям, обитающим на дне общества.


Заслышав брань из уст любимого начальства, образованного умника могущего вести непринужденные беседы с любым высоким гостем, мужики только посмеивались в бороды. И назло ему, делали все еще хуже и медленнее, словно вознамерившись проверить, что сделает он, этот городской хлыщ, если его окончательно вывести из себя. Схватится за ружье, или нет, этот вопрос их интересовал больше всего.


И постоянно на него получали ответ. Хватался за ружье как миленький, когда мужики не в силах сдерживаться, бросали работу и уходили в избу пить квас. Оттуда, сквозь крепкие дубовые стены доносился их раскатистый, мужицкий смех. Закипевшее от бессильной ярости начальство хватало со стены ружье и патронташ с припасами и уходило в лес, в надежде словить кого-нибудь из сельчан, занимающихся незаконным промыслом. Вне закона была охота, расстановка капканов и силков, по несколько штук которых он находил практически каждый выход в лес, и безжалостно истреблял.


Но удача, как правило, оставляла его. Встреченные в лесу крестьяне занимались исключительно законным, не запрещенным властями делом, сбором грибов, ягод и лекарственных корешков. И хотя рожи у некоторых были самые что ни на есть разбойничьи, а глаза горели нездоровым, лихорадочным блеском беспрестанно шныряя по сторонам, и в их лукошках было не более пригоршни ягод, сделать он ничего не мог. Он был уверен, что где-нибудь поблизости, если хорошенько поискать, найдется ни одно припрятанное ружьишко. Причем недавно смазанное, заряженное и без сомнения принадлежащее этим странным, неестественным ягодникам и грибникам, с хищным, металлическим блеском в глазах.


Можно конечно поискать, пошарить в траве и кустах, и в случае удачи забрать ружьишко себе, поскольку оно непременно окажется бесхозным. Никто не признается, что это его ружье, иначе придется объясниться, что он с ним делает в лесу, вопреки установленным правилам, и что за подозрительные бурые пятна на куртке и штанах, так напоминающие пятна засохшей крови. Никому подобные объяснения не нужны, итог все равно один. Ружье будет конфисковано в соответствии с законом, а его хозяин заработает крупный штраф. Штраф настолько крупный, чтобы неповадно было в другой раз соваться в лес. На деньги уплаченные в качестве штрафа, можно купить в городе новое ружье, потому сельчане безропотно позволяли лесничему забрать и унести найденное оружие, отстаивать которое было себе дороже.


Лесничий любил неторопливо шарить по траве, по кустам, заглядывать на деревья, бросая быстрые взгляды в сторону подозрительных ягодников, которые как по команде, начинали кружить на одном месте, будто бы попалась им удивительная поляна, прямо-таки усыпанная залежами отборной лесной ягоды. И это их кружение вокруг да около, продолжалось ровно столько, сколько времени требовалось лесничему, чтобы найти спрятанное оружие, или дичь. Затем собрать все это, нагрузить на помощников, и удалиться восвояси, прошествовав мимо бросающих на него злобные взгляды мужиков. Он не мог отказать себе еще в одном маленьком удовольствии, с издевкой, заглянуть в не обремененные лесным урожаем, лукошки. Он готов был поспорить с кем угодно на месячное жалованье, что ягод там не прибавилось ни на горсть.


Заглянув мимоходом кому-нибудь в лукошко, презрительно фыркнув, в сопровождении нагруженных добычей помощников, лесничий возвращался в сторожку, где подчиненные сноровисто и деловито, занимались разделкой и приготовлением дичины. На сей раз не придуривались и делали все на совесть, ведь и им перепадал изрядный кусок с начальственного стола.


Можно было хоть каждый день баловаться дичиной, собирать потихонечку коллекцию из отобранных у мужиков ружей, если были бы помощники пошустрее да порасторопнее. С ними же все обстояло иначе. Лесничий частенько всерьез подумывал о том, что дернул его черт выбрать себе в помощники пусть и грамотных, а это основное условие для получения работы, но, наверное самых медлительных, ленивых и глупых, местных мужиков. Все, что ни поручал им сделать, делали через пень колоду, по возможности стараясь увильнуть от работы. Когда он звал их в лес, на облаву промышляющих браконьерством мужиков, они тотчас же находили занятие, активно начинали делать то, от чего совсем недавно отлынивали всеми возможными способами.


Лесничему не оставалось ничего другого, как ругнуться в сердцах отборным, витиеватым матом, плюнуть в сторону свалившихся на его голову охламонов, и, прихватив ружье, отправляться в лес, в одиночку. В одиночестве его пыл мгновенно иссякал. Иначе и быть не могло под сенью хмурых и темных, столетних сосен и берез, хранящих множество тайн, многие из которых печальные и кровавые. Много в лесу было болот, и иных гиблых мест, где сгинуть человеку бесследно, было проще простого. Сгинуть навечно, не оставив даже крохотного следа.


Побаивался лесничий во время одиночных вылазок в лес издеваться над мужиками, устраивать шмон и проверку. Старался в это время держаться от них подальше. Смелый в окружении помощников, становился серым, тихим и незаметным, оказавшись без них. По правде говоря, он бы вообще не ходил в лес в одиночку, но тогда бы пострадала его репутация, как беспощадного и бескомпромиссного борца с браконьерством. Помощникам только дай повод, тотчас растрезвонят по деревне о том, что начальник трус. Что без них и шагу ступить не может, лишившись их надежного плеча, предпочитает сиднем сидеть в сторожке, спрятавшись за крепкими, бревенчатыми стенами. В дальнейшем, нащупав слабину, вообще прекратят что-либо делать. Такого шанса он им дать не мог, поэтому, превозмогая страх и нежелание, ежедневно уходил в лес. В основном в одиночку и лишь изредка в сопровождении обалдуев помощников.


Оказавшись в лесу один, лесничий избегал встреч с мужиками, имеющими на него зуб, за его ревизии оружия и порчу браконьерского инвентаря, такого как силки и капканы. Оружие и предметы лова для многих сельчан были святыней, покушаться на которые кощунственное святотатство, с человеком способным на это, мужики поступали соответствующим образом.


Лесничий был прекрасно осведомлен о том, что здесь до него служили и другие, не менее, а возможно и более ретивые блюститель государственных интересов, и что ни один не ушел на пенсию по выслуге лет. Более того, вообще никто не ушел на пенсию. Слишком коротким был век лесничего в этих затерянных от мира, дремучих лесах. Они, как и он, работали с помощниками из местных, которые были также нерадивы и глупы, как и его собственные и всячески увиливали от своих обязанностей. Они тоже доводили начальство до белого каления, вынуждая выбираться в негостеприимный лес в одиночку, для поддержания дурацкой репутации на должном уровне. Но они были не столь хитры и изворотливы, как он, поэтому и прожили мало. Они и в одиночку не прекращали полицейских функций, разоружая мужиков, уверившись в собственном всевластии и безнаказанности.


Но вечно так продолжаться не могло. Места здесь дремучие и глухие, множество болот, и иных гиблых мест, словно специально разбросанных по лесу в таком количестве, чтобы в их глубине могли найти последний приют несговорчивые и вконец обнаглевшие товарищи. И как предполагал лесничий, многие из них не пустовали, заполненные людьми, в казенной форме.


Как все происходило на самом деле, он не знал. Это могли знать только мужики, с заросшими бородами лицами и звериным блеском в глазах, заставляющим невольно ежиться, даже когда он в окружении помощников, проводит очередной рейд против браконьеров. Они знают, наверняка, так как-либо сами участвовали, либо были свидетелями, либо слышали что-то обо всех этих темных делишках.


Они знают, но ничего не скажут. Они молчат. Они всегда молчат. И когда он рыщет по траве, шарит в кустах в поисках припрятанного оружия и дичины, и когда с гордо поднятой головой проходит мимо, ухмыляясь, и посмеиваясь над глупым мужичьем, решившим его перехитрить. Они молчат и ночью, чаще всего в полночь, или под утро, когда лесничий спит крепким сном, уносясь в мир цветных сновидений. Они молчат, но в полный голос говорят их ружья. Разом, со всех сторон. А потом все стихает, и ночные мстители также незаметно растворяются в заполонившей весь мир темноте, как и появились. И вновь тишина. Ничто не напоминает об их недавнем здесь присутствии. Разве что слегка примятая трава в десятке метров от забора, да горка стреляных гильз, да еще тишина после недавней канонады, становящаяся просто пронзительной. Да еще полное отсутствие стекол в жилище лесника, перебитая черепица на крыше, выщербены в столетних сосновых бревнах от застрявших пуль, да полное отсутствие сна у насмерть перепуганного лесного стража.


Хорошо, хоть красного петуха не пускали, не те времена. Боялись, что это не спишешь на несчастный случай, а значит неминуемое расследование, закручивание гаек и ворох иных проблем, которые никому не нужны. Это предупреждение, последнее китайское предупреждение. Сельчане делали два, в крайнем случае, три предупреждения, не больше. Затем на время наступало затишье. Сельчане выжидали реакции предупрежденного объекта. Примет ли намек к сведению, исправится ли, или же намек не пошел впрок.


Если урок не впрок и лесной служака вместо того, чтобы стать на путь исправления, начинал еще больше злобствовать, сельчане прибегали к крайней мере исправления непонятливого субъекта. Способ этот весьма жесткий и особо не афишировался. Просто лесничего, ушедшего очередной раз в лес в одиночку, подкарауливали где-нибудь у болота, или иного гиблого места. И там происходил последний, радикальный разговор, после которого одна из сторон, оказавшаяся в меньшинстве, а значит заранее обреченная на поражение, оказывалась на илистом и вязком дне болота, кормом для жаб, пиявок и прочей нечисти, обитающей в глухих и затхлых болотных глубинах.


Спустя пару-тройку дней, по заранее заведенному сценарию, начинались поисковые мероприятия. Все чисто формально, для отчетности, ибо никто не верил в положительный результат подобных поисков. О местонахождении пропавших мундиров и облаченных в них людей, могли бы многое рассказать жабы и пиявки, но не разумели люди их языка, да и тем до людей не было дела, кроме как в качестве закуски. Спустя несколько дней, из деревни уходило в районный центр, коряво составленное не особенно грамотными помощниками, специальное донесение. А по прошествии пары недель, в Шишигино прибывал новый ретивый служака в форме лесничего, и все начиналось по новой.


Лесничий, о котором идет речь, оказался хитрее и изворотливее своих предшественников, что и позволило ему продержаться в нарушение всяческих правил вместо обычных 2-3 лет, целую пятилетку. Он действовал иначе, чем его не всегда умные предшественники. Блуждая в одиночестве по лесу, он не рисовался, не выпендривался, не ходил гоголем. Он превращался в невидимку, маленькое серое существо, невидимое и неслышимое, но все видящее, и все подмечающее. И хотя его сторожку за это время уже трижды окрестили ночным огнем местные мужики, он продолжал свое дело, доводя местное население до сумеречного состояния.


Он был невидим и неслышим в лесу, но вездесущ и понятлив. Он выслеживал мужиков возвращающихся с охоты с добычей. Сопровождал их, незримо, незаметно, до выхода из леса, дабы убедиться в том, что добытая браконьером дичина не будет припрятана до лучших времен, а прямиком направится в жилище удачливого охотника. Убедившись в этом, приступал к финальной части плана.


Вернувшись обратно в сторожку, пинками поднимал дрыхнувших по обыкновению в его отсутствие, помощников. Застуканные на месте преступления, заспанные, с помятыми лицами, они нехотя тащились за ним. Утешала одна-единственная мысль, их старания и безвинные мучения все же окупятся, и наградой за их злоключения будет прекрасный мясной ужин, из заготовленной кем-то из сельчан, дичины.


Справедливости ради следует отметить, что начальник ни разу не погнал их в деревню порожняком. Каждый визит имел по завершению и дичь, недавно освежеванную и разделанную, самогон в уплату штрафа, яйца, огурцы, картошка и много других съестных припасов, скрашивающих их существование. Если бы не обильная жратва и дармовая выпивка, они бы давно сбежали в город, на более сытные хлеба.


Они приходили и забирали у сельчан приготовленное к жарке или тушению мясо, чтобы приготовить его для себя. В спину им неслись беззвучные проклятия ограбленных хозяев, которые помощников не касались, а если и касались, то только вскользь. Вот лесничему, доставалось по полной программе. Если бы каждый, отпущенный в его сторону мат имел даже незначительный вес, от их количества, он превратился бы в расплющенную лепешку. На его счастья проклятия были всего лишь бессильным сотрясением воздуха, и ничем более.


Нагруженный добычей он уходил прочь, с тем, чтобы несколько дней спустя вновь навестить деревню и наказать очередного удачливого охотника, надолго испортить тому настроение, да и саму жизнь. Он не мог нарадоваться на придуманную им же методику, позволяющую безбедно жить, получать премии за отменную службу, подарки от начальства к праздникам. Она же позволила ему намного пережить предшественников, заправлявших здесь раньше.


Он уже настолько уверился в собственной безнаказанности, что всерьез вознамерился жить если не вечно, то по крайней мере достаточно для того, чтобы уйти на пенсию по выслуге лет, став первым и пожалуй единственным лесничим добившимся подобного в этих глухих местах.


Все казалось, говорило в пользу его теории, но однажды, уйдя один в лес, он больше не вернулся. Специалист по выслеживанию двуногой добычи, был кем-то выслежен и отловлен для серьезного разговора. О месте его последнего пристанища знал один лишь лес, да населяющие его твари, из тех, что плетут под его сенью, извечный хоровод жизни.


Прошли годы. Империя уступила окрестные леса помещикам, сделав их дворянской собственностью. Новые хозяева лесных угодий не преминули утвердить и еще более ужесточить имперские законы, касающиеся права собственности на лес. Они вообще запретили крестьянам заходить в лес по любой надобности. Все в лесу принадлежало помещику: и зверье, обитающее там, и ягоды-грибы, целебные травы-корешки. Даже валежник и хворост стали собственностью местного дворянчика, только он имел право распоряжаться и пользоваться богатствами леса. Ежели крестьянину охота получить что-нибудь из лесных даров, то, пожалуйста, плати.


Но крестьяне испокон веков привыкли брать все из леса даром, не взирая на его многочисленных хозяев и хозяйчиков. Кто бы это ни был, царь сидящий на троне в Москве за тридевять земель отсюда, или его холуи, князьки и бароны, ставшие велением царского указа, хозяевами леса. Окрестные леса с незапамятных времен, когда не было ни царей, ни князей, ни прочей знати и всем управлял Совет Мудрейших, принадлежали всем жителям деревни. В то время никому и в голову не приходила мысль устанавливать запреты на посещение леса. Лес, до последней ягоды и гриба, принадлежал всем, и это было непреложной истиной, с которой никто не спорил. Поэтому сельчане всегда плевали на запреты и препоны на пути в лес.


Помещики усилили лесничество за счет придворных холуев, которые подобно собачьей своре действовали сообща, цепко и злобно. Но и собачьи стаи, даже самые сильные и свирепые, нередко бывают биты, и бегут с поля боя, поджав хвосты.


Помещичьи своры из прислуги и холуев призваны были следить за соблюдением порядка в лесу, чтобы ни один мужик, или баба, не посмел беспошлинно хозяйничать в барских угодьях. Помещичьи ватаги отличались злобой и особым цинизмом, с которым обращались с пойманными в лесу нарушителями царского указа. И им было все равно кто перед ними, мужик с подстреленным зайцем или глухарем, или бабенка с корзиной грибов, или ягод.


Расчет с нарушителями закона был прост. С пойманного с поличным тут же снимали штаны, укладывали на землю мордой вниз и от души полосовали, сломанными тут же прутьями, толщина которых зависела от настроения откормленных молодчиков. А затем начиналась порка, долгая и беспощадная, до тех пор пока им не надоедало, пока руки не уставали отмахивать вверх-вниз. Подопечные уже давно ничего не чувствовали, лишившись сознания, только тела продолжали конвульсивно вздрагивать от сыпящихся на них со всех сторон, хлестких ударов. Спины несчастных представляли собой сплошное кровавое месиво, содранная кожа ошметками свисала с тела, кровью было залито все вокруг.


По окончании экзекуции, подвергнутые жестокому наказанию бабы и мужики, наскоро приводились в чувство водой из ближайшего болота.


Приведенного в чувство, избитого до невменяемости человека, который не мог даже пошевелиться, пытались поднять на ноги. Но заставить подвергшегося жестокой экзекуции человека идти было невозможно. Чертыхаясь и матерясь, господские прислужники укладывали их в наспех сделанное некое подобие носилок, и несли через всю деревню, для вящей убедительности и наглядности, чтобы другим неповадно было баловать в барских лесах. Нарушители доставлялись прямиком в барскую усадьбу, где несчастных после порки, ожидало еще и моральное наказание.


Суд барский был скор и не отличался особой оригинальностью. Приговор был известен заранее, как и то, что попавшемуся с поличным, надолго отобьют охоту на посещение леса, по крайней мере, на ближайший год. Первые два-три месяца человек пролежит на брюхе не в силах не только подняться, но даже перевернуться самостоятельно на бок. В таком состоянии не может быть и мыслей о походе в лес, когда организм кричит от разрывающей тело, боли.


Когда выпоротый начинал двигаться, ему приходилось изрядно шевелиться, чтобы выплатить барину назначенный им штраф, вытягивающий жилы из человека. И люди вытягивались в струну, отказывая себе в самом необходимом. Порой приходилось продавать из дома последнее, влезать в долги к друзьям и знакомым. Делалось все для того, чтобы погасить наложенный барином драконовский штраф, в назначенный срок.


Только так можно было избежать дальнейших проблем. Своевременная неуплата штрафа могла обернуться тюрьмой. Если же проштрафившийся был молод и здоров, участь его могла быть намного горше. Хуже тюрьмы могла быть только армия, рекрутский набор, в который барин по разнарядке, регулярно отсылал необходимое количество мужиков. И хотя случалось такое не часто, даже не каждый год, но каждый человек мужского пола, годный по возрасту и по состоянию здоровья для армейской службы, как огня опасался подобной участи. Прослужить 25 лет, это самое ужасное наказание, какое только может представить самый изощренный ум.


И поэтому они рвали жилы, крутились, как могли, выцарапывали, вырывали зубами необходимую сумму для совсем обезумевшего барина. Слишком высока была цена за худющего зайца, худосочного глухаря, или пригоршни-другой лесной ягоды. Если бы с этой деньгой, что сдирал с них, пользуясь страхом сельчан перед рекрутчиной, да отправиться на городской рынок, то ягод и грибов можно было накупить целый воз, а на сдачу прикупить кроличью тушку, да не одну.


Но люди терпели и платили, а господские ватага вошедшие в раж от вседозволенности и безнаказанности, продолжали злобствовать. Но беспредел был не вечен. Срок их жизни был еще более ничтожен, чем у имперских лесничих, так нелюбимых народом. Но по прошествии времени, в сравнении с барским произволом, о них вспоминали, чуть ли не с любовью. Господские ватаги хоть и состояли из 3-5 человек, но были еще более недолговечны, чем их одинокие предшественники. Мужики терпели. Терпели до поры, до времени, а затем оружие, которое имелось в каждом доме, перенацеливалось. Теперь добычей было не лесное зверье, а зарвавшиеся двуногие беспредельщики. И только болота, знали об участи очередной исчезнувшей ватаги господских холуев. Но болота умели хранить секреты не менее крепко, чем закаленные жизнью и лишениями, сельчане.


Побуйствовав немного, погоняв по лесу людей для порядку, оторвав от повседневных дел и забот, осознавая всю бессмысленность и тщетность потуг, помещик успокаивался. Его мысли были заняты тем, как сколотить новую ватагу, что своими действиями, будет приносить ему стабильный и ощутимый доход. Но сделать это было не просто, требовалось много времени и средств. Порой это затягивалось на несколько месяцев, а при благоприятном для мужиков, и неблагоприятном для барина стечении обстоятельств, могло затянуться на целый год.


Это время было, пожалуй, лучшим в жизни села. Каждый его обитатель, в меру сил и возможностей, стремился наверстать упущенное за время вынужденного сбережения, когда все делалось по-тихому, скромно, с опаской. Кто-то готовился впрок, а кто-то стремился покрыть издержки от барской дури, имев неосторожность попасть в руки холуев, и на собственной шкуре испытать их гостеприимство. А затем еще быть участником и главным действующим лицом в барском спектакле о правосудии.


В это благодатное время, трудно было встретить кого-нибудь на селе. Людишки, не занятые неотложными, не терпящими отлагательства делами, все свое время предпочитали проводить в лесу, собирая бесстрашно и беспошлинно грибы, ягоды и целебные коренья. Мужики добывали на пропитание барскую же дичь, которой в окрестных лесах водилось превеликое множество, начиная от вездесущих зайцев, кончая лосями и кабанами. Не забывали мужики в это время и об эстетической части охоты, истребляя лисиц, волков, куниц и прочих обитающих в лесу, обладателей ценного меха. Добывалась пушная дичь на радость женам, приданное дочерям, на волчий тулуп для сына, и для себя, любимого. В лесу, от вошедших в раж мужиков, стояла беспрестанная канонада, лес был пропитан пороховой гарью и запахом крови. Все что шевелится, ползает и летает, становилось добычей Шишигинских мужиков, пока уцелевшим звериным особям не приходило в голову убраться из этих, ставших опасными для жизни, мест. Куда-нибудь подальше, вглубь леса, за Чертову Топь, куда не рисковали отправляться в погоню за ними, даже самые отчаянные охотники. Уж очень нехорошая слава была у того места, слишком много легенд и преданий было связано с топью, убедиться в том, врут они или нет, ни у кого не было ни малейшего желания.


К тому времени, как помещик сколачивал новую, боеспособную и готовую к решительным действиям ватагу, заканчивалась эпопея вольготной жизни сама собой. Грибы и ягоды были собраны, целебные коренья выкопаны, а дичь, некогда в изобилии населявшая здешние леса, была частично выбита, а частично изгнана с привычных мест обитания. Теперь в лесу делать было нечего, все, что можно было взять оттуда, было взято. До наступления нового сезона, можно спокойно отдыхать, полеживая на печке, грея бока и посмеиваясь над глупым барином и его приспешниками. Носятся ущербные по лесу подобно оголодавшим псам, рыскают по овражкам и колкам, в надежде на поживу. И в итоге оказываются в дураках, так как лес безнадежно пуст в ожидании грядущей весны.


Весной все наполнится жизнью, живность ушедшая осенью из ставшего смертельно опасным места, все позабудет и непременно вернется назад, притащив за собой выводок потомков. К лету они подрастут, нагуляют жир. И только тогда можно будет попытаться рискнуть, оставить в дураках барскую свору в надежде разжиться свежей дичиной, тем более вкусной после зимних заготовок.


А зимой можно целыми днями спать, бездельничать и только есть, да заниматься в перерывах между трапезами с бабой воспроизводством себе подобных, увеличивая крестьянский род. Мяса и грибов, насушенных, намаринованных и сохраненных прочими хитрыми способами, было хоть отбавляй, чтобы не знать ни в чем отказа на протяжении многих месяцев.


Мужики и бабы мирно полеживали на печи, наслаждаясь спокойным и неспешным течением жизни, неторопливо ожидая прихода хлопотной весны, барин торопил весну, не в силах ее дождаться. Ждал он и новых вливаний в казну, к которым привык, что так внезапно прекратились в черный для него день, когда сгинула бесследно в лесу, очередная барская ватага. Барин считал уныло тянущиеся дни, с каждым прожитым днем озлобляясь все сильнее.


И когда весна все-таки приходила, солнце снисходило на мир, щедро одаривая своими лучами, растапливая лед, освещая все, чего касалось, все вокруг улыбалось и пело. И только одно лицо оно не могло осветить и согреть, застывшее лицо барина, растопить лед в сердце, поселившийся там холодной зимой. Так и бродил он мрачнее тучи до тех пор, пока в барскую усадьбу не попадал первый из нового в наступившем году, браконьерского пополнения.


Барин расцветал. В глазах, казалось уже навсегда потухших и холодных, зажигался лучик жизни. Он рождался заново, преображался буквально на глазах, бурлил от переполнявшей его энергии. Он даже оказывал неслыханную честь гостю, вернувшему его к жизни и деньгам, звон которых барин так любил. Звон монет для него был гораздо слаще самых прекрасных певунов. Он собственноручно укладывал пойманного с поличным крестьянина на землю, сдирал с него рубаху и штаны и доставал из-за голенища высоких хромовых сапог, любимую плеть. По такому особому случаю, зная его потребности и привычки, самый первый барский гость доставлялся в усадьбу своим ходом, в первозданном, еще не тронутом плетью, виде.


Ни одного тумака, ни одного подзатыльника не перепадало на счет пойманного селянина. Все интересное ожидало его впереди, подарок для гостя нетерпеливо подрагивал в барских руках. Подарок был красноречив и хорош, чтобы о нем рассказать поподробнее. Любимая барская плеть с витой, покрытой резьбой, деревянной ручкой, с плетеными кожаными ремнями, на раз сдирающими человеческую кожу. В кожаные ремни были вплетены свинцовые пластины и колючие металлические шарики, оставляющие на теле долго не заживающие, кровоточащие раны.


Но как показало время, никто и никогда из «счастливчиков» вкусивших барской плети, ни разу не пожаловался, не состряпал душещипательной писульки в районную канцелярию, об изуверстве местного дворянчика с садистскими наклонностями. И этому было весьма банальное объяснение. Молчали люди потому, что говорить уже не могли, как не могли дышать, пить, есть. Они были безнадежно мертвы.


Развороченное ужасной плетью в клочья, тело несчастного передавалось родственникам для последующего погребения. В качестве компенсации за смерть, барин по доброте душевной и широте натуры, милостиво прощал долг запоротого крестьянина, не взыскивая ни гроша. Более того, от щедрот своих, выделял из леса досок на гроб, да рубль на водку. Облагодетельствовав семью убитого, помещик спал спокойно. Совесть его была чиста, свой человеческий долг, он заплатил сполна, полновесным рублем.


Особенно любил барин, когда первой ему в руки попадалась деревенская молодуха. Такую возвращали родственникам для погребения не сразу. Сперва, пару-тройку дней с ней тешился барин, а когда она наскучивала, выбрасывал ее как ненужную вещь, вон из своего дома. Выброшенную на улицу молодуху, которой вволю натешился барин, прибирали к рукам его многочисленные приспешники, используя ее самым безжалостным и бесстыдным образом.


Несколько месяцев пролетали для нее, как один непрерывный кошмар, в бесконечной череде переходов из рук в руки. Спустя несколько месяцев такой собачьей жизни, из пышущей здоровьем и румяной молодухи, приятной лицом и фигурой, она превращалась в сморщенную, тощую, изнуренную старуху, с навсегда застывшим ужасом в глазах.


Когда она теряла последние остатки былой красоты и от нее с презрением отворачивались даже самые низкие помещичьи челядинцы, ее выставляли за ворота усадьбы. Вышвыривали вон, как запаршивевшего, шелудивого пса. Напоследок барин с издевкой говорил замученной и изможденной женщине о том, что она рассчиталась за долг сполна, и ничего ему более не должна. Он барин добрый, и не злобив, не злопамятен, а поэтому прощает ее и отпускает с миром, и даже жертвует ей, от щедрот своих рубль денег, пускай деревенщина помнит его доброту.


Под язвительный смех челяди, опозоренная и опустошенная женщина, превратившаяся из симпатичной, разбитной молодухи в старую развалину, уходила прочь. С невидящими глазами, зажав в иссохшей руке, барскую подачку, серебряный рубль.


Спустя несколько дней ее находили в лесу браконьерствующие охотники, продолжающие испытывать судьбу. Или же ее находила охотящаяся на крестьян помещичья ватага. Рубль валялся у ног, покачивающегося на ветке тела, загубленной барским гостеприимством, бабы. Рубль возвращался к барину и как говаривали злые языки, спустя некоторое время перекочевывал в руки очередной несчастной жертвы, изуверской барской любви. Тело повешенной предавалось земле, там, где и было найдено. Никто не обременял себя заботами по доставке тела на кладбище для последующего его захоронения по христианскому обычаю.


Разговоров по случаю очередной страшной находки, в деревне хватало недели на две, от силы на месяц, затем разговоры постепенно сходили на нет, а вскоре про этот случай забывали напрочь. Новые события, на которые столь богат мир, в котором правил самодур-помещик, вычеркивали из жизни, события минувших дней. И только разговор о серебряном рубле, страшном кусочке металла, время от времени всплывал среди сельчан. Они гадали, кто из здешних молодух окажется его очередной, несчастной обладательницей.


1.9. Шишигинские помещики


Барская усадьба горела не единожды, и не единожды подвергалась обстрелу. Не один из здешних помещиков не заживался на этом свете слишком долго, торопясь поскорее увидеться с предками-изуверами, опередившими его по дороге к Богу. Не смотря на быструю смену властителей здешних мест, род их не прерывался, настолько были они плодовиты. Шишигинские помещики славились не только изуверством и самодурством, но и своими сексуальными подвигами. Как говаривали злые языки, а они, как правило, были самыми информированными, каждый из местных бар, имел не одну, положенную по божьим и человеческим законам супружницу, а, по меньшей мере, две, а то и три, отсюда и такая плодовитость. Правда все это могло быть просто досужими разговорами и сплетнями, за которыми и нет ничего, но при взгляде на многочисленное потомство, живущее в усадьбе, начинало казаться, что в этих россказнях определенно что-то есть. Одно из двух, либо официальная супруга местного дворянчика плодовита невероятно и каждые 9 месяцев, словно на конвейере поставляет супругу очередного наследника, или наследницу, либо в досужих сплетнях и разговорах есть рациональное зерно.


Но сколько бы жен не приходилось на долю здешнего помещика, одно можно было сказать с уверенностью, все его отпрыски были родными детками. Они походили на папашу не только внешне, но и внутренне, такие же изуверы и самодуры. С раннего детства, при молчаливом отцовском согласии и одобрении, отрывали крылья и головы мухам, разоряли птичьи гнезда, а самих птиц ловили в силки для последующего умерщвления. Истязали и убивали котов и кошек, коих невероятно много, порой изрядно одичавших, водилось на территории барского имения.


Папаша лишь одобрительно покрякивал, наблюдая их детские забавы, как они лупцуют и таскают за волосы за малейшую провинность, детей прислуги, участников их не по детски жестоких и кровавых, игр. В сердце барина закрадывалась гордость за грядущую смену. Они не посрамят родового имени, когда настанет их черед управлять имением, наводя в нем порядок безжалостной рукой. Они не подводили, не срамили папашу-изувера, впитав с молоком матери всю ту жестокость, коей был пропитан сам воздух в имении, руководствуясь исключительно злобой в повседневной жизни.


Каждый новый правитель Шишигино, был не лучше предыдущего. Конец барскому беспределу и дурости положила первая народная революция, длившаяся два года и ознаменовавшаяся полным крахом большевистского восстания, усеявшего страну трупами. Спустя десятилетие случилась вторая, более удачная революция.


Победа ей досталась в силу различных обстоятельств, наиглавнейшим из которых была затянувшаяся, далеко не победоносная война, катастрофически ослабившая некогда великую державу. В армии началось разложение, а в обществе брожение, чем удачно воспользовались большевистские лидеры, для осуществлении корыстных планов.


Первая революция, окончившаяся поражением большевиков и примкнувшего к ним рабочего люда, огнем и мечом прошлась и по здешним, удаленным от цивилизации, дремучим местам. И этот огонь был очистительным в прямом смысле слова.


В одну из ночей, местные мужики при помощи пришедшей из города вооруженной рабочей дружины, в кожанках и с красными повязками на рукавах, предприняли самую удачную за последнюю сотню лет попытку покончить с осиным барским гнездом, вместилищем порока, разврата и бесчеловечной жестокости. Барская усадьба была окружена и вскоре ярко горела, несмотря на отчаянное сопротивление барчуков и челяди, укрывшихся за прочными дубовыми стенами усадьбы, огрызавшихся оттуда ружейным огнем. Немало горожан-рабочих, нашли последний приют под стенами усадьбы. Не мало и местных мужиков сложило здесь свои головы. Но главное было сделано. Барская усадьба, вместилище жестокости и порока, была сожжена дотла, вместе со всеми ее многочисленными обитателями. Никому не удалось спастись. Все, от мала до велика, барчуки, и кормившаяся при них челядь, остались внутри сгоревшей усадьбы, либо у ее стен. Никому не удалось покинуть пределов усадьбы, чтобы поведать миру историю о том, как жесток русский бунт, как суров и беспощаден доведенный до крайности мужик.


Барчуки и барыни, дети, и родственники, вместе с челядью приняли смерть в огне, до последнего момента не веря в неизбежное. Они верили в то, что придут им на помощь полиция и войска, и накажут по всей строгости бунтовщиков, дерзнувших поднять руку на богом данных хозяев. А уж они потом добавят и от себя, замучив, перевешав и посадив на кол половину жителей Шишигино, с которыми они были так непростительно добры. Не знали они, да и не могли знать того, что нет уже ни полиции, ни войск, что власть в стране изменилась, и правят теперь миром эти самые, прокопченные заводской сажей до черноты люди, в потертых кожанках, с красными тряпицами на рукавах и оружием в руках.


Слишком долго надеялись барчуки на помощь извне. А когда огонь стал невыносим, они, наконец, осознали, что бесполезно ждать помощи извне. Нужно было спасать свои жизни, уносить ноги из пылающего пекла. Они попытались прорваться, не предполагая, насколько тесным окажется кольцо, в которое они оказались зажатыми доведенными до отчаянья, взявшимися за оружие людьми. Они выбегали из огненного ада и тут же попадали в ад свинцовый, и не было из него спасения. Невидимый враг, взявший их на прицел, не знал пощады и бил без промаха.


Напрасно падали на колени некогда гордые и холеные барышни, еще вчера обращавшиеся с людьми, как с последними тварями, заслуживающими только плетей. Холодные красавицы с ледяным сердцем, неприступные недотроги, стоя на коленях, умоляли столь презираемых ими людей о милости, готовые заплатить за нее любую, даже не сопоставимую с дворянским достоинством, цену. Их стройные, точеные тела заманчиво просвечивали сквозь полупрозрачные покровы ночных сорочек и комбинаций, словно призванные смутить нападавших, которые были мужчинами, соблазнить, спасти жизни их обладательницам. Но и в этом они жестоко просчитались. Не смотря на то, что тела были так соблазнительны и желанны, никто на них не позарился, слишком велика была ярость и злоба народная, слишком долго вынашивался в сердцах план жестокой мести бессердечным обитателям усадьбы.


Не помогли даже поднятые на руках высоко над головами, с мольбой пощадить хотя бы их, младенцы. Слишком хорошо знали люди помещичье племя, слишком долго терпели его выходки. Сегодняшней ночью они твердо решили раз и навсегда выполоть сорное племя из здешней земли, выжечь огнем, и предать забвению, чтобы и памяти не осталось об изуверском роде, некогда свивших здесь черное, воронье гнездо.


И они выполнили обещание. От усадьбы не осталось и следа. Все, что могло гореть, сгорело в очищающем пламени, что не могло гореть, было разломано и разбросано на сотни метров окрест, чтобы ничто не напоминало о существовании здесь имения, причинившего людям столько зла. Все, что осталось от барского рода и их прислужников- холуев, было свалено в общую яму, обильно засыпано сверху известью и утрамбовано землей.


Дождливые месяцы довершили дело стирания старинной барской усадьбы с лица земли. Вскоре, ничто не напоминало об ее существовании, разве что встречающиеся время от времени кирпичи от кладки стен, да редкие серые булыжники мощеной мостовой, некогда украшавшие центр усадьбы. Ценный булыжник, привезенный сгинувшим ныне хозяином издалека, стоивший уйму денег, вытянутых поборами из крестьянского люда. И теперь крестьяне по возможности возмещали понесенный ими некогда ущерб, перетаскав, домой на хозяйственные нужды, практически весь кирпич и булыжник, что оставался на месте разоренной барской усадьбы.


Более двух лет пустовало вакантное место хозяина крестьянских душ. Успела схлынуть, захлебнувшись народной кровью, первая революция, устлавшая страну горой расстрелянных тел, украсившая бескрайние российские просторы вереницей угрюмых, раскоряченных виселиц, с вытянутыми на них телами радетелей за народное благо. Вернулись в мир старые порядки и прежние власти, а в Шишигино правители так и не объявлялись. И лишь к исходу третьего года со злополучной для былых правителей ночи, объявились наследники здешней земли.


В первую очередь они принялись строить и обустраивать барскую усадьбу. Крестьяне настороженно приняли нового помещика, присматриваясь к нему, что за человек, чего от него можно ожидать. Слишком недоверчиво относились люди к дворянскому корню, который они с таким трудом и кровью, выкорчевали без малого три года назад. Да и привыкли они за последние годы обходиться безо всяких управителей, устанавливающих свои законы, взимающие с нарушителей оных, драконовские штрафы.


Но открыто возмущаться и мешать новому помещику не рисковали. Слишком сильна, как никогда, была сейчас полиция и армия, слишком скор и суров был их суд, в котором малейшее неповиновение власти, каралось смертью. В случае провинности одного, кровавыми слезами могли умыться многие. И с этим ничего нельзя было поделать, и не от кого ждать помощи. Товарищи, в поношенных кожанках, с красными повязками на рукавах остались в прошлом. Они где-то там, позади, с дыркой в груди, или в голове, или же распяты на украсивших российские дороги, виселицах. А может им повезло и они остались живы, и теперь в робе каторжника, с прикованным к ноге ядром, где-нибудь на Севере добывают ценную руду, харкая кровью и умирая от страшных и непонятных болезней.


Оставалось ждать, стиснуть зубы и молчать, в ожидании того дня, когда вновь заговорит оружие народного гнева. И крестьяне молчали, приглядываясь, готовясь к худшему.


Но видимо изуверский корень местных самодуров-помещиков оказался изрядно разбавлен отдаленным родством, пришедшим на смену правителям Шишигино. А может быть, прокатившаяся по стране и унесшая тысячи жизней кровавая революция, научила дворянство чему-то, вправила вывихнутые от безнаказанности мозги. Возможно, они на подсознательном уровне опасались повторения самого кровавого за многовековую российскую историю народного бунта, окончание которого было непредсказуемо. Что касается отдельных помещичьих семей обитающих в удаленных от обжитых мест поместьях, тут можно с уверенностью говорить о том, что в случае повторения подобного, им ничего хорошего не светит. Если даже власти и поспешат на помощь, то будет уже слишком поздно.


Поэтому лучше не гневить местное население, быть с ним помягче, кое-где даже ослабить гайки затянутые до предела предшественниками. Те самые гайки, что сорвались с резьбы, изничтожив под корень родовое гнездо. Глядишь и людишки перестанут глядеть на тебя волком, в ожидании подходящего момента, чтобы пустить ненавистному помещику пулю в спину. Если по умному, по деловому подойти к управлению селом, можно организовать дело так, что люди сами понесут и деньги, и все прочее. И при этом все будут делать с охотой, без злобы.


Двоюродный, а может троюродный брат сгинувшего в огненном пекле последнего правителя Шишигино, оказался человеком весьма разумным и просвещенным. Истинный сын своего времени, в отличии от изувера родственника, погрязшего в косности мышления, где-то в дремучей толще веков, за что так жестоко и поплатился.


Новый помещик не был по своей сути реакционером, человек широких взглядов и устремлений. Он изменил в глазах сельчан облик помещика и методы правления, отменил многое из того, что породил его предшественник. Законы сделал более либеральными и понятными простому люду. И люди успокоились, и сами несли в помещичью усадьбу деньги, продукты, и прочие нужные помещику вещи и припасы. Они воспринимали его существование, как неизбежное, но вполне терпимое зло, с которым не нужно бороться. Ибо зло это тихо сидит за стенами усадьбы, не высовывая жала за его пределы, не отравляя ядом жизнь окружающих.


Крестьяне по-своему любили нового помещика и его семью, не сделавшую им за годы совместного сосуществования, большого зла, за которое стоило бы отомстить с оружием в руках. Люди не любили их, но по-тихому, как не любили власть любого цвета и масти. И их, было искренне жаль, когда над страной вновь прокатилась революция и опять пришли в Шишигино люди в поношенных кожанках, с револьверами в руках. Без суда и следствия, руководствуясь собственными законами и устремлениями, они повесили на воротах барской усадьбы помещика, и его семью, посчитав на том свою миссию выполненной.


Народ безмолвствовал, как привык это делать всегда, когда власть менялась. Никто не попытался подсобить в казни помещика-кровопийцы, о чем говорил в длинной и напыщенной речи оратор, облаченный в старый, изрядно поношенный кожан, с длинными, давно немытыми и нечесаными волосами, с лихорадочным блеском в глазах.


Знал бы он, как ни любили жители Шишигино всего, что делалось от их имени и для их блага властью, какой бы она ни была. Чувствовали сельчане, что и при новой власти, жизнь будет не лучше, чем при предыдущей, а может даже хуже. Как показало время, они оказались правы, на собственной шкуре ощутив заботливость советской власти, всю прелесть которой в полной мере вкусил и Лешкин дед.


Сельчане не помогали пришлым комиссарам вешать помещика с семейством, но и не препятствовали, тем более, что сделать это было бы весьма затруднительно, если принять во внимание направленные на них револьверы. В глазах прибывших из города товарищей, горели решимость и фанатизм, стремление довести начатое до конца.


Новая власть, вопреки мнению мужиков, уверенных в ее мимолетности, все-таки устояла, укрепилась, и надежно осела по всей бескрайней России. Прошла испытание на прочность гражданской войной, и прочими большими и малыми войнами и вооруженными конфликтами.


Советская власть, поставила на охрану лесов, в которых так же, как и канувшая в небытие власть любила охотиться, своих людей. Из крестьян, и рабочих, променявших заскорузлый и промасленный комбез, на новенькую, мышиного цвета, форму. И они были в родстве с народом, понимали его мысли, устремления и чаянья. И хотя новые власти установили свои законы, направленные на охрану лесных богатств, на местах они выполнялись кое-как. На их соблюдение смотрели сквозь пальцы, слишком далек и непонятен был их автор, а его представители редки в здешнем захолустье.


1.10. Крах карьеры Авдеича


Местные блюстители законности, — участковые инспектора, призванные наблюдать за порядком в здешних краях, чтобы мужики не шалили, не баловали с оружием в окрестных лесах, относились скорее формально к возложенным на них обязанностям. Они умело и споро составляли, а затем отправляли в район многочисленный отчеты о проделанной работе, с благоприятной для себя, любимого, отчетностью. На основании их, кто-то там, наверху, получал очередные звезды на погоны, прибавки в жалованье, и очередные месяцы вольготной жизни, спокойной от проверок.


В их краях браконьерства нет и быть не может, советская власть людей перевоспитала, научила соблюдать законы, установленные мудрым, народным правительством, направленные на человеческое благо. Любил и Авдеич выводить красивым почерком подобные слова в очередном, отсылаемом в район отчете, об уровне преступности на вверенной территории. Особенно приятно было делать это, держа одной рукой ручку, выводящую на чистом бумажном листе, радующую глаз вереницу цифр, зажав в другой руке сочную, истекающую жиром, только что зажаренную супругой куропатку. Эдакое скромное подношение очередного браконьера из числа тех, кого нет, но благодаря стараниям которых, стол у Авдеича всегда полон мясных и рыбных закусок. У Шишигинского участкового никогда не переводилась жареная, вареная, копченая дичь, а также прочее добро, на которое богата здешняя земля. Нужно только кое-кому протянуть за ними руку, а кому-то закрыть на это глаза, и тогда всем будет хорошо.


А для вышестоящего начальства существуют красочные строки и цифры, ежемесячно отсылаемых в район отчетов, в которых все обстоит тихо и гладко, словно здесь не захудалое, позабытое богом и людьми селение, а, по меньшей мере, рай земной.


До последнего времени все было спокойно в хозяйстве капитана Петренко, благостные отчеты о его благотворной деятельности на ниве охраны законности и правопорядка, уходили наверх, радуя начальственный глаз. Авдеич каким-то шестым чувством предвосхищал, что не за горами тот день, когда словно под дуновением ветерка, испарится с его погон россыпь мелких звезд, а на их место, основательно уляжется большая майорская звезда. Оставалось еще чуть-чуть, и вот он, очередной этап в карьере, дополнительная прибавка к жалованью.


Но в этот, черный для честолюбивых планов Авдеича день, все с треском рухнуло, провалилось в тартарары, и виной всему проклятый алкоголик Мельниченко с компанией, и чересчур горячий характер Халявина, внезапно озлобившегося на них. И угораздило же случиться такому ЧП именно сейчас, а не месяцем позже. Теперь не видать ему долгожданного повышения, как своих ушей ближайшие несколько лет, что неудивительно после такого происшествия. Придется теперь исписать ни один ворох бумаги, прежде чем районное начальство вновь обратит на него благосклонный взгляд. Добиться этого, после столь сокрушительного прокола в воспитательной работе, будет очень непросто.


Можно было изловчиться, извернуться, поставить все с него на голову и выставить себя с наилучшей стороны, выйти из ЧП районного масштаба, с наименьшими потерями. Это можно было сделать, но Авдеич был не из той породы людей, что ради собственного благополучия, готовы пойти на любую подлость. Он родом из Шишигино, и с детства не терпел подлости и предательства, и с этим чувством, шел по жизни. Именно поэтому он не отмолчался, не ограничился отпиской в район, а лично отправился на встречу с начальством, чтобы по возможности обелить Лешкиного отца, помочь по мере сил и возможностей. Что последствия вмешательства в ход дела для него будут самыми серьезными, он не сомневался, но проявить малодушие и остаться в стороне не мог.


И поэтому Лешка с сельчанами, с уважением поглядывали на отбывающего в район капитана Петренко, и с почтением встречали неделю спустя вернувшегося из города, похудевшего и осунувшегося Авдеича, в чине старшего лейтенанта. Вмешательство Авдеича в следствие, стоило ему звезды слетевшей с погон и жирного креста на дальнейшей карьере, о которой можно было забыть. Отныне в его личном деле имелся пунктик, благодаря которому ему никогда не стать майором. В лучшем случае ему светит капитанское звание и то лишь при выходе на заслуженный отдых.


Но Авдеич был человеком с большой буквы, настоящим мужиком, ценящим честность и порядочность, которые предпочел бесчестью, в обмен на собственное благополучие. Он сделал все, что было в его силах, чтобы облегчить участь Лешкиного отца. Благодаря его усилиям, Халявин получил за преступление срок, гораздо более меньший того, что мог схлопотать, не будь у него столь принципиального и знающего заступника.


По рассказам Авдеича, влип Лешкин батя по полной программе. Мужик он здоровый, под руку которому лучше не попадать, а здесь он был в гневе удесятерившим силы, да еще под градусом, что, быть может, сил и не прибавляло, но по советским законам усиливало ответственность.


Последствия крутой разборки оказались плачевными для всех ее участников. Доктор Мельниченко, главный виновник происшедшего, отделался легче всех. У него оказалась сломана челюсть в нескольких местах, вдобавок к этому он лишился десятка желтых, изъеденных кариесом зубов, что в ближайшее время и так бы без сожаления покинули пасть сельского эскулапа. Лешкин отец лишь ускорил процесс, придав ему необходимое ускорение, а себе, добавив несколько лишних лет к сроку, так как пропойца и неумеха, все-таки был назначен на это место властью.


Более того, Мельниченко умудрился в свое время получить партбилет, во многом благодаря которому оставался все это время на плаву, хотя о его чудовищной некомпетентности и пристрастии к алкоголю, не могли не знать в районе. Знали, но предпочитали закрывать на это глаза, дабы не замарать светлого имени партии. На него просто махнули рукой, заранее списав в утиль. Когда-нибудь он сгорит от алкоголя и тогда на его место в глухую деревушку, придется искать человека, вот тогда-то и будет проблема. А сейчас, есть место, и есть человек, который его занимает, а значит, нет проблемы как таковой. Алкоголик и полудурок был выгоден власти, так как ни кричал, не вопил, не требовал денег себе лично, и лекарств на аптеку. Сидел себе тихо, мирно в своей глуши и пил, время от времени присылая в область заявки на спирт. А этого добра было хоть отбавляй.


Теперь, алкоголик Мельниченко получил урок, который вряд ли забудет до конца своих дней, вспоминая о нем всякий раз, как сядет за стол, чтобы выпить и закусить.


Его приспешникам и прихлебателям казенного спирта, санитарам из местных, не обременяющих себя колхозной работой мужиков, попавшим под раздачу тумаков и даже попытавшихся оказать сопротивление, досталось более серьезно, нежели начальнику. Санитар Шалоумов по кличке «Шалун», так и не смог оправиться от удара колом по голове, да и обладай он в десять раз более крепким здоровьем, это бы не помогло. Его массивный, квадратно-угловатый череп, треснул как гнилой арбуз и развалился на две части, забрызгав стены избы, серым веществом мозга, пропитанным насквозь алкогольной отравой. Именно на его голове, как показала медицинская экспертиза, и сломался массивный кол. Крепка была бестолковая голова Шалуна, что смогла почти на равных конкурировать с тяжеленной дубиной. Быть может, ей не хватило самой малости, чтобы выйти победителем из этого противоборства.


Эта самая малость, также прибавила осужденному хулигану годков, в отведенный для исправления срок. Хоть санитар Шалоумов и алкаш запойный, но все же советский человек, гражданин и налогоплательщик, за смерть которого предусмотрена законом уголовная ответственность.


Долго еще потом, назначенные на приборку места побоища люди, отшкрябывали мозги Шалуна от пола и стен, в то время, как их обладатель, гнил в земле, с остервенением пожираемый червями-трупоедами.


Третьему участнику веселой компании в белых халатах Свидеру, по кличке «Жук навозный», полученной за неопрятность, грязь и постоянную, исходящую от него даже после посещения бани, вонь, повезло чуть больше, чем Шалуну, и чуть меньше чем доктору Мельниченко. Хотя тут можно и поспорить, повезло, или нет. Это с какой стороны посмотреть. Если считать за везение то, что остался жив и относительно здоров, то тогда ему действительно повезло. Но при этом он лишился рассудка и превратился в безумное, с горящими лихорадочным блеском выпученными глазами существо, с перекошенной в страшной гримасе пастью, с вечно открытым ртом, откуда течет пенистая, с зеленоватым отливом, омерзительно-вонючая слюна. Это назвать везением вряд ли можно. Был человек, и нет его, и вместо него какое-то мерзкое, отвратное существо, безумный зверь в человеческом обличии. Существо, годное только на то, чтобы пустить ему пулю в лоб, приносящее государству одни убытки, от которого нет никакого прока. Было бы гораздо проще и правильнее, пристрелить эту тварь, некогда звавшуюся Свидером, что так любила, будучи человеком, разглагольствовать с умным видом о любых вещах.


Но советское государство, провозгласившее главным принципом человеколюбие, заботу о гражданах, по мере возможности придерживалось этого, чтобы хорошо выглядеть в глазах просвещенного Запада, с которым вела затяжную, холодную войну. Страна буквально кричала о своей заботе к больным и убогим, демонстрируя показную любовь всему миру, при этом стыдливо умалчивая об особенной «любви», к гражданам иного рода. Здоровым физически, но больным, по мнению властей, духовно, раз поднимали свой голос против сложившихся в стране устоев, критикуя ее основы, догмы и постулаты. Подобными пациентами в основном и наполнялись многочисленные расплодившиеся в советской стране, специальные медицинские заведения для душевнобольных. Понастроенные за годы советской власти специальные учреждения закрытого типа, не пустовали, регулярно заполняемые под завязку для излечения, инакомыслящими гражданами великой державы. И средь множества несчастных страдальцев, лишь ничтожные единицы сродни Свидеру, которые действительно нуждались в психиатрической помощи. Но советская психиатрия, за долгие годы поднаторевшая в перевоспитывании и ломании инакомыслящих, таким, как «Жук», помочь была не в состоянии.


Авдеич съездил в райцентр и замолвил слово в защиту подсудимого. За что немедленно схлопотал строгий выговор с понижением в звании от начальства и твердое обещание в случае повторения в районе чего-либо, даже отдаленно напоминающего этот случай, вылететь из милиции с таким треском, что шум пойдет по всей округе. И ни в одну приличную организацию, с такой рекомендацией, какую он непременно получит, не пустят даже на пушечный выстрел. Одна ему потом дорога, либо в петлю, либо на метлу, в дворники. До пенсии убирать мусор, раз не смог справиться с человеческими отбросами. Либо идти ни свиноферму, крутить поросятам хвосты, выносить за ними дерьмо, такое вонючее и едкое, что как не мойся, от тебя будет нести не лучше, чем от питомцев. Эту прилипчивую, въедливую вонь не выветрить потом много месяцев и не помогут никакие отечественные одеколоны и новомодные заграничные дезодоранты, что можно достать по блату, где-нибудь в городе, по тройной цене. В деревенской глуши подобный товар мог оказаться разве что по ошибке и никак не иначе. А поскольку торгаши умеют отлично считать себе в прибыток, то всерьез рассчитывать на подобное везение, не приходилось.


Авдеич, хоть и подавленный потерей звезды, рухнувшей в ближайшей перспективе карьерой, возмущенный угрозами районного начальства о досрочной отставке, до конца выполнил свой долг, как представитель власти, и просто порядочный человек. Благодаря его стараниям, вышедшим для самого Авдеича боком, Лешкин отец получил по совокупности всех инкриминируемых ему дел, наказание на уровне нижнего порога.


10 лет строгого режима, что предстояло отбыть на одной из ударных строек страны, где под прикрытием высоких лозунгов и показного энтузиазма, трудились сотни тысяч каторжан. Строители светлого будущего, осужденные кто праведно, кто неправедно, на различные сроки тюремного заключения. Чтобы не плодить в стране армию дармоедов и бездельников, справедливое советское правительство, милостиво вручило им в руки орудия производства, по большей части не требующие умственных усилий, но требующих существенных физических затрат. Гуманная народная власть дала заключенным шанс, достойным и кропотливым трудом на благо Отчизны, проложить себе дорогу на свободу с чистой совестью.


Людей поманили призрачной перспективой условно-досрочного освобождения, возможностью заработать какие-то деньги, которых хватит на первое время после выхода на свободу. Но, далеко не все деньги и не всегда, оседали в карманах сидельцев, когда подходил к концу срок, отмеренной судом изоляции от общества. Как правило, этих денег было у всех примерно одинаково, совсем чуть-чуть, чтобы хватило на первые два-три месяца жизни. А большего не нужно, так справедливо считало и тюремное начальство, и люди, на голову выше их, занимающие столичные кабинеты, курирующие систему управления исполнения наказаний.


Кто позволит бывшим зекам, гулять на свободе больше двух-трех месяцев? Нет, мил человек, хоть расшибись в лепешку, но будь добр в течении этих месяцев устроиться на работу. И совсем не важно, какая она, эта работа. Главнее всего бумага о трудоустройстве, что предъявлялась в соответствующее подразделение милиции, занимающееся проверкой бывших заключенных на предмет склонности к повторному совершению противоправных деяний, так называемому рецидиву.


Большая часть, приличных по тем временам денег, уходила на оплату различных судебных изысков. Не миновала участь сия и загремевшего на 10 лет в места не столь отдаленные, Лешкиного отца. По суду, ему помимо наказания отмеренного в годах, назначены были и существенные денежные выплаты.


По суду ему было предписано оплатить все издержки на лечение доктора Мельниченко. За его счет и протезирование дюжины зубов сельского эскулапа. Суд также постановил оплачивать ему пребывание повредившегося рассудком санитара Свидера, по кличке «Жук», в психиатрической клинике, помещенного туда, на пожизненное содержание. Еще одним пунктом финансовых затрат, стала оплата произведенных за колхозный, а следовательно государственный счет, похорон третьего участника, закончившейся трагически попойки, плюс к этому небольшая денежная компенсация семье покойного.


Эту компенсацию придумал судья, наслушавшийся модных рассуждений на этот счет и от которой, легко бы отказалась семья Шалоумова, закоренелого алкоголика и буяна, от которого жена и дети постоянно ходили в синяках. Человеком он был тяжелым по жизни и никогда, ничего не тащил в дом, более того, не прочь был и оттуда прихватить кое-что в обмен на столь любезную сердцу выпивку. Хозяйство держалось на жене, хрупкой и молчаливой женщине, покорно терпящей всю жизнь бесконечные побои и издевательства, от доставшегося ей в наказание за грехи, мужа.


Халявину даже показалось на миг, что в зале суда она ожила, похорошела, окончательно уверовав в то, что домашний мучитель и тиран, никогда больше не заявится в дом, не обидит ее и детей. Ему показалось, что в ее глазах, всегда задумчивых и печальных, блеснула на мгновение и тут же погасла искорка безумной радости. И тут же женщина опустила глаза в пол, чтобы они нечаянно не выдали переполнявшую ее радость и затеплившуюся в груди надежду на лучшую жизнь. Так и просидела она до оглашения приговора, опустив глаза в пол, теребя хрупкими ручонками, полы накинутого на плечи платка. А когда завершился суд, и она проходила мимо клетки, с убийцей мужа, не было в ее глазах иного чувства, кроме признательности. Не было на ее лице и тени сожаления об утраченном безвозвратно, супруге.


1.11. Возвращение доктора Мельниченко


Доктор Мельниченко, вернувшийся в деревню месяц спустя, ослепительно улыбался двумя рядами новеньких, отливающих белизной, фарфоровых зубов. Улыбка его была столь же ослепительной, как у плакатного героя, рекламирующего лучшую в мире, советскую зубную пасту. Доктора было не узнать, он стал совершенно не похож на себя прежнего, и дело было вовсе не в зубах, и ослепительной улыбке.


Просто он был трезв, трезв уже целый месяц, чего с ним раньше, никогда не случалось. Он и запаха спиртного не нюхал последние 30 дней. И это не мудрено ведь он лежал на излечении в больнице, где с этим делом очень строго.


Конечно и здесь, страждущие опохмелиться, или просто выпить, доставали и проносили в палаты, где и распивали, запрещенное в этих стенах спиртосодержащее зелье. Но то были обычные горожане, по большей части из простых работяг, или мелких служащих, вся жизнь которых зачастую заключалась в этом пойле, как некогда и для него самого. Им было проще в этом отношении, максимум, что им грозило, застукай их кто-нибудь из обслуживающего персонала на месте преступления, это скандал местного масштаба, с участием врачей и медсестер. В самом запущенном случае, с участием главного врача больницы, да вдобавок досрочная выписка на работу, где все обыденно и привычно, где на пьющих, на рабочем месте людей, уже давно махнуло рукой начальство.


Лишь бы люди ковырялись себе потихонечку, делали дело. Лишь бы все работало и крутилось, производственный процесс шел своим чередом. И не важно, в каком состоянии человек, главное он делает свое дело. И плевать работяге на то, что мастер в глазах двоится, а порой даже троится, их количество никоим образом не влияет на рабочий энтузиазм. Не будь их вовсе, носителей белых касок, работа все равно бы шла своим чередом, ни шатко, ни валко, от плана к плану.


Всех такая жизнь устраивала, все были довольны. Работяги потому, что им не мешали пить, и не лезли с советами в их дела. Начальство потому, что все крутилось и вертелось в заданном ритме, планы выполнялись и перевыполнялись, и все это ни коим образом не зависело от того, пришел ли сегодня слесарь дядя Вася с запахом перегара, или нет. Хотя при втором варианте начальство наверняка бы встревожилось, ибо подобного, за данным конкретным дядей Васей отродясь не замечалось.


По другому обстояли дела с доктором Мельниченко находящимся на излечении в травматологическом отделении районной больницы, который помимо принадлежности к медицине, имел честь принадлежать к одной, весьма могущественной организации. Он состоял в самой могущественной организации страны, шутки, шутить с которой себе дороже, настолько дорого, что и думать об этом страшно. Доктор Мельниченко на протяжении многих лет состоял в Коммунистической Партии Советского Союза, со всеми вытекающими отсюда последствиями.


Благодаря престижу и роли партии в жизни общества, вышестоящее начальство запойного доктора закрывало глаза на многочисленные жалобы, приходившие на нерадивого работника от медицины. Попробуй, прими против такого карающие меры, проблем потом не оберешься. Глядишь еще, какой-нибудь умник следователь углядит, прокурор и утвердит подозрение о том, что это ничто иное, как антисоветский наезд на направляющую и руководящую партию, а вслед за этим возникнет и уголовное дело с политической подоплекой. Суды по таким статьям известны скоростью и длинной сроков, опробовать на себе их продолжительность желающих не находилось. Именно поэтому, начальство нерадивого сельского доктора, выбрасывало в мусорную корзину, приходившие на него писульки, не желая связываться с заранее проигрышным для собственной репутации, делом.


Так бы все продолжалось и впредь, если бы не ЧП районного масштаба, в котором оказался, замешан злосчастный доктор Мельниченко. Дело наделало много шума и привлекло слишком много внимания, чтобы можно было, походя, спустить его на тормозах. И не позорить честь партии, в лице запятнавшего себя неблаговидным поступком, одного из ее членов. Хотелось по-тихому, влепить деревенскому мокрушнику по всей строгости советского закона, высшую меру социальной защиты и на этом закрыть дело.


Все и шло к этому, но в дело вмешался дотошный и непозволительно честный мент, который своим настойчивым вмешательством все испортил. Ничто не смогло на него повлиять, заставить изменить показания. Ни вмешательство привлеченного районного милицейского начальства, ни 2-го секретаря горкома КПСС, имевшего доверительную беседу с деревенским участковым, ничто не смогло заставить упрямца играть по их правилам.


И он добился-таки своего. Дошел с никому не нужной правдой до районного прокурора, а в ответ на нажим со стороны органов, еще и имел нахальство припугнуть их газетным вмешательством. Газетный шантаж возымел действие. Никому не хотелось, чтобы сор из партийной избы, выносился за пределы района. Кто его знает, какие сейчас веяния носятся вне пределов их юрисдикции. Быть может там, в столице, как раз началась очередная, уже не известно какая по счету, партийная чистка. В таком случае укрывательство партийца-оборотня, может сослужить скверную службу, попади они в подобный переплет.


Делу был дан ход. Молодой прокурор, преисполненный новомодных веяний, на этом процессе ввел еще одно новшество, когда степень вины подсудимого определяла не группа квалифицированных, юридически грамотных людей, а кучка дилетантов с улицы, так называемый суд присяжных. Очень модная на Западе вещь, выдранная местным почитателем, для нужд собственной страны. Хотя, как показала вся история государства Российского, его судебная система прекрасно обходилась, без подобных новшеств.


Благодаря вмешательству присяжных, рядовых советских граждан, не лишенных чувства сострадания и справедливости, Халявин получил наказание по минимуму. Всего 10 лет, хотя представители обвинения просили для него высшую меру наказания, или пожизненное заключение.


Лешкин отец, сразу после оглашения обвинительного приговора, был увезен тюремным воронком в неизвестном направлении. Авдеич, благодаря активному участию в деле, заработал «благодарность» от районного начальства. За чрезмерную активность, его лишили звезды с погон и перспектив получения новых звезд, в обозримом будущем. Доктор Мельниченко, в результате разразившегося скандала, с треском вылетел из партии, положив на стол партбилет по выходу из больницы. Вдобавок к этому получил столь крепкое внушение и пожелание дальнейшей плодотворной работы, что и малой их толики хватило для того, чтобы до конца жизни быть тише воды и ниже травы. Санитар Свидер по прозвищу «Жук навозный», получил пожизненную прописку в заведении, от которого любой нормальный человек шарахался, как черт от ладана. Настолько недоброй славой пользовались в народе психушки, медицинские учреждения специализированного типа. В советской стране само их название таило в себе определенный смысл, весьма негативный, но «Жуку» на это было плевать, как и на весь мир. В его безумных глазах не было ничего, кроме беспредельной пустоты, звериной отрешенности и тоски. Еще одному санитару, Шалоумову, по кличке «Шалун», в результате этого дела, достался участок на старом сельском кладбище, где он и ныне, никем не тревожимый, покоится с миром.


Дело закончилось. Все его участники получили по заслугам. Никто не остался забытым, или обделенным, а на примере Авдеича, были наказаны даже люди, не принимавшие прямого участия в деле, но оказавшиеся вовлеченными в него.


По прибытии в Шишигино, доктор Мельниченко изменился в лучшую сторону. Нет, он не перестал пить, это было бы для него непосильным испытанием. Но он прекрасно усвоил полученные в райкоме наставления, родной партии, из которой вылетел с таким треском и позором. Ему оставалось по-тихому заливать горе дармовым спиртом, которого в сельском лазарете, было неограниченное количество. Пить с горя и радости, поскольку кормившее и поившее его все эти годы место сельского доктора, не смотря на громкий скандал, в котором он оказался, замешен, осталось все-таки за ним. Что, при ближайшем рассмотрении, и не было таким уж удивительным. Найти доктора в сельскую глубинку, тем более в такую глушь как Шишигино, всегда было весьма проблематично.


В этом отношении ничего не изменила и советская власть, с ее обязательной, послеучебной отработкой. Бедняги, коим выпадал жребий осчастливить своим присутствием сельскую глубинку, старались всеми правдами и неправдами, при любой возможности оттуда улизнуть. И если редкие единицы удосуживались до конца отбыть срок трудовой повинности, то уже в следующий, за окончанием отработки день, подавляющее их большинство тряслось на попутном транспорте с сумками и баулами, по направлению к ближайшему, более-менее приличному городу.


Доктор Мельниченко, оказался редким кадром, заткнувшим очередную прореху такого рода, в одном из самых глухих и удаленных от цивилизации обжитых мест.


Не смотря на это, Мельниченко, отупевшим от постоянного пьянства мозгом, все же понимал, что случись еще одна подобная история, ему несдобровать. И тогда, если его не закопают живьем власти, то он околеет где-нибудь под забором с голодухи, потому что с его репутацией, не только не возьмут доктором в больницу, но даже санитаром в провинциальный морг.


Он стал более внимательно относиться к спиртному. Пил по-тихому, существенно сбавив ежедневную норму, тщательно закусывая новыми, фарфоровыми зубами, чтобы не окосеть раньше времени. Не хотелось ему, чтобы об этом стало известно в районе, где его самым серьезным образом предупредили о последствиях для его здоровья и жизни, связанных со злоупотреблением спиртным. Если на прием приходил пациент, доктор был само внимание, опросит, осмотрит и прослушает посетителя и непременно выдаст лекарство. Даже если оно и не поможет, люди не обижались, ведь главное не в лекарствах, а в человеческом отношении к людям. Да еще в заветном клочке бумаги синего цвета, заверенном гербовой печатью, которой щедро одаривал местный доктор истинных и мнимых больных. Главное, — больничный лист, а что касается медицины, так сельчане испокон веков предпочитали обходиться собственными силами, проверенными веками народными средствами и снадобьями.


......В эту ночь доктору Мельниченко не спалось, как не спалось уже несколько месяцев, с тех пор, как состоялся памятный разговор с медицинским, а главное партийным начальством. И как всегда, когда не спалось, принимал верное средство, которое давало покой и непродолжительное забытье, пусть на несколько часов, но и этого времени местному эскулапу, было достаточно для того, чтобы выспаться и почувствовать неодолимый зов внутренностей, требующих очередную порцию горячительного зелья.


Но не только доктор Мельниченко не спал в эту ночь, бодрствуя перед коптящей на столе керосиновой лампой, невидяще таращась в окно, в компании с початой бутылкой разведенного спирта, обгрызенным куском сала и надкусанным соленым огурцом.


Всего в километре от него, не спала, испуганно таращась в темноту, кучка отупевших от страха юнцов, шутки которых, жестокие не по-детски, привели к печальному концу. К этому времени они успели по возможности прибрать за собой, наивно полагая, что теперь их не найдут. Теперь они думали о том, как не дать деду загнуться, не привлекая к себе внимания.


Вечно пьяного доктора вряд ли стоило опасаться. Вот уже несколько месяцев, как из записного болтуна, он превратился в отшельника и молчальника. Он даже пил в одиночестве, предпочитая любому обществу, компанию себя, любимого. Но помимо доктора Мельниченко, есть еще Авдеич, пострадавший совсем недавно за свою честность и принципиальность. И тут такое происшествие, словно они хотели специально подставить его. Нет, конечно, у них и в мыслях не было, да и не могло быть ничего подобного, но все произошло именно так. Хотя, быть может им окажется на руку, недавнее незаслуженное наказание Авдеича. Быть может, он поумерит служебное рвение и не станет особо доискиваться до первоистоков очередного, случившегося на его территории, чрезвычайного происшествия.


Оставалось одно, выяснить, кому предстоит посетить с полуночным визитом местного эскулапа, сообщить о трагедии в сторожке колхозного сада. Все, как всегда решил жребий, по которому мчаться к доктору Мельниченко, предстояло Лешке, в компании с Петькой, тихим, белобрысым мальчишкой, жившим на соседней улице. Жил он в доме с мамашей, похоронившей несколько лет назад трагически погибшего мужа-тракториста и с тех пор запившей, работающей дояркой в колхозе, да с парой малолетних, совсем еще сопливых сестер.


Пацаны понимали, что не смотря на любой даже самый благоприятный для них исход, порки не миновать. Неделю-другую, заведомо придется на брюхе проваляться, подставляя живительному телу искалеченную и исполосованную ремнем, часть тела, которой не везет больше, чем любой части человеческого организма. И самое обидное, что за все то дурацкое, что порой приходит в голову, сполна приходится расплачиваться именно ей, заднице, филейной части организма.


За ночные проделки в колхозном саду, достанется всем по первое число. Кому больше, кому меньше. Во вторую группу входили Лешка с Петькой в силу определенных причин.


Петька потому, что вот уже несколько лет числился безотцовщиной и матери-пьянчужке, по большому счету было наплевать на отпрыска. Интерес ее к нему, бывал весьма кратковременным, в перерывах между бутылками спиртного, и вполне определенный. Она всегда, в те редкие моменты, когда приходила домой трезвой, пыталась отловить несносного мальчишку и всыпать ремня по первое число, даже не дознаваясь, виновен ли он в чем-либо вообще. По правде говоря, подобного дознания и не требовалось вовсе, ее Петрушка постоянно оказывался, замешан в различных делах, за которые его, как и прочих участников, нужно было драть, как сидорову козу. Петька, не смотря на юный возраст, прекрасно изучил мамашины повадки и старался не попадаться ей на глаза в те редкие моменты, когда она заявлялась с работы трезвая, усталая и злая. А если и случалось такое недоразумение, то старался тотчас же исчезнуть, прочь с ее глаз, пока тяжелая материнская рука, не добралась до ремня. И только заслышав в избе тоскливую песнь, исполняемую хмельным, до одури знакомым голосом, он возвращался домой без боязни, понимая, что теперь матери не до него. Она снова пьет и тоскует о потерянном муже.


Лешка, насчет побоев, тоже мог особо не беспокоиться. Он был у деда с бабкой единственным внуком, отрадой дряхлых лет, как любил говаривать дед, хотя он даже отдаленно не напоминал дряхлого старца, каковым любил прикидываться на словах. Дед у Лешки, был еще будь здоров, и мог дать фору молодым. Под его горячую руку попадаться не стоило, выпорет так, что мало не покажется. Но здесь у Лешки был козырь, который позволял в определенной степени надеяться на сохранность собственного зада. Он остался один одинешенек у деда с бабкой, с тех пор, как Авдеич арестовал и увез в город, отца. Срок ему отмерили хоть и по минимуму, но вполне серьезный для еще крепких, но уже давно не молодых, людей. Дед с бабкой могли и не дождаться возвращения в отчий дом единственного отпрыска и его любимые черты они искали, и находили во внуке. И они баловали его, холили и лелеяли, прощали многое, даже то, за что можно и выпороть.


Лешке с Петькой потребовалось не более 5 минут, чтобы сбежать с горки, где расположен колхозный сад в деревню, прямиком к жилищу вечно пьяного и страдающего бессонницей доктора. Тускло освещенное окно избы фельдшера, с коптящей внутри керосиновой лампой, красноречивее любых слов говорило о том, что хозяин лечебного заведения, по обыкновению дома, и пьян, как может, борется с приступом бессонницы. Это был хороший знак, в противном случае, когда доктор наконец-то засыпал мертвецки пьяным сном, задув коптящий фитиль керосинки, свалившись под лавку, добудиться его, было не просто, если вообще возможно.


Доктор Мельниченко не спал. Пара любопытных детских носов уперлась в стекло фельдшерской избы, служившей еще и лазаретом. Две пары глаз уставились из темноты вовнутрь, оглядывая происходящее внутри. Картина, представшая взору, была обыденной и привычной, виденной уже не раз. Доктор Мельниченко в компании выпивки и закуски мужественно сражался с бессонницей, и, судя по количеству и диспозиции расставленных на столе объектов, до решительного сражения, дело еще не дошло.


Любили пацаны, шутки ради, заглянуть в окно фельдшерской избы и позабавиться. Они развлекались так еще с тех пор, когда доктор Мельниченко предпочитал коротать длинные зимние, и короткие летние ночи, в компании верных приятелей, сподвижников и собутыльников, деревенских алкоголиков и полудурков, — Свидера и Шалоумова. Сколько раз им ставился под дверь специально для такого случая, принесенный с колхозного двора, здоровенный металлический лом, настолько увесистый, что приходилось его тащить вдвоем и по очереди. Со временем в хозяйстве вечно пьяного доктора их скопилось не менее дюжины. Об удачном итоге очередной такой шалости, можно было без труда узнать уже на следующий день, от очевидцев, или самим прогуляться мимо докторской избы. И результат этот горел на лице Шалоумова, или Свидера, набухая на лбу здоровенным, с кулак шишаком, в зависимости от того, кто из этих, вечно пьяных придурков, отрывал в ту ночь свою задницу от лавки, чтобы открыть дверь.


Вскорости даже эта, казалось бы, развеселая забава наскучила. Никакой остроты и полнейшая, вызывающая непроглядную скуку, предсказуемость. Никаких поползновений изловить и изобличить ночных подлянщиков, так и не было предпринято. События разворачивались по привычной, вызывающей зевоту, программе. Дверь подпиралась ломом, затем следовала серия ударов в дверь и тотчас же пацаны исчезали во тьме, едва раздавался скрип половиц и звук тяжелого, движущегося к двери, тела. А затем дверь распахивалась, навстречу позднему визитеру. В образовавшееся отверстие глухо ухал лом, а вслед за этим раздавался отчетливый удар о твердокаменный лоб одного из сельских санитаров. И сразу же за шлепком удара, длиннейшая россыпь слов, состоящая целиком из трехэтажных, непечатных выражений, слушать которые, а тем более произносить, детям было строго-настрого запрещено. Но они с удовольствием выслушивали длинную, заковыристую тираду местного оратора, Цицерона, от мата, пока дверь докторской избы оставалась открытой, а лицо, придерживающее ее, с пьяной тупостью, обшаривало окрестности. Словно пытаясь кого-то отыскать, хотя даже самому молодому из мальчишеской команды, было ясно, что как не таращь пьяная рожа остекленевшие глаза в темноту, но видит она не далее собственного носа. Да и то, только в том случае, если перед покрасневшим от ежедневных возлияний носом, окажется очередная бутыль спиртного.


Спустя минуту, не узрев в окружающей темноте ничего интересного, исчерпав далеко не скудный запас ненормативной лексики, ошалевший от алкоголя и перенесенного в буквальном смысле потрясения, случившегося от контакта лба с тяжеленным металлическим ломом, санитар удалялся обратно в избу. Не забыв запереть дверь и откинуть в сторону здоровенную железяку, которая, могла запросто угробить кого-нибудь из селян, но набила лишь шишку на здоровенной, и бестолковой башке. Грузное тело, неторопливо заперев дверь, возвращалось за стол, где его с нетерпением дожидалась компания алкашей-собутыльников, разлившая по грязным, засиженным мухами и захватанными пальцами стаканам, очередную порцию алкоголя. И уже через минуту, под звон стаканов забывался, начисто исчезал из памяти недавний инцидент.


Повтори ребята фокус снова, результат будет неизменным, даже если повторить его несколько раз. Подобный эксперимент, они уже проводили, заранее уверенные в конечном результате, что он с блеском и подтвердил.


Поэтому, перетаскав около дюжины ломов с колхозного двора и все их, перебив о лбы Мельниченковских санитаров, они добились только одного действенного результата, который в полной мере ощутили на собственной шкуре. Механик колхоза сначала заподозрил, а затем, под покровом ночи и уличил, просидев для этого несколько ночей в засаде, неизвестных воров, повадившихся таскать ломы, находящие у него в отчетности. Воришкам, пойманным на месте преступления, оставалось лишь во всем сознаться, рассказав пленившему их механику, для чего они предназначались, в таком количестве.


Механик, как и прочие жители Шишигино, недолюбливал доктора Мельниченко и его компанию, имел с ними дело, знавал и их радушный прием, пару раз обратившись за какой-то надобностью. Неизвестно, получил ли он помощь, но его антипатия к данному медицинскому объекту, и его обитателям, отчетливо читалась на лице, все время разговора с задержанными малолетними воришками.


Обитатели пострадавшего от ночных нашествий детворы дома, так ничего и не узнали. Кто приходит к ним по ночам, и для каких целей таскает им металлические ломы, целая куча которых ненужным хламом валялась в сарае. Куча постоянно увеличивалась, грозя в ближайшем будущем безнадежно заржаветь от долгого бездействия, без самой, даже отдаленной перспективы, когда-нибудь вновь оказаться в деле.


Лома пришлось вернуть. Для этого пришлось ночью прокрасться, как они делали не раз, на подворье местного пьяницы, а по долгу службы сельского эскулапа, доктора Мельниченко. Хотя крались они скорее по привычке, чем по делу. К этой, вечно хмельной компании, можно было идти с развернутыми знаменами, стуча в барабаны, все равно их приход остался бы незамеченным. До тех пор, пока пришедшие с помпой люди, не стали бы ломиться в дверь.


Что творится снаружи, трех прожженных алкоголиков в белых халатах, не интересовало. Плевать им на все, что происходит извне, если это не мешает заниматься любимым делом, употреблять разбавленный до нужных пропорций радушным хозяином и начальником, спирт.


Ломы были благополучно извлечены из докторского сарая и без лишнего шума доставлены на колхозный склад, откуда и были в свое время извлечены.


Механик свое слово сдержал. Мельниченковские санитары так никогда и не узнали, кто по ночам пакостил им, трескал по опухшим от беспробудного пьянства головам, тяжеленными ломами. А вскоре, в их постоянно затуманенных алкогольными парами мозгах, бесследно пропали последние воспоминания о недавних инцидентах, пусть и мелочных по своей сути, но, тем не менее, омрачающих ночное застолье.


Об этих ночных развлечениях, пострадавшая от мальчишеских шалостей сторона позабыла гораздо скорее, чем сами виновники переполоха с колхозным инвентарем. Местный механик, не желая поднимать лишнего шума, ничего не сказал Мельниченко и компании, но подробно и дотошно описал случившееся родителям пацанов, которым, как ни странно, это не понравилось. Хоть доктора не селе недолюбливали, но он был взрослым человеком и за издевательство над ним, кто-то должен был ответить. И они ответили, все до единого, по полной программе и потом еще целую неделю досадливо морщились ненароком стукнувшись о что-нибудь твердое, пострадавшей частью тела, все еще хранящей на себе следы родительского благословения. С тех пор с доктором Мельниченко они больше не связывались, тем более, что шутки с ним не вызывали особого восторга, а расплата за них была весьма болезненной.


......Лешка с Петькой постучали в окно. Темная фигура с потухшим взглядом уставившихся в стол, глаз, даже не шевельнулась, чтобы выяснить причину внезапного шума. Тогда они постучали громче, а мгновение спустя, молотили в окно от души, стараясь при этом не переусердствовать и не разбить его, что чревато новыми разборками.


В ответ на настойчивый стук, неподвижная черная фигура зашевелилась и пришла в движение, правда не полностью, а лишь ее верхняя часть, невидяще вперившаяся в лежащую за окном пустоту. На мгновение, замерев в неподвижности и не обнаружив ничего заслуживающего внимания, голова начала неторопливый разворот в обратном направлении, одновременно с ней задвигалась и рука, по направлению к наполненному на треть разведенным спиртом, стакану.


Этот момент мог стать переломным, очередная доза горячительного, могла стать последней в его более, или менее, бодрствующем состоянии. Если доза окажется решающей, то светило сельской медицины мгновение спустя будет валяться бездыханной грудой под столом и добудиться его в ближайшие несколько часов будет невозможно, даже чисто теоретически. Чтобы не допустить подобного исхода, пацаны вновь, что было сил, заколотили по стеклу, наплевав на его сохранность.


Настойчивый стук, переполошивший доселе молчавших соседских собак, не мог не коснуться слуха доктора и возымел нужное пацанве воздействие. Грузная туша доктора, так и не прикоснувшись к стакану, медленно приподнялась из-за стола и не совсем твердым шагом направилась к окну, источнику назойливого шума.


Окошко медленно распахнулось и помятая, разящая за версту перегаром физиономия Мельниченко высунулась наружу, в освежающую после душной атмосферы избы, прохладу. Глаза сфокусировались, привыкая к темноте, и разглядели пацанов, переминающихся с ноги на ногу у окна.


Выслушав торопливую и сбивчивую историю о выстреле в домике колхозного сторожа, и несчастье, приключившемся там, он также молча направился внутрь избы. Ни говоря ни слова, накинул на плечи поношенный белый халат, прихватил с тумбочки в углу медицинскую сумку с лекарствами, украшенную огромным красным крестом в белом круге.


Молча вышел из дома, и прикрыв за собой дверь поспешил за ребятами, которые не смотря на показное безразличие, были возбужденны и испуганны. Он ушел в ночь вслед за ними, не заперев дверь, не опасаясь воров, что могут нагрянуть ночью именно к нему в намерении поживиться барахлишком. Судя по слухам, даже в ближайшем городке, все обстоит иначе, чем в деревне. Шустрые квартирные воришки чистят одну квартиру за другой, благо у людей появилось, что взять. И поймать воровские компании очень сложно, как и вообще бороться с этим явлением.


В этом плане Авдеич мог с чистой совестью рапортовать в район, что подобного позорного явления, как квартирные кражи, на его участке нет, и быть не может. Все живут ровно, открыто, друг друга знают и никогда никто из соседей, не позарится на имущество другого. На это способны только приезжие, но слишком глуха и далека деревушка Шишигино, чтобы заинтересовать заезжих гастролеров. Ежели кто из посторонних оказывался в их глуши, то не по собственной воле, а по служебной надобности. Оказавшись в непролазной глухомани, горожанин стремился быстрее уладить приведшее его сюда дело, и скорее убраться обратно.


Спустя десяток минут доктор Мельниченко, в сопровождении посыльных, оказался на месте трагедии, где его с нетерпением ожидали, переминаясь с ноги на ногу, местные пацаны, принимавшие участие в ночной забаве.


При виде искореженного, разорванного в клочья лица Никанора, доктор подобрался, стал совершенно трезв, и только стойкий запах перегара, портил всю картину. Лешка и Петька были определены им в помощники, и несколько бесконечно долгих, показавшихся им вечностью часов, подавали ему бинты, салфетки, шприцы, ампулы с лекарствами, иглы и нити. И все это в луже крови. Их мутило, они закрывали глаза, и отворачивались, единственным желанием было оказаться как можно дальше от этого места, бежать отсюда без оглядки куда глаза глядят. И они давно бы удрали, если бы не гневные окрики отрезвевшего за работой доктора, и не друзья, застывшие в темноте, с нетерпением, и страхом ожидающие окончания операции. Сбеги они и их репутация была бы бесповоротно испорчена на неопределенное время, и исправить ее будет не просто, если вообще возможно. Если же они до конца выдержат кровавую процедуру, авторитет их возрастет во сто крат. Друзья будут преклоняться пред ними, глядя на них, как на героев. Ради этого стоило терпеть, стиснув зубы, задерживать дыхание, чтобы не блевануть от запаха крови, не упасть в обморок при виде производимой в их присутствии, кровавой операции.


Доктор Мельниченко, действовал четко и уверенно, подавая команды на удивление трезвым голосом, не давая скучать помощникам. Он настолько увлекся, что даже принялся насвистывать какой-то легкомысленный мотивчик, в то время, как руки сноровисто порхали над превращенным в решето лицом колхозного сторожа. Осушал тампонами кровь с лица пострадавшего, мастерски накладывая десятки, сотни швов.


До самого утра длилась кропотливая работа, но доктор не замечал усталости, что буквально валила пацанов с ног. Душа его ликовала и пела, чего с ним не случалось уже много лет. Казалось, в этот день душа вспомнила, что когда-то фамилия Мельниченко гремела в медицинском мире, и был он отличным хирургом, подававшим большие надежды. Все без исключения прочили ему блестящую карьеру и прекрасное будущее в одной из столичных клиник. Все к тому и шло, все так и должно было случиться.


Но под влиянием льстецов, окружавших его в больнице, менее талантливых, втайне завидовавших ему, он стал слишком самоуверенным. Слишком сильно уверовал в свою исключительность и непогрешимость. Чрезмерное самомнение, подогреваемое угодниками, не могло не сыграть с ним жестокую шутку. И однажды случилось то, что рано или поздно, должно было случиться непременно.


На одной из простых операций, он ошибся грубейшим образом. Ошибка была настолько нелепой и непростительной, что не смогла бы сойти с рук и студенту-стажеру, а тем более такому опытному, хирургу. Но ошибка имела место быть и пациентка, молодая и симпатичная женщина умерла, прямо на операционном столе. Эту историю, конечно же, замяли, чтобы не портить репутацию лучшему врачу больницы, а заодно и всей клинике. Родственникам погибшей придумали правдивую и достоверную историю о причинах ее смерти, которой они оказались вполне удовлетворены.


Дело о врачебной ошибке по-тихому спустили на тормозах, а вскоре о нем забыли, тем более, что такое явление, как врачебная ошибка, тогда было достаточно распространено. Это говорило в большей мере не о халатности врачей, а о слабой образовательной базе медицины в стране. Но в данном конкретном случае, у доктора Мельниченко хватало и образования, и опыта, и причиной происшедшего была непростительная, преступная небрежность. Он знал об этом и осознавал всю степень своей вины, не слушая подхалимов, пытающихся его оправдать.


Его не отстранили от операций, по отношению к нему не было предпринято никаких карающих мер, все было так, словно ничего не произошло. Он сам вынес себе приговор. Он начал пить, чего раньше с ним никогда не было. Он пил подолгу и помногу. Постепенно стал терять квалификацию, зрение стало подводить, а руки постоянно тряслись мелкой, противной дрожью, что для хирурга не допустимо.


Больничное начальство отстранило его сначала от серьезных операций, требующих особых навыков, а затем и вовсе лишило хирургической практики. Но выгнать его из медицины не могло даже самое высокое начальство, ведь некогда прекрасный хирург, а ныне алкаш и бездарь, доктор Мельниченко, был членом партии, едва ли не с момента ее образования. С партией, и прежде, и сейчас, никто не желал связываться, зная, чем это может обернуться. Его просто терпели, регулярно выплачивали зарплату, поручив несложные дела по административной части.


Сколько бы длилась эта головная боль для больницы, неизвестно, если бы в далеком и глухом селе Шишигино, не освободилась вакантная должность фельдшера. Прежний доктор, занимавший должность еще царских времен, древний и седой как лунь старик, благополучно отдал богу душу. Поскольку он не имел в городе ни друзей, ни знакомых и просидел всю жизнь безвылазно в Шишигино, то там и был похоронен, со всеми полагающимися случаю почестями и мероприятиями, проведенными за счет колхоза. Дом старика-фельдшера, он же и местный лазарет, нуждался в новом хозяине.


Вопрос в том, кто согласится поехать в такую глухомань, где люди до сих пор верят в то, что земля покоится на трех китах, а солнце вращается вокруг нее. И, тем более невероятным, и радостным для больничного начальства стало известие о том, что вопреки самым пессимистичным прогнозам, нашелся-таки доброволец, соизволивший своим присутствием осчастливить дремучий край, приобщить его к советской медицине. Это избавляло начальство от поисков человека, что будет направлен в деревню, в приказном порядке. К тому же, человек, отправленный в глухое место насильно, непременно постарается при первом же благоприятном случае оттуда сбежать, обставив побег законным образом, что и придраться в случае чего будет не к чему. А это значит новые поиски крайнего и снова вся эта возня, и грызня начнется по новой, и будьте уверены, новый засланец, вместо того чтобы направить все свои усилия на искоренение зловредных инфекций, сполна использует их на другом поприще, изобретения способов наискорейшего побега.


И тем более неожиданно, а от этого вдвойне приятнее было услышать, что человеком, добровольно обрекшим себя на бессрочную ссылку в лесную глухомань, оказался доктор Мельниченко. Тот самый балласт, спихнуть который куда-нибудь подальше, с глаз долой, никто уже и не чаял. Поэтому ему без проволочек оформили перевод из районной больницы в Шишигино, назначили твердый оклад и загрузили в санитарную машину немногочисленные вещи. В той же машине оказались и фляги со спиртом, наиглавнейшим, по уверениям доктора Мельниченко, лекарством. В тот же день его вывезли в лесную глушь, где он и обосновался, и довольно скоро обжился, ни в чем себе не отказывая. Собрал вокруг себя компанию таких же, как и он, страстных почитателей зеленого змия, которого у него запасено огромное количество, и еще сколько угодно его пришлют из района, по первому требованию.


Но сегодня доктор переродился, пусть всего на один день, на одну ночь, но он стал прежним Мельниченко, доктором с большой буквы, тем самым, уважаемым всеми специалистом, которым он был когда-то, давным-давно. До того рокового дня, когда его золотые руки, виртуозно владеющие скальпелем, поднесли ко рту первый стакан разбавленного спирта. После чего началось его головокружительное падение в пропасть, на самое дно жизни.


Доктор насвистывал веселый мотивчик, а руки его безостановочно трудились, накладывая на лицо Никанорыча, все новые и новые швы. Словно и не было многих лет простоя, когда они не держали ничего, кроме стакана со спиртом. Когда забрезжил рассвет, доктор Мельниченко с удовлетворением осмотрел проделанную работу, вздохнул с облегчением, внутренне гордясь собой. Самое удивительное, он себя прекрасно чувствовал, и ему совершенно не хотелось выпить.


1.12. Преступление и наказание


С наступлением рассвета жизнь в селе закипела, заговорила на все голоса. Замычали выгоняемые с личных подворий в колхозное стадо коровы, заблеяли спешащие на пастбище овцы, загоготали, захлопали крыльями спешащие на пруд гуси, загомонила, зашумела на разные голоса всякая прочая живность. В деревьях запели, защебетали на разные голоса, невидимые глазу птахи. Даже ветер, дремавший ночью, ожил, взбивая дыбом волосы не спавшей всю ночь пацанвы, опухшей, с кругами под глазами.


Кто-то из них, не дожидаясь команды, сбегал к колхозному механику, который приходил на работу раньше всех, чтобы окинуть все хозяйским взглядом, продумать масштабы предстоящих дневных работ. Слушая торопливый и сбивчивый рассказ мальчишки, механик досадливо крякал, качал головой, да дергал себя за ус, словно твердо вознамерился оторвать его, лишить себя, наиглавнейшего украшения.


Когда мальчишка умолк, механик, не дожидаясь прихода механизаторов на работу, приходили они в лучшем случае точь-в-точь в назначенное для начала работы время, всякий раз норовя начать рабочий день как можно позже, а закончить, как можно раньше, засуетился. Механик и сам когда-то был рядовым механизатором, поэтому прекрасно знал все их уловки и отговорки и по возможности старался с этим. Он никогда не стремился перегибать палку, понимая, что добьется прямо противоположного эффекта. Он был раньше простым работягой, и знал, также как и они, сотню и один способ, без особого ущерба для себя, надолго испортить жизнь слишком ретивому и придирчивому начальнику. Но и быть с работягами запанибрата, тоже не мог. Как-никак начальство, а поэтому вел с ними затяжную, безвыигрышную для любой из сторон, войну.


Рассчитывать на помощь какого-нибудь, страдающего бессонницей и припершегося на работу ни свет, ни заря, не приходилось. Уж что-что, а поспать они любили, дай им волю, допусти слабину, и они готовы дрыхнуть хоть весь день, особенно если это рабочий день. И поэтому, уж будьте уверены, раньше означенного часа, в колхозные гаражи и мастерские, никто не заявится.


И поэтому механик не дожидаясь помощи, завел старый, видавший виды трактор с небольшой тележкой впереди и дал полный газ в направлении колхозного сада, где в немедленной эвакуации нуждался колхозный сторож Никанорыч, после приключившегося с ним несчастья. Механик нутром чувствовал, что здесь не обошлось без мальчишеского вмешательства.


Пацаны замешаны в этом деле и пострадал старик явно не без их участия. Но он решил не лезть в это дело, не вмешиваться. Для этого есть милиция, есть Авдеич, который получает за это зарплату. И хотя механика так и подмывало задать мальчишкам парочку каверзных вопросов, подловить на слове, но он решил промолчать.


Лишком свежи были в памяти воспоминания о событиях, связанных с делом об исчезновении, а затем благополучном возвращении в колхозный гараж, партии ломов. Тогда он не сдержался и дал волю языку, в определенных, конечно, пределах. Не поленился обойти дома замешанных в деле пацанов, и переговорить с родителями, об их детишках, и о проделках, за которые не долго и в тюрьму угодить. Никого он тогда не забыл. Крик потом стоял по всей деревне, так отчаянно вопили выпоротые самым безжалостным образом, пацаны. С неделю было тихо, деревенские хулиганы на время прекратили безобразничать, зализывая раны.


А неделю спустя, ночью, когда механик с семьей мирно почивал, сладко похрапывая во сне, в окна его дома, полетели камни. Он помнил, как вскочил ошалевший со сна от звона разбивающихся вдребезги стекол, пронзительного визга жены и криков детей, перепуганных насмерть полуночным погромом.


Он путался в штанинах, никак не мог в них попасть со сна. Когда он в них все-таки попал и схватив стоящий в сенях топор выскочил наружу, чтобы посчитаться с погромщиками, на улице было тихо и пусто. И только где-то вдали, был еле различим топот множества убегающих ног.


Мчаться куда-то в ночи не имело смысла, все равно никого не догонит, стучаться ночью в чужие избы и что-то предъявлять, значит выставить себя в дурацком свете. Можно и по шее схлопотать от мужиков, с вечера изрядно заложивших за воротник, по случаю окончания рабочей недели.


Не нужно куда-то бежать и искать погромщиков. Хоть он никого и не застукал на месте преступления, но знал, кто и почему это сделал. Сподобиться на такой поступок могла лишь нещадно выпоротая по его доносу пацанва, сводящая таким образом счеты. Гнаться за ними не имело смысла, все они давно лежат в кроватях и изображают спящих сладким сном ангелочков. Словно у них и в мыслях не было вставать ночью, куда-то идти, и кому-то пакостить. И доказать обратное будет очень сложно, если вообще возможно. Ведь для такого серьезного обвинения одних подозрений мало, а доказательств их участия в ночном нападении, у него не было.


Сон был безнадежно испорчен. И не только он один бессонно возлежал на семейной кровати, уставившись в потолок, прислушиваясь к размеренному тиканью часов. Не спала и жена, и дети, смертельно напуганные, настороженно прислушиваясь к звукам, доносящимся из темноты. Словно стремясь и страшась одновременно уловить из заоконья, крадущиеся шаги незримой опасности, готовой обрушиться на их дом. Так и провалялись они до утра не сомкнув глаз, а утром не выспавшиеся, злые как черти, с больными головами и кругами под глазами, разбрелись по делам.


Механик сбегал к председателю, к участковому Авдеичу, поделился с ними своей бедой и подозрениями. Председатель выписал ему стекол взамен побитых, в счет будущей зарплаты, а Авдеич пообещал немедленно отправиться по домам сорванцов и постараться выяснить степень их участия в ночном погроме. И ежели данное участие подтвердится, оштрафовать родителей, дабы покрыть затраты на стекло и работу по остеклению дома.


Авдеич сдержал слово и пока механик с призванной на помощь парой соседских мужиков согласившихся помочь за магарыч, остеклял зияющий пустотными провалами окон дом, обошел названные механиком адреса, и имел серьезный разговор с родителями означенных чад. Но итог воспитательной беседы был по большей части нулевой. Никто из сорванцов, находясь под двойным давлением, не сознался в своем участии в ночном нападении на дом механика. Не признался сам и не выдал дружков под градом тумаков и затрещин, щедро отвешиваемых желающими знать правду, родителями.


Так и ушел Авдеич ни с чем, сопровождаемый ревом и визгом безжалостно поротых пацанов. Родителей не провести и хоть их чада клялись и божились в своем неучастии в нападении на дом механика, им никто не верил, и удары ремнем становились все хлестче, а крики поротых, все громче.


Визг пошедший по деревне от одного подворья к другому не прошел мимо ушей главного механика, застекляющего пустые глазницы выбитых окон. Вопли вызывали в душе двойственные чувства. С одной стороны он злорадно ухмылялся, радуясь, что поганцам досталось от души, хотя наверняка они ни в чем не сознались. С другой стороны имел нехорошие предчувствия, как бы все это снова не кончилось плохо. И хотя на этот раз ходил по дворам и жаловался участковый Авдеич, все равно. Авдеичу стекла бить не станут, побоятся, а вот заявиться к нему снова, это они могут. Он чувствовал подобную развязку, когда в разговоре с председателем и Авдеичем, просил последнего сильно не давить на пацанов, когда взял со склада стекла вдвое больше, чем было нужно. Так, на всякий случай, ибо предчувствия у него были хреновые.


До вечера провозился механик, с помощниками вставляя стекла, пока дом не засиял, как новенький. Но едва ночь укрыла все непроницаемым, темным покрывалом, как в окна вновь полетели камни. Но он даже не встал с постели, не попытался куда-то бежать. Он не обращал внимания на вопли жены и визг испуганных детей. Он просто лежал, невидящими глазами уставившись в темноту, и лишь под утро провалился в бездонный омут забытья, черный, как ночь.


Едва забрезжил рассвет, он вновь принялся за работу, молча, сосредоточенно, ни обращаясь, ни к кому за помощью, не отвлекаясь на еду, работая, словно заведенный весь день и до полуночи, пока в одиночку не застеклил весь дом.


Он как-то отболтался от пришедшего его проведать Авдеича, что-то ответил набивающимся в помощники соседям, не прекращая работы до полного ее завершения.


В эту ночь он спал спокойно, как и во все последующие ночи, твердо уяснив для себя одно, связываться с местным малолетним хулиганьем, себе дороже, что на некоторые их шалости, можно закрыть глаза, и не болтать языком лишнего.


Вот и сейчас, трясясь в кабине трактора, он не задавал вопросов, просто спешил на выручку человеку, пусть это даже такой странный и нелюдимый тип, как колхозный сторож Никанорыч. Пару минут тряски по сельским колдобинам и ухабам, и они на месте, у сторожки, где тусуется испуганно озираясь, местная пацанва, да белеет халат доктора Мельниченко.


Увиденное потрясло даже готового к худшему, механика. Лицо сторожа после вмешательства доктора Мельниченко напоминало сетку-авоську, с вложенным в нее арбузом. Сходство с данным образом было полным, тем более что рожа старика из-за потери крови приняла синюшно-зеленоватый оттенок. С каждым часом его состояние продолжало ухудшаться.


Поднятый с постели, недовольно бурчащий и матерящийся сквозь зубы водила колхозной полуторки изменился в лице, узнав, ради чего его так бесцеремонно подняли в столь ранний час. Остатки сна моментально слетели с него, и он умчался заводить ночующую на подворье, колхозную машину.


Вскоре шустрая полуторка резво мчалась по пролегающей через лес дороге, унося в кузове по направлению к городу старика-сторожа, наблюдающего за ним доктора Мельниченко, и колхозного механика, забравшегося в кабину, на случай объяснений с милицией.


Старика тогда удалось спасти, умелые действия сельского доктора были отмечены ценным подарком, — наручными часами, с благодарственной гравировкой, коими он потом не раз и не два хвастался перед сельчанами, находясь в состоянии очередного подпития.


Старика спасли, но лицо его осталось изуродованным на всю оставшуюся жизнь. Может по этой причине, а может из-за полученного сотрясения мозга и шока, пришедший в себя после операции Никанорыч, перестал быть тем человеком, каким был раньше. Он никого не узнавал, не помнил самого себя. Кто он, откуда? Не отвечал на вопросы и ни на что не реагировал. Весь день сидел неподвижно, невидящими глазами у ставившись в пустоту, словно пытаясь мучительно что-то вспомнить, но это что-то постоянно ускользало от него. Когда физиономия окончательно зажила, и за жизнь старика у медиков более не было опасений, он был переведен в другую больницу, расположенную поблизости, где ему суждено было провести остаток жизни.


По иронии судьбы, или же злой шутке персонала, он был помещен в одну палату со своим земляком-односельчанином, бывшим санитаром Свидером, более известным в Шишигино под прозвищем «Жук». Так и закончили свою жизнь в специализированном медицинском учреждении, эти две смердящие твари, пару лет спустя. И похоронены были рядом, также, как и жили, за оградой запущенного больничного кладбища, никому не нужные и всеми позабытые.


По итогам случившегося инцидента, Авдеичем было произведено расследование. Хотя его активная деятельность носила скорее показной характер и проделывалась не из-за желания найти истинных виновников случившегося с колхозным сторожем несчастья, а ради очередной галочки в официальном отчете. Официальная причина случившегося была обозначена четко, — несчастный случай, по причине халатного обращения с оружием. Авдеич четко придерживался выбранной линии, выгодной как ему лично, не нужно рыть землю носом в поисках виновных, так и районному начальству, не желающему портить показатели в отчетности, отправляемой в вышестоящие инстанции. Авдеич без указаний сверху, списал случившееся со стариком-сторожем на несчастный случай. После истории с Халявиным и понижения Авдеича в звании за несговорчивость, нежелание идти на компромисс с начальством, сельский участковый, обиженный до глубины души несправедливостью по отношению к нему, нес службу без прежнего рвения, по привычке, благо большего от него и не требовалось. Была и вторая причина его не большой активности в расследовании данного дела. Слишком отрицательно он относился к самой фигуре Никанорыча, злобного старикана, ненавидящего весь род человеческий. Где-то в глубине души Авдеич считал, что злобного старикана постигла небесная кара за сволочной и склочный характер, неумение, да и нежелание, ладить с людьми.


Авдеич был стар и опытен, и ему не составило труда составить истинную картину происшедшего с колхозным сторожем несчастья, и сделать соответствующие выводы, делиться которыми с начальством не посчитал нужным. В район пошли бумаги, которых от него и ждали, подтверждающие официальную версию случившегося, несчастном случае из-за неосторожного обращения с оружием.


Провел беседу с родителями замешанных в деле пацанов, припугнув их, и пригрозив наказанием в случае повторения случившегося. А для себя сделал в памяти отметку о хулиганствующих подростках, отмеченных не в первый раз присутствием в его мысленном списке. Он с тревогой думал о том, что из них выйдет в дальнейшем, если родители не выбьют из их голов, всю эту детскую дурь.


Отцы провинившихся чад с азартом, принялись выбивать из любимых отпрысков эту самую дурь, глубоко засевшую в мозгах, через наиболее приспособленную для этого дела, заднюю часть тела. Наказание было двойным. Недельный домашний арест, в пыльном, заросшем паутиной чулане, на хлебе и воде, с ежедневной, утренней и вечерней, порками. Перед уходом родителей на работу, вместо зарядки и по приходу с оной, вместо разминки, для лучшего аппетита. Два раза в день, в течении показавшейся пацанам бесконечной недели, село оглашал дружный вопль десятка поротых без жалости пацанов.


Еще неделя ушла на то, чтобы отлежаться в огороде на брюхе, под сенью яблонь, поглощая в немыслимом количестве витамины, содержащиеся в яблоках и отпиваясь молоком. Они изрядно осунулись за неделю, проведенную на хлебе и воде, получая вместо витаминов от родителя дважды в день, увесистую порцию ремня. Матерям, братьям-сестрам было строго-настрого запрещено посещение пленников, тем более передача им съестных припасов. Папаша мог заявиться домой в неурочное время, чтобы проверить, как выполняется приказ и горе домочадцам, если он замечал хоть малейшее поползновение в сторону попытки нарушить его запрет и облегчить участь малолетнему узнику чулана.


Пацаны понесли наказание в полном объеме, безо всяких поблажек и скидок на возраст. Понесенное ими наказание, по мнению Авдеича, возымело нужное воздействие. После грандиозной, многодневной порки, дури в мальчишеских головах заметно поубавилось, и более ни в чем криминальном они, замечены не были. Конечно, они оставались мальчишками и по-прежнему продолжали шалить, дурачиться, но так, по мелочам, не привлекая к себе внимания Авдеича.


Досталось пацанам изрядно всем, пожалуй, за исключением Петьки, который так и не дался в руки непутевой мамаше, ночуя исключительно на сеновале и появляясь в хате, лишь после ее ухода на работу. Он был единственным безотцовщиной в компании и извлек из этой, в общем-то, безрадостной ситуации, положительный момент. В отсутствии друзей и привычных игр, он развлекался тем, что набрав полную запазуху яблок, украдкой, минуя заборы и ограды, проникал к заточенным в чуланах приятелям, делясь принесенными из дома витаминами. Пересказывал последние сплетни, поддерживая друзей в трудную минуту, за что они были ему признательны, несмотря на то, что он избежал испытания ремнем, голодом и заточением в пыльный чулан.


Немного повезло и Лешке. Хоть он и оказался, подобно друзьям, заточенным в чулане на хлебе и воде, но выпорот он был всего единожды, но весьма крепко. В результате, остаток недели провалялся на брюхе, на охапке соломы и старой дерюге, поскольку пятая точка надсадно зудела после дедовой разборки. Дед был мужчина здоровенный, как мачта и крепкий, как дуб, и зашибить своим ударом мог любого, даже гораздо моложе по возрасту, мужика. Так что дед выдал ему за один раз, недельную порцию тумаков и на этом посчитал миссию выполненной. В противном случае, пойди он на поводу у сельских мужиков, порющих своих чад по два раза на дню, в течении недели, Лешка оказался бы самой пострадавшей стороной. А так, он вроде бы легко отделался, и в этом немаловажную роль сыграло и то обстоятельство, что не было у него ни братьев, ни сестер, мать умерла, а отец где-то далеко-далеко отбывает назначенное наказание, и даже писем от него не было. Он остался единственным, в ком текла дедова кровь и это обстоятельство если и не спасло целиком его шкуру, то по крайней мере не дало ей, попортиться излишне.


К тому же он был наказан в другом, провел в заточении очередной день рождения. Правда, потом он получил, отсидев срок, положенный за провинность, давно обещанный подарок, купленный еще отцом, отливающий серебристой краской с блестящим на солнце рулем. Велосипед, заветная мечта последних лет, стоящая кучу денег, на которые не были столь богаты сельские жители, в отличии от обитателей городов, получавших за труд, куда более весомое денежное вознаграждение.


Долгожданный подарок порадовал Лешкино сердце, но только отчасти, слишком велика была обида на деда, продержавшего его весь праздник, которого он с нетерпением ждал целый год, в пыльном и грязном чулане. К тому же радость владения велосипедом омрачала одна досадная деталь. Как бы не хотелось Лехе немедленно похвастаться подарком, со свистом и гиканьем пронестись на нем по деревне, взметая тучи пыли, разгоняя бродячих собак, кошек, и прочую поселковую живность, сделать он этого не мог по уважительной причине. Даже по прошествии недели, его зад, подвергшийся экзекуции, продолжал надоедливо ныть и садиться сейчас на велосипед, значило обрекать себя на дополнительные муки. Да и друзьям, вряд ли придется по душе идея погонять на велосипеде ближайшие несколько дней. Каждому из его приятелей безумно захочется прокатиться на сверкающем металлическом чуде, но сделать этого они не смогут, так как их, в отличии от Лешки, воспитывали ремнем каждый день, да не по разу, и им понадобится недели две, чтобы зад зажил и обрел былую прочность.


1.13. Природа лучший лекарь


После понесенного наказания, друзья, не сговариваясь старались держаться подальше и от колхозного сада, и от мастерских, и от избы доктора Мельниченко, который окрыленный полученным от начальства подарком, всерьез занялся поголовным излечением сельского населения, почти совсем бросив пить. И если выпивал за день стакан-другой, то делал это скорее по привычке, выработанной годами, не особенно хмелея. Поставить ему под двери лом, или устроить какую-нибудь другую пакость, ребята не рисковали, видя его бодрое состояние, памятуя о необратимом наказании, в случае возможной поимки.


Оставалось одно, плюнуть на всех, махнуть на все рукой и прихватив удочки, рвануть всей компанией на речку. Там они никому не мешают и могут отдыхать и дурачиться, сколько хочется. Нужно в спешном порядке наверстывать упущенные за время недельного заточения, солнечные дни. На подвижные и шумные игры, борьбу и связанную с этим возню, сил, пока не было, ввиду приключившегося с ними, несчастья. Только Петруха, пытался дурачиться, ходить колесом, чтоб хоть как-то развеселить угрюмых и не разговорчивых, товарищей. Но все его потуги были тщетны, на него просто не обращали внимания. Зачем травить душу чьей-то веселостью, если не можешь ее поддержать.


Над речкой повисла тишина, вещь небывалая, тем более в момент посещения ее, пацанячьей компанией. А сами они, зайдя по пояс в воду, замерли неподвижными истуканами, держа в руках удочки, сломанные из ближайшего куста, зорко вглядываясь в неподвижно замерший на воде поплавок. Ожидая того волнующего момента, когда он задергается, затанцует на воде, а затем нырнет стремительно вглубь и в сторону, влекомый неведомой силой. Этого момента и ждали вперящиеся в поплавок, зоркие мальчишеские глаза, стараясь не прозевать его, и вовремя подсечь добычу.


Ежели успел в самый раз, тогда вот он рывок и удилище согнуто под тяжестью добычи, что водит леску с крючком, где-то там, в глубине, и пружинисто дрожит в руках. Минутная борьба, и вот он, любитель червей, барахтается в воздухе, беспомощно шевеля плавниками, разевая и закрывая насаженный на крючок рот. Из пасти рыбины, извиваясь из стороны в сторону, конвульсивно дергается насаженный на металлический стержень, прокушенный зубами речного хищника, червь.


Подержать его несколько мгновений на весу, ловя боковым зрением завистливые взгляды товарищей, а затем отправить на привязанный к вбитому рядом колышку, кукан, этого великолепного зеленого красавца, с черными полосами по бокам, яростно ощерившего острый, как бритва, спинной плавник. А затем, не торопясь, достать из коробки нового червя, или поплотнее усадить сползшую с крючка прежнюю наживку. Если в ней еще хватает живости, бешено крутить из стороны в сторону своими обоими головами, или хвостами, кому как угодно. Еще мгновение и заботливо насаженная на крючок приманка, вновь оказывается на глубине, там, где бродят стаи прожорливых, зеленых в черную полоску хищников, зорко выслеживая подвижными карими глазами, добычу.


Еще несколько минут ожидания и все повторяется по новой. Короткая борьба с очередным, позарившимся на червя плавникастым хищником и вот он, красавец окунь, украшает собой кукан из алюминиевой проволоки. Иногда, такое тоже случается нередко, отвлечешься от неподвижно застывшего на водной глади поплавка, усыпляющего своим сонным спокойствием и напускным безразличием, которое, конечно же прервется, вот только когда?


А в небе так ярко светит солнце, его ослепительные блики отражаются от речной воды, навевая покой и умиротворение, и так хочется спать, спать. И клонится потихоньку голова к груди, а глаза начинают медленно закрываться, пока в поле зрения не попадет пестрой расцветки, здоровенная стрекоза, что самым нахальным образом устраивается на вершине застывшего неподвижно, поплавка, приняв его за одинокую, торчащую из воды, тростинку. Усядется на него и начинает отчаянно скоблить рожу, круглые и наглые фасеточные глаза-блюдца, нахально уставившись на мальчишку. А затем, высунув язык, корчит рожи, уверенная в своей безнаказанности. Не станет человек, застывший истуканом напротив, с какой-то веткой в руках, которую в данный момент принялись обследовать две ее товарки, делать лишних движений, чтобы прогнать изучающего его, крылатого наблюдателя и ученого, все короткое лето занятого изучением окружающего мира и населяющих его существ. Не станет и все тут, что бы она ни вытворяла, какие бы рожи не корчила этому странному существу с двумя руками, невообразимо огромной головой, лишенному ног, с торчащим из воды обломком тела. Такого странного и несуразного существа, стрекозе видеть еще не доводилось, потому то она и пялила во всю мочь фасеточные глаза, стараясь как можно подробнее разглядеть и запечатлеть в памяти это странное, гротескное создание.


Да, существо оказалось действительно необычным, и от волнения стрекоза принялась раскачиваться из стороны в сторону на торчащей из воды, разноцветной былинке. А потом, словно этого было мало, подпрыгивать на месте, отчего ее неустойчивая, хлипкая опора, начала погружаться в воду. А это странное создание человек, все продолжает таращить на нее свои крохотные и бессмысленные глазенки, словно пытаясь загипнотизировать, прогнать любознательного наблюдателя с облюбованного места.


Ну, уж нет, дудки. Ничего не выйдет у этого несуразного страшилища, пусть и будет он таращиться на нее целую вечность. И стрекоза, довольная собой донельзя, в ответ на устремленный на нее испепеляющий взгляд, стала еще сильнее раскачиваться и отплясывать на торчащей из воды, тростинке.


Но похоже она недооценила человеческого недомерка, наверное его взгляд обладал определенной магической силой. Хоть он и не подействовал на нее лично, но опора, находящаяся под ней, внезапно ушла под воду и лишенной тверди стрекозе, не оставалось ничего другого, как убраться прочь от этого негостеприимного места, и странного, владеющего магией, человеческого обломка.


Матеря надоедливую и вредную, как все девчонки, стрекозу, благодаря фиглярству которой он прозевал такую великолепную поклевку, мальчишка резко подсек удилищем, в надежде все-таки успеть. Но увы, крючок с некогда насаженным на него шустрым и беспокойным, кроваво-красным червем, был безнадежно пуст и девственно чист, даже завалящего куска червечатины не осталось на нем. Все унес с собой хитрюга и вор, — окунь, и плыл он сейчас где-то в далекой глубине, довольный, поблескивая бусинками карих глаз, с полным ртом дичины, откусывая небольшими кусочками, смакуя ее, и посмеиваясь над полудурком-рыболовом, задумавшим тягаться с ним, великолепным окунем, — горбачом, в хитрости и удали.


Хищник, похитивший наживку, исчез в необозримой водной глади. Пацану не оставалось ничего другого, как, ругая про себя назойливую стрекозу, насадить на крючок новую наживку. Поплевав на нее для удачи, забросить подальше в воду, в ожидании очередной поклевки.


Всего несколько часов с раннего утра длится рыбачья благодать, когда на накопанного с текущего по деревне ручья, ослепительно-красного червя, так хорошо идет окунь, любящий утреннюю прохладу. Едва только солнце начинает припекать в полную силу, как бодрый утренний клев, прекращается, словно отрезанный. Находящиеся там, в глубине, зеленые с черными полосами по бокам хищники, любители ручейных червей, оказались большими противниками пронзительно-яркого солнца, чьи лучи, пронизывая толщу вод, достигали речного дна.


Едва только солнечные стрелы начинают обстреливать речное дно ослепительными бликами, как вся эта хищная, всеядная речная братия, стремится убраться прочь, затаиться в камышовых зарослях, в густом переплетении растущей возле самого берега речной травы. Укрыться в тени затопленной коряги, или забраться в щель под камнями, нахально выгнав оттуда ожидающего солнечного дня, хозяина убежища, — рака. И так они отсиживаются в ожидании наступления вечера, когда палящие солнечные лучи отступают, и на землю, и на водную гладь, опускается благодатная прохлада. И тогда вновь проголодавшиеся, ненасытные и прожорливые полосатые хищники, покидают дневные лежки, сокровенные убежища, где таились от солнечного пекла, и вновь выходят на охоту.


Вот только к этому времени уже никто не подкармливает их безумно вкусными красавцами-червями и приходится рыскать по дну в поисках иной добычи. Всяких там личинок, пиявок, а также свалившихся в воду с небес различных мелких крылатых созданий, опьяненных солнечным днем и от этого потерявших ориентировку в пространстве, перепутав небесную синь, с синью речной. И теперь они плавали на поверхности, беспомощно барахтаясь, семеня многочисленными ножками, суча крыльями, тараща в небеса фасеточные глаза. И теперь их судьба, — стать легкой добычей, приятным ужином оголодавшим за длящийся целую вечность солнечный день, полосатым окуням, шустрым ершам, вездесущим ротанам, и прочей плавникастой братии, охочей до подобного рода угощения. Ну, а про вкусных ручейных червей, эдакого деликатеса, стоит позабыть, по крайней мере, до следующего утра. Если повезет, конечно, и пацаны вновь отправятся на речку удить рыбу, и вновь попытаются одурачить жадных до дармовщинки, полосатых хищников, что божественно хороши в сваренной тут же, на берегу реки, в походном котелке, ухе.


Едва только солнце начинает припекать не на шутку, и рыба уходит вглубь, прячась от палящего пекла, рыбалка теряет всякий смысл и тотчас же прекращается. На речном берегу начинается активная деятельность.


Из принесенных из дома припасов достается картошка, лук, соль, перец и, конечно же, спички. Пока одни занимаются разведением костра, другие сноровисто наполняют вместительный походный котелок. Котелок вмещает в себя изрядное количество ухи, вполне достаточное для того, чтобы накормить всю их ораву, нагулявшую аппетит на свежем воздухе. Затем они все вместе сноровисто и споро разделывают наловленных окуней, чистят картошку и лук, нарезают все это добро кружочками и кубиками. Остальные в это время рыскают в близлежащем лесочке, на предмет обнаружения и доставки к месту назначения, предназначенных на корм костру, вязанок хвороста. Проходит несколько минут, и все практически готово и пацанята развалясь, располагаются вокруг костра, глядя на весело потрескивающий огонь, с аппетитом пожирающий щедро подбрасываемое ему угощение. Они отдыхают, ни о чем не думая, наслаждаясь компанией друзей и великолепным, солнечным летним днем, время от времени бросая вопрошающие взгляды в сторону котла. Когда же соизволит закипеть водица и можно будет приступить к таинству варки. Еще несколько минут ожидания, и процесс пошел, а спустя 15-20минут, тесно сгрудившиеся вокруг котелка пацаны, с аппетитом уплетают принесенными из дома деревянными ложками, густую и наваристую уху, заедая ее приличными лаптями черного хлеба.


Что может быть лучше, чем отдохнуть на свежем воздухе, с удочкой в руках, любуясь природой, наслаждаясь покоем, который можно ощутить физически. Насладиться благодатью, которая почти заметно поднимается от спокойной речной глади, лишенной на поверхности даже небольшой ряби, и впитывается каждой клеточкой тела, неся в душу покой и умиротворение.


После сытного завтрака, в прекрасный солнечный день, ужасно хочется спать и нет ни сил, ни желания, бороться с этой напастью. Да никто и не пытается бороться. Спустя десяток минут, на берегу реки вновь царит первозданная тишина, та тишина, которая царили здесь многие тысячи лет назад, в далекие и покрытые седой паутиной лет, времена. Когда людей и в помине не было в здешних краях, и не только река, но и вся живность, плавникастая, хвостатая и крылатая, что живут в ней, или рядом с ней, кормятся от нее, слыхом об них не слыхивали.


А пацаны, расползлись под сень деревьев и кустов, и в их прохладной глубине, предавались оздоравливающему и очищающему, сну. Всего пару часов понадобится им, чтобы, проснувшись, почувствовать себя отдохнувшими и посвежевшими, полными сил, готовыми и дальше, в полном объеме наслаждаться жизнью и летом. Пока светит в небе солнце, и в календаре сохранилась еще россыпь листов с летними денечками, говорящая о том, что лето еще не закончилось, а значит и долгожданные каникулы. Жаль лишь одного, заветных листочков остается с каждым днем все меньше, а значит все ближе тот нелюбимый всеми день, когда нужда, ненавистная обязанность, соберет их вместе в сельской школе, получать навязанное советской властью, обязательное среднее образование.


Два часа пролетают, словно миг и от покоя, тишины нависшей над сонной речкой, не остается и следа. Окутавшая реку паутина тишины, с оглушительным звоном разлетается вдребезги, от воплей молодых, задорных голосов. Молодой организм отдохнул, полон сил и энергии, а поэтому бегом, по мягкой и шелковистой траве, по рыхлому песку и гальке, в манящую и дразнящую, речную глубь.


А река прогрелась на солнце и вода, уже не с прохладцей, как рано утром, когда они охотились на полосатых хищников-окуней, а парная, блаженно теплая, и в ней можно находиться целые сутки. И они дурачились, гонялись друг за другом, взбивали фонтаны брызг, расцвечивая их на солнце мириадами ослепительных бликов. Или, устав от шума и забав, плавно покачивались на спинке, слегка работая время от времени руками и ногами, чтобы удержаться на поверхности, глядя широко распахнутыми глазами в безоблачное, пронзительно голубое небо, и застывшее в зените полуденное светило.


А когда и эта забава наскучивала, ребята выбирались на зеленую лужайку, начинающуюся сразу же за кромкой песка. Время отдыха прошло, пора подумать об ужине и о возвращении домой, желательно с трофеями. Для этого нужно заполнить и забросить в реку раколовки. Рыбья требуха, оставшаяся от разделки рыбы на уху, кусочки нарубленной небольшими дольками окунятины, все это, уже слегка почерневшее, начинающее немного подванивать, как нельзя лучше подходит для начинки раколовки. Обыкновенной металлической сетки и шнура на распорках, чтобы вытащить ее обратно из реки, для сбора урожая. Смастерить раколовку в Шишигино мог любой пацан старше 5 лет, благо подходящего материала для изготовления подобной снасти, в каждом дворе было предостаточно. Для ее начинки годилось любое мясо, или рыба, и чем больше она смердела, тем на большую добычу мог рассчитывать ее обладатель.


Раки, эти подводные стервятники и санитары дна, чувствовали падаль за сотни метров, и поспешали к ней в меру своих сил и возможностей, чтобы поучаствовать в роскошной трапезе. Кому-то это удавалось сполна, как правило, самым шустрым и смышленым. Они успевали набить ненасытное брюхо дармовой тухлятиной и преспокойно убраться прочь, под заветный камень с прорытой под ним норой, где так приятно коротать время, переваривая добычу.


Их усики-антенны жили своей, независимой от тела жизнью и в то время, когда сам усатый панцирник преспокойно отдыхал, благодушно попердывая во сне, его усы были начеку. Они чутко шевелятся, улавливая и передавая в спящий рачий мозг, массу различной информации. Из ее обширного потока, мозг отсеивает самую нужную, о возможной опасности, или появления в реке поживы.


Но большую часть членистоногого племени, сползшегося отовсюду, чтобы полакомиться на дармовщину, ждет иная участь. В самое ближайшее время, другие существа будут лакомиться ими, как деликатесами, да и выглядеть раки тогда будут, совсем по-другому. Из серо-коричневых, грязных и неопрятных особей, они превратятся в ярко-красных красавцев. Вот только полюбоваться собой им не удастся, и даже вездесущие усы-локаторы, не смогут в этом помочь, безжизненно замерев в одной-единственной позе.


Раколовки начинены и заброшены в речку. Настало время подкрепиться. Солнце и свежий воздух здорово разжигают аппетит. В ход идет оставшаяся с утра уха, не успевшая еще толком остыть в этот солнечный день, с остатками принесенного из дома хлеба.


На несколько минут над рекой вновь воцаряется тишина, нарушаемая лишь легким постукиванием деревянных ложек, по бокам металлического котелка. Уха съедена, рыбные кости обглоданы, остатками хлеба котелок вылизан изнутри до зеркального блеска.


И снова, побросав в кучу шанцевый инструмент, веселая гурьба мчится к воде, чтобы насладиться ее приятной теплотой. И плевать на поставленные раколовки, шум на верху не отпугнет, наоборот привлечет внимание любопытствующих, что так нарядно выглядят в пурпурных мундирах, чье нежное мясо так приятно оттуда выковыривать, устилая цветной шелухой, деревянный пол сельской избы.


После сытного обеда и купания, приходит время приборки. Место недавнего отдыха, тщательно прибрано, остатки костра залиты водой, картофельная шелуха, рыбные кости, луковые очистки и прочий мусор, надежно погребены в яме, специально вырытой для этой цели. Оглядев придирчивым взглядом место отдыха и не найдя ничего предрассудительного, за что можно получить нагоняй от кого-нибудь из случайно оказавшихся здесь взрослых, или вездесущего Авдеича, ребята успокоились. Местный участковый, словно вменил себе в обязанность окончательно и бесповоротно испортить им жизнь. Но в данной ситуации, этой старой ищейке и кому-нибудь из его добровольных помощников, озабоченных сходной проблемой, как побольнее прищучить пацанов, ловить нечего. Место ребячьего отдыха сияет первозданной красотой и ухоженностью, так что докопаться просто не до чего, разве что предъявить претензии за помятую траву.


Окинув оценивающим взглядом, дело рук своих, удовлетворенные произведенным осмотром, ребята покинули гостеприимный берег, где провели столько волшебных часов. Веселой гурьбой, с шутками и смехом, направились в сторону леса, вблизи которого, они и находились.


В лесу они знали каждую тропку-дорожку, исходив ближайшие окрестности вдоль и поперек, не углубляясь далеко в лес. Более дальние походы, это прерогатива взрослых мужчин и парней, им же туда дорога, до достижения зрелого возраста, заказана. Вздумай они нарушить негласный запрет и забрести вглубь, далее установленного для детворы предела, наказания не миновать. И наказание это будет не меньшим, чем то, которое они понесли недавно, отголоски которого звучали в теле еще добрый месяц, память о коем отпечаталась в мозгу, на всю жизнь.


Заблудиться в лесу, вряд ли бы кто из пацанят умудрился, настолько хорошо они были научены родителями, или старшими товарищами. Они всегда бы нашли дорогу домой, даже с закрытыми глазами. Суть запрета была в другом, и руководствовалась в первую очередь заботой об их жизни. Слишком много в глухих, таежных лесах, водилось разного зверья, не каждый представитель которого, трусливо поджав хвост, пасовал перед человеком, стараясь быстрее убраться с его дороги. И чем дальше в лес, тем количество подобных неучей, становилось все больше. Тех самых хвостатых, клыкастых и когтистых неучей, что не читают газет, не смотрят телевизор, не слушают радио, а поэтому не подозревают о том, что человек царь природы, а они его подданные, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Более того, они настолько косны и закоренелые в своем невежестве, что только представься им такая возможность, и они ни на миг не задумываясь, не терзаясь душевными муками, с чистой совестью и довольно урчащими желудками, не преминут разнообразить ежедневный рацион, аппетитным мясным блюдом, и совсем не важно кто это будет, гордый царь природы, или всего-навсего царевич.


Во втором случае это даже лучше, возни с ними гораздо меньше, чем с более крупными особями рода человеческого, мясо у них молодое, нежное, более вкусное и желанное. Большие и старые двуногие опасные противники, выиграть схватку, с которыми практически невозможно, если эта самая особь не ранена, и не больна, находится в добром здравии. Носят они металлические палки, изрыгающие огонь и плюющиеся свинцом. Представители здешней фауны, испытавшие на собственной шкуре свинцовый плевок этой штуки, при одном ее виде бежали прочь, позабыв про гордость и величие. Уносили ноги подобру-поздорову подальше в лес, где с каждым пройденным вглубь километром, опасных двуногих со смертоносными палками, становилось все меньше.


Ружье было пропуском вглубь леса, и выдавался этот пропуск лицам мужского пола не ранее, чем при достижении 16 летнего возраста. За этим строго следили, и продиктовано это было опять же в первую очередь заботой об их безопасности. Иметь оружие и уметь обращаться с ним, что прекрасно делают все сельские ребята с раннего детства, еще не значит получить иммунитет против опасностей леса.


Первое время новоиспеченным охотникам рекомендовалось ходить в лес не в одиночку, а хотя бы вдвоем, на всякий случай, чтобы подстраховал один другого в случае возникновения внештатной ситуации. Конечно, если ты уйдешь один, тебе ничего не скажут, лишь укоризненно покачают головой вослед, да перекрестят в спину вездесущие деревенские старушки. Ты имеешь на это полное право, это твое личное дело, рисковать в одиночку.


Но практически каждый год тайга брала дань человеческими жизнями. Немного по ее меркам, но ощутимо для людей. По одному, два человека исчезало ежегодно в окрестных лесах. Лес исправно забирал свою долю человеческих жизней, и как правило это были одиночки, дерзнувшие бросить вызов потаенным лесным глубинам. И в основном исчезнувшим охотникам, как правило, не было и 18 лет.


Конечно, не было такого запрета, чтоб вообще не пускать пацанов вглубь леса, где же еще, как не там, вдали от недремлющего ока местной власти и ее карающих органов, в лице вездесущего Авдеича, постигать азы, и премудрости мужского ремесла. Именно там, в лесу, они учились стрелять без промаха, из любого положения. Хоть лежа, хоть с колена, хоть стоя в замершую неподвижно дичь, в сидящую на ветвях птицу. Там же учились они охотиться и на дичь, стремящуюся удрать от охотника в стремительном броске, или пикирующем полете. Молниеносно перезаряжать ружье и стрелять вдогонку удирающему зверю, пока он не скрылся из глаз, обретая желанную свободу. Там же, вдали от людей, отрабатывались могущие возникнуть в лесу экстремальные ситуации, когда от каждой секунды, от выбранного правильно решения, зависит жизнь.


На уроках выживания, под руководством отца, деда, кого-нибудь из взрослых родственников, или старших парней из деревни, отрабатывалось все то, что в дальнейшем поможет человеку выжить в тайге, выйти победителем из противоборства с нею. Все делалось для того, чтобы нарушилась сложившаяся годами печальная традиция гибели людей. Но она продолжала держаться и как и прежде, каждый год люди бесследно исчезали в лесу, принесенные в жертву неведомому, но невероятно злобному лесному божеству.


Лешка прекрасно ориентировался в лесу, и знал не только отведенные подросткам его возраста пределы, но и обширные территории в глубине, вплоть до гиблого места.


Его отец являлся непревзойденным мастером по части охоты, равного которому в деревне трудно было сыскать. Практически каждый его поход в лес заканчивался возвращением в родные места с грузом добычи. Редки и единичны были случаи, когда он возвращался с охоты с пустыми руками, чего нельзя было сказать о прочих сельчанах, ловящих удачу с карабином в руках. Редко кому выпадало такое везение, как Лешкиному отцу, и одним только везением его охотничью удачу трудно было объяснить.


Основная заслуга в его успехах принадлежала Лешкиному деду, знаменитому Шишигинскому охотнику и следопыту, чье имя в свое время гремело не только в их краях, но и далеко за его пределами. Сейчас дед был стар, и почти не ходил в лес. Глаза уже не те, бывало, жаловался он внуку, ноги быстро устают, да и здоровье уже не то. С последним старый явно привирал, преувеличивая собственную немощь. Уж кому-кому, как не Лешке было не знать, что дед, несмотря на почтенный возраст, кремень, и запросто может потягаться силой и выносливостью с любым деревенским мужиком, младше его лет на 10-15. И с его здоровьем, жаловаться на наступившую немочь, было чистой воды показухой. Дома дед в одиночку управлялся со всем обширным хозяйством, а это коровы, свиньи и овцы, и многочисленные продукты их жизнедеятельности.


Нередко Лешка с интересом наблюдал, как вечерком, дед принявший втихаря от благоверной стаканчик-другой забористого зелья, чтобы не нарваться на глаза, а главное на нюх домашнему прокурору, маленькой и сухонькой старушке, которую он основательно побаивался, имея на то весьма веские причины, ускользал из избы на улицу, поближе к бане, где покоилась здоровенная поленница дров, еще не колотых, застывших в ожидании дедова прихода. Старый обычно долго не раскачивался, а поплевав для лучшей ухватистости на руки, хватал обеими руками крепкое топорище внушительного колуна, который Лешка с трудом отрывал от земли и начинал выписывать им в воздухе, блистательные круги.


Топор, взлетев над головой деда, замирал на мгновение в неподвижности, словно прицеливаясь, а затем, с уханьем рассекая воздух, ослепительной стальной молнией, проваливался вниз, на березовые чурки. И каким бы здоровенным и крепким не казалось на вид полено, противостоящее дедову топору, оно в мгновение ока разлеталось вдребезги. Несколько минут спустя обломками была усеяна территория радиусом в десяток метров. Дед, раскрасневшийся и распаренный, прекращал свою разрушительную работу и неспешным шагом хорошо потрудившегося человека, возвращался в дом. И уже там, перед бабкой он не таился, не боялся, что старая угадает по его красному лицу, и бегающим глазам того, что ее старик принял на грудь. Более того, на глазах у супруги, доставал из шкафчика заветную бутылку, двойной перегонки и специальной очистки самогона, и наливал себе законные, заработанные потом, 100 грамм. Не страшась гнева супруги выпивал их одним махом, сочно закусив соленым огурцом, устраивался поудобнее у телевизора, наблюдая за мельтешащими по экрану, картинками.


Деду было безразлично, что в данный момент показывали по «ящику», он не следил за перипетиями сюжета, ему было наплевать на муки душевные и страдания главных героев. Деду было плевать на все, кроме его собственных ощущений, которые были великолепными с учетом выпитого им ядреного самогона, крепостью не меньше 60%. Дед смеживал веки и погружался в полудрему, находясь в полной гармонии с собой, и окружающим его миром.


Дед отдыхал от трудов праведных, а Лешкин отдых на этом заканчивался. Ведь именно ему, приходилось убирать следы дедова молодечества, укладывая наколотые дров в и без того здоровенную, кажущуюся бесконечной, поленницу.


Что бы там дед не говорил о здоровье, но все что нужно делать мужику по хозяйству, исполнял справно и сполна. В свое время, он передал все свое умение и охотничье мастерство, секреты и хитрости, единственному сыну и наследнику, продолжателю рода Халявиных. С тем, чтобы и он, когда придет черед, передал полученную и накопленную мудрость по наследству, своему сыну. Обладателем сокровенных знаний стал Лешка. Именно ему выпала судьба стать преемником мудрости рода Халявиных. В свое время и ему предстоит передать умения и знания, своему наследнику, продолжателю старинного рода.


Отец исправно передавал ему мудрость предыдущих поколений, щедро делясь уловками и охотничьими хитростями, таскал совсем еще юного Лешку по лесу, забредая вглубь на многие километры, в такие непролазные дебри, куда редко кто из деревенских мужиков отваживался захаживать в одиночку. Он научил Лешку всему, что знал и умел. Как правильно поставить наживку на капкан, как лучше подобраться к зверю, чтоб он не увидел, не услышал, и не унюхал охотника.


Для своих лет, Лешка прекрасно ориентировался в лесу, и всегда знал, в каком направлении находится родное Шишигино. Научился Лешка читать по звериным следам, ставшим для него открытой книгой. Он мог безошибочно определить, когда, куда и какой зверь направился. Что за зверь, оставил на влажной после дождя земле, слабый отпечаток невесомой, или наоборот, громоздкой ступни. Знал Лешка сотню способов как обхитрить, одурачить лесного зверя, вздумавшего поохотиться на него, как превратить шерстистого охотника, в знатный трофей. Знал, как и с какой стороны подойти к выбранной в качестве трофея, лесной дичине, чтобы не вызвать малейшего подозрения, не спугнуть ее, подобраться на дистанцию верного выстрела. Знал все следы, все отметины оставляемые лесным зверем в местах своего обитания.


К своим годам Лешка знал и умел все, что знал и умел отец, и мог бы самостоятельно, в одиночку, бродить по лесу, забредая в его потаенные глубины. Мог бы, но не делал этого из-за боязни нарушить неписаный закон, установленный жизнью, ограничивающий возрастной ценз одиночного посещения леса, шестнадцатью годами. Еще несколько лет предстояло ему околачиваться вблизи деревни, но это нисколько не расстраивало. Не больно то и хотелось, бродить в одиночестве по тайге, выслеживая зверя, беспрестанно озираясь, прислушиваясь, принюхиваясь к таежному воздуху, в надежде обнаружить не только заветную дичь, но и возможного хищника, выбравшего одинокого охотника в качестве трофея. Оказаться трофеем Лешке совсем не хотелось, да и не стремился он к одиночеству, отдавая предпочтение шумной компании друзей, таких же как он, сорванцов и шалопаев, мастаков на всякого рода забавы и шутки, доводящие до белого каления многих односельчан.


Нередко в их сторону летели камни, частенько взбешенные проделками сельчане, бросались на них с палками в руках, желая проучить пацанов за творимые безобразия. Порой им доставалось крапивой по ногам, и прочим незащищенным от этой кусачей, травянистой гадости, частям тела. Нередко кожа на открытых местах тела была покрыта красными пупырышками, вздувалась и нестерпимо чесалась от непереносимого зуда. Но все это мелочи, издержки производства, на которые не стоит обращать особого внимания, принимая их как необходимое зло, без которого не обойтись.


1.14. Лесные богатства


Когда проделками они донимали изрядное количество сельчан, что грозило им поимкой и помятием боков, а также жалобой родителям, с последующей поркой, мальцы более старались не искушать судьбу. Убирались от греха подальше в лес, который всегда гостеприимно распахивал им свои объятия.


В лесу им никогда не было скучно, там можно играть и дурачиться, сколько душе угодно, не опасаясь разговоров и пересудов, и чьего-нибудь праведного гнева. Лес был щедр и добр к посетителям, одаривая их ягодами и грибами в огромном количестве.


Сперва, по приходу в лес, они искали поляну побольше и побогаче лесной ягодой, и буквально на брюхе проползали ее вдоль и поперек. При этом активно работали руками, засовывая в рот спелую, налитую соком, кроваво- красную ягоду, вызревшую, а порой переспелую, падающую на землю при неосторожном движении. Но пацаны ловки и увертливы и ни одна сочная лесная ягода, не ускользнула от их внимания, все они нашли достойное прибежище, на дне мальчишеских желудков.


Так и ползали они по мягкой и шелковистой траве, неспешно обследуя каждый сантиметр раскинувшихся над землей, зеленых джунглей, хранящих и таящих под прикрытием резных листочков сладкую лесную ягоду. И так продолжалось несколько часов кряду, пока ягодные запасы поляны не истощались, или пока пацаны не наедались сочной ягоды до отвала так, что и смотреть на нее не хотелось. Потом они еще некоторое время лежали на поляне без движения, блаженствуя от съеденного и наслаждаясь прекрасным летним днем.


А затем, устав отлеживать бока на бархатистой зелени трав, нехотя, принимали вертикальное положение, присущее человеку разумному. Их лица, больше похожие на морды, были перемазаны ягодным соком красного цвета, как и пальцы. По этой причине они находились на поляне еще некоторое время, тыча в сторону друг друга красными пальцами, ухахатываясь до слез.


Отсмеявшись, вытерев выступившие от смеха слезы, направлялись к ближайшему болотцу, или ручью, чтобы привести себя в порядок. А затем они разбредались в стороны друг от друга, в пределах видимости, захватывая по возможности больший участок леса. Постепенно наполняли захваченные из дома эмалированные ведра и вместительные, плетеные корзины, другими дарами леса, не менее вкусными, чем лесная ягода, но в сыром виде, не пригодные к употреблению.


Вот если набрать их побольше и принести домой, на радость матери, и злость родной сестренке. Затем можно, с довольным видом добытчика и кормильца, валяться где-нибудь в траве, с интересом наблюдая за тем, как мать и старшая сестра возятся с грибами. А путь от сорванного в лесу гриба-красавца, до аппетитных жареных кубиков на сковородке, долог, труден и продолжителен во времени. Ведь прежде чем их поставить жариться на плиту, каждый грибок нужно перебрать, промыть, освободить от прилипшего к нему травянистого, и иного сора. Нужно срезать дефектные, подпорченные погодой и зверями места, еще раз все перемыть, и уж после этого, шинковать мелкими кубиками. И как самый завершающий этап, последний штрих в долгом пути от лесной поляны к домашнему столу, сам процесс варки и жарки.


Чудное время, когда в воздухе разносится приятный, дурманящий аромат ни с чем не сравнимый грибной запах от которого неудержимо бегут слюнки. Немного терпения и все это дурманящее, дразнящее ароматами грибное великолепие на столе, в огромной сковороде, где шипит и скворчит, приправленное изрядной толикой сметаны. К грибам еще душистый, испеченный матерью хлеб, таящий во рту.


Как приятно и здорово насладиться поздним ужином в прохладной, но не холодной атмосфере летнего вечера, уминая за обе щеки эту вкуснятину, с едва скрываемым злорадством наблюдая за недовольной физиономией старшей сестры стервы, с которой идет постоянная, невидимая война, которой нет конца. Можно не сомневаться, что за ней не заржавеет, она непременно найдет способ сполна отплатить ему подобной монетой, и в свою очередь ехидно посмеется над ним. Но позже, потом, не сейчас, сегодня его звездный час, и он упивается победой. Наслаждается вкуснотищей на столе, видом озлобленной сестрицы у которой на сегодняшний день были свои планы, которые и рядом не стояли с разделкой принесенных из леса, поганцем братом, кучи грибов.


Сегодня, в сельском клубе дискотека и там непременно будет ее жених, возлюбленный и воздыхатель, местный тракторист Митька, на счет которого у нее были определенные планы. Ее не приход в назначенное место неприятно удивит и ей придется отвечать на недоуменные вопросы и еще долго созерцать его обиженную физиономию. И все из-за этого гаденыша, младшего братца, пронюхавшего про ее планы и злонамеренно устроившего эту подлянку, прекрасно зная, что она не сможет отмазаться от работы и сбежать в клуб к поджидающему ее там, дружку. Вот он гад, лопает во всю харю грибы со сметаной, и его рожа буквально светится от счастья, и она прекрасно знает причину такой бурной радости, которую гаденыш и не пытается скрыть. Он чертовски рад, что ему удалось так здорово насолить сестре, спутав ей все карты, став устроителем грандиозного облома. Светится и лучится гад от удовольствия, ну ничего, она еще поквитается с ним, обязательно поквитается. Он, чертенок, пожалеет о содеянном, умоется подлец кровавыми слезами, приползет на коленях моля о пощаде, но она будет непреклонна, раздавит его, как червя, и поделом.


Так думала она, жуя без особого аппетита ставшие ей так дорого, грибы, время от времени с нескрываемой ненавистью поглядывая на виновника ее сегодняшних злоключений. В ее глазах легко читалось все, о чем она думала. С мыслями о мести она ложилась спать, еще более распаляя себя придумыванием различных способов отомстить гаденышу брату, и сон не шел в голову. И ворочалась она с боку на бок до самого утра, страдая от жуткой бессонницы, причина которой сладко посапывал во сне в соседней комнате, отделенный от нее лишь тонкой, фанерной стенкой. Его спокойный сон еще больше распалял ее, давал новый виток злобным мыслям о мести. И прогонялся все дальше, и без того не могущий найти к ней дорогу, сон.


Под утро она все-таки забывалась глубоким сном без сновидений и дрыхла без задних ног до самого обеда. В результате вставала с постели разбитая, с дурным настроением, растрепанная и не выспавшаяся, с кругами под глазами. Она была вся какая-то враз подурневшая, осунувшаяся, а ведь сегодня ей предстоял непростой разговор с воздыхателем, напрасно прождавшим ее весь вечер у клуба. Возможно, и он не спал всю нынешнюю ночь, прокручивая в голове картины одна страшнее другой, в которых она играла главную, но далеко не положительную роль. И никуда не денешься, придется ей объясняться, если конечно гаденыш-братец, не притащит из леса новую кучу грибов, и пытка дарами леса, начнется по новой. Надрать бы ему уши, надавать тумаков и хорошенько поддать под зад коленом, а еще лучше, снять с него штаны и посадить голым задом в крапиву, чтобы надолго осталась память о сестре, чтобы он знал, как устраивать ей подлянки.


Но, увы, маленький изверг давно вне пределов досягаемости разгневанной сестры, да и вряд ли сейчас он вообще о ней помнит, увлеченный дурачеством и возней с такими же шальными дружками, такими же пакостниками и отравителями жизни сестер. Когда-нибудь они вырастут, повзрослеют и поумнеют, изменится и их отношение к девчонкам. И взглянут на них не как на досадных и докучливых существ, мешающих существованию. Посмотрят на них другими глазами, станут ждать ночами под окнами, ловя каждый жест, каждый взгляд, слово, даря цветы и дорогие подарки, ласковые слова и все лучшее, что есть у них, готовые ради девчонок на любое безумие, на самый безрассудный поступок.


Вот бы тогда всем девчонкам объединиться, да и припомнить ребятам все их гадости и подлости, совершенные в детстве и юности по отношению к женскому полу, перед которым они сейчас так благоговеют. Это было бы конечно здорово, но вряд ли возможно, даже чисто теоретически. Она по собственному опыту знала, что когда девушки вступают в полу зрелости и расцвета красоты, меняются и их взгляды на парней. Этих извечных врагов, противных существ, жизненной целью которых, является полное уничтожение девчонок, как конкурирующий вид жизни. И куда девается пренебрежительное отношение к пацанам, желание делать все назло им, противным, куда девается девичья гордость?


Ведь это ради них, тех, кто еще вчера дергал их за косички, щипал по темным углам, ставил подножки, толкал и шпынял, делал массу всевозможных гадостей и гнусностей, чтобы только испортить им существование, они теперь готовы на все. Это ради них они морят себя диетами, ради них гоняются за модными тряпками, стараясь перещеголять друг друга нарядами. Для того, чтобы привлечь их внимание, девичьи юбки становятся с каждым годом все короче, грозясь однажды вообще прекратить свое существование, как отдельный элемент женской одежды, превратившись в нечто, служащее для поддержки ажурного, кружевного белья, одеваемого не для собственного блага, а ради их восхищенных глаз.


Но до этого восхищенно-влюбленного возраста несносному братцу, еще далеко, еще не мало попьет он у сестрицы крови.


......Лес был богат и щедр на дары людям, щедро делился своими богатствами, гостеприимные распахивая перед ними, природные кладовые. Но не только богатая пожива ожидали зашедших в глубь леса, людей. Подстерегали их там и опасности, многие из которых были смертельными для неосторожного путника. И не только обитавшие в тайге хищники были тому виной. Конечно, и они представляли опасность для человека. Но они были лишь одной, составляющей их частью, причем далеко не главной. Встречались в глухом, таежном лесу, опасности и более страшные, чем рыскающие в поисках добычи голодные хищники, отрицающие закон о главенстве человека, которые совсем не прочь употребить его в пищу. Но человек был сильным и опасным противником, и слишком редко попадал в их лапы, успев нанести в своей жизни не малый урон в ряды хищных, и не хищных тварей.


Были в глубинах леса чудовища, чуждые как людям, так и всему живому, с одинаковым удовольствием проглатывающие и людей, и зверей, не оставляя от них ничего, даже жалкой кучки костей. Люди, живущие в глухих селениях, утопающих в лесу, таких как Шишигино, вполне справедливо предполагали, что именно эти порождения тьмы собирали львиную долю, принесенных лесу человеческих жертв. А с виду они были так спокойны и чисты, ничем не выдавая своей злобной, внутренней сущности. Такие с виду мирные, неприметные болотца, словно бородавками усыпанные выступающими над поверхностью кочками, островками среди мутной, покрытой ряской растений, водицы. Такие пухлые и симпатичные кочки, с виду твердые и нерушимые, как камни, на деле мягкие, предательски рыхлые, так и норовящие нырнуть с головой в мутную, зеленовато-желтую жижу, увлекая за собой на дно, неосторожно ступившего на них человека. Они манят доверчивого путника ступить на них, довериться, и как по самому прочному из мостов в зыбком, качающемся мире, перенестись на другую сторону, преградившего путнику дорогу, болотца.


Нет, они не настаивают, не тащат к себе насильно, вовсе нет. У человека, этой вершины природной эволюции, всегда есть выбор. Довериться зовущим и выглядящим незыблемыми ступеням, обещающим скорую и легкую переправу на другую сторону топи, или же не довериться, и избрать дорогу в обход. Выбрав второе, человек обрекал себя на многочасовое блуждание по лесу, вдоль изгибов предательской топи, петляющей так причудливо. Болото кривизной своей вытворяло черт знает что, словно озаботясь единственной целью, окончательно доконать человека, дерзнувшего пойти в обход. Вынудить его в сердцах махнуть рукой и возвратиться ни с чем обратно, поближе к деревне и выбрать себе иную дорогу, или все-таки перебороть себя, и рискнуть перебраться по манящим и зовущим кочкам, на другую сторону болота.


Вернуться назад, значит почти наверняка обречь себя на возвращение домой с пустыми руками. Там, позади, на расстоянии 1,5-2 километра от деревни, лес настолько обжит и исхожен грибниками, собирающими ягоды бабами, и просто резвящимися в лесу пацанами, что вся живность, когда-то обитавшая там, давно перекочевала вглубь леса, напуганная царящим там оживлением, шумом, мешающим привычной звериной жизни. А потому прочь оттуда, по предательским зеленым кочкам, за надежную защиту болотной топи, где люди появляются гораздо реже, чем вблизи от деревни.


Там можно жить более спокойной жизнью, но не расслабляясь. Здесь мало людей, но с лихвой хватает хищников, не столь алчных и прожорливых, как двуногие, но голодных, рыскающих по лесу в поисках добычи. Они также сбежали в потаенные места следом за привычной дичью, подальше от людей, которые одинаково легко убивают, как мирных лесных зверушек, так и охотящихся на них хищников.


Не стоило расслабляться зверью еще и потому, что не смотря на защиту протянувшегося через лес на весьма внушительное в несколько десятков километров гиблое место, люди все-таки перебирались на другую сторону, используя заветные, известные единицам места перехода, где можно было относительно безопасно перебраться на другой берег. Находили такие проходы методом проб и ошибок. Кто находил подобный переход, о нем хранил гробовое молчание, чтобы проторенной дорожкой не воспользовался кто-нибудь из конкурентов. Кто прохода не находил, хоть старательно искал, либо возвращался домой ни с чем, либо вынужден был идти в обход десятки километров. Либо же он свято хранил молчание на дне болота, злобного чудовища, терпеливо ждущего очередную добычу.


Лакомый кусочек, именуемый человеком, в количестве 1-2 в год. Всевозможного зверья предательская топь потребляла изрядно, но это было не так интересно, и не так вкусно. Безмозглое зверье, ведомое по жизни инстинктами, совсем другое дело человек, ведомый по жизни разумом.


Охотник, не рискнувший перебраться через топь, не знающий через нее дороги, вынужден был повернуть назад, и все, на что он мог рассчитывать, в качестве добычи, это глупый заяц, невесть как оказавшийся здесь, в местах столь часто посещаемых людьми. Даже воздух этих мест пропитался человеческим духом, приводящим в ужас всякое клыкастое, зубастое, пернатое и когтистое, зверье. Да еще он мог рассчитывать на тетерева, или куропатку, по собственной глупости оказавшихся там. Им, с рожденья наделенным крыльями, возможностью взирать на мир с высоты полета, не было дел до болот, как и проблем с его пересечением.


Все это делалось на раз, взмах крылами и ты на другой стороне, еще взмах и ты над головами странных двуногих существ, ползающих у подножия леса и выбирающих из густой зелени трав, ослепительно-красные ягоды, поклевать которых любили и эти, пернатые наблюдатели. Слишком часто, примостившись где-нибудь на ветке, они увлеченно рассматривали двуногих существ, ползающих по поляне, или блуждающих по лесу в поисках грибов. Кстати весьма не вкусных, произрастающих прямо из земли водянистых столбиков, горьких на вкус и совершенно неаппетитных. Но странные двуногие, увлечены ими, стараются перещеголять друг друга в количестве добытого, хвастаясь добычей. Особенно это было заметно по маленьким двуногим особям, их детенышам, молодым и бестолковым.


Вид снующих по лесу человеков был интересен и завлекателен. И чрезмерно увлеченный им тетерев, или глупя куропатка, совершенно забывали об опасности, могущей подстерегать их в мире двуногих. Увлеченные зрелищем, они забывали о том, что не все существа заняты сбором сочных ягод и бесполезных грибов. Что есть среди них иные особи, сильные и хищные, что возможно они сейчас уже где-то рядом, крадутся завидя их. Подойдя поближе к сидящему на дереве наблюдателю, на мгновение замирают, задерживают дыхание, любуясь пернатым красавцем через прорезь ружейного прицела. А затем, тишину леса, нарушаемую лишь отдаленным перекрикиваньем грибников и ягодников, с грохотом и ослепительной вспышкой, распарывает ружейный выстрел.


И еще долгое время гулким эхом отдается он в лесу, заставляя обитающую в нем живность, замереть на месте, и чутко поводя ушами прислушаться, как далеко находится источник шума, не грозит ли их жизни опасность. И лишь спустя минуту, убедившись, что их жизни ничто не угрожает, они принимались за прерванные выстрелом, занятия.


И лиши глупая птица, чрезмерно увлеченная двуногими, уже не могла никоим образом продолжить прерванное рукотворным громом, занятие. И это немудрено, любопытный тетерев, неподвижной темной массой, возлежал у подножия облюбованного им для наблюдения за людьми дерева, безучастный ко всему, с развороченной дробью грудью, с залитой кровью глупой головой.


Тетерев становился трофеем охотника-неудачника, не рискнувшего перебраться через топь, на другую сторону, богатую разнообразной дичью. Эта крупная птица, превосходная добыча, с которой не стыдно явиться домой и весь день почивать на лаврах кормильца-добытчика, наблюдая за тем, как жена споро и сноровисто разделывает принесенную из леса добычу.


Благодаря ее стараниям, в самое ближайшее время тетереву уготована судьба, превратиться в ароматное, источающее благоухающий вкус кушанье. И оно будет с превеликим удовольствием сметено со стола семьей охотника. От красавца-тетерева не останется ничего, что напоминало бы о его существовании в этом мире кроме горстки пуха и перьев. Даже кости не ложились бесполезным грузом в землю, им находилось достойное применение. Имелся и у них поклонник в лице домашней собаки, какого-нибудь Шарика, Тузика, или Мухтара.


Не стоит забывать кота Ваську, или кошку Мурку, что также были не прочь, полакомиться принесенной из леса дичиной, косточками и требухой, особенно вкусными, если стащить их из-под носа глупой собаки. А затем, взобравшись куда-нибудь повыше, чтобы не смог добраться хозяйский блюдолиз и любимчик пес, с аппетитом пожрать украденное, с презрительным высокомерием наблюдая с высоты, как выходит из себя взбешенный кошачьим поступком, нагло обворованный хвостатым воришкой, пес.


Можно было на этой стороне добыть и зайца, скорее зайчонка, в то время, когда они молоды и глупы, и то ли не зная опасности, то ли не воспринимая ее всерьез оказываются здесь. Они легко перепрыгивают с кочки на кочку, и даже самая предательская из них не успевает прогнуться под их тяжестью, и оказываются в запретной для зверья, зоне. Кому-то удавалось вернуться назад, отделавшись легким испугом, зарекшись в будущем переступать запретную черту, ограниченную пределами топи, но большинству вернуться обратно, было не суждено. Неудачливого перебежчика ожидала сходная с любопытным тетеревом, участь.


Тетерев хотел узнать жизнь двуногих существ как можно ближе, изнутри и этого добился, в прямом и переносном смысле. Пройдя по человеческому организму через желудок и выйдя жутко смердящей массой, наружу. Эта же участь ждала и зайца, попавшего на глаза в запретной для зверья зоне, одному из множества бродящих там охотников, или угодив в расставленные повсюду, силки.


Участь зайца, отличалась от участи тетерева, только в способе его приготовления, да пожалуй, еще и в гарнире, подаваемом к блюду.


Заяц и тетерев, это и был полный список трофеев, могущих оказаться добычей охотников, промышляющих с ружьишком вблизи болота. Иная живность появлялась здесь крайне редко и была явно не местной, пришедшей в эти края в поисках лучшей доли. Но и здесь она их вряд ли ожидала, судя по тому, как они стремительно удирали прочь, едва завидев людей, даже самых безобидных его представителей, грибников, или сборщиков ягод. Их поспешное бегство красноречиво говорило о том, что они слишком хорошо знакомы с людьми, и от продолжения знакомства, не ждут ничего хорошего.


Охотники, имевшие проход через топь, доставшийся по наследству в период обучения охотничьему ремеслу, имели куда более весомую и солидную добычу. Именно им, приносящим в дом помимо глупой птицы и бестолковых зайцев, еще и шкурки лисиц, волчьи шкуры, а порой и медвежью тушу, был в деревне особый почет и уважение.


Таким добытчиком во времена своей молодости и зрелости, был Лешкин дед, таким стал отец, когда пришло его время, таким предстоит стать и Лешке, тем более, что у него имеются все предпосылки для этого.


Не смотря на возраст, Лешка прекрасно обращался с отцовским карабином, выбивая из самодельной мишени, прикрепленной в лесу к дереву, исключительно десятки и девятки, лишь в редких случаях выбивая к своему превеликому огорчению, всего-навсего восьмерки. Благодаря усилиям отца, Лешка был отлично подготовлен для жизни в лесу, с которым был на «ты».


Отец не беспокоился за сына, который легко впитал и его знания, и опыт предыдущих поколений. Глядя на него, отец гордился отпрыском, его успехами в обучении жизненному ремеслу. Глядя на сына, мысленно вспоминал себя в молодые годы. Он не был столь послушным и прилежным учеником, как Лешка. Он при первой же возможности старался избежать, отлынить от казавшейся нудной и неинтересной учебы. И если принужденный дедом, и вбирал в себя вдалбливаемые премудрости, то половину из услышанного пропускал мимо ушей, увлеченный собственными мыслями, а другую, переиначивал на свой лад. Немало досталось ему тумаков и затрещин за период обучения, не раз, и не два, дед безжалостно порол любимое, единственное, а поэтому избалованное и своенравное чадо. Вбивал ремнем через задницу в непутевую голову ценные навыки, что, несомненно, пригодятся в дальнейшей жизни, за которые потом, он не раз скажет «спасибо».


Упорство ли деда, его тяжелая рука, и частенько обжигающий пятую точку ремень, или все это вместе, достигли нужного эффекта. Не смотря на все выверты и выкрутасы, Лешкин отец усвоил-таки дедову науку. Много позже, повзрослев и став самостоятельным, он еще более уверился в том, насколько был прав его отец, вдалбливая в шалопая, охотничью мудрость. Во многом благодаря его терпению, ремню и тумакам, Лешкин отец стал лучшим в Шишигино, а возможно и во всем районе, охотником и следопытом. Некогда гремевшая по району слава его отца, перешла к сыну, благодаря успехам на охотничьем поприще.


Сын, Лешка, был полной противоположностью ему. Он пошел в мать, серьезную и вдумчивую женщину, всегда во все вникающую и не делающую безрассудных поступков. Лешка учился охотно, с интересом, как губка, впитывая секреты ремесла, навсегда откладывая их в самых надежных уголках памяти. Он гордился сыном. Даже дед, вечно всем недовольный, мог на законных основаниях гордиться внуком, знаниями и умениями оставившим далеко позади не только сверстников, но и парней постарше, даже из числа тех, кто уже достиг зрелости, превысив отведенный обычаем возрастной ценз, и кому было разрешено в одиночку пересекать запретную лесную границу.


За сына, он не боялся. Он знал, что как только Лешка подрастет, то обязательно займет его место, лучшего охотника и следопыта района. Он бы со спокойной душой отпустил сына за болотистую топь, тем более что он стал обладателем одного из сокровенных секретов рода, заветной тропы через топь. Найдена она была давным-давно одним из предков и использовалась мужчинами рода Халявиных, для перехода на другую сторону болота.


До сих пор никто из сельчан не пронюхал о местонахождении секретной тропы, хотя все были прекрасно осведомлены об ее существовании. Трудно, было не догадаться об ее существовании, видя с какими завидными трофеями, возвращался всякий раз Лешкин отец после очередного похода в лес. Куда там зайцам да тетеревам, а также прочей бегающей и летающей мелочи. Его трофеи были куда весомее и почетнее. Лисьи шкуры, волчьи, шкурки соболей и горностаев, все попадало в руки удачливого охотника, на зависть остальным, менее удачливым, лишенным тропинки на ту сторону болота.


Его супруга рядилась в них, как самая шикарная барышня и выглядела, как первая богачка и щеголиха. Глядя на нее, надувались от зависти и злости на своих мужиков, жены менее удачливых добытчиков, может быть и вкусно кормящих семью, но не в состоянии одеть их в шикарные меха. Несчастным не оставалось ничего другого, как, ругаясь сквозь зубы, чтобы не дай бог, не услышала благоверная, и не устроила разнос, доставать из заначки, припрятанные от супруги рубли. А затем поспешать в Лешкин дом, за обновками. Его мать была известной в селе мастерицей, особенно ей, удавались шапки, шубейки и тулупы из меха лесного зверя.


Она обшила мехом и мужа, и Лешку, и деда с бабкой, благосклонно принимавших подарки невестки, радуясь, что сыну досталась не только лицом и телом пригожая спутница жизни, не только домовитая хозяйка, но и вдобавок и прекрасная мастерица. Нередко бабка, да и дед, несмотря на то, что мужик, любили похвастаться перед друзьями и соседями, успехами сыновней супруги.


Познав об ее умении и зная наверняка о наличии в Халявинской избе ценного меха, и зачастили туда сельские мужики, с припрятанными от жены червонцами. Доведенные до предела их постоянным недовольством и нытьем, они были готовы расстаться со столь любезной сердцу заначкой, лишь бы вновь в доме воцарился желанный покой.


Спустя неделю, жена измученного постоянным нытьем мужика, радостно вертясь перед зеркалом, примеряла и так, и эдак, принесенную мужем обнову, не забывая целовать его в порыве нахлынувших чувств, и ворковать про себя. А довольный супруг возлежал на диване, гордый и напыщенный, наслаждаясь счастливым днем, каких не было уже много лет. С тех самых пор, как супруга, из милого и воздушного существа с осиной талией и одухотворенным лицом, существа, которому он посвящал стихи и песни, превратилась в здоровенную, начисто лишенную талии бабищу. С красными руками, огромной задницей и голосом, то громыхающим раскатами, то пронзительно-визгливым. Но сейчас, напевающая, мурлыкающая под нос какой-то легкий мотивчик, веселая и счастливая, она была вновь привлекательна для него и столь же желанна, как и во времена молодости.


Тогда она была мила, грациозна и стройна, не было и малейшего намека на то, что станет с ней в дальнейшем, во что превратят ее безжалостные годы. А время оно никого не милует, не оставляет в стороне, не забывает никого одарить вниманием. В этом он убеждался всякий раз, когда мимоходом заглядывал в зеркало, на секунду задерживал взгляд на отражении в его глубине. Куда подевался тот стройный, голубоглазый красавец с блистающим взором и смоляными кудрями, что улыбался ему из этого зеркала, много-много лет назад. Тот неунывающий, преисполненный оптимизма тип, что сочинял стихи и исполнял ночами серенады под окнами избранницы, не обращая внимания на бешеный лай собак, на проклятия ее родителей, и возмущение соседей. Он с уверенностью и оптимизмом смотрел в будущее, веря, что все ему по плечу, что он преодолеет все на жизненном пути, что все у него будет хорошо.


Счастливое будущее так и осталось несбыточным мечтаньем. Из зеркала на него смотрело его, не столь радужное, каким он его когда-то представлял, настоящее. И было это настоящее невысокого роста, с мутным взглядом серых глаз, с изрядной проплешиной на голове, с выпирающим из-под майки, здоровым пузом, в растоптанных и дырявых домашних тапках, в потертом и заношенном халате.


Глядя на собственное отражение в зеркале, дивился тому, во что превратило время молодого и стройного, голубоглазого красавца. И уже по-другому оценивал крутящуюся перед зеркалом супругу, что прожила с ним бок о бок, ни один десяток лет, нарожала ему целую кучу детишек. Он должен быть ей признателен по гроб жизни, не обращая внимания на такие мелочи, как исчезновение талии, громовой голос и красные руки со здоровенными кулаками, что порой бьют так больно. Особенно если в них скалка, или сковорода, и она ожидает припозднившегося и загулявшего муженька, чтобы вбить ему в голову, утерянный под воздействием алкоголя, разум.


Но эти же руки, и он прекрасно об этом знал, могут быть заботливы и нежны. Когда она нянчит, лелеет очередного отпрыска, или же ласкает в постели его обрюзгшее, и непривлекательное тело. И разжигает в нем ответный огонь, когда он позабыв обо всем не свете, и в первую очередь об отражении брюхатого мужика, случайно подсмотренного им в зеркале, с молодым пылом и страстью, как и много лет назад, набрасывается на нее, готовый растерзать ее на части в стремительном, сладострастном порыве. И потом всю ночь его безумное рычание и ее сладострастные вздохи, оглашают сонное очарование ночи, заставляя притихших, делающих вид, что спят детишек, настороженно прислушиваться к доносящимся из комнаты родителей звукам. Звукам столь непривычным на фоне ежедневного храпа, или размеренного скрипа старых кроватных пружин, заканчивающегося удовлетворенным хрюканьем отца и недовольным бурчанием матери.


До самого вечера он наслаждался заслуженным покоем и пользуется безграничным вниманием и любовью со стороны супруги. Увы, великолепие это продлится недолго, до вечера, до тех пор, пока не вернутся с улицы, набегавшиеся за день и проголодавшиеся детишки. Младшеньких опасаться не стоит, но со стороны старшей дочери, придется выдержать яростную атаку с долговременной осадой.


Этой, сформировавшейся в стройную и симпатичную девушку, еще вчера такой нескладный, угловатый подросток, все мысли в голове которого заняты исключительно одним, как понравиться парням, как выбрать из имеющегося, наиболее удобный и приемлемый вариант. Краски, лаки, всевозможные крема и помады идут в ход неудержимым потоком, подобно артиллерийским снарядам бьют в цель, поражая намеченного избранника в самое сердце. Завидя обнову матери, глаза ее загорятся, а руки затрясутся в предвкушении. Появиться перед любимым в облачении из меха ценного зверя, будет равносильно попаданию в цель крупнокалиберного снаряда гаубицы, разящей наповал.


С вечера начнутся попеременно уговоры, слезы, сопли, угрозы, в ход будет пущен весь возможный девичий арсенал, чтобы добиться желаемого, выпросить у матери поносить, а затем присвоить меховую обнову. Но добиться этого непросто, даже невозможно. Супруга ни за что не упустит из рук симпатичную вещицу. И напрасны все слезы, уговоры и увещевания дочери. Каждый останется при своем. Мать с симпатичной меховой обновкой, а дочка со своей обидой.


Итогом баталии станет то, что он окажется крайним и будет обвинен во всех смертных грехах и особенно в том, что вносит раздор в семью своим бессердечием. И еще ему гарантированы косые взгляды со стороны оставшейся ни с чем дочери, ее нежелание разговаривать с черствым и бездушным типом. И в окончательном итоге, придется ему снова, скрипя зубами, доставать из потайного места и без того изрядно похудевшую заначку, дрожащими руками отсчитывать красные десятки, синие пятерки и зеленые трояки, теперь уже на обнову для дочери. А затем с тяжелым вздохом прятать оставшееся, что и прятать уже не имело смысла. Ведь пару тройку мятых рублей вряд ли можно назвать заначкой, которую следует утаивать. А затем он вновь спешил к Халявиным с очередным заказом, должным внести в дом мир и спокойствие.


Лешкин отец только посмеивался над мучениями сельских мужиков и с завидным постоянством, вновь и вновь пересекал непреодолимую для большинства сельчан, преграду. Регулярно уходил в заветный, заболотный край, где полно желанной, на любой вкус добычи.


Не раз и не два мене удачливые, нежели он, но хитрые и практичные мужики, пытались проследить за ним, высмотреть заветную тропу для перехода на другую сторону болота, и тем самым нарушить его монополию на отстрел пушного зверя. Но как бы они не таились, как бы не изощрялись, отец всегда оставлял их в дураках, не дав приблизиться к разгадки места нахождения потаенной тропы. Однажды несколько человек, следили за ним неотступно почти неделю, но так и не смогли уследить, настолько умело он запутывал следы, мастерски петляя по лесу, оставляя в дураках увязавшихся ищеек.


Словно в насмешку, он в ту памятную для многих неделю, пристрелил на том берегу, а затем по частям перетаскал домой тушу и шкуру медведя, обеспечив и себя, и соседей по сходной цене, вкусным мясом на несколько месяцев. А затем неторопливо, со смаком, на зависть проходящим мимо людям, не преминувшим заглянуть через забор, разделывал и выскабливал шкуру гигантского косолапого. Ей, вместе с оскаленной пастью и вытаращенными глазами, предстояло занять почетное место в гостиной, встречая грозным видом гостей.


После того грандиозного облома в желании выследить тропинку, которой пользовался удачливый охотник для перехода на другую сторону болота, от него отстали, осознав бесперспективность подобной затеи, не желая становиться объектом насмешек сельчан. После того случая, их иначе, как горе следопытами и не называли, позора и насмешек им пришлось вытерпеть не мало. Это же надо, целую неделю следить за человеком и не выследить его. Более того, у них под носом он перетаскал в деревню по частям медвежью тушу, со шкурой и черепом.


Конечно и после того, охотниками-одиночками предпринимались попытки проследить за ним. Но эти одиночки надеялись скорее не на свое мастерство разведчиков, а на удачу, на то что Халявин утратит бдительность и опрометчиво выведет к заветной тропе. Но Лешкин отец, также легко и просто уходил от слежки, не давая шпионам ни малейшего шанса. Он был истинным профессионалом по части запутывания следов, нарезал по лесу такие петли, что никому из преследователей было не под силу распутать их.


Он никогда не шел к заветной тропе напрямик и неважно, следит ли кто за ним, или нет. Это уже был у него ритуал, раз и навсегда заведенный. Лучше потратить пару лишних часов, побродить по лесу, чтобы заморочить голову возможному соглядатаю, а затем спокойно, не опасаясь чужих глаз перемахнуть на другую сторону, нежели в спешке выдать налаженную на другую сторону дорогу, с вытекающими отсюда последствиями. А это означает скорый конец славе лучшего охотника.


Прознай кто-нибудь дорогу на другую сторону, придет конец его монополии на поставку в село шкурок зверей из ценного меха, и как следствие этого, будет нанесен существенный удар по семейному бюджету. В основе его средства от пушнины и изделий из нее, мясо, употребляемое в пищу семьей, тоже по большей части имело заболотное происхождение. Отец, служил в пожарной части и имел небольшую, но стабильную зарплату, льготную пенсию по выслуге лет и достижения соответствующего возраста, а главное, устраивающий его во всех отношениях график работы, сутки через трое.


Подобный график оставлял ему простор для творчества. Отец не упахивался на работе, предпочитая свободное время проводить в лесу, основном источнике семейного процветания. Семья Халявиных в селе считалась одной из самых зажиточных и даже имела в своем распоряжении личный автомобиль, вещь почти невиданную в то время. Только председатель колхоза имел «Волгу», да и то служебную, положенную ему по должности, да главный колхозный механик разъезжал на старой «Победе», также положенной ему по штату. Отец был практически единственным автовладельцем, если конечно не брать в расчет пару-тройку «Запорожцев», да пару древних «Москвичей», помимо черной Халявинской «Волги», бегающих по глухим сельским дорогам, более приспособленных для движения тракторной, нежели автомобильной техники.


Лес одевал и кормил Лешку и его семью. Неплохим подспорьем и прикрытием по большей части незаконного отцовского промысла, была живность, что в изобилии разводилась дедом, но употреблялась в пищу нечасто. Практически вся она уходила на продажу на колхозный, а в выходные дни, городской рынок. А это куры, гуси с утками, несколько свинок, пара коров, обеспечивающих семью молоком, маслом и творогом, никогда не переводящимися в доме.


По большому счету вся эта живность была не особо то нужна, кроме коров, они бы и без нее запросто обошлись. В доме всегда было в достатке и денег, и мяса, и прочих продуктов, а здоровенный, в 20 соток огород, давал все остальное. Огород полностью обеспечивал семью картошкой, капустой, морковкой, свеклой, огурцами и помидорами, и прочим необходимым для жизни продуктом. Просто дед с бабкой, не могли обходиться без дела, предпочитая праздному безделью, весь день провести на ногах в непрестанных заботах. Как говаривал дед, работа не дает им застаиваться, а значит стареть и напускать на себя всякие, присущие старости хворости и болячки. Глядя на его пышущий здоровьем организм, можно было согласиться с таким суждением.


Что касается денег, дед нашел им разумное применение. Он открыл в ближайшем отделении сберегательного банка книжку, куда перечислял всю до копеечки свою, а заодно и бабкину пенсию, а также излишки наличных средств, что оказывались на руках после продажи очередной живности.


Отец посмеивался над дедом, называя его скупым рыцарем, на старости лет озаботившимся накопительством и преумножением богатств, радуясь каждой лишней сотне оказавшейся на банковском счету. Дед не обижался на непутевого сыночка за подобное сравнение. Он, не смотря на отцовский возраст, считал его ребенком, глупым и несмышленым, не могущим понять главное.


Эти деньги не нужны ему лично, он стар и у него есть все, что нужно для жизни. Деньги предназначены и не сыну, что смеется и подтрунивает над его тягой к накопительству. Все это для любимого внука, чтобы тот, когда подрастет, смог уехать в город, выучиться, получить хорошую профессию и стать большим начальником. Не чета балбесу и разгильдяю сыну, порадовав деда на старости лет, так как именно на Лешку, возлагал он все свои надежды на будущее прославление рода Халявиных.


Город не деревня, без денег там не прожить и дня, а у Лешки будет все, чтобы не отвлекаться на зарабатывание денег на кусок хлеба, а целиком посвятить себя получению высшего образования, для дальнейшего продвижения вверх. Это для Лешки, озорника и сорванца, ложатся на дедов счет четвертаки и червонцы, чтобы этот оболтус, гоняющий с приятелями по поселку кошек и собак, стал человеком, о котором он с гордостью сможет сказать всем, — «Это мой внук!».


Отцовский промысел помогал деду придерживаться выбранного плана, с успехом внедряя его в жизнь, округляя и без того приличные цифры на банковской книжке. Потеряй отец такое прибыльное дело и доходы, и расходы в семье придется пересмотреть, что не позволит деду и дальше откладывать на счет приличные деньги.


Сложившееся положение вещей, работа и охота его вполне устраивали, и он не хотел что-то менять.


Не желал отец портить отношений и с властью, в лице председателя колхоза и участкового Авдеича. Поэтому на обеденном столе у представителей власти, частыми гостями были закуски из добытой в лесу дичины. Их жены к праздникам получали прекрасно выделанные шкурки из пушного зверя, а по особым случаям и цельные изделия из ценного меха.


Взамен на это, местная власть закрывала глаза на то, что, по сути, являлось браконьерством, добычу зверя в запретных для охоты лесах. Они делали вид, что не замечают, как он едва ли не каждый день, не таясь, разгуливает по селу с карабином, с очередной дичиной, добытой в запретном лесу. Он даже получал из рук советской власти деньги за охоту. Это касалось тех случаев, когда он приволакивал в колхозную управу шкуры застреленных им серых хищников, во все времена пребывающих вне закона. Единственных представителей животного мира заповедных лесов, охота на которых разрешена всегда. Более того, за их головы удачливым охотникам полагалась премия, что также было хорошим подспорьем для семейного бюджета.


Благодаря отстрелу хищной серой братии, Лешкин отец числился в районе в числе лучших охотников борющихся с лесным разбойником. Если бы власть предержащие знали, кто наносит лесу больший урон, серые хищники, или хищники на двух ногах, вооруженные ружьями, среди которых не последнюю роль играл Лешкин отец. И уж они бы постарались принять меры для того, чтобы избавить лес от подобной напасти.


Но в Шишигино браконьерства официально не было, о чем свидетельствовали отправляемые участковым Авдеичем ежемесячные отчеты о борьбе с преступностью во вверенном ему районе. Браконьерства на его территории нет и быть не может, как не было его и в соседних селах, где участковые, тоже любили вкусно поесть. Любили они и приодеться на дармовщинку, и были не расположены рубить курицу, несущую золотые яйца. Они берегли своих кормильцев от глаз районного соглядатая, предупреждая дарителей о приезде в село очередной проверяющей комиссии, или просто подозрительного типа, припершегося в деревню по каким-то непонятным делам.


Предупрежденный Авдеичем, или председателем заранее, Лешкин отец не ходил в лес, занимаясь домашними делами, на которые раньше просто не было времени. Но, благодаря вынужденному охотничьему простою, времени было в избытке, а значит можно и крышу починить, и сараи подремонтировать, и переделать еще целую кучу таких нужных и необходимых в хозяйстве дел.


Очередная комиссия, или любопытствующий районный гость, прибывший с негласным поручением, погостив в деревне несколько дней и не найдя ничего предрассудительного, убирался обратно в район и все возвращалось на круги своя.


Домашние дела забрасывались. Истосковавшиеся по охоте руки, подхватывали позабытое на несколько дней оружие, а ноги сами несли к заветной тропе, плетя по дороге немыслимые узоры, на случай возможной слежки. И опять во многих сельских избах вечерами приятно пахло принесенной из леса дичиной, приготовленной на множество ладов и способов. И так до приезда следующей комиссии, а вместе с ней очередного вынужденного простоя.


1.15. Охота зимой


За болотом, гиблым и топким местом, раскинувшимся на десятки километров вширь таежного леса, на сотни метров вглубь, был край непуганого зверя, облюбовавшего эти места на весь весенне-летне-осенний период, когда они могли чувствовать себя здесь в относительной безопасности от людей. Редкий человек оказывался на этой стороне, нанося урон звериной популяции. Зимой они, наученные горьким опытом, покидали и эти места, уходя еще дальше вглубь леса, за «Гнилую топь». Они, также как и люди огибали стороной проклятое место, не рискуя пересекать его границ, ограниченных странным, непроницаемым серебристым туманом.


Зимой, выпавший снег предательски обнажал звериные следы, выдавая направление движения не только серым хищникам, — санитарам леса, но и более опасным двуногим хищникам, — людям, которые, воспользовавшись благоприятным моментом, толпами спешили сюда, в надежде на поживу. Болото, служившее в более теплые времена надежным заслоном на пути в их владения всяким, алчущим звериной крови двуногим паразитам, зимой переставало быть таковым. Оно промерзало вглубь на несколько метров, и было не опасней укатанной асфальтом, дороги. Люди зимой стремились сюда в надежде отыграться за лето, порадовать близких хорошей добычей.


Но мало кому это удавалось. Как только звуки выстрелов становились здесь слишком частым явлением, зверье поднималось с лежек и перебиралось вглубь леса. За «Чертову топь», за десятки километров, где тихо и спокойно, куда люди не рисковали забираться, за исключением редких одиночек. На месте оставались лишь медведи, нагулявшие за лето изрядные запасы жира. Удобно устроившись в берлогах, они мирно посапывали, посасывая во сне лапу, в ожидании весны.


Вот только немногим, выбравшим для зимовки неспокойное в это время года место, удавалось дожить до весны, и изрядно отощавшими, но живыми, нежиться под лучами ласкового весеннего солнышка, набивая ноющую после зимы, утробу. Выжить удавалось не многим. В основном это были старые и опытные представители семейства медвежьих, неоднократно зимовавших здесь, а также везунчики из числа молодой поросли. По счастливой случайности, которая закрепится в них на подсознательном уровне, умение выбирать убежище настолько удачно и укромно, что его не смогли обнаружить рыскающие по зимнему лесу в поисках добычи, охотничьи ватаги. Страшные двуногие враги, объединившиеся в артели для охоты на медведей и вездесущих серых хищников-волков, не только не покинувших здешние леса, на даже приблизившихся к человеческому жилью.


Оголодавшие, от этого вконец озверевшие и потерявшие чувство страха, они были не прочь вырезать и часть колхозного стада. Доведенные голодом до крайности, заходили в деревню, нападая на домашний скот, кошек и собак. Совладать с озверевшим, изворотливым и хищным зверем, было не просто, но почетно и в известной степени прибыльно. За сданную шкуру серого разбойника, полагалось весомое денежное вознаграждение, тем более нужное в зимнее время, когда деревенскому мужику нет никакой возможности подработать где-то на стороне. Срубить в тайне от благоверной немного денег, чтобы пропить их в теплой, мужской компании, или пополнить тщательно скрываемую от супруги, заначку. В этом отношении, как нельзя лучше помогала хищная серая зверюга, цена за шкуру которой зимой существенно вырастала, по сравнению с летней.


Лешкин отец также не обходился без охоты зимой, хотя добывать зверя в это время года, было гораздо тяжелее и затратнее, нежели летом. И в первую очередь это было связано с обилием в зимнем лесу охотников, жаждущих добычи. Не смотря на обилие конкурентов, отец не оставался в стороне в охоте на волков. На медведя он не ходил, так как не видел ничего достойного в убийстве из кучи ружей, не очухавшегося со сна, зверя. Подобная охота больше смахивала на хладнокровное убийство, и его не прельщало ни участие в подобном действе, ни доля в добыче. Не нужно ему было ни такого мяса, ни медвежьего жира, ни денег за часть шкуры.


Он предпочитал охотиться в одиночку, по-честному, один на один с хищным зверем, давая ему, шанс на спасение и возможно победу, чего были заведомо лишены поднятые из берлоги, под прицел десятка ружей, косолапые увальни.


Потерявшие страх и озверевшие от голода санитары леса, — волки, не осмеливались напасть на группу вооруженных охотников, но им ничего не стоило напасть на одиночку, хотя летом они и этого предпочли бы не делать. Летом они были сытые, и у них не было надобности нападать на человека, когда вокруг полным-полно дичи, гораздо более доступной. Летом, при встрече с человеком, они сворачивали в сторону, от греха подальше. Зимой совсем другое дело. Когда от голода хочется выть, а пустой уже несколько дней желудок, прилип к позвоночнику, страх присущий любому зверю при встрече с человеком, исчезал, вытесненный всепоглощающим чувством голода. Зимой, в стае, они могли напасть, и нападали. И горе охотнику, что оказывался не слишком расторопным, или встречал хищную стаю на открытом месте. Одного двух серых хищников ему удавалось убить, прежде чем ощутить на собственном горле, смертоносную хватку стальных клыков. А затем в его глаза заглядывала сама смерть в образе хищного зверя, с горящими, безумными глазами, оскаленной хищной пастью, частоколом острых, как бритва зубов, с которых слетали клочья пены. А затем наступала темнота, мгновенный, предсмертный ужас исчезал, покидая бренную оболочку тела, вместе с уносящейся ввысь, бессмертной душой.


А стая справляла пир. Утоляла голод, злой и сосущий, — человечиной, со смаком обгладывая извечного врага, ставшего добычей. Немного усердия и прикрывающие человеческое тело лохмотья оказываются в стороне, распоротые в клочья острыми, как бритва зубами. А вот и она, сочная и податливая плоть, тающая во рту. Несколько минут и от некогда грозного двуногого противника, остается лишь кучка обглоданных до бела костей, да оскаленный в зловещей усмешке череп. С вытаращенными от ужаса, невидяще взирающими на мир, глазами.


Пройдет, полчаса и слетевшееся на запах крови воронье докончит начатое волкам дело до конца, наведет последний глянец на их работу. Пернатые могильщики выклюют из черепа бессмысленно таращиеся на мир глаза, выберут мелкие кусочки мяса, оказавшиеся недоступными для волчьих зубов. Они доклюют, доглодают все, до чего только смогут дотянуться длинные, острые и слегка изогнутые долбаки-клювы, придав мертвому телу, законченный вид. Больше тело никто не тронет, разве что на минуту пронаведает его какой-нибудь некрупный хищник, чтобы погрызть белых костей, и хоть как-то обмануть голод.


Покончив с человеком, волчья стая, только раззадорившая аппетит, но далеко не утолившая голода, принималась за своих мертвецов, убитых охотником в схватке, предшествовавшей его кончине. Они больше не члены стаи. Умерев, они превратились в пищу, в мясо, которое позволит стае выжить, продолжить бег в никуда. Покончив и с ними, самым тщательным образом обглодав останки, стая обращала взор на оставшихся в живых. И горе тому, кто оставлял на снегу кровавый след, кого хотя бы вскользь задела, выпущенная охотником пуля. Ежели в стае находился такой несчастный, а вожак это замечал, следовала короткая схватка, исход которой был предрешен заранее. И стая получала на десерт еще одно, облаченное в окровавленную серую шубу, тело.


Покончив с трапезой, отяжелевшая стая, на пару-тройку дней приглушив извечное, мучающее их бесконечно-долгую зиму чувство голода, неторопливо и бесшумно уходила прочь. Исчезая в бесконечном лабиринте сказочного зимнего леса, оставляя после себя лишь кучку тщательно обглоданных костей, с которых другим хищникам и поживиться нечем, за исключением ворон.


А они уже ждут. Их разведчик, с начала пиршества, удобно устроился на березе, поглядывая свысока на пирующих, время от времени каркая противным хриплым голосом, то ли призывая серое сборище оставить и ему что-нибудь, то ли условным кличем сзывая своих собратьев, что патрулировали по лесу в поисках возможной поживы. Скорее всего, второй вариант был более уместен. Просить оголодавших, неделю ничего не жравших хищников поделиться пищей, было бессмысленно, и кому как ни вороватому ворону этого не знать.


К окончанию волчьей пирушки на деревьях, окружавших поляну, ставшую ареной драматических событий, кучковалось не менее дюжины взъерошенных, долбоносых клювачей, с плохо скрываемым нетерпением следивших за происходящим. Когда уходили волки, за пиршество принимались вороны, награждая себя за проявленное терпение, начисто обгладывая все, что осталось после серых хищников. После их ювелирной обработки костей, другим хищникам здесь поживиться было нечем. Довершив начатое волками дело, птичья ватага разлеталась во все стороны, чтобы патрулировать лес, уделяя особое внимание каждому, вышедшему на охоту хищнику, и особо продолжающей извечный бег, волчьей стае.


Лешкин отец, предпочитавший охотиться на волков в одиночестве, так и не стал добычей, не дав им ни малейшего шанса. Слишком хорошо он знал повадки и манеры серых хищников, чтобы угодить им в зубы. Главное, кто первый увидит противника и в скорости принятого решения, вдобавок еще нужно правильно выбирать маршрут передвижения по лесу. Халявин никогда не пересекал поляны зимой, справедливо считая их самым опасным местом, и на это имелись веские основания.


Именно на полянах по весне находили обглоданные до белизны кости, исчезнувших по зиме земляков, имевших несчастье нарваться в лесу на оголодавшую, хищную стаю. Кто это, определить было невозможно, настолько чистой была проделанная волками и вороньем, работа. Хозяин останков устанавливался по ружью, найденному поблизости от тела. Нередко ружейный приклад носил отметины оставленные волчьими зубами, принявшими его с голодухи за нечто съедобное. Кости земляка собирались в мешок и доставлялись в деревню для последующего их захоронения по христианскому обычаю, на сельском кладбище.


Лешкин отец знал о подобной особенности полян и поэтому никогда, не оказывался на их открытой площадке, не только зимой, но и летом, хотя в это время года, они относительно безопасны. Он предпочитал передвигаться по лесу осторожно, от дерева к дереву, прислушиваясь и осматриваясь по сторонам, практически бесшумно. И хотя скорость подобного передвижения была сравнительно невысока, но давала ощутимые выгоды, где главной наградой была жизнь.


Не раз и не два в холодном, продуваемом всеми ветрами лесу, встречался Халявин с волчьей стаей, которой так страшились охотники, рискнувшие в одиночку охотиться в зимнем лесу. Но он, в отличии от них, ждал встречи, искал ее. Он первым замечал серую банду, рыскающую среди деревьев, и поэтому имел преимущество в схватке. А поэтому прочь лыжи. Еще мгновение и он восседает на ветвях ближайшего дерева, вне досягаемости когтей и клыков оборотившихся на шум хищников. В их голодных глазах, горящих бешенством и злобой, он не раз читал приговор себе, жестокий и безоговорочный.


На краткий миг они встречались в короткой, невидимой дуэли. Горящие ненавистью и безумной жестокостью глаза хищного зверя, и холодно- отстраненные глаза человека. На мгновение встречались их взгляды, а затем раздавался оглушительный грохот. Молния слетевшая с дерева, пробивала аккуратную, кровоточащую дырку между двумя, горящими злобой глазами, разбрызгивая по снегу, облепляя стволы деревьев мозгами, лопнувшего как гнилой орех, звериного черепа. А затем следовал второй выстрел, третий, пусть и не такой снайперски точный, но от этого не менее смертельный. После него, на залитом кровью снегу оставался очередной серый хищник, загребающий лапами в предсмертных конвульсиях.


Выстрелы следовали один за другим, прекращаясь лишь на время, необходимое человеку, чтобы перезарядить оружие. А затем стрельба начиналась вновь. И напрасно стая кружила вокруг дерева с затаившимся на ветвях, человеком. Напрасно самые отчаянные пытались допрыгнуть, сдернуть его вниз, чтобы затем вцепиться ему в глотку. Разорвать ее одним сильным движением челюстей, насладиться теплотой и ароматом крови, агонией поверженного врага.


Но их мечтания так и остались таковыми. Единственное, что они могли ухватить на лету, подобравшись к нему ближе, чем остальные серые сородичи, была пуля. Пуля бьющая прямо в оскаленную пасть хищника, разбивая тупую голову, как гнилой арбуз, на сотни осколков. Видя участь, постигшую прыгуна, осознав и то, что случилось с прочими членами стаи, безжизненными серыми тушами, застывшими на утоптанном множеством лап, залитом кровью снегу, члены хищного лесного сообщества, воя от злобы и бессилия, убирались прочь от этого страшного места и проклятого охотника, оказавшегося сильнее и хитрее их. Словно призрачные тени исчезали волки в лесных глубинах, не желая испытывать более судьбу, не горя желанием разделить участь, постигшую товарищей. Они предпочли поискать более доступную, не огрызающуюся смертоносным свинцом, добычу.


Просидев с полчаса для верности на дереве, на случай, если серым разбойникам взбредет в голову вернуться, Халявин начинал действовать. Не дождавшись возвращения стаи, отец неторопливо спускался с недоступной для хищников выси и сноровисто приступал к делу, спеша поскорее закончить, дабы запах, пряной и дразнящий, не привлек других хищников. Привлеченные запахом и видом крови, разделанных, лишенных шкур тел, аппетитно поблескивающих окровавленными боками, хищники совсем потеряют голову. Они одуреют от такого количества еды и единственного препятствия в лице человека на их пути к еде.


Конечно, ему ничего не стоит повторить трюк со стрельбой с дерева, но только он может ничего не дать. Обезумевшие хищники, возможно и нападать не станут, предпочтя бессмысленным наскокам, пожирание собственных мертвецов, уже освобожденных от мешающих трапезе шкур. Поев, они обратят взор и на него, как на десерт, который безумно вкусен, но с употреблением которого можно и подождать денек-другой.


Подобного финала Халявину не хотелось. С него было достаточно и одного раза, когда он побывал в подобной ситуации. Тогда он просидел на дереве, голодный и злой, без сна, около двух суток. И ему еще повезло, что отделался так легко, могло быть и гораздо хуже. Можно было не совладать с усталостью, и свалиться с дерева вниз, навстречу смерти.


Голод, вполне переносимая вещь. Он без особых проблем, без пищи выдержал бы при надобности более недели. Гораздо труднее было бороться с усталостью, со свинцово-тяжелым веками, которые так неудержимо тянет вниз, словно к ним, на невидимых, но прочных нитях, подвешен груз. Уснуть, значит потерять и без того хрупкое равновесие, а подняться обратно, шанса уже не будет. Стая, развалившаяся внизу и пребывающая в состоянии покоя, которая словно и не глядит на него, а просто отдыхает на снегу после сытного обеда, устало смежив веки, на самом деле не так проста. И то, что их глаза прикрыты, еще ни о чем не говорит. Они все прекрасно видят и в первую очередь его, человека, желанный десерт, застрявший среди ветвей. Они не упустят момент, если человек, подкупленный их кажущейся неподвижностью, окажется внизу и попытается уйти. Жить в этом случае ему останется лишь несколько секунд, времени достаточного для того, чтобы ближайший хищник, в два-три прыжка нагнал человека, вцепился в глотку, утробно рыча.


Подобной радости он им доставить не мог и не хотел. А поэтому чертовски длинные дни и кажущиеся бесконечными ночи, он не сидел сиднем на месте. Борясь со сном, холодом, усиливающимся ночью, с онемением в затекшем от неподвижного сидения теле, он постоянно двигался. Вверх на несколько ветвей, затем вниз и обратно вверх. Движение разгоняло сон, усиливало кровообращение в затекших от сидения конечностях, давала столь необходимое организму тепло.


Попавший в звериную осаду охотник благодарил небо за то, что ночи, проведенные на дереве, оказались довольно теплыми для зимы, да еще вдобавок полное отсутствие ветра. Если бы началась пурга, не помогла бы ему зарядка и лазание туда-сюда по ветвям. Замерз бы напрочь, и громыхнулся вниз обледенелым куском, на радость серым бандитам, зубы которых достаточно остры и крепки для того, чтобы разорвать на части даже изрядно замороженное тело. При ветре он был бы обречен и прекрасно знал об этом, готовясь продать жизнь подороже. Предчувствуя скорую гибель, он непременно бы вступил в последнюю схватку с окружившими его хищниками и в отчаянной попытке попытался бы вырваться из смертельного окружения. И хотя исход поединка был ясен и заранее предрешен, он давал хоть и призрачный, но все же шанс на спасение.


Тогда ему повезло. Он просидел на дереве всего лишь пару дней. А затем стая, повинуясь сигналу вожака, молча поднялась со снега и потрусила вглубь леса, привлеченная новой, более доступной добычей. Просидев для верности на дереве еще минут 40, которые показались ему едва ли не более длинными, чем предыдущие двое суток и убедившись в том, что стая не собирается возвращаться обратно, слез с дерева, и поспешил в родную деревню. При этом не забывал вертеть головой на 360 градусов, опасаясь вновь угодить в засаду.


Еще одной отсидки он вряд ли бы выдержал. От одной мысли о сидении на дереве, даже в течении нескольких часов, ему становилось не по себе, а тело бросало в дрожь. И он только ускорял шаг, с каждым пройденным метром приближаясь к родному жилью. К теплу, еде, желанному отдыху и безопасности. И только завидя показавшуюся из-за леса деревню, от сердца отлегло и он наконец-то поверил в спасение, в окончание кошмара, в котором пробыл столько времени.


Лешка помнит тот день, когда вернулся из леса отец после двухдневного отсутствия. Почерневший, осунувшийся, с кругами под глазами и многодневной щетиной, шатающийся от усталости. Если бы подобная задержка случилась летом, никто не обратил бы на это внимания, посчитав его заночевавшим в лесу. Летом отец нередка оставался в лесу с ночевкой, тогда это было не так опасно. Хороший костер, весело потрескивающий огонь, которого так боится любая, обитающая в лесу живность, и можно ложиться спать, в полной уверенности, что проснешься утром. Когда ночью похолодает и огонь горит еле-еле, начиная голодать без очередной порции горючей пищи, автоматически подкинуть дров в костер и подставив теплу другой бок, вновь погрузиться в сон.


Зимой все обстояло иначе. Можно развести костер и погреться, но кому это нужно, все равно спать на снегу невозможно. Тем более, когда вокруг, постоянно слышатся чьи-то осторожные шаги, а обступившая костер со всех сторон непроглядная ночь, то и дело расцвечивается сполохами голодных, хищных глаз. Глаза с надеждой и ожиданием следят за ним, за каждым его движением, готовые в любой момент броситься и разорвать одиночку в клочья. И только огонь, извечный и древнейший ужас, единственное, что их удерживает от подобного шага. Но они терпеливы, они подождут, когда костер потухнет благодаря промашке двуногого, притаившегося под его защитой, либо погаснет, оставшись без пищи. В любом случае, существо, пользующееся его защитой, обречено, и гибель лишь дело времени. Они-то привычны к ожиданию, терпения им не занимать, когда перед глазами желанная добыча.


Заночевать в лесу у костра, было сравни самоубийству, и поэтому ни Лешкин отец, ни другие сельские охотники, не оставались в лесу с ночевкой. Если такое все же случалось, костер разводился у древесного ствола, прикрывающего спину. На дерево можно облокотиться и немного подремать чутким сном, на который способны, наверное, только охотники. Просыпаясь при любом подозрительном шорохе, говорящем о том, что с костром нелады и пора подбросить дров, ибо обступившие в ночи костер хищники, потихоньку начинали изготавливаться для атаки. А когда дрова на исходе, а хищные серые бестии все никак не желают отступать, тогда выход один, на дерево, готовиться к возможной многодневной осаде. Пока хищникам не наскучи это занятие, или они не учуют более доступную добычу.


Вернувшись домой, у отца едва хватило сил раздеться, он рухнул на кровать, как подкошенный. И проспал без малого сутки, чего с ним отродясь не бывало. Вынужденная бессонница сделала свое дело, и он просто наверстывал упущенные за время сидения на дереве, часы сна. Отоспавшись, отец посетил баню, где проторчал несколько часов, парясь и изгоняя из организма, скопившийся там, двухдневный озноб, наслаждаясь теплом, о котором мечтал, двое бесконечно длинных суток. А затем, после баньки, у отца начинался жор. Приняв для аппетита стакан самогона, отец в неимоверном количестве поглощал разнообразную снедь, выставленную матерью на стол. Насытившись, удовлетворенно рыгнув, отец завалился на боковую, и дрых пол дня. На этом процесс его излечения заканчивался, и всякая хворь удирала от него без оглядки, не смея приблизиться. Для кого-то многодневное сидение на дереве в зимнем лесу и могло бы выйти боком, но только не для отца. Оклемавшись, он, как ни в чем не бывало, принимался за работу.


У людей попавших в подобный переплет, есть два пути избавления от напасти. Первый, — терпеливо ждать, когда у взявшей его в осаду стаи подведет от голода животы и ей не под силу будет дальнейшее ожидание. Они уйдут в другое место, где есть более легкая добыча. Для этого потребуется несколько дней, и их количество зависит от того, насколько голодны серые разбойники. Если они до встречи с человеком не ели уже долгое время, то и срок ожидания будет не столь значительным, несколько часов, максимум сутки. Ежели стая недавно хорошенько перекусила, то повстречавшемуся с ней охотнику крупно не повезло. Его ожидание будет несравненно более долгим и может затянуться на несколько дней, и закончиться весьма плачевно.


Существует прямая зависимость между заполнением волчьего желудка и многодневным древесным сидением. В этом случае врасплох застигнутому охотнику остается уповать на второй вариант развития событий. Что его найдет и освободит одна из охотничьих ватажек, рыщущих по лесу в поисках волчьих стай, и медвежьих берлог. Чтобы заработать деньжат на шкурах серых разбойников, разжиться медвежьим мясом, жиром для домашнего стола, разнообразить питательный рацион семейства дарами леса.


Кое-кого это спасло. Волчья стая, как бы не была решительно настроена, как бы не была голодна, всегда сбежит, трусливо поджав хвосты, уловив чуткими ушами, приближение группы охотников. Учуяв их приближение, серые хищники, подобно бесшумным призракам, поднимались со снежных лежанок и растворялись среди деревьев, опасаясь за свою шкуру, которой не поздоровится от падких на нее людей.


Сидящему на дереве страдальцу, остается одно, отсалютовать парой выстрелов вслед убегающей стаи, преследовав запоздалой пальбой, двойную выгоду. Во-первых, привлеченные выстрелами люди наверняка не пройдут мимо. И тогда он сможет присоединиться к ним, и будет в безопасности. Во-вторых, этими выстрелами он может завалить одного, а то и двух волков, столько времени продержавших его на дереве, в качестве компенсации за моральный и физический ущерб. Шкуры, наспех содранных с их владельцев, станут тем призом, ради которого несчастный претерпевал все эти муки.


Благодаря шкурам, сданным в колхозное правление и полученной премии, он сможет начать лечение застывшего и застоявшегося организма. И не только дешевым сельским самогоном, но и побаловать себя настоящей, магазинной водкой, или даже армянским коньяком, с россыпью звезд на этикетке. Денег, вырученных в качестве премии, хватит и на спиртное, и на обновки домочадцам. А когда деньги полученные за трофеи испарятся, превратившись лишь в приятные воспоминания, человек вновь собирается в лес.


Лешкин отец никогда не сдавал волчьи шкуры зимой и не потому, что не охотился на серых хищников. Вовсе нет. Причина была совершенно иная. На охоту он ходил исправно, едва ли не каждый день, не имея привычки запиваться на радостях, от добытых шкурок. Ходил в лес, как на работу, регулярно принося в дом звериные шкуры. И ложились они не на стол к председателю, платящему за шкуры звонким рублем, а на стол супруги.


Предварительно их выделывал, удаляя все ненужное, придавая шкуре товарный вид. Когда заготовка была готова, она передавалась матери, в ее золотые руки, где с шубой лесного хищника, происходили дальнейшие метаморфозы. В итоге появлялись на свет божий, волчьи шубы и шапки, что пользовались устойчивым спросом на городском рынке. В конечном итоге, стоимость каждой шкуры, не сданной государству, оставленной для собственных нужд, возрастала многократно после вложенных усилий.


Многие мужики не желали возиться со шкурами, выделывая их, предпочитая этому, более легкий способ получения наличных. Содрать их со зверя прямо в лесу и сбагрить в колхоз, без излишней возни и головной боли получить звонкую монету.


Отец был не из таких, хотя и делал это скорее не ради денег. Ему нравился сам процесс, а результат оседал на дедовой сберкнижке, взявшего на себя обязанность торговать вещами, изготовленными невесткой.


Каждое воскресенье он выезжал в город на рынок, где имел свою торговую точку и нескольких знакомцев по торговым рядам, с которыми приятно поговорить, пообщаться, и принять немного на грудь, для сугрева. Это никоим образом не мешает торговле, более того, развязывает языки, дает энергию и задор, чтобы во всю глотку расхваливать, привезенный на рынок товар. Каждый выходной, возвращался дед из города изрядно навеселе, с блестящими глазами, пряча под полами шубы, привезенную из города в качестве трофея, бутылку, которую быстренько припрятывал, чтобы потом, тайком от бабки к ней приложиться.


То ли дед был прирожденным торговцем, то ли употребленное спиртное придавало ему красноречия, но торговля всегда была успешной. Домой дед, как правило, возвращался с пустыми руками, но полными карманами денег, торжественно предъявив которые домочадцам, относил в сберкассу, на его счет, если в семье не было в них надобности.


Зимние шкуры серых бандитов, отец оставлял себе, но председатель не качал укоризненно головой. Отец был единственным, кто сдавал волчьи шкуры летом, когда ожившее смертоносное болото, не пропускало большую часть вооруженного люда вглубь леса. А ведь именно там, находилась практически вся живность, и где в избытке водились, охотящиеся на нее хищники.


1.16. Проклятое место


Отцу предательское болото не было помехой, серой братии с ним приходилось иметь дело даже летом. Причина отцовской лояльности к проблемам председателя по отчетной сдаче волчьих шкур, была проста. Летний волчий наряд не пригоден, для дальнейшей переработки. Из него ничего не возможно пошить, ни шубы, ни шапки, так как ворс из меха вылезал целыми прядями при малейшем усилии. Такая шкура была пригодна только на выброс, а лучше, на сдачу, ведь за нее полагается премия, пусть и немного меньше, чем зимой.


Когда Лешка достаточно подрос, он стал вместе с отцом ходить в лес. В самые дебри, лежащие по ту сторону запретного болота. Вместе с отцом излазили лес на десятки километров вглубь, углубляясь, порой в такие места, которые людей отродясь не видели за всю историю своего существования и недоверчиво косились на них скалистыми, заросшими зеленым мхом, пиками. Они исходили окрестности вдоль и поперек, порой забредая в такую глушь, сунуться, куда не каждому и в голову взбредет.


Но было одно запретное место, куда не рисковал соваться даже Лешкин отец, человек, казалось бы, напрочь лишенный чувства страха. Он всегда обходил запретное место стороной, и сына строго-настрого предостерег от посещения аномальной зоны, вольготно расположившейся в глуши таежного леса, раскинувшись там в неизмеримых масштабах.


Никто не мог с уверенностью сказать, какова истинная протяженность Гнилой топи, ибо не было, даже из числа доживших до седых волос стариков, разменявших порой вторую сотню лет, ушедших в самую глубь проклятого места и вернувшихся обратно людьми в привычном понимании этого слова. Конечно, всегда и во все времена, находились отчаянные смельчаки, или люди с отмороженными напрочь мозгами, рискнувшие пойти на столь отчаянный шаг в силу определенных жизненных обстоятельств, или из-за граничащей с безумием, бесшабашности. Люди, осмелившиеся бросить вызов запретному месту, дерзнувшие нарушить его извечный покой, заканчивали одинаково, и конец их был заранее предрешен.


Они либо навсегда исчезали за молочно-белым, постреливающим серебристыми искрами пологом, либо возвращались назад, потерявшими человеческий облик. Они были грязными, осунувшимися, изрядно похудевшими, с землистого цвета кожей, с кругами под глазами, оборванные до предела. А самое главное заключалась в их глазах. Глаза хранили отпечаток невообразимого ужаса, пережитого человеком в аномальном мире. На их лицах, на всю оставшуюся жизнь, оставался отпечаток случившегося кошмара.


Все они без исключения, не смотря на реальный срок отсутствия, как правило, не превышающий пару-тройку дней, выглядели так, словно провели где-то не один десяток лет. Кто его знает, что там происходит внутри, за непрозрачным маревом, живущем по своему, возможно только одному этому месту, предписанному закону, напрочь отвергающему общепринятые физические законы. Возможно, и время течет там не так, как в реальном мире, может быть их миры вообще никак не связаны. Человек, пересекший пределы мерцающего сияния, попадает в параллельный мир, живущий по своим, присущим только этому миру законам, где и время подчиняется собственным законам.


Рассказать людям о том, что в действительности происходит там, за запретной гранью, могли только вернувшиеся, но к превеликому сожалению любителей тайн, которых в Шишигино было ничуть не меньше, чем в иных населенных людьми местах, они ничем не могли помочь. Возвратившись в обыденный мир, покинутый ими всего пару дней назад, они оказывались потерянными, чуждыми этому, еще совсем недавно привычному и реальному миру. Вернувшись из путешествия в параллельный мир, они становились гостями в этом мире. Временными гостями. Они каким-то образом, влекомые неведомой силой, находили дорогу в село, словно зомби, с движениями хорошо отлаженного механизма. С широко распахнутыми, устремленными в никуда, подернутыми мутной пеленой глазами. Они шли в жуткой, могильной тишине. Медленно и размеренно, не обращая внимания на остервенелый собачий лай, на оклики сельчан, удивленных и напуганных их появлением. Даже камни, летящие в их сторону от вездесущей, шкодливой детворы, не пробуждали в них интереса к окружающему. Словно не было вокруг них ничего. Лишь пустота и пустыня, и только устремленные вдаль невидящие глаза, словно магнитом влекли их к неведомой цели.


Люди, завидев очередного ходячего труп, с застывшими в немом ужасе, подернутыми смертельной поволокой глазами, торопливо уступали дорогу. Чтобы не дай бог случайно не коснуться его, словно это прокаженный или чумной, представляющий смертельную опасность для всего живого. Но, видя это, бредущее с размеренностью автомата, неживое существо, трудно было ожидать от людей иной реакции, кроме желания оказаться подальше отсюда, и от существа, некогда бывшего человеком. Кто знает, что с ним, и не есть ли это результат неведомой, возможно заразной болезни, подхваченной человеком в силу неосторожности, или откровенной глупости, перемахнувшим запретную черту. Если это действительно так, и причина их странного поведения заключается в этом, то в одном можно быть уверенным. Не смотря на успехи и достижения официальной медицины, громко разрекламированных и растиражированных по миру, лекарств от этого, неизвестного науке недуга, определенно не было.


Медицину в Шишигино особенно не жаловали, в силу жизненных, и исторических причин, предпочитая обходиться проверенными, еще дедовскими способами и снадобьями, пришедшими из глубины веков, в действенности которых, сельчане были уверены. К услугам официальной медицины они обращались в самых крайних, запущенных случаях, когда народные снадобья не приносили желаемого результата. Хотя справедливости ради стоит отметить, что в подобных запущенных случаях, и медицина бессильна, что-либо изменить. Самое большое, на что она способна, облегчить боль, с помощью таблеток, или уколов. Хотя в подобной ситуации, с не меньшим успехом помогал и самогон, любовно приготовленный в домашних условиях, с соблюдением необходимых пропорций. Со строгим соблюдением технологического процесса, от чего зависело качество конечного продукта, и возможно даже жизнь человеческая.


К медикам обращались зачастую не с реальными болезнями, а с вымышленными, которые в лечении не нуждаются, ради получения заветного, синего кусочка бумаги с гербовой печатью, дающей законное освобождение от всех видов общественно-полезных работ. А заодно и обязанностей, назначая его владельцу статус больного, со всеми вытекающими отсюда последствиями. А это постоянное лежание в постели, оханье и нытье, внимание к захворавшей персоне со стороны домочадцев, и возможность днями напролет валяться в кровати, бездельничая, до рези в глазах таращась на экран телевизора. А еще, украдкой от жены и прочих заботливых членов семейства, потягивать втихаря, загодя припрятанную бутыль самогона, заедая ее фруктами, запасая организм витаминами, столь рекомендуемыми медиками к употреблению.


Те, кому претило отлеживание боков в кровати, перед экраном телевизора, находили времени, проведенному на больничном, более достойное применение. Кто-то торчал на речке, отдыхая с удочкой в руках, ставя сети и раколовки, проверяя морды, наслаждаясь природой и прекрасными летними денечками, которые столь быстротечны и коротки. Кто предпочитал проводить болезное время в лесу, с ружьем на плече высматривая дичь, или просто бродить по лесу с корзиной в поисках грибов.


Невиданное количество и разнообразие их произрастало в окружающих Шишигино лесах. Знай не ленись, кланяйся им в ножки и вскоре лукошко будет полным-полно от разномастных грибов. Выбирай на любой вкус, в окрестных лесах есть все, от простенькой сыроежки, до грибного короля, — белого гриба. Делай с ними, что хочешь. Вари, жарь, суши, готовь запасы впрок, в ожидании зимы, которая не за горами, а где-то рядом, притаилась в ожидании, чтобы, как всегда внезапно, обрушиться людям на голову со снегом и холодами, вновь застав всех врасплох. И как приятно зимой, достать приготовленные с лета грибные заготовки. Как хороши в студеные зимние вечера к водке, или ядреному самогону, соленые грузди. Как дразнят ноздри, заставляя кружиться голову в ожидании гастрономического чуда, насушенные загодя грибы, превратившиеся в ароматный и наваристый суп.


Чтобы сделать подобные запасы, и всю долгую зиму не знать забот, нужно время, много времени. Законных выходных, что случаются два дня в неделю, для подобных заготовок, не хватает и поэтому приходится хитрить. Главное в это болезное время, когда несчастный страдалец должен торчать в родной избе, прикованный хворью к кровати, не попасться на речке, или в лесу, на глаза председателю, или колхозному механику. Иначе, помимо удивления со стороны начальника, подловившего больного вне прописанной ему кровати, ждет его множество неприятных вопросов. И в итоге, досрочный выход с больничного к ежедневному, нудному и кропотливому труду во благо любимой Родины, а значит в ущерб себе.


Как правило, число заболевших сельчан зависело от погоды в частности, и времени года в целом. Так, некоторыми дотошными наблюдателями было подмечено, что очередь страждущих болезных, желающих получить заветный синий листок с печатью, возрастала с наступлением теплых, погожих дней, и стремительно спадала с приходом дождей, грязи и снега. Глядя на это, можно было сделать вывод, что привел бы к сенсации в научном мире. Жителям селения, противопоказаны тепло и солнце, являющиеся катализаторами множества болезней.


Все это было бы действительно так, если бы ни один странный момент. Эпидемия болезней, наступавшая летом, не укладывала несчастных страдальцев в кровать, а наоборот, гнала их прочь из дома, на речку, или в лес. И лишь лекарство, в лице местных представителей власти, помогало в борьбе со странной эпидемией. Одной задушевной беседы с застуканным вне пределов дома мнимым больным, было достаточно для его полного исцеления, и скорейшего вступления в ряды трудящихся на общее благо, колхозников.


С наступлением холодов, вспышка заболеваемости среди сельчан скатывалась на нет, чем тоже могла бы привести в замешательство, рискнувших изучить подобный феномен, ученых из района.


Но у них хватало работы со странными существами, что были некогда жителями Шишигино, вернувшимися после посещения зоны природной аномалии, утратившими все человеческое, кроме пустой оболочки, к тому же изрядно потрепанной. Неоднократно, научные светила из района, столкнувшиеся с подобными существами, наслушавшись рассказов охотников, побывавших вблизи запретной зоны и своими глазами, лицезревшими непрозрачную, стреляющую серебряными искрами пелену, предпринимали попытку разобраться в сущности природного феномена.


Дважды, на памяти сельчан, к запретному месту, с проводниками из числа местных, выдвигались экспедиции ученых, тщательно оснащенные и экипированные соответствующим образом, для научных изысканий. Горожане были чужды предрассудкам и суевериям крестьян относительно гиблого места. У них были собственные мысли на этот счет. Они в сверхъестественное не верили, считая, что современная наука на любой вопрос обязательно найдет достойный ответ. И поэтому были уверены в благополучном окончании похода, заранее предвкушая сенсацию в научном мире, связанную с разгадкой очередной тайны природы.


Их уверенность, граничащая с самоуверенностью, изрядно блекла при подходе к месту назначения. При виде белесой пелены, стреляющей сполохами серебристых молний, их напускная бравада испарялась без следа. Ибо становилось ясно, что здесь, в богом забытой глуши, они столкнулись с чем-то, чего просто не может существовать. Того, что предстало их взглядам, не могло быть в природе, но оно маячило перед глазами, и в это непонятное нечто, им предстояло ступить. И от осознания этого, многим ученым светилам было не по себе. Желания очертя голову лезть расследовать очередную природную загадку, испарялось с каждым шагом, приближающим к запретной черте, отделяющей привычный, реальный мир от потустороннего, раскинувшегося по ту сторону мерцающего тумана.


И на всех, без исключения лицах, можно было прочитать смятение и недоумение, явственное желание повернуть вспять и вернуться в город, в привычную тишину уютных кабинетов, окунуться в море, еще вчера казавшихся постылыми бумаг и отчетов, графиков и таблиц. Но в этом трусливом желании, они вряд ли бы признались самим себе, тем более они не хотели показать слабость перед сельскими мужиками, необразованными и дремучими мужиками, с предрассудками и суевериями, одно из которых, и призвана разрушить экспедиция.


Поколебавшись некоторое время у запретной черты, и не найдя достойной причины, чтобы оправдать нежелание переступить ограниченную непрозрачной завесой, грань, и дабы не пасть окончательно в глазах с интересом и злорадным ехидством, наблюдающих за ними сельчан, ожидающих, когда напыщенные горожане повернут обратно, ученые решились. Вздохнув напоследок полной грудью, чарующего ароматом лесного воздуха, они один за другим, переступили незримую черту и исчезли с глаз дотошных зрителей.


Что происходило с ними там, за запретной гранью, никто не знал, ни у кого и мысли не возникло идти на поиски, когда истекли все сроки возможного отсутствия группы. Не вернулась она через неделю, а именно этот срок был контрольным, не вернулась и через две. Группа исчезла, сгинула в проклятом мареве, как случалось это уже не раз, с местными жителями. К счастью, это случалось не часто, раз в несколько лет. Раньше, ни у кого и в мыслях не было, повторить чей-то самоубийственный поступок. Только ученые мужи из города посмели нарушить сложившуюся испокон веков, тенденцию.


Не дождавшись возвращения первой, исчезнувшей в аномальной зоне группы, через месяц была отправлена на поиски, вторая экспедиция. Судя по лицам ее участников, не было в этой группе того оптимизма, как у пропавших коллег. Но ослушаться указания свыше, никто не осмелился, поэтому поисковая группа, не мешкая, нырнула за запретную черту, растворившись бесследно в мерцающем мареве.


Вторая группа тоже не вернулась в контрольное время, не вернулась и позже, она вообще никогда не вернулась. Но, к величайшему изумлению сельчан, спустя пару недель после исчезновения второй группы, границы стреляющего серебряными искрами марева, пересекли участники первой экспедиции. Это были люди, только изменившиеся внешне, постаревшие и осунувшиеся. От человеческого облика осталась лишь внешняя видимость принадлежности к роду человеческому, каковы они были внутри, этого никто не мог, и не хотел знать.


Группа, дерзнувшая бросить вызов аномальной зоне, превратилась в странных и непонятных существ, которых и ранее встречали в здешних местах. Безжизненные человеческие оболочки с застывшими, подернутыми пеленой, неживыми глазами. Подобно страшной колонне слепцов, вышли они из аномалии, и с размеренностью бездушных автоматов, устремились к центральной сельской площади. Не обращая внимания ни на что, безразличные к окружающему миру.


Так и застыли они вблизи сельской управы, в самых причудливых позах, словно механизмы, у которых внезапно отключили источник питания. Так и стояли они, бессмысленно таращась в пустоту все то время, пока перепуганный насмерть их появлением колхозный актив, трясся на разбитых лесных дорогах на председательской машине по направлению к городу. Ожившие мертвецы были оставлены на попечение местного участкового, трясущегося от страха, держащегося от странных гостей на почтительном расстоянии, не рискуя приблизиться.


Он только покрикивал время от времени, да грозил кулаком местной ребятне, единственной, кто не боялся пришельцев из зоны, стремясь поближе подобраться к ним, чтобы собственными руками потрогать странных существ. Как жаль, что делать это строго-настрого запрещено и местный участковый ревниво наблюдал за тем, чтобы они не нарушили запрет. Наказанием будет непременная порка и домашний арест, чего особенно не хотелось в прекрасные летние дни.


К вечеру из города приехали люди, которых, судя по поведению, трудно было чем-то пронять и удивить. На их лицах было написано, что они повидали в жизни всякого, было кое-что похлеще, чем жалкая кучка ходячих мертвецов. Судя по внешнему виду, это были типичные чекисты, люди с холодным сердцем и чистыми руками, через которые протекло столько крови, что она уже перестала оставлять следы. Судя по облачению, это были ученые, возможно бывшие коллеги исчезнувшей, а затем внезапно объявившейся экспедиции. На их долю выпала доставка пострадавших в соответствующее медицинское учреждение, для дальнейшего лечения и исследований.


Что с ними будет дальше, никто не знал и не рисковал строить предположений об их дальнейшей судьбе, тем более своими умозаключениями делиться с кем-нибудь из односельчан. Никогда нельзя было поручиться за то, что среди внимательно слушающих тебя собеседников, не найдется какая-нибудь сволочь, которая, услышав нечто интересное, радостно потирая руки, предвкушая дальнейшее развитие событий, торопливо засеменит в сторону колхозного правления. Чтобы поделиться услышанным с представителями советской власти, — председателем, парторгом, главным механиком и участковым, призванным в силу служебного положения и должности, блюсти устои советского государства от любого, даже малейшего поползновения на его сущность, в чем бы оно не заключалось.


И если в донесенной вести и впрямь заключалась крамола, даже намек на нее, то они просто обязаны принять меры к чересчур разговорчивому селянину, и чем жестче будут меры, тем лучше для них самих. Во-первых, остальным колхозникам будет наглядно продемонстрировано, что случается с болтунами. Во-вторых, доносчик, удовлетворившись итогами доноса, не станет строчить писульки в инстанции районного масштаба, жалуясь на нерасторопность местных представителей советской власти, обвиняя их в покрывательстве врагов, и даже в сговоре с ними, с целью дальнейшего низвержения этой самой власти.


Доносов, после которых следовали самые крутые меры, так как сидящие в районе начальники были отнюдь не самыми большими шишками в своем ведомстве, и также опасались жалоб и обвинений в свой адрес в вышестоящие инстанции, больше всего опасался сельский актив. И поэтому всегда принимал решительные меры к источникам опасности для своего положения. Смутьянов, дерзнувших нарушить покой, строго-настрого наказывали, чтобы в другой раз неповадно было болтать языком лишнего.


Наказанный в дальнейшем помалкивал, потихоньку, проверяя тогдашних слушателей, надеясь выявить доносчика и принять к нему превентивные меры, чтобы в дальнейшем, эта гнусная сволочь, не испоганила еще кому-нибудь жизнь. После обнаружения гаденыша, жить тому оставалось недолго. Ровно столько времени, сколько требовалось человеку, чтобы подловить стукача в укромном месте, и свести с ним счеты.


После сведения счетов, доносчик исчезал, безо всяких следов. И если его бренные останки и находили когда-нибудь, то были они начисто обглоданы, обитающими в реке хищными рыбами, или населяющим лес, хищным зверьем. Большинство же вообще никогда не находили. О месте их упокоения могли бы многое рассказать людям унылые и зловонные болотные топи, во множестве разбросанные по лесу, послужившие последним приютом, множеству людей. Среди них были не только доносчики и лесничие, но и уважаемые люди, ставшие добычей очередного гиблого места.


Исчезнувший доносчик, добросовестно старавшийся на благо советской Родины, никогда не становился объектом особо тщательных поисков властей, ради которых он так старался. Поиски, конечно же, проводились, но без особого рвения, ради галочки, отметки в отчетности. Побродив денек-другой по лесу, без особого энтузиазма, по большому счету занимаясь не поиском доносчика, а сбором ягод и грибов, сельчане расходились по домам. Местное начальство, облегченно вздохнув, рапортовало в район о результатах поисков, окончившихся безрезультатно.


На этом дело закрывалось и сдавалось в архив, за отсутствием состава преступления. Рыть носом землю, и докапываться до истинных причин случившегося не было особого желания. Все и так догадывались, что произошло, почему исчез дотошный и пронырливый тип, с бегающими глазками. Для местного актива, исчезновение подобного субъекта, было скорее положительным, чем отрицательным моментом, так как с его исчезновением, пропадал и источник их беспокойства за свою шкуру.


Районные власти тоже особенно не переживали по поводу исчезновения внештатного осведомителя, по той же причине, ради собственного спокойствия. Оно накладывало резолюцию об окончании дела, отправляя его на покой, на ближайшие несколько десятилетий, в пыльный городской архив, для последующего его уничтожения. Чтоб ни памяти, ни следа, не осталось от жившего некогда и мешавшего жить другим, сельского доносчика.


Страшное и опасное место Гнилая топь. Никто, даже из самых отчаянных охотников и следопытов, находясь в трезвом уме и здравой памяти, не рисковал шутить с проклятым местом, предпочитая держаться от него на приличном расстоянии. Для желающих уйти из этого мира, кому прискучила жизнь, а таких людей хватало всегда и во все времена, Гнилая топь была, идеальным местом, чтобы исчезнуть навсегда. Сделать шаг, всего один шаг, отделяющий реальный мир, от нереального, призрачного, потустороннего, каким местом и являлась Гнилая топь. Невесть когда, каким образом, и с какой целью оказалась она здесь, занесенная из чуждого людям, параллельного мира. Этот последний шаг сделать гораздо проще, чем резать вены бритвой, стреляться из ружья, или ладить прочную виселицу на крепких стропилах, где-нибудь в сарае.


Возможно, именно подобная категория людей и являлась основным контингентом посетителей Проклятого места, может это их скорбью и отчаяньем, пропиталось все пространство внутри, за запретной чертой. Возможно именно эта отрицательная энергетика, самым пагубным образом влияет на тех случайных посетителей, что время от времени оказываются за запретной чертой. По причине пьянства и потери в следствии этого, пространственной ориентировки, или элементарного блуждания по лесу, что порой случалось в здешних местах, даже с бывалыми охотниками. Возможно, причиной этому влияние расположенной поблизости Гнилой топи, требующей очередную жертву. А может причина совсем иная, и никоим образом не связана с существованием проклятого места. Но факт остается фактом, даже опытные люди здесь порой терялись, оказываясь за запретной чертой.


Граница, отделяющая реальный мир от нереального, не всегда являлась видимой и стабильной. Она отчетливо просматривалась на фоне солнечного дня, но была практически незаметна в пасмурный день, когда небо затянуто вереницей хмурых и унылых, пепельно-серых облаков, и совершенно невидима ночью, во время грозы и дождя. В это время, случайно оказавшемуся рядом с Гнилой топью человеку, ничего не стоило неожиданно для самого себя пересечь запретную черту, чтобы навсегда пропасть за ней.


Шишигинские охотники и следопыты, за столетия сосуществования с аномалией, зловредным и непредсказуемым природным феноменом, изучили его повадки, уловки, предпринимаемые проклятым местом, для вовлечения в свою клубящуюся глубь, очередной жертвы, и поэтому предпочитали держаться от гиблого места на приличном удалении, дабы избежать фокусов и выкрутасов аномалии.


Была за этим местом подмечена еще одна, характерная деталь. Аномалия не была стабильным и устойчивым образованием, что заставляло местных держаться от нее подальше. Гнилая топь могла менять очертания, становясь на несколько километров шире. Затем она застывала в новых масштабах, а несколько дней спустя, возвращалась в исходное состояние. С чем это связано, люди не знали, подобное расширение с последующим сжатием, могло случиться когда угодно. Это могло произойти, и ночью, и днем, в ясную, солнечную погоду, и в хмурую, пасмурную непогодь. По всей видимости, внезапный рост и последующий спад аномалии, никоим образом не зависел от окружающего ее мира, и подчинялся своим, не известным людям законам.


Но какие бы ни были источники роста и последующего сжатия аномалии до привычных размеров, одно можно было сказать с уверенностью, аномальные катаклизмы, ничего хорошего человеку, случайно оказавшемуся поблизости, не сулили. Очевидцами описаны случаи, когда исчезали застигнутые внезапной трансформацией Гнилой топи, охотники, преследующие зверя вблизи опасного места. И поэтому всегда, во все времена, мужики старались держаться от этого места подальше. И боже упаси, вообще приближаться к ней.


Сведения об ее скверном характере, передавались от отца к сыну. Лешка от отца узнал о существовании проклятого места, и свято придерживался общепринятой традиции, держаться от него подальше. Отец был прекрасным учителем, а Лешка внимательным учеником, жадно впитывая и запоминая, полученные от отца сведения и навыки. Именно благодаря таланту отца, терпению и прилежанию Лешки, он стал опытным охотником и следопытом. Не смотря на возраст, он мог дать фору не только большинству старших парней, наделенных правами охотников, но и многим сельским мужикам. И только возраст был единственной помехой на пути в запретную глубь леса, чтобы хоть краешком глаз взглянуть, на пугающую всех Гнилую топь.


Мысли эти он держал при себе, не рискуя делиться ими даже с друзьями. В друзей он верил, знал, что они никогда не подведут, всегда придут на помощь. Опасался он чьего-нибудь, не то, чтобы болтливого, просто неосторожного языка. Если его мысль станет достоянием гласности, а в деревне разговоры распространяются с поразительной быстротой, то даже за мысленную попытку нарушить установленный предками запрет, его ждет суровое наказание. Чтобы этого избежать, Лешка держал крамольную мысль при себе, не выпуская ее в мир, даже в окружении верных и преданных друзей. Так надежнее. А когда вырастет достаточно для того, чтобы получить право самостоятельно посещать лесные глубины, ничто не помешает ему, исполнить мечту детства, взглянуть на пугающую красоту Гнилой топи, запретного места.


Он знал, что подобные мысли, терзали головы многих молодых охотников, бывших до него. Не зря они так прекрасно знали запретное место, которым являлась Гнилая топь. Наверняка и они в молодости побывали здесь, и возможно не раз, чтобы через годы, рассказать детям о приметах и смертельной опасности проклятого места, приближаться к которому нельзя ни при каких обстоятельствах.


Лешка был уверен, что и отец, тоже бывший когда-то молодым и бесшабашным, побывал здесь не раз. Все тщательно осмотрел, с тем, чтобы потом подробно описать сыну облик врага, пришельца из чуждой человеку, реальности. С этим он справился на отлично, «запугав» пацана рассказами про Гнилую топь, и разным странностями, происходящими там так, что у паренька не было более сильного желания, как посетить запретное место.


Хотя кто знает, какую именно, отец преследовал цель, рассказывая про Гнилую топь. Он понимал, что Лешка, как внешне, так и внутренне, пошел в него, а значит, будет руководствоваться в жизни своими, а не навязанными кем-то, принципами. Быть может, разговорами отец просто провоцировал его, разжигал исследовательский пыл, раздувал ту самую искру, что в дальнейшем вспыхнет мощным пламенем, осветив ярким светом, бледность и убожество, серой и скучной, деревенской жизни.


Отец. Сейчас он был далеко от дома, и Лешка очень сильно скучал, особенно в первые недели и месяцы разлуки. Отец был далеко, если не в географическом, то в моральном смысле. Край, в котором находилось Шишигино, итак располагался в такой глухомани, весьма удаленной от столичного центра, и прочих, больших и модных городов, что не было смысла засылать заключенных еще дальше. По большому счету, дальше-то и некуда.


1.17. Капитан Шалмин


Дальше, советское правительство, засылало только недовольных с политической точки зрения. Таких людей, а это, как правило, виднейшие представители научного мира, искусства, медицины, и иные деятели, презрительно именуемые очкастыми интеллигентами. Их высылали еще дальше, в географическом смысле, чем Шишигино с его глухоманью. Высылали их, лишенных гражданства и состояния не в лесную, таежную глушь, а в иную, неведомую рядовому советскому гражданину, западную, либо восточную страну, в зависимости от убеждений и взглядов высылаемого, без права возвращения когда-либо обратно. Хотя сомнительно, что кто-то из бывших граждан, вознамерится вернуться на Родину, с позором изгнавшую его, лишившую всего. Научного звания, наград, заслуженных и заработанных благ, ошельмовав изгнанника, навесив на него множество унизительных, оскорбительных ярлыков, растоптав человека, превратив в презрительное ничтожество.


И поэтому никто не рвался обратно на Родину, что столь несправедлива к свободолюбивым гражданам, посмевшим бросить вызов могучей, советской империи. Они продолжали бороться за свободу, миллионов соотечественников, оставшихся в СССР, крича на весь мир о творящихся в Империи Зла делах и делишках, о процветающей там несправедливости и циничном попрании, элементарных прав человека. И весь мир слушал голоса людей, ставших действительно свободными. Весь мир, за исключением одной-единственной страны, той самой, из которой они были изгнаны.


Но бывшая Родина, не желала слушать голоса свободных людей, некогда граждан великой державы, а ныне отверженных изгнанников. Отгородившись от их дурного влияния на еще не тронутых разложенческим тлением дерзких мыслей, граждан советской страны. Отгородилась советская империя от тлетворного влияния запада и прихвостней, мощными глушилками, дающими помехи, сбивающими настрой враждебным голосам, разным провокационным, забугорным станциям.


Отгородилась от запада таможенными и пограничными барьерами, все приходящее на советскую Родину, подвергая тщательной проверке, дабы не допустить на родину победившего социализма, даже крохотной частички враждебной идеологии. Чтобы не просочилась вглубь советской земли ничто из западной, разложенческой культуры и морали, что могло бы стать опасным для устоев советского государства.


Весь огромный политический механизм державы, ее силовые и контролирующие органы, слаженно работали в едином направлении, по курсу указанному партией и правительством. Это именно их усилиями, среди огромной массы добропорядочных и законопослушных граждан страны, выявлялись замаскировавшиеся под приличных граждан и примерных семьянинов, разные отщепенцы, днем и ночью, с настойчивостью жука-короеда, подтачивающие прочный ствол, коммунистической идеологии.


Подобные отщепенцы, предатели и моральные уроды, дерзнувшие бросить вызов самому святому, ставились на учет в соответствующие органы. С ними проводились воспитательные беседы, целью которых было, по возможности вернуть заблуждающегося гражданина в лоно страны, направить на путь истинный. Попутно с этим отслеживались знакомства и дружеские связи вышеупомянутого гражданина, на предмет выявления и постановки на учет, его возможных приспешников. Возможно, создавших на территории своего района агентурную сеть, целью существования которой, было нанесение удара в наиболее уязвимое место.


Если заблуждения взятого на учет человека были сильны и не поддавались нужной коррекции, человек продолжал упорствовать в своей ереси, то в действие приходили другие методы и средства. Если человек становился опасным для общества, его необходимо было изолировать, дабы он действиями и речами, не ранил добропорядочных граждан великой державы.


И их изолировали с глаз человеческих, под истеричный, надрывный и лающий вой, враждебных западных голосов, исходящих зловонной слюной от бессильной злобы. И заполняли отщепенцы многочисленные тюремные лагеря. И не было в их среде не испорченного ядовитыми мыслями, кого они могли бы заразить инакомыслием. Они были вместе и варились в одном соку долгие годы, назначенные гуманным советским правительством для исправления, исцеления от смертоносной заразы.


Ежели и после многолетней отсидки в местах удаленных от благ цивилизации и ее соблазнов, человек продолжал упорствовать в антисоветской ереси, и по-прежнему представлял опасность для устоев советского общества, к нему применялось последнее действенное средство переубеждения. Отщепенцы в первую очередь больные люди и поэтому, для дальнейшего перевоспитания, они попадали в руки медиков, специалистов по мозгам советских граждан. Теперь ссылка ярого антисоветчика, становилась пожизненной. Иного выхода, кроме смерти, из специализированных клиник, не было.


Советская психиатрия была впереди планеты всей, по облапошиванию сограждан, превращению их в тупое, покорное быдло, стадо, послушное воле поводыря. Всего несколько месяцев и некогда яркий, волевой человек, не сломленный годами ссылки и лагерей, превращался в пускающее пузыри, гадящее под себя, растение. Слюнявое, бессмысленно-безмозглое существо, с глазами застланными пеленой безумия. Создание, начисто лишенное разума, не способное существовать самостоятельно, без чужой помощи. Некогда видный человек, становился вещью, грязной, вонючей и слюнявой, но абсолютно безопасной, полностью очищенной, от поселившейся в мозгу, скверны.


Скверна изничтожена под корень, безжалостно выжжена, вместе с пораженным ее метастазами, мозгом. Человек, подвергнутый подобной процедуре, становился полноправным гражданином великой державы, со всеми вытекающими отсюда правами, и в силу сложившихся обстоятельств, совсем уж не обременительными обязанностями.


Гуманная страна не бросала на произвол судьбы попавших в беду людей, даже если источником беды, стала глупость. Бывшие пациенты закрытых для любопытных, психиатрических клиник, прошедшие все этапы лечения, отдавались на попечение иным, не менее закрытым учреждениям. Домам инвалидов и ветеранов, в стенах которых им предстояло провести остаток жизни, окруженными неусыпным вниманием и отеческой заботой.


Лешка скучал без отца, особенно короткими летними вечерами когда, набегавшись с друзьями по лесу, наплескавшись до умопомрачения в речке, набесившись за день, возвращался домой. За весь шебутной, полный суеты день, занятый возней с друзьями, Лешка не вспоминал о томящемся где-то в тюремном лагере, отце. Все его мысли были целиком заняты тем, как более незабываемо и с пользой, провести короткие, и мимолетные, как падение звезды, летние денечки, которых, к сожалению всей поселковой детворы, было до обидного мало, и которые имели привычку, так неожиданно заканчиваться. Причем заканчивалось лето официально, когда на дворе стояли по-летнему погожие, теплые и солнечные дни. По календарю наступал сентябрь, что ознаменовало наступление осени, а вместе с ней нового учебного, занудного года, который будет тянуться со скоростью раненной черепахи, долгих 9 месяцев, чтобы вновь уступить дорогу лучезарному лету, столь короткому и мимолетному.


Но даже в эти теплые и ласковые, солнечные дни, Лешка не забывал об отце, отбывающем назначенный судом долгий срок в расположенном за пару сотен верст от Шишигино, тюремном лагере. Пусть и короткими летними вечерами, пусть всего несколько минут, лежа в кровати и сомкнув веки в ожидании сна, но он вспоминал отца, и ожидал весточки от него. Приходящие с зоны письма, старательно перечитываемые дедом с бабкой по несколько раз на дню, поддерживали незримую нить, связь между отцом и сыном. Из этих небольших, скупых писем, Лешка был осведомлен о том, где отец, что за люди его окружают, условия в которых они содержатся.


Несмотря на возраст, Лешка на основании этих писем сделал вывод, что за колючкой, в окружении пулеметных вышек и охранников с собаками, идет совсем иная жизнь, даже отдаленно не напоминающая привычную. В зоне существуют выдуманные неведомо кем и когда, законы, и заключенные тщательно их придерживаются, а лагерная администрация закрывает на это глаза. Даже если они и расходятся в каких-то не особенно существенных мелочах с общепринятыми. Главное, чтобы не посягали на основные условия, специально созданных для заведений подобного рода, правил. Жить там практически невозможно, только выживать. И каждый выживает, как может, стараясь сохранить хоть частичку человечности, без которой обратная дорога к дому, будет невероятно трудной.


Годы неволи пролетят, когда-нибудь они непременно канут в небытие, оставшись лишь в памяти, как дурной сон, да штампом в паспорте, как клеймо, поставленное на всю жизнь. И люди в лагерях, крутились, как могли, чтобы остаться людьми. Кому-то это удавалось больше, кому-то меньше, а кому-то не удавалось совсем. Такие люди озлоблялись, замыкались в себе, считая дни до освобождения, вынашивая в извращенных, тронутых длительным заключением мозгах, планы новых преступных деяний, которые будут гораздо круче тех, за которые им отмерено париться здесь долгие годы. Такой человек, пройдя тюремные университеты среди таких же, как и он, нарушителей закона, становился многократно хитрее и изворотливее. Озлобившийся на зоне человек был отрезанным ломтем, в его лице государство теряло очередного верноподданного налогоплательщика, призванного трудом крепить богатство и мощь родной державы.


Человек, за годы, проведенные за колючкой, сполна вкушал государственной заботы. Фуфайка с номером на груди, ватные штаны да стоптанные, поменявшие множество хозяев, валенки, были его единственным и не снимаемым нарядом. Лишь на короткое северное лето он уступал место штанам и рубахе, с непременным номером на груди, пошитыми из какой-то мешковины, сродни той, из которой делаются мешки для зерна и прочих круп. На еду баланда, в которой даже по крупным праздникам не проглядывался, как ни присматривайся, даже крохотный кусочек мяса, или пятнышко жира. И все это великолепие дополнялось ломтем грубого, наполовину состоящего из отрубей, хлеба.


Отец писал, что ни разу за все месяцы, проведенные на зоне, ему ни разу не пришлось попробовать свежего хлеба. Он мечтал о нем, тоскуя о свежеиспеченном, ароматном хлебе гораздо больше, чем о мясе, без которого ранее, никогда не жил. Самое обидное, черствый хлеб оказывался на столах заключенных во многом благодаря самодурству местного тюремного начальника.


Это он установил порядок кормления зэков, отверженных людей, призванных тяжелым трудом и лишениями, искупить вину перед страной. И он, начальник лагеря, вонючая крыса и гнида, капитан Шалмин Максим Олегович, сделает все, что в его силах, чтобы отрабатывалась вина этих нелюдей, как можно труднее, чтобы они на своей паршивой шкуре ощутили всю тяжесть, возложенного на них наказания. И он старался, извращался, как мог, благодаря погонам и данной ему властью, был он в этом заведении и царь, и бог, вольный делать все, что ему заблагорассудится. Тем более, если это все скрывается под красочной вывеской перевоспитания, вверенного ему специфического контингента.


Его самодурство становилось выносить труднее день ото дня. Никакие неудобства на зоне, не шли ни в какое сравнение со злобствующим самодуром начальником. Все можно стерпеть, пережить, ко всему можно приспособиться. К постоянной баланде вместо еды, к грубо сколоченным нарам, лишенным даже намека на матрасы, к неизменным клопам и постоянно мелькающим перед глазами, начисто выбритым затылкам. Можно привыкнуть и к тяжелому, изматывающему труду на лесоповале.


Отцу, в отличии от большинства мужиков, оказавшихся здесь, такой труд был не в диковинку. Он легко справлялся с ним, без особого напряга делая свою норму и помогая делать норму паре-тройке бедолаг, оказавшихся рядом. Оказавшись за пределами ненавистных заборов, опоясанных многочисленными сторожевыми вышками, с застывшей истуканами вооруженной охраной, отец расцветал. Порой, размахивая топором, настолько забывался о том, где находится, и начинал петь, чем приводил в восторг, работающий рядом лагерный люд, и охраняющих их солдат, что с оружием в руках зорко следили за каждым их шагом.


Они были готовы в любой момент прервать, оборвать на корню зародившуюся в чьем-либо мозгу мысль о побеге, бунте, или неповиновении. Они призваны стоять здесь для того, чтобы даже и тени подобной мысли не мелькнуло на серых, небритых и озлобленных мордах, удобно подставляющих под пули, гладко выбритые затылки. Они, за годы службы привыкли созерцать сумрачные физиономии зэков, слышать короткие, приглушенные размеренным тюканьем топоров разговоры, да ощущать на себе колючие и озлобленные взгляды людей, готовых растерзать их в клочья при первой же возможности. Им было непривычно и диковинно видеть нечто иное, такое невообразимое и неуместное в данном месте, как пение и смех.


Слава об отце, весельчаке и песеннике, гремела по лагерю, вызывая симпатию со стороны заключенного люда, даже закоренелых уголовников и преступных авторитетов. Но что стоит симпатия и уважение многих людей, если один, наделенный властью подонок в погонах, посчитает тебя личным врагом и сделает все для того, чтобы жизнь твоя превратилась в сплошной ад, в одну черную полосу, без малейшего просвета.


Начальник тюремного лагеря, капитан Шалмин Максим Олегович, был высокомерным, тупым и чванливым идиотом, волей далекого начальника, ставший большой шишкой в отдельно взятом, казенном учреждении. И, как говаривали всезнающие обитатели зоны, как шептались втихаря между собой охранники, получил он эту должность не благодаря грамотности, или еще каким заслугам, особым отличием на благо служения Родине, а весьма нетрадиционным и пикантным способом.


Обычно таким способом, всегда и во все времена делали карьеру женщины, предпочтя долгому и трудному трудовому пути к достижению намеченного, более легкий, иногда даже приятный и полезный, в зависимости от обстоятельств, способ. Практически на 100%, гарантирующий успех задуманного, достижение поставленных целей. Зачем трудиться, с утра до ночи горбатиться на работе, выслуживаясь перед начальством, крутясь как белка в колесе, что-то постоянно изобретая, чтобы выделиться из общей массы сотрудников, заставить руководство, обратить на себя внимание. И тогда, быть может, он отметит проявленное рвение, смекалку, и прочие столь необходимые в работе качества, и даст такое желанное повышение. А затем нужно снова крутиться изо всех сил, быть в центре событий, нужно поспевать всегда и везде, чтобы это повышение не стало единственным.


Активных женщин-трудяг до обидного мало. На любом предприятии, где женщины занимают руководящие должности, таких, добившихся всего собственным трудом, единицы. Зато в мягких, кожаных креслах, полным-полно в любой конторе женщин с красивыми длинными ногами, большой грудью, смазливой мордашкой и холеной кожей, по большей части вызывающе молодых, в отличии от женщин трудяг. И достигли они всего очень быстро и без особого напряга, даже и не думая для достижения такого положения, обретения вожделенного руководящего поста, забивать голову решением каких-либо задач, связанных с производственной деятельностью предприятия. Если они и забивали себе чем-то голову, то это что-то располагалось чуть ниже пояса, а чаще под складками тучного брюха, непосредственного начальника. Так и работали они головой, пробивая себе, путь наверх, чередуя, сей тяжкий труд, раздвиганием ног на ковре, в прихожей у начальника. Или на кожаном диване, или прямо на столе в кабинете. Чередуя раздвигание ног различными позами, стоя, согнувшись в локтях и на коленях, а также в прочих мыслимых и немыслимых позициях.


Все для того, чтобы добиться благосклонности стареющего, жиреющего и лысеющего начальника, годящегося ей в отцы, у которых на собственных жен, давно уже не маячит. И только с молодыми и смазливыми любовницами и секретаршами по совместительству, они могут чувствовать себя настоящими мужиками. Мужиками, а не импотентами, о чем им день и ночь брюзжат опостылевшие за долгую совместную жизнь, капризные и заплывшие жиром спутницы жизни, законные супруги. На них начальничку давно наплевать, как и на то, что иной раз он замечает, как рядом с супругой, в ее роскошной иномарке, проносится молодой симпатичный парень. От него старая, заплывшая жиром стерва, получает тоже, что ищет у молоденьких и симпатичных сотрудниц, ее благоверный.


Милые юноши увозят в роскошные отели вечно брюзжащих, капризных старых жен, устраивают романтический ужин при свечах, и чувственную ночь любви, удовлетворяя старых и тучных пассий, самым нежным и изысканным способом. Старые мегеры тают, забывая в сексуальном опьянении о реалиях жизни, принимая игру за реальность, расчетливость за искренность чувств. Устав от любовных утех, желая вознаградить галантных кавалеров и прекрасных любовников, доставивших им столько удовольствия в постели, старые жены дарят молодым любовникам подарки, деньги, машины и квартиры. И млеют от страстных взглядов и горячих слов, бросаясь снова и снова в омут любовного безумия. И деньги из кошельков, полноводной рекой текут в широко раскрытые карманы ненасытных молодых любовников. Но это их не печалит, эти деньги они также легко достают из мужниного портмоне. Муж делится содержимым бумажника с опостылевшей женушкой, лишь бы поскорее отделаться от нее и целиком отдаться дальнейшим сексуальным забавам. С сексуально раскрепощенными, готовыми в сексе на все, молодыми девчонками с точеными фигурками и смазливыми мордашками. Они охотно посещают сауны, массажные кабинеты, выезды на природу, рыбалку и шашлыки. На все, что связано с красивой жизнью, что неизменно заканчивается выпивкой и безумным, потрясающим сексом. Начальник тает и дарит очередной фаворитке деньги, машину, квартиру. И деньги из его бумажника, перетекают в потайной кармашек модной сумочки очередной пассии, болтающейся на ремешке в районе стройных ног, благодаря неустанному раздвижению которых, она стала счастливой обладательницей отменных материальных благ.


И плевать, что начальник ростом мал, что его большая и багровая плешь упирается ей в пупок, при наилучшем раскладе куда-то в район грудей. Плевать на то, что он толст и потлив, и что ходит как пингвин, переваливаясь с ноги на ногу, а его инструмент крив, толст, смехотворно мал, и вонюч на удивление. Ей плевать на все это, она закрывает глаза, когда берет начальственный орган в рот, торопливо, или неспешно, в зависимости от обстоятельств, делая шефу приятное. Она сладострастно стонет, извиваясь молодым и сильным телом, под обрюзгшей и заплывшей жиром начальственной тушей, настолько правдиво и естественно, что старый, плешивый дурень искренне ей верит. И считает себя половым гигантом в постели, что дает ему очередной повод, со злорадством вспомнить о толстой, фригидной супруге, и еще глубже погрузиться в пучину сексуальных забав с молодой и чертовски привлекательной сотрудницей.


Но всему приходит конец. И такая еще вчера желанная, угодная во всех отношениях, положениях и позициях молодая любовница, наскучивает старому ловеласу. Его глаза блудливо рыскают по сторонам, задерживаясь на каждой смазливой мордашке. Смакуя достоинства, выглядывающие из-под максимально короткой юбчонки, едва прикрывающей ажурное кружевное белье, или гладкое холеное тело, начисто лишенное оного, с манящим черным треугольником в сокровенной глубине. Похотливые глазки начинают всматриваться в проплывающие мимо по коридору, высокие и упругие молодые груди, туго стянутые со всех сторон, едва не вырывающиеся наружу, на радость пожирающего их глазами, сладострастца.


С каждым разом отлучки начальника и время, проведенное в коридоре, увеличивается, и это служит сигналом для готовой получить отставку, прежней пассии. Время предпринять решительное наступление на изменника, даже если измена состоялась только в мыслях.


Кому как не ей понимать, что от задуманного до воплощения в жизнь, лишь краткий миг, настолько краткий, что опасно его упустить. Но они, несмотря на молодой возраст и цветущий вид, были уже опытными стервами, блядями высшего разряда, за неделю чувствуя появление соперницы. По большому счету им, вытянувшим из жирного и вонючего толстяка-импотента столько, что хватит на обеспеченную жизнь до конца своих дней, было на него наплевать.


Уж если она, молодая и красивая надоела ему, то, что уж говорить о ней, раскрепощенной молодой особе, которой начальник с самого начала был безразличен, затем отвратителен, а теперь омерзителен, и даже это слишком мягко по отношению к нему. И хотя она по-прежнему стонет сладострастно и извивается ужом под его потным, тучным и вонючим телом, охотно опускается перед ним на колени, широко распахивая тренированный, далеко заглатывающий рот с ярко накрашенными губами, постанывая и причмокивая, делая приятно любимому шефу, но она с удовольствием уступила бы это место другой. И этот ковер, и кожаное кресло, и роскошный стол, по которому ей пришлось немало поелозить голой задницей, потереться грудями, чтобы заслужить благосклонность шефа, поймать его в женские сети, присосаться не только к его члену, но и к карману, высасывая их содержимое.


И вот сейчас, на горизонте должна появиться соперница, которая непременно займет ее место, это только вопрос времени, всего нескольких дней. За это время нужно многое успеть, пойти ва-банк. И как только предмет размышлений милой и симпатичной стервы в мини-юбке, с аппетитно выглядывающими из под нее хорошенькими ножками, призванными подчеркнуть ее привлекательность и сексуальность, оказывался в поле зрения, ему с ходу, в лоб, наносился сокрушительный удар. К нему она готовилась долгие месяцы и даже годы, терпя на себе грузное, оплывшее тело, смакуя во рту его вонючее и корявое мужское достоинство.


Прием был до банального прост и использовался на протяжении веков уже не одним поколением женщин, желавших заполучить в мужья, привязать к себе стальной цепочкой ветреных любовников. Или наоборот, заставить их, изрядно поднадоевших, без лишних хлопот и объяснений, бежать прочь от себя любимой, как черт от ладана. На протяжении столетий, женщина говорила всего одну фразу, которая самым кардинальным образом решала многие проблемы. Звучала фраза так: «Я беременна!». И начинают бегать глазки у ветреных любовников, никогда не помышлявших о серьезности отношений. Соглашаются на брачный союз бедные и нерешительные. А облаченные властью и деньгами, а также законной супругой, начинают договариваться о сумме отступных.


Так и сейчас. Застигнутый убойной новостью начальник ошарашен, глаза выпучены, глотает ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. В его изворотливый ум, никак не идут мысли о том, как выкрутиться, избавиться от неминуемых проблем, объяснений с законной супругой. Последствия этого, могут быть самыми печальными. Вплоть до возможного развода, раздела имущества и непременного атрибута всей этой истории, — грандиозного скандала, в котором главным виновником будет, конечно же, он, со всеми вытекающими отсюда последствиями.


И поэтому он что-то нечленораздельно мычит, что-то бормочет, норовя прошмыгнуть поскорее в кабинет, мимо очаровательных ножек, в чарующей глубине которых, он провел столько незабываемых минут и часов. Вот и достукался, теперь нужно что-то срочно предпринять, чтобы не случилось огласки.


В ходе мозгового штурма выход найден. Вчерашняя пассия получает повышение и навсегда исчезает с его глаз, со своими проблемами, и с толстой пачкой зеленых, американских банкнот, щедрых отступных ото всей этой истории. Вчерашняя, сексуальная игрушка, навсегда исчезает из его жизни, в другой отдел, на иную должность, к новому начальнику. А новый босс еще богаче и круче прежнего, и не меньше его обожает стройные женские ножки, упругие груди и пухлые, податливые губы, умеющие доставить мужчине райское блаженство. И все начинается для молодой стервы, стремящейся сделать головокружительную постельную карьеру, по новой, но теперь уже на более высоком уровне.


Не долго остается тосковать в одиночестве и покинутый сосланной с глаз долой любовницей, прежний начальник, тем более, что по коридорам учреждения слоняются толпы обворожительных красоток. С ногами от ушей, потрясающими фигурками, упругими бедрами и грудями, сладкими губками, и прочими частями тела, что мечтают занять освободившееся, вакантное место любовницы. И прирасти к нему всеми возможными частями, с готовностью оголяя некоторые из них, и подставляя благодетелю.


И все начинается по новой. Жизнь вновь набирает обороты, пока жизненная спираль не сделает очередной виток, и повторится уже известный финал. И так будет продолжаться до бесконечности, пока в небе светит солнце, и мерцают звезды, пока существуют начальники и подчиненные, и смазливые мордашки, которые всеми правдами и неправдами пытаются подобраться к вершинам жизни.


В мире мужчин, существует иная схема, как пробраться к вершинам власти, не предпринимая для этого умственных усилий. В ход идут угодничество, лесть, подхалимаж, взятки, подарки любимому начальнику, совместные пьянки-рыбалки, демонстрация из себя преданного друга, готового за шефа хоть в огонь, хоть в воду, хоть на верную смерть. И клюет начальник на это, забывая о том, как сам достиг места, на котором так удобно обосновался. И они продвигали по возможности выше своих ставленников, на которых можно положиться во всем, и в мыслях не допуская того, что эта показная дружба и преданность, может быть насквозь корыстной и неискренней. И что еще вчерашний закадычный друг, запросто предаст благодетеля, сдаст со всеми потрохами, едва представится возможность занять оказавшееся вакантным место былого благодетеля. И плевать на его дальнейшую судьбу, и чем дальше его упрячут, или закроют, тем лучше для преемника. Не будет докучать претензиями, нелепыми обвинениями и обидами.


Лишившись всего, былой благодетель становится никем, и звать его никак, и никакого отношения он к нему теперь не имеет, тем более, что нужно заняться судьбой своих верных друзей-приятелей, которые ради него в огонь и в воду, в омут с головой. Устроить их поближе к себе, на ставшие вакантными после всех пертурбаций, места.


И так происходит снова и снова. Одни съедают других, занимают их места и стремятся с маниакальным упорством все выше и выше вверх, к таким заветным и желанным, еженощно являющимся им во сне звездам, маячащим уже наяву, генеральским погонам. Большие звезды на погонах, лампасы на штанах, да папаха, — смысл жизни, предел мечтаний большинства штабных вояк, стремящихся достичь заоблачных высот не на службе, а в подковерной возне, с блеском проявляя отменные качества интригана и подлеца.


Но была средь них особая, не столь многочисленная, но весомая прослойка, так называемое голубое сословие. И это сословие не имело ничего общего с белой костью, что в свое время, собрав под свои знамена лучших представителей дворян-офицеров, бросило их грудью на штыки красной сволочи. В тщетной потуге отстоять попранные большевиками и их приспешниками, святыни Руси, безжалостно и глумливо растоптанные воинствующими безбожниками.


Взбунтовавшегося, опьяненного видом кровью и алкоголем, грязного и гнусного быдла, заманившего под свои знамена хитростями и уловками, миллионы доверчивых и простосердечных граждан российской империи. Делая свое кровавое дело их руками, направляя и руководя массами, на пути построения светлого будущего, коммунизма для отдельно взятых персон, оказавшихся во главе неудержимого народного потока. В ослеплении от нарисованной перспективы, одураченный речами сладкоголосых ораторов, поток народного гнева, сметал все на своем пути.


Миллионы тел остались лежать и гнить, в многострадальной российской земле, чтобы кучке гнусных отщепенцев, их родне и приятелям, вольготно и привольно жилось за счет тех, кто уцелел, остался в живых, в безумные годы братоубийственной войны.


Нынешняя, голубая кость, ничем не напоминала оставшуюся в прошлом, устлавшую оказавшимися на поверку ослепительно-белыми костями, половину России. Современная голубая кость, стала модным веянием времени, потихоньку, всеми возможными способами, исподволь внедряясь в человеческое сознание как нечто естественное, само собой разумеющееся. Из года в год, потихоньку, внедрялось в народное сознание терпимое отношение к данной проблеме, которая со стороны неких высокопоставленных чинов, оказавшихся в высоких креслах благодаря именно этой, модной, пришедшей с загнивающего запада тенденции, давно перестала быть проблемой.


Телевидению, радио, газетам и книгам, было дано задание, пришедшее из высоких, кремлевских кабинетов, исподволь внедрять в массы голубую линию, привить позитивное к ней отношение, сделать частью народной культуры. И средства массовой информации, как печатные, так и электронные, принялись с азартом отрабатывать спущенный с самого верха заказ. Тем более, что и средь журналистской братии было не мало истинных, как активных, так и пассивных приверженцев голубой темы. Ей благоволил и престарелый, густобровый генсек с пронзительным взглядом, тягучими речами, любивший в тиши загородных правительственных дач, пообщаться подобным образом с очередным, молодым и симпатичным партийным секретарем из сельской глубинки. С каким-нибудь вчерашним комбайнером, ставшим партийным деятелем, а после долгих и частых встреч с главой государства и партии, могущим вполне рассчитывать на стремительную и головокружительную карьеру по партийной линии.


Тогдашний верховный орган правления страной, представлял собой дом престарелых в миниатюре, отличавшийся от оригинала, только роскошными кремлевскими интерьерами, да заумными речами дряхлых, трясущихся, едва передвигающих ноги, старцев, членов ЦК КПСС, верховного органа СССР. И не один лишь верховный правитель, генеральный секретарь, любил молодых секретарей партийных организаций из провинции. Его товарищи и ближайшие соратники по ЦК, также были не чужды этому пороку, привечая, и холя своих фаворитов.


Мощнейшая, сокрушительная голубая волна, захлестнула некогда Святую Православную Русь, обрушившись на нее с высоких кремлевских стен, грозясь затопить все вокруг своей мутной, похабной волной.


1.18. Генерал Саитгалеев


Долетела эта мерзкая, отвратная пена, от столичных краев, до далеких сибирских глубин, где служил в это время смазливый, свежеиспеченный лейтенант Советской Армии, товарищ Шалмин, мазнула его по заднице, да так к ней и прилипла. Пышным клубком пены осела голубая волна, поглотив в своей отвратной глубине и командира дивизии, генерала Саитгалеева, изменившего на старости лет сексуальные пристрастия и склонности. Старый развратник бросил семью, жену, с которой прожил не один десяток лет, ради смазливой мордашки молодого лейтенанта, обладателя крепкой и упругой задницы, а также крупных, чувственных губ. Все это богатство, доставило старому генералу не мало волнительных и сладостных минут.


Генерал был счастлив и вполне доволен жизнью, и лишь одно обстоятельство омрачало его существование, — необходимость прятаться, таиться от окружающих, скрываться по кабинетам, ради удовлетворения сокровенных желаний. Генерал, воспитанный с пеленок на ценностях и идеалах советской родины, вбитых в него годами армейской службы, подобно кованым гвоздям, сейчас, по прошествии стольких лет, искренне завидовал проклятому, загнивающему западу, извечному врагу. На ежедневную и еженощную борьбу с которым, его подрядила советская власть, нацепив на плечи генеральские погоны, наделив огромными полномочиями. И теперь он, боевой генерал, завидовал проклятым капиталистам, и в первую очередь их законам, делающим людей там, на Западе, по настоящему свободными. И счастливыми, даровав им возможность любить, и иметь любого, кто им нравится. И никому нет дела до того, какого пола, цвета, или национальности, избранник. Каждый человек на Западе, волен поступать так, как велит сердце, если его веления не идут в разрез с царящими там, демократичными законами.


Но это там, за бугром, опасным и коварным врагом, против которого вот уже на протяжении многих лет, ведется невидимая, бескровная, но от этого не менее напряженная война, требующая от задействованных в ней сторон, колоссальных затрат. Война эта ни на миг не прекращается, даже ночью, когда все люди спят. И не последнее место в этой незримой войне занимает он, генерал Саитгалеев, командуя вверенными ему правительством и страной, людьми.


На некоторых из этих людей, он хотел бы не только опереться, но и к ним прислониться, со всем пылом и страстью. После знакомства с симпатичным молодым лейтенантом Максимом Шалминым, после долгого блуждания вокруг да около, он разглядел в нем родственную душу, и оказался прав. Максимка мечтал о друге в погонах, могущественном и надежном, и готов был стать такому человеку верной и любящей подругой. Что он вскоре и доказал, с молодым пылом стареющему генералу Саитгалеву, открыв в нем второе дыхание, заставив его сердце биться в стремительном галопе, испытать гамму невообразимо прекрасных ощущений. Они без остатка поглощали его всякий раз, когда он, красный от возбуждения, дотрагивался телом и внедрялся мощным толчком вглубь, в самый центр такой упругой и податливой задницы молоденького подчиненного, посланного ему судьбой, — красавчика лейтенанта.


Шалмин, пробудил в стареющем генерале вторую молодость. Глаза старого маразматика и придурка в форме, вновь полыхнули молодым огнем, он весь подобрался и ожил, даже помолодел на несколько лет, ощутив рядом с собой молодую и верную подругу, — лейтенанта. Переполненный страстью, потерявший голову от любви к смазливому лейтенанту Шалмину, он был готов ради него на любую глупость. И только советские законы, ставшие в одночасье, такими убогими и несовершенными, мешали ему пойти в любви до конца.


Он готов был разойтись с супругой, с которой прожил столько лет, от которой у него было трое детей. Он готов был бросить к ногам молодого любовника все, чем владел, квартиру, машину, роскошную дачу. Он готов был официально жениться на нем, дать свою фамилию, чтобы жить с ним в законном браке, не стыдясь никого, как это принято на Западе. Но, увы, все это были лишь мечты, которые реальны лишь на Западе, на территории врага, борьбе с которым он посвятил всю свою жизнь.


В советской стране все иначе, гораздо строже и несправедливее, теперь он знал это точно. И хотя в последнее время, с верхних эшелонов власти спускалась новая тенденция, поддерживающая голубую тему, но слишком медленно все происходит, исподволь, слово за словом, что не надо обладать особой прозорливостью, чтобы понять, что данный вопрос решится еще далеко не скоро. Окончательное разрешение в положительную сторону болезненного для генерала Саитгалеева голубого вопроса, состоится не через год, или два, на это уйдут десятилетия, а столько ждать он не мог.


Целый букет болячек накопился у него за годы служения на благо Отчизны, и каждая требовала пристального внимания. Да и его мужская сила с годами подувяла, и как казалось ему еще совсем недавно, окончательно покинула его, результатом чего стал затяжной кризис, внеочередной отпуск, и многомесячный запой. И лишь благодаря судьбе, пославшей ему молодого и симпатичного, недавно окончившего военное училище лейтенанта с аппетитной, упругой задницей, он вновь ощутил, казалось бы безвозвратно утерянную, мужскую силу.


Теперь, благодаря советским законам, которые он в силу должности, клятве данной на служение Родине, призван защищать, приходится ему таиться, скрываться ото всех. Ибо то, что для него было большой и чистой любовью, согласно действующему в стране уголовному кодексу, имело вполне определенную статью, с четко обозначенным сроком.


Попасть в один из лагерей, добрая дюжина которых находилась под его попечением, совсем не улыбалось. Слишком хорошо он знал нравы и обычаи, царящие там, по ту сторону колючей проволоки. Он был прекрасно осведомлен о том, как поступают на зоне с обладателем погон. И чем крупнее звезды на этих погонах, тем горше и непригляднее жизнь их былого обладателя. Тем она короче в случае даже малейшего неповиновения, неподчинения неписаным законам, царящим в тюрьме.


Горька и печальна на зоне жизнь бывшего мента, ходить ему в петухах до конца срока, если ему вообще посчастливится дожить до освобождения. Ну а если на зону попадет мент, да еще и любитель жоп, тогда ему точно ничего не светит. Его ожидает групповое изнасилование, в котором примет участие вся камера, где ему раздолбают по полной программе то самое место, с которым он так любил забавляться на свободе. Но подобное истязание будет длиться недолго, всего одну ночь. Это будет великолепная для многих и мучительно-короткая, для одного несчастного ночь.


Оказавшегося в камере пидора мента, будут трахать всем скопом, яростно и безжалостно, размазывая по его ногам, кровь, говно и сперму. Сперва он будет орать благим матом от боли, пытаться сопротивляться. Но несколько ударов в рыло, по почкам, по голове, быстро усмирят его пыл, сделают тихим и покорным. И будет он только сдавленно хрипеть от боли, давясь и задыхаясь от снующего во рту члена, слыша довольное сопение над ним, и позади него. Он будет стонать от боли, когда чей-то очередной, здоровенный цилиндр, будет буравить его сзади, разрывая на части прямую кишку, затопляя сознание болью.


Он не будет видеть лиц своих мучителей и насильников. Перед глазами, мутной пеленой станет кровавый туман, с мелькающими в нем, угловатыми тенями. А затем непереносимая боль полностью захлестнет его, и он потеряет сознание, и еще некоторое время будет жить, содрогаясь от буравящих задницу толчков. Но вскоре и эти последние отголоски жизни покинут тело, и он, наконец-то оставленный в покое, начнет медленно остывать в дальнем углу камеры, возле параши.


Поутру, пришедшие на досмотр камеры конвоиры, обнаружат лежащий у параши, окоченевший труп в разорванной одежде, перепачканный с головы до ног кровью, спермой и говном. Что произошло здесь, ясно без слов, для этого вовсе не надо быть Шерлоком Холмсом, или кончать юридические вузы. Просто урки, мучительным и позорным способом, прикончили одного из своей компании.


Окоченевшее тело, брезгливо бросят на носилки и унесут из камеры, чтобы сжечь в тюремной котельной, являющейся по совместительству, еще и крематорием для спецконтингента. Дежурный офицер лениво просмотрит документы умершего осужденного, с удивлением и плохо скрытым злорадством отметит про себя, что покойник некогда был большим начальником в их системе. На мгновение задумается тревожно, а нет ли и за ним подобного рода грешков, но вскоре успокоится. Достав из кармана форменного кителя бумажник с фотографиями жены и любовницы, примется пристально рассматривать их, напрочь позабыв об убитом менте, чьи бренные останки догорают в печи импровизированного крематория.


Много позже, отвлекшись от задумчивого созерцания изображений двух миловидных женщин, уберет фотографии в портмоне, которое спустя мгновение утонет в бездонных карманах форменного мундира, и со вздохом возьмется за оставленное в стороне, дело бывшего милицейского начальника. Подышав на вынутую из стола печать, прижмет ее посильнее к бланку официального заключения, о причине смерти заключенного, да и отправит дело в тюремный архив.


И вновь застынет в позе истукана, разглядывая расположенные на стене напротив часы, за неспешным движением стрелок которых, он часами мог наблюдать. Хоть весь день, до окончания рабочего времени, когда можно отбросить прочь, как ненужную шелуху, всю эту опостылевшую рутину, сломя голову мчаться домой, к жене. А если удастся смыться с работы пораньше, то заглянуть сперва к любовнице, что приветит и согреет лаской. Благо эта связь хоть и не приветствуется, но, по крайней мере, не карается законом, если все происходит по взаимному согласию.


Пройдет несколько дней и о затраханном насмерть в общей камере менте-генерале забудут, и если и будут вспоминать иногда, то только за бутылкой, скучающие конвоиры и охранники. И ничегошеньки не будет тем, кто так неплохо развлекся ночью в камере, облагодетельствовав всей толпой до полного успокоения, любителя чужих задниц. Никому не нужна лишняя возня и канитель с расследованием совершенного в тюрьме, преступления. Куда проще списать все на сердечный приступ, происшедший с человеком в камере. Не выдержало сердечко привыкшего к роскоши кабинетов генерала, более чем скромного и спартанского убранства общей камеры. Случился с человечком инфаркт, и нет его более, и нет с ним никаких проблем. Да и государству забот меньше. Одним нахлебником и дармоедом стало меньше, только и всего.


Подобные мысли и видения, не раз посещали генерала Саитгалеева в минуты, когда они, голые и расслабленные, лежали в обнимку на одном из диванов, в выбранном ими для свидания кабинете, добрая дюжина которых была в его распоряжении. В этом был, как и свой плюс, так и минус. Они постоянно встречаются с Максимкой в разных местах, не бывают в одном кабинете два раза подряд, в чем им помогает генеральская связка ключей от большинства кабинетов управления. А также информация о перемещениях в управлении, которой по долгу службы, владеет милашка Максимка Шалмин. Они прекрасно осведомлены о том, чьи кабинеты, и в какой конкретно день, свободны от своих обладателей, отбывших по долгу службы, в очередную командировку. Запасные ключи от кабинетов в генеральской связке, делают проникновение внутрь, к заветному дивану, пустячным делом.


И все равно, когда, казалось бы, они все предусмотрели и рассчитали, всегда оставался шанс неопределенности, какой-нибудь неувязки, которая может нарушить все. И тогда кошмар, нередко являющийся Саитгалееву во снах, превратится в жуткую реальность. Хотя, вероятность этого минимальная, но все же владелец кабинета может по какой-нибудь причине или не отбыть в командировку, и, вернувшись назад в неурочное время, застать сладкую парочку в готовом виде. И тогда он непременно поднимет шум, который ознаменует начало конца генерала Саитгалеева. Или какой-нибудь ротозей перепутает ключи, которые могут подойти к кабинету, и тогда случится тоже самое, и с тем же исходом.


Можно было, конечно, проводить любовные свидания и в единственном, на 100% гарантированном от чьего-либо внезапного вторжения кабинете, — его собственном. Но увы, слишком часто они им пользоваться не могли, итак уже, как смутно чувствовал генерал Саитгалеев, его секретарша, эта старая грымза в погонах, начинает о чем-то догадываться, видя его предрасположенность к молоденькому лейтенанту, с которым он частенько запирается в кабинете, с наказом не беспокоить его ни по каким делам. На важное и секретное совещание, подобное общение никоим образом не походит, не та птица лейтенант, слишком молод для подобных дел. Он и не родственник, даже дальний генералу, об его происхождении и корнях, дотошная стерва секретарша, очень быстро навела справки. Едва смазливый молодой красавец впервые перешагнул порог генеральского кабинета, в котором заперся с хозяином, на долгих 15 минут.


Что там происходило между ними, можно было только догадываться, и она догадывалась, но только не подавала вида, ожидая момента, когда можно будет припереть начальника к стенке своими разоблачениями, и добиться от него за молчание, многого. И в числе этого многого, будет требование делать с ней каждый день тоже самое, и в тоже место, что он проделывает с молодым и смазливым лейтенантом. Его, она тоже возьмет в оборот, и под страхом разоблачения заставит молодого, стройного красавца, исполнять ее самые изысканные прихоти и фантазии, которых в голове накопилось изрядно, за почти 50 лет жизни в статусе старой девы и синего чулка.


Старая грымза, цербером застывшая за письменным столом у кабинета генерала Саитгалеева, определенно что-то знала, о чем-то догадывалась и только выжидала время, чтобы нанести удар, от которого он мог и не оправиться. Кто знает, что на уме у крокодила в юбке и при погонах.


И кроме этой старой поганки, мерзко ухмыляющейся при его появлении, стали шушукаться за спиной и прочие подчиненные-сослуживцы. А от передаваемых за спиной тихим голосом сплетен, до состряпанного и отправленного куда следует донесения, всего один шаг. А затем последует обязательное в подобных случаях служебное расследование, с упоением начнут ворошить грязное белье, стремясь докопаться до истины. И даже если им и не удастся ничего доказать, по конкретно этому эпизоду, то они могут запросто в своем рвении накопать нечто иное, что пусть и квалифицируется не такой позорной статьей, но также имеет свое обозначение в Уголовном кодексе, и отведенный срок наказания, которого ему не вынести. Когда все это начнется, лишь вопрос времени. Быть может завтра, через месяц, или год.


Он не так прост, чтобы позволить взять себя голыми руками. Он нанесет упреждающий удар, после которого его недоброжелателям придется кусать локти и сожалеть об упущенной возможности, упрятать куда подальше, осточертевшего генерала. Он уже продумал план дальнейших действий, в те самые минуты, когда они были с любимым Максимкой наиболее доступны и уязвимы, возлежа обнаженными после бурного секса, в одном из арендованных в отсутствии хозяина для любовных встреч, кабинете.


План оформился в его голове и окреп, и вскоре плавно переместился на официальную, заверенную гербовой печатью, бумагу. Ныне, капитан Шалмин Максим Олегович, назначался комендантом Н-ской исправительной колонии, со всеми положенными по статусу полномочиями. Взамен вышедшего на пенсию по состоянию здоровья, начальника данного заведения, подполковника Каштанова.


Любимый Максимка был отправлен в отдаленную тюрьму, начальником сего исправительного учреждения, и теперь если и состоится когда-нибудь их встреча, то только случайно, и вряд ли в обозримом будущем. Саитгалеев млел от счастья, наблюдая за тем, как искривилась и без того кислая, недовольная вечно рожа старой секретарши, досиживающей последний год перед тем, как он, с превеликим удовольствием, вышибет ее на заслуженную пенсию, посадит на ее место молоденькую и симпатичную секретаршу. С ногами от ушей и большой упругой грудью, или даже не ее, ну их к черту всех этих баб. Посадит он на это место лучше какого-нибудь молодого лейтенанта, из нового пополнения, посмазливее да потолковее, что сможет заменить отправленного в ссылку Максимку.


И такая кандидатура уже есть. Он заприметил его еще месяц назад. Звали этого милашку в погонах, — старший лейтенант Герасимов, недавно переведенный к ним из другого округа, для дальнейшего прохождения воинской службы. Глядя на его голубые с поволокой глаза, подернутые влажной пеленой, с неизгладимой печатью грусти на лице, генерал догадывался, что стало причиной перевода к ним симпатичного юноши, такого женственного и изящного. Вне всякого сомнения, и у него, как и у генерала Саитгалеева сложилась в тех краях, откуда он прибыл, несчастная любовь, результатом которой и стал перевод сюда. Ну, ничего, это даже к лучшему, он быстро утешит миловидного страдальца, тем более, что чувствует в своем органе могучую силу, способную утешить не только страдающего старшего лейтенанта Герасимова, но и всех прочих лейтенантов, нуждающихся в ласке и участии.


И это он прекрасно доказал и продолжал доказывать на протяжении еще нескольких лет, пока однажды, не понаделав ошибок, потеряв голову от очередной незаконной любви, пустил себе пулю в лоб. Прямо в служебном кабинете, из табельного оружия, за несколько минут до того, как за ним пришли люди в форме сотрудников собственной безопасности, призванные бороться за внутреннюю чистоту ведомства.


1.19. Новый тюремный начальник


Оказавшись вдалеке от любимого генерала, всегда и все в жизни решавшего за него Максимка, а ныне капитан Шалмин Максим Олегович, вначале ошалел от свалившегося на него потрясения, и первое время был сам не свой, никак не мог прийти в чувство. Подчиненные, глядя на не реагирующего ни на что должным образом начальника, предположили даже, что им подослали дебила в погонах, чьего-то недоразвитого сыночка, которого срочно нужно пристроить на тепленькое местечко.


Но вскоре Максимка оклемался от шока, огляделся, понял, в какую глушь загнал его благодетель, и от осознания этого озверел, принялся закручивать гайки, везде и во всем. И плакали кровавыми слезами не только бесправные зэки, которым ничего другого и не оставалось, другой участи они и не ждали, но и конвоиры, мастера, и прочие, в погонах, или просто вольнонаемные люди, что работали в приданном ему исправительном учреждении. С теплотой вспоминал тюремный персонал бывшего начальника, подполковника Каштанова, что не смотря на старческий маразм, в который нередко впадал, был в десяток раз лучше, свалившегося на их голову, молодого дурня и выскочки с капитанскими погонами.


Все в этом заведении, вплоть до мелочей должно быть именно так, как приказал он, и никак иначе. Малейшее отступление от заведенных правил, каралось самым суровым и беспощадным образом. Нарушителям заведенных им порядков со стороны заключенных, уготован карцер с бессрочным содержанием. А для людей, что служат здесь, которых он не может засунуть в карцер, есть гарнизонная гауптвахта, а для вольнонаемных существует, тщательно разработанная им, система штрафов. Все здесь подчиняется ему и живет только так, как решит он, и никак иначе. Малейшее отступление от правил наказывается.


Одним из его пунктиков была тишина, полная, вязкая и обволакивающая. Чтоб даже стука ложек о чашки не слышалось в столовой при его приближении, иначе можно загреметь в карцер. Чтобы в камерах царила тишина, чтобы ни звука не донеслось до него, когда он проходит мимо плотно закрытых дверей вдоль тюремного коридора. Пускай там дерутся, насилуют, убивают друг друга, но пусть делают это тихо, иначе в карцер.


И уж никак нельзя назвать соблюдением тишины, — пение. Это не просто проступок, это преступление, за которое он снова и снова будет наказывать этого деревенского тупицу, здоровенного убийцу, с простоватым крестьянским лицом. Он определенно не так прост, как кажется, и пением сознательно действует ему на нервы, стремясь вывести из себя. И признаться честно, это ему отлично удавалось.


И плевать, что поет он в лесу, на работах, ловко орудуя топором, а не в камере. Все равно он виноват. Раз поет, значит, живется ему хорошо, значит он, капитан Шалмин, что-то упустил, недоглядел, или же просто деревенщина бросает ему вызов. Ну, ничего, он его обломает, укротит. Неотесанная, необразованная и серая деревенщина бросает вызов ему, офицеру с блестящим образованием и великолепным будущим, если ему, конечно же, удастся найти и вскружить голову очередному папику-генералу.


И капитан Шалмин со всей страстью отдался борьбе с личным врагом, со всем пылом, как раньше отдавался генералу Саитгалееву, сославшему его сюда, в почетную ссылку, опасаясь разоблачения их преступной связи.


И началась с тех пор для Халявина, другая жизнь. Карцер следовал за карцером. Одно наказание сменяло другое, пытаясь сломать, раздавить его, заставить ползать перед начальством на брюхе, преданно заглядывая в глаза и помахивая хвостом. Но они не знали сельского мужика Халявина. Свалившиеся на него неприятности, только закалили характер. И без того ранее не особо любивший власть, видя весь беспредел творимый по отношению к нему и попустительство, если не прямое участие в этом беспределе со стороны тюремной администрации, вконец на нее озлобился.


Всего, чего добился начальник тюрьмы и его подручные, что Халявин замкнулся в себе, стал немногословным и молчаливым. Он не принимал участия в длинных и шумных спорах, каждый вечер разгоравшихся в камере, и всякий раз становящихся достоянием начальственных ушей, дословно передаваемых им с описанием ролей и интонаций, со стороны камерных стукачей. Работали они на лагерную администрацию не за страх, а за совесть, надеясь преданной службой заслужить право на условно-досрочное освобождение, а также прочих поблажек, облегчающих не легкую лагерную жизнь.


Лешкин отец больше не напевал вполголоса в камере, не намурлыкивал себе под нос слов очередной, сочиняемой песни. Он больше молчал, погруженный в собственные мысли. Капитану Шалмину впору было праздновать победу, наблюдая за угрюмым и сосредоточенным лицом взятого им под особую опеку, зэка. Он определенно сломался, смирился со своей участью, и петь навсегда зарекся, проникшись духом того места, в котором оказался.


Но лишком недолгим было время торжества капитана Шалмина, он длилось ровно столько времени, сколько проводил после карцера в камере опальный заключенный, прежде чем получить разрешение на выход с остальными заключенными, на работы. В лесу, средь природы и звонкого пения птиц, с тяжелым топором в руках и привычной крестьянской работой, он не мог удержаться, напрочь забывая о том, кто он и где. И была только песнь, гордой и неудержимой птицей рвущаяся из груди, от самого сердца, навстречу облакам и солнцу. И снова он от души махал топором и от души же ублажал слух заключенных, до самого заката, до завершения очередного трудового дня.


А затем измученные и изнуренные непосильным физическим трудом зэки, возвращались в ставшие родными за годы, проведенные здесь, тюремные камеры, чтобы без сил повалиться на деревянные нары. Свалиться без чувств и забыться в коротком, без сновидений, черном и непроглядном сне, отдыхая каждой клеточкой измученного тела, после тяжкого дня на лесоповале. Так и лежат они молчаливыми, серыми и неподвижными куклами до тех пор, пока зычный голос надзирателя не нарушит покой, сзывая арестантскую братию, покамерно на ужин.


А после ужина, за Халявиным приходили конвоиры, чтобы препроводить его в иное место, ставшее ему уже более родным, чем стены камеры. Место, где он провел в совокупности гораздо больше времени, чем в компании с остальными сидельцами, места, которого они как огня боялись и старались по возможности избегать. Тюремный карцер, клетка 2 на 2 метра, бетонный куб, лишенный даже намека на оконце. Яма из бетона, из всей обстановки в которой была только прикрученная к стене шконка, опускающаяся лишь ночью и всего на несколько часов. Да еще в углу параша, с расположенным над ней умывальником. И тишина. Полная, всепоглощающая, когда кажется, что нет ничего на свете кроме этих бетонных стен со всех сторон, и давящего на голову своей массой, многотонного потолка.


Одиночество. Длительное, томительное, от которого можно сойти с ума, что было самым серьезным препятствием на пути обретения душевной гармонии человеку оказавшемуся здесь. Многие именно от одиночества и бесконечной тишины, когда нет вокруг иных звуков, кроме звука собственного дыхания и шарканья твоих шагов, гулким эхом звучащих в полной тишине, сходили с ума. Их начинали преследовать кошмары, видения чудовищ затаившихся по углам, следящих за ними налитыми кровью глазами, выжидая подходящий момент, чтобы наброситься на свою жертву, вонзить смертоносные клыки в агонизирующую добычу, с наслаждением разорвать человека на части остро отточенными когтями, с наслаждением наблюдая за мучениями жертвы.


Редко кому из заключенных удавалось просидеть здесь несколько раз, без необратимых процессов, произошедших в мозгу. В этих серых бетонных стенах, сломался не один стойкий отказник, не выдержав многодневного пребывания в карцере, где единственным развлечением было утреннее и вечернее появление охранника. Надзиратель приходил утром, чтобы принести заключенному тюремную баланду да ломоть хлеба в придачу, а заодно проверить, прикручена ли шконка к стене. Второй раз надзиратель заявлялся ночью, чтобы вручить арестанту вечернюю пайку, вонючую баланду, и кусок черствого хлеба, дать разрешение на отпуск прикрученной к стене шконки.


В течение дня лишь тишина, полная, пронизывающая, заползающая холодными щупальцами в потаенные уголки человеческого мозга. Извлекая оттуда на свет божий все, тщательно хранившиеся там длительное время, страхи и фобии, чтобы свести человека с ума.


Очень часто безмолвие, давящая масса угрюмых бетонных стен делали свое дело. Человек ломался, вопил, катался по полу, рвал волосы, бился головой о стены и пол, теряя рассудок, пытаясь изгнать поселившихся в мозгу, демонов. Но демоны были сильны и крепко держали попавшего им в лапы человека, и мучили, и терзали его, порой до самой смерти.


А наружу, из-за толстых, бетонных стен, не проникало ни звука. Никому и в голову не могло прийти, что в карцере сходит с ума очередная жертва. Да даже если бы и знали, вряд ли бы кто расстроился, наблюдая происходящее на глазах сумасшествие. Одним уголовником станет меньше, только и всего.


И в этом был определенный резон. Лучше иметь на содержании еще одного дебила, кормить, поить, одевать его, загружать работой по возможности, не платя ему за это ни гроша. Это гораздо лучше, чем заиметь несколько лет спустя, на свободе, очередного озлобившегося, отмотавшего срок, зэка. Толку от него советской власти никакого не будет. Уж очень сильно ее не любят, долгое время находившиеся на государственном попечении зэки, что были отправлены на перевоспитание в подобные исправительные учреждения. Но, похоже, процесс перевоспитания, решительно зашел в тупик, а если и продвигался, то только в противоположном направлении, со знаком минус. Все понимали бессмысленность и тщетность потуг, направить на путь истинный и заставить честно трудиться на благо советской Родины бывших воров, убийц и насильников. Понимали это даже такие непроходимые тупицы, как начальник исправительного заведения, в котором мотал срок Лешкин отец, капитан Шалмин Максим Олегович, больше привыкший думать и работать не головой, а другим местом, к которому охотно прилипали похотливые ручонки генерала Саитгалеева.


Но встречались средь заключенной тюремной братии настолько крепкие орешки, что сломать их было не по зубам даже угрюмой, бетонной мышеловке, переломавшей много человеческих судеб. Одним из редких счастливцев, которым было плевать на все усилия и потуги мрачного бетонного мешка, был Лешкин отец. От природы, он был человек немногословный, предпочитавший одиночество шумным компаниям. Ему проще находиться в компании с собой, думать основательные и неторопливые думы. Дома для этого времени не было. Всегда находились какие-нибудь неотложные дела, порой даже не оставалось времени, чтобы побыть наедине с самим собой.


И только когда бродил по лесу с ружьем, выискивая дичь, он оставался один. Рядом не было никого, отец всегда предпочитал охотиться в одиночку, как дед, и прадед, и все поколения Халявиных, живших в этих краях до него. Вот только отдаться плавному течению мыслей в одиночестве, не было возможности.


Что с него за охотник, если будет бесцельно бродить по лесу с отрешенным лицом, не видя ничего вокруг, погруженный в мысли. В лучшем случае, если судьба будет благосклонна к нему, вернется домой ни с чем, с пустыми руками, невозможно добыть дичь, не видя ее. Если же в этот день явно фортуна повернется задом к любителю поразмыслить на природе, тогда пиши, пропало. Полно бродит в лесу разного хищного зверья, поголовье которого не уменьшается, не смотря на старания Шишигинских охотников. Это хищное зверье имеет не только разные размеры, но и наклонности, характер и норов, который иногда бывает настолько свиреп, что не сулит ничего хорошего человеку от встречи с его обладателем. И стоит замешкаться, ослабить бдительность, как легко можно стать добычей лесного хищника. Медведя, волка, или рыси, также не гнушающейся нападать на людей, обрушиваясь на головы с высоты древесных ветвей, на ходу расправляя острые, как бритва, когти.


Но даже если допустить, что в этот день, когда по лесу гуляет мечтательный охотник, не замечающий ничего вокруг, погруженный в собственные мысли, хищники уже удачно поохотились, и спят себе в облюбованных лежках, опасность для одинокого мечтателя, продолжала сохраняться. Теперь уже не хищное зверье, а сама природа была против него. Одно из болотистых мест, которых не счесть в окружающих село лесах, может стать последним пристанищем мечтателя.


Сколько их, задумавшихся, пьяных, или просто неосторожных, покоится там, в вязкой, черной и непроглядной трясине, в глубине болотистых топей, никто не знал. Но в одном можно было быть уверенным, эти гиблые места, каждый год на протяжении веков, пожинали страшные плоды человеческой беспечности, делают это и сейчас, и будут делать в будущем. Сколько еще человеческих судеб оборвется в их непролазной и зловонной глубине?


Поэтому на охоте не могло быть места иным мыслям, кроме непосредственно касающихся охоты. Это Халявин знал наверняка, этому всегда учил сына Лешку, который оказался на редкость способным учеником, за которого он не опасался. Он научил его всему, что знал и умел сам. До чего-то Лешка дойдет сам, так что дальнейшее его будущее видится в благоприятном свете.


Другое дело он. Он не слепой и не дурак. Он прекрасно видел, как озлобился на него этот вертлявый, с бабьей задницей и визгливым голосом, сопливый капитан. Он видите ли нарушает законы, что наделенный властью сопляк изобрел от безделья, и по которым должно жить вверенное ему учреждение.


И без того не веселое, по своей сути, исправительное учреждение, под началом психически неполноценного самодура, страдающего манией величия, становилось немыслимо тяжелым для существования, местом. От придуманных пидористическим капитаном Шалминым законов, выть хотелось волком, но даже это было запрещено, внутри серых, казенных стен тюрьмы. Можно было запросто сойти с ума, превратиться в растение, ничего не имеющее общего с реальным человеком, кроме внешности. Да и внешность эта весьма поношенная, хранящая печать пережитого. Человеческая оболочка, холодная и бездушная, с бегающими, безумными глазами, с обильной слюной, тонкой струйкой бегущей изо рта на форменную робу, с пришитым номерком регистрационного учета. И сидит эдакое чучело, день и ночь в камере, ни ест, ни пьет, ни думает ни о чем. Душа давно покинула бренное тело и гуляет где-то, оставив на грязном бетонном полу, тупую оболочку, в которой еле теплится крохотная искра жизни, что может угаснуть в любой момент, оставшись без посторонней помощи.


Спустя пару-тройку дней, за очередным свихнувшимся арестантом приходили конвоиры и подхватив бессмысленное, ничего не соображающее тело под руки, выволакивали из камеры в коридор. А затем тело тащили дальше, минуя бесчисленное множество коридоров, перегороженных наглухо закрытыми металлическими дверьми. Спустя несколько минут блуждания по тюремным лабиринтам, охрана передавало ничего не соображающее тело бывшего подопечного людям в белых халатах, что ожидали клиента в тюремном дворике, возле машины, на борту которой был намалеван огромный красный крест на фоне белого круга.


Передав узника с рук на руки работникам медицины, тюремная охрана теряла к нему всякий интерес, возвращаясь в серые лабиринты тюремных коридоров, дабы возобновить прерванные приездом неотложки казенные дела. Неотложка, весело мигая красным фонарем, лихо срывалась с места, чтобы поскорее покинуть это страшное место, от близкого знакомства с которым никто не застрахован. Каждый человек стремился этого места избежать, а если и попасть сюда, то только в качестве гостя, но не постоянного обитателя.


Большинству заключенных данного исправительного учреждения, предстояло провести здесь много лет. Контингент подобрался еще тот. По большей части здесь мотали срок по тяжелым и очень тяжелым статьям, сроки за которые превышали однозначное число. В их числе был и Лешкин отец, получивший за разборку с деревенским эскулапом и его приспешниками, окончившуюся печально для противной стороны, ощутимый срок. Продержаться столько и не сломаться, не превратиться в растение, пускающее изо рта пену, и бессмысленно тащащееся в пустоту, будет очень не просто. А учитывая особую к нему «любовь», со стороны начальства, почти невозможно.


Но он был упрям, как и все мужи в роду Халявиных. И если он поставил себе цель, то непременно добьется ее, даже если для ее осуществления придется разбить голову. Он прошибет лбом стены, но от своего, не отступится. Раз местный ментовский начальник объявил ему войну, то он будет сражаться с ним до конца, покуда хватит сил. Он пел, шутил, смеялся, он будет делать это и впредь, не смотря на запреты установленные здешней властью. И никакие наказания, многодневные отсидки в карцере, голодовки, холод и сырость, не могли сломить его воли. За ее прочность, Халявин был спокоен. Что бы ни придумал жопастый, похожий на бабу офицерик, сломать его, заставить согнуться в почтительном поклоне, этого ему никогда не удастся. Не смотря на все старания и ухищрения, этого недоноска в погонах.


Он лишь презрительно усмехался, когда за ним, избитым до полусмерти, захлопывалась в очередной раз дверь карцера. Лежа на сыром бетонном полу, страдая от боли, раздирающей на части огромное тело, когда казалось, что каждая его клеточка до предела пропитана болью и кричит во весь голос, он крепился. И держался одной лишь мыслью, что опять насолил, вывел из себя ублюдка капитанишку, заставил визжать от бешенства, махать ручонками, сучить ножонками, и трясти округлым и пухлым, как у бабы задом. К этой сочной заднице наверняка любил прижиматься кто-то из его больших начальников, в благодарность, назначив это ничтожество в погонах на это место. Он лежал на бетонном полу, где холод и сырость пронизывали его до костей, потихоньку изгоняя боль, возвращая жизнь в израненное тело.


Соседи по камере, пытались уговорить его отказаться от заранее обреченной на поражение борьбы с тюремным начальником. Сделать вид, что смирился, на время позабыть о песнях и тогда капитан возрадуется победе над очередным упрямым и несговорчивым, зэком. Некоторое время, покуражившись над поверженным противником, он вскорости остынет и потеряет к нему всякий интерес. И он оставит Халявина в покое, найдя для своих скудоумных развлечений другой, более интересный объект. Смирись, говорили мужики, не бросай вызов, не зли начальника и все будет нормально. Будешь жить также, как все, тащить лямку отмеренного судом срока. В противном случае, если будешь по- прежнему бодаться и упорствовать, в заведомо проигрышной борьбе, ее результат может быть самым печальным.


Халявин понимал справедливость сказанного. Спустя полгода пребывания в тюрьме, пользуясь неусыпным вниманием начальника, посчитавшего его личным врагом, деревенский мужик здорово изменился. Увидь его сейчас кто-нибудь из односельчан, то вряд ли бы и признал. Из здоровенного, дородного мужчины, способного одним ударом кулака завалить если не быка, то сельского санитара точно, превратился в пародию на самого себя. Бесконечное пребывание в карцере не могло не сказаться самым фатальным образом на его здоровье. И если с психикой у него было все в порядке, унылый и зловещий бетонный мешок никоим образом не повлиял на его рассудок, то с физическим здоровьем, у него было не так хорошо, как прежде. Он изрядно похудел, осунулся, черты лица заострились, под глазами легли круги от голода и постоянного недосыпания, извечных спутников тюремного карцера, довершающих процесс воспитания, наказанного за провинности, заключенного. Халявин, за время, проведенное на зоне, похудел килограммов на 20. И процесс этот будет продолжаться до тех пор, пока он, внемля увещеваниям сокамерников, смирится, и прекратит бессмысленную пикировку с начальником тюрьмы, изобразив видимость приятия и подчинения, надуманным, тупым законам.


Одним из условий заключения, был запрет на встречи с родными, запрет на прием посылок и передач. Оставалась лишь возможность переписки. Чиркнуть пару строк в родное село, получить весточку, написанную корявой стариковской рукой от отца, или красиво выведенные строки, от сына.


Много бы он отдал за то, чтобы увидеть их еще раз, прежде чем умереть. Слишком долго ему оставалось еще сидеть, а рассчитывать на амнистию с его статьей не приходилось. Бесконечные посещения карцера, где он провел больше времени, чем в общей камере, не могли не оставить, своего отпечатка. Отпечаток был налицо. Черт с ними, с потерянными килограммами, это ерунда. Были бы кости, а мясо нарастет, любил говаривать его дед. Страшнее другое. Здоровье от постоянного пребывания в сыром и холодном помещении, голода, недостатка сна, постоянных избиений, было изрядно подорвано. Он понимал, что продлись такая жизнь еще несколько месяцев, и он просто отбросит копыта, на радость этого пидора в погонах, — капитана Шалмина.


Конечно, можно было всего этого избежать и зажить «нормальной», жизнью. Нужно только смириться, склониться хотя бы для видимости перед тюремным начальником, признать его превосходство, и тогда все кончится. Но Халявин был не тем человеком, чтобы кривить душой, даже для видимости, преследуя определенные цели. Он всегда был человеком прямым, не любил, и не умел притворяться, даже если от этого притворства, зависела жизнь. Единственное, что в нем оставалось от того, прежнего человека, над чем оказалось не властно не время, не свалившиеся испытания, — это голос.


Он был по-прежнему силен и тягуч, прекрасно выводил старинные народные песни, глубокие и полные лирического смысла, с таким же успехом выдавал простые, незатейливые куплеты, сочиненные во время очередной отсидки в карцере. Он знал, чем грозят ему частушки, но удержаться не мог, да и не стал бы, даже под угрозой смерти. От частушек, покатывались со смеха, работающие на лесоповале зэки. Заучивали на память и распевали втихую в своем кругу, в то время, как их автор в очередной раз отсиживался в карцере, сочиняя новые, убойные вирши.


В частушках высмеивал советскую власть, и ее законного представителя, капитана юстиции Шалмина Максима Олеговича, такую же проститутку, как и вся советская законность. Заключенные, осужденные на длительные сроки, не рассчитывающие на досрочное освобождение, отдавали должное таланту товарища по заключению. Бояться им было нечего, и они ржали, как лошади, над очередными шутками и остротами, отпускаемые в адрес народной власти. Которую, он видел в лучшем случае в гробу и в белых тапках, а то и в других, более экзотических и весьма пикантных местах. Они буквально катались по земле, корчась от смеха, отбросив в стороны топоры. Не до них было, когда кажется, что вот-вот лопнешь от смеха.


Им проще, им можно смеяться. Ничего им за это не будет, упрятать их еще дальше, никто не сможет. Они и так находятся где-то у черта на куличках, а срок, который предстоит здесь тянуть, слишком большой для того, чтобы чего-то бояться. И они, не скрываясь, давали волю чувствам, что лучше всяких слов, служили наградой автору едких частушек.


Другое дело люди с оружием. Охрана, зорко следящая за каждым шагом заключенных, одетых в серое существ, с неизменным номерком на груди. Они готовы в любой момент открыть огонь на поражение, если кто-нибудь из них рискнет нарушить запретную, огражденную бечевкой с повязанными на нее красными лоскутами материи, черту. Им смеяться категорически запрещено. Нет, конечно, рот тебе заткнуть никто не вправе, как и уши, смейся сколько тебе влезет, но только не забывай, что смеясь над явной антисоветчиной, становишься соучастником преступления против советской родины, со всеми вытекающими отсюда последствиями.


И поэтому они крепились, пыжились, надували щеки, отворачивались в сторонку, чтобы не дай бог, кто-нибудь из коллег не узрел даже тени улыбки на лице. Здесь, как и во всем советском Отечестве, правил закон Иуды, каждый мог заложить и предать каждого ради собственной, даже ничтожной выгоды. Лишняя десятка к зарплате в качестве премии, либо очередной плюс в личное дело, что означает очередной, пусть и совсем крохотный, но все же шажок вперед на пути карьерного роста. Иудой мог оказаться кто угодно, даже закадычный друг, который всегда тебе улыбается, делится последним, но ждет-выжидает, чтобы в нужный момент слить накопленный на тебя компромат в заинтересованные органы, если только почувствует в этом деле малейший для себя любимого, интерес.


И поэтому никто не рисковал выказать веселье на глазах коллег. И прятались друг от друга, скрывая ухмылки под нарочито серьезными лицами. И только светящиеся смешливым блеском глаза, красноречиво сигнализировали о том, каково на самом деле, истинное душевное состояние их обладателя.


И так продолжалось весь день, лишь с наступлением первых признаков надвигающихся сумерек работы сворачивались, заключенные загонялись обратно в лагерь. Для дальнейшего несения заслуженного наказания, в соответствии с уставом исправительного заведения. И можно было не сомневаться, что, едва доставив заключенных по месту назначения, отправив в камеры, надзиратели наперегонки кинутся к кабинету капитана Шалмина. С тем, чтобы лично доложить о вопиющем нарушении правил внутреннего распорядка учреждения, со стороны упрямого зэка, — Халявина, получить соответствующие указания от начальника, на предмет мер воздействия на неуправляемого и своенравного мужика.


И только попробуй не доложи о проступке, самому может не поздоровиться. Всегда найдутся доброжелатели, что, особо не обременяя себя фактами, сделают соответствующие выводы, и поспешат поделиться ими с начальством. Ну, а их начальник форменный дуролом, и хотя об этом никто не говорил вслух, по уже известной причине, знали об этом все. А поэтому охранники почли за традицию после окончания дежурства, выстраиваться в очередь подле капитанского кабинета. Здесь они как бы отмечались в глазах сослуживцев, судачили о рвении на благо исполнения законности, и только потом покидали мрачные стены казенного заведения, хотя в подобном сборе и не было необходимости. Только чувство самосохранения заставляло их задерживаться на работе лишние полчаса, желание не выделяться от сослуживцев, что могло привлечь к собственной персоне, излишнее внимание.


Отметившись у кабинета капитана Шалмина, они со спокойной душой убирались прочь, в расположенный поблизости от тюремных стен, небольшой таежный поселок, в котором они вынуждены были провести не один десяток лет, до выхода на заслуженную пенсию, со всеми полагающимися льготами и выплатами. И каждый копил деньги для этого знаменательного дня, благо тратить их здесь, в лесной глуши, было особенно некуда. И в этом у сотрудников исправительного учреждения было замечательное единство.


Скопить к пенсии побольше деньжат, чтобы их затем хватило на уютную квартирку в городе на большой земле. И чтоб квартирка была в центре, со всеми удобствами. И чтобы денег хватило обставить ее необходимым арсеналом мебели и бытовой техники. И с каждым прожитым месяцем, с каждым отложенным на сберкнижку червонцем, приближался тот день, которого с нетерпением ждали обитатели казенного учреждения с погонами на плечах. Люди, получившие срок до пенсии, бродить по серым и унылым казематам, чтоб в старости, пожить немного в свое удовольствие, за государственный счет, наслаждаясь заслуженным отдыхом.


Здесь, в удаленной от ближайшего города сельской глуши, тратить кровные, полученные за работу красные и фиолетовые бумажки с портретом вождя, было некуда. В быту они обходились минимумом мебели и удобств для жизни. Не нужно тратиться и на одежду. Полученного по месту службы летнего и зимнего обмундирования, хватало не только для личного пользования, но и перешить, понаделать нарядов и жене, и детям, если таковые имеются. Плюс к этому помогает свой огород и имеющаяся в каждом дворе скотина, что поддерживает семейный бюджет на должном уровне.


Самая весомая доля в расходах, конечно же, питание. Но и тут можно выкрутиться. Сотрудник тюрьмы и завтракал, и обедал, а порой и ужинал по месту службы. Уходя домой, прихватывал захваченную с кухни авоську с продуктами. Продуктов на кухне хватало всем, по крайней мере, кто здесь служил.


Слишком гуманным было советское государство к нарушителям закона. Чересчур много полагалось на долю заключенных добротных продуктов самого широкого ассортимента. Исправить подобную несправедливость, и взялись со всем пылом сотрудники исправительного учреждения.


Заключенный должен нести суровое наказание все отведенное ему время и проявляться оно должно буквально во всем. И нечего ему обжираться, брюхо набивать казенными харчами. Пусть получит сполна и здесь. И осужденные получали сполна от щедрот служителей закона. Жидкая баланда неопределенного вкуса и грязно-серого цвета, да кусок черствого хлеба, были их постоянным рационом. Ну а то, что им положено по нормам выдачи, честно делилось на количество несущего в этот день службу, тюремного персонала. Уносилось все это добро домой, жене и детям, которые тоже хотят есть, и которые в отличие от зэков, никаких законов не нарушали. Да и персоналу, для точного исполнения распоряжений начальства и служебных инструкций по соблюдению внутреннего распорядка, правил содержания вверенного им контингента, нужно хорошо и усиленно питаться, чтобы быть здоровыми, бодрыми и уверенными в себе. Этому способствовала столовая для сотрудников, где все честно и без обмана, согласно утвержденной раскладке.


Дежурство имеет привычку заканчиваться, каким бы длинным и нудным не казалось в течение смены. Быстрее домой, волоча ожидающим его прихода домочадцам, очередную авоську с продуктами, благо тащить их можно было, особенно не таясь. С прежним начальником в этом отношении было гораздо хуже. Не любил он подобных вещей. И хоть брали они все это со стола заключенных, он все равно называл это кражей, и наказывал попавшихся как рублем, так и внеочередным, а, следовательно, бесплатным, дежурством. Но и тогда, даже под угрозой наказания, они продолжали кормить семьи дармовой провизией, берегущей кровные рублики. Вот только приходилось проявлять изобретательность и сноровку, чтобы проскользнуть незамеченным начальником за пределы тюремного КПП..


1.20. Жизненный крах полковника Каштанова


С приходом нового руководства, молодого и женственного капитана, Шалмина Максима Олеговича, надобность в различных ухищрениях, отпала сама собой. Он закрывал глаза на подобного рода нарушения, которые и не считал таковыми. Конечно, сразу никто не рискнул тащить мимо нового начальника, сумки с продуктами. Сперва проверили его на мелочах. Кто знает, что это за человек, не окажется ли жаднее и циничнее прежнего начальника, любившего распекать пойманного на месте преступления, подчиненного. Кроме словесного нагоняя, провинившийся получал солидный довесок в виде частичного, или полного лишения премии, а также кучу нарядов вне очереди. Бесплатного времяпрепровождения, вдали от семьи и домашних дел. А затем неминуемый в подобных случаях товарищеский суд, на все лады песочивший провинившегося, дабы заслужить благосклонность начальства. И каждый втайне надеялся оказаться умнее, хитрее и изворотливее других, и не оказаться никогда на лобном месте. Позориться, выслушивая все это, под огнем множества глаз сослуживцев. Хотя никто из сотрудников застуканных на краже продуктов из арестантской столовой, не боялся смотреть в глаза коллегам. Все они были повязаны круговой порукой, общим делом, в котором кому-то не повезло, и кто-то должен стать на время козлом отпущения, расплачиваясь за общий грех.


В глазах согнанных на товарищеский суд сослуживцев, можно было прочесть сочувствие, злорадство, недоумение, да все что угодно, кроме осуждения за проступок, каковым его никто не считал, кроме пары-тройки древних охранников, со старорежимным еще воспитанием. Их давно пора было сдать в утиль, но старичье держали и терпели. Исправительное учреждение, находящееся в глухом, забытом богом месте, испытывало острую нехватку в кадрах. Заманить сюда молодежь невозможно даже длинным рублем, выплачивающимся ежемесячно и в полном объеме, вознаграждение за не больно обременительный труд.


Посидит, пошумит для виду товарищеский суд, скажут положенные в данном случае слова, председательствующие товарищи, запишут нужные формулировки в протоколы собрания, и разбредутся по своим делам. Кто-то отправится следить за соблюдением правил внутреннего распорядка заключенными, а кто-то поспешит на кухню, к припрятанной авоське с продуктами, дабы с соблюдением всех возможных мер предосторожности, доставить ее домой, минуя недремлющее око тюремного начальника. Никому не хотелось стать главным героем очередного разбирательства товарищеского суда, всеобщим посмешищем, объектом подколок сослуживцев. Подобно серым теням, выскальзывали они за КПП, прижимая к груди драгоценную авоську с продуктами. Матеря начальника, демагога и показушника, из-за дурости которого приходилось крадучись, добираться с работы, домой.


Начальник вел себя иначе. Он был главным, никто не мог поставить его на место, а стало быть, таиться не от кого. И он в открытую, не стесняясь, подгонял личное авто к входу в столовую, ее работники споро нагружали машину разнообразными продуктами, что было весьма примечательным фактом. На основании подобного загруза, можно было со 100% уверенностью сделать вывод о том, что ближайшую неделю, баланда заключенных будет еще жиже и противнее, а авоськи уносимые охраной домой, легче обычного. И только по прошествии времени, все войдет в норму. И привычная зэковская баланда, и вес уносимых домой сумок. И так до тех пор, пока старый пердун вновь не проголодается, и не решит навестить столовую, которую в силу служебного положения, считал единолично своей кормушкой.


Если б он прислушивался к мнению коллектива, работающего вместе с ним в серых казенных стенах, уже не говоря о мнении заключенных, отбывающих многолетний срок, его мнение, возможно бы переменилось. Хотя вряд ли. Ему было совершенно наплевать и на подчиненных, и на зэков. Главное, чтобы было хорошо ему. И что позволено ему, не позволено никому другому. И он тщательно следил за этим, жестоко наказывая попавшихся, прекрасно понимая, что справиться с хищениями из его кормушки, он не в состоянии. И отловленные единицы, лишь верхушка айсберга, основная часть которого под водой, недоступна глазу. Но это не беда, наказания были драконовскими, отловленная «верхушка», сполна расплачивалась за все.


За это его не любили, шептались и сплетничали за спиной, и были несказанно рады, и даже не скрывали этого, когда в колонию поступил по секретной связи приказ об отправке его на пенсию. Сволочь связист, не поленился, оповестил всех о радостном известии. Не прошло и часа, как уже вся тюрьма знала о том, что он доживает последние дни в качестве всевластного начальника. И что, спустя несколько дней, его социальный статус изменится самым кардинальным образом.


Из царя и бога, он превратится в заурядного пенсионера, с которым и не подумает считаться даже зеленый прапорщик. Тот самый юнец, что еще вчера, вытягивался во весь рост, бледнея от страза при его появлении, трясясь в ожидании неминуемого разноса. Он понимал, что, лишившись погон, уйдя на пенсию, автоматически лишается командного голоса. Без власти, будучи заурядным пенсионером, которых в стране миллионы, он запросто мог получить в рыло от сельских мужиков, которым изрядно насолил, за годы своего хозяйничанья.


И поэтому, едва получив из рук злорадно ухмыляющегося связиста шифровку о выходе на пенсию, и назначении на его места капитана Шалмина Максима Олеговича, тотчас же развил бурную деятельность, связанную с ближайшими, радикальными изменениями в судьбе. Он перестал обращать внимание на строгое и беспрекословное соблюдение заведенных им порядков, за что в прежние времена наказывал безжалостно. Он делал вид, что не замечает откровенно насмешливых взглядов, еще вчера трепетавших перед ним подчиненных. Пропускал мимо ушей, доносящиеся до слуха время от времени, насмешки и издевки в свой адрес.


Ему ровным счетом ни до чего не было дела, что не касалось его дальнейшей судьбы. В дальнейшем ожидался переезд на большую землю, и желательно совершить его как можно быстрее, слишком многим он успел насолить за эти годы. Люди не преминут поквитаться с ним за обиды и унижения, понесенные от него, и никакие ссылки на службу его не спасут. Распишут его мужики, как бог черепаху, придется остаток жизни прожить на одних таблетках.


Старый полковник развил бурную деятельность, связанную с переездом себя любимого, престарелой супруги и накопленного барахла, на новое место жительства. Детей у них не было, как не было и особой необходимости менять место обитания. И он, и тем более супруга, всю жизнь проработавшая в тюрьме, в секретном отделе, вышедшая на пенсию годом раньше, с радостью остались бы здесь навсегда. И посвятили бы остаток жизни выращиванию овощей и фруктов на личном подворье, разведению кур, уток и гусей, завели бы парочку поросят, и зажили бы простой, крестьянской жизнью.


Все это могло бы быть, не будь он начальником, чрезмерно строгим, а порой просто вредным и злобным. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что понаделал людям изрядно гадостей, гораздо больше того, что можно позабыть за давностью лет. Количество давно перешло в качество, за что ему непременно придется ответить, и не раз, ежели он подобру-поздорову не уберется из этих мест.


Бурная деятельность, развернутая начальником тюрьмы, без пяти минут пенсионером, принесла свои плоды. К назначенному сроку прибытия в закрытое учреждение нового начальника, капитана Шалмина, полковник оформил все необходимые бумаги, продал дом и все ненужное барахло, которое не мог забрать с собой в город. Казалось бы он все предусмотрел, чтобы убравшись из этих мест, оставить недоброжелателей в дураках.


Уже в статусе пенсионера представил сослуживцам нового начальника, капитана Шалмина Максима Олеговича, молодого и энергичного. Быстро ввел его в курс дел, познакомил с инструкциями и нормативными актами, необходимыми для дальнейшей работы.


На то, чтобы передать необходимые бумаги и ввести нового начальника в курс дела, понадобился всего лишь день. К вечеру первого дня пребывания в непривычном для него статусе пенсионера, старый полковник полностью освободился от дел, и мог считать себя ушедшим на заслуженный отдых. Хотя, настоящий отдых начнется только тогда, когда он покинет эти глухие места и обоснуется в ближайшем городе. Купит квартиру, обставит мебелью и аппаратурой, и сможет, наконец, зажить спокойной и размеренной жизнью советского пенсионера. До воплощения мечты на спокойную, ничем не обремененную жизнь в городе, оставалась одна ночь. А утром заказанная и оплаченная заранее грузовая машина, увезет его и домашний скарб далеко отсюда, к новой жизни.


Но иногда одна-единственная ночь, оказывается длиннее всей, прожитой до нее, жизни. Бесконечной оказалась эта ночь для старого, седого как лунь полковника, и его жены.


Ровно в полночь в доме, где им оставалось провести последнюю ночь, прежде чем навсегда покинуть эти края, зазвенели разбитые камнями, стекла. Отчаянный звон разбиваемого стекла, заставил вскочить с постели некогда всесильного начальника, а ныне обыкновенного пенсионера, и его заспанную супружницу. В ужасе они дико озирались по сторонам, пытаясь сообразить, что делать. А думать нужно было быстрее, так как погром явно не собирался ограничиваться простым битьем стекол.


Вслед за камнями в зияющие провалами разбитых окон проемы, полетели бутылки с горючей смесью. Дом вспыхнул, занялся ярким пламенем, и все попытки справиться с огнем, были бесполезны. Не под силу справиться с огнем и здешней пожарной команде, даже если таковая и прибудет на место пожарища, в чем бывший полковник очень сильно сомневался. Все жители села, знали этот дом, а пожарная команда состояла из бывших заключенных, что, отмотав срок и выйдя на свободу, не пожелали возвращаться в родные края, где их не ждали, где не осталось никого, к кому можно было вернуться.


И главное, во главе их стоял бригадир, в прошлом тюремный служака, выброшенный с работы за какую-то мелкую провинность, о которой он вскоре забыл. Настоящая причина его увольнения была иной, более личной. Просто ему показалось тогда, что молодой и симпатичный служака зачастил, по делу и без дела в секретную часть, где работала его жена. И она стала вести себя как-то странно, не так как прежде. Подолгу крутилась перед зеркалом, красясь и прихорашиваясь. Едва ли не каждый день меняла наряды, заимела привычку допоздна задерживаться на работе, доводя муженька до белого каления. Он физически ощущал, как растут на голове, ветвятся и разрастаются огромные, развесистые рога, и он слишком хорошо знал виновника своих злоключений. Он знал, что о шашнях его жены с сотрудником учреждения судачат по курилкам, смеются и отпускают ему в спину приглушенным шепотом грязные и сальные шуточки. Однажды, какая-то сволочь, во время его отсутствия, приколотила над входом в рабочий кабинет, лосиные рога. Это стало пределом, последней каплей, переполнившей чашу его терпения.


Бригадир, которого он, как ни исхитрялся, но так и не смог застукать в интересной ситуации с женой, хотя спинным мозгом чувствовал, что между ними определенно что-то есть, был пойман на какой-то мелочевке. И была она столь незначительна и пустячна, что по его же собственным заведенным здесь законам, за нее полагалось самое большее, штраф. Но своя рука владыка, и он раздул дело до невозможности. Устроил показательный процесс и, пользуясь имеющейся властью, вышиб соперника с работы. Влепил напоследок в трудовую книжку «горбатую» статью, с которой человек ближайшие несколько лет, вряд ли мог рассчитывать на приличную работу.


Так и случилось. Побегав в поисках работы, соперник возглавил состоящую из бывших зэков, пожарную команду. Получил пусть и не большую, но гарантированную зарплату. Полковнику оставалось только радоваться, торжествуя победу, наблюдая, как в столь специфическом коллективе, спивается соперник, как с него слетает лоск и шарм, которыми он и пленил его супругу.


Все было хорошо, оставалось только жить да радоваться, глядя на врага, опущенного ниже уровня поселковой канализации, если бы одно но. Любившие посплетничать на досуге сельские кумушки, то и дело доносили, что в его дежурства, супружницу нередко можно было видеть в районе пожарного депо. А пару раз и бравый бригадир был замечен в районе полковничьего дома, хотя и жил на противоположной стороне села.


Но теперь, старый служака был бессилен что-либо предпринять, бравый пожарный ему не подчинялся, и повлиять на него он не мог. Теперь он был сам не рад, что сгоряча, поддавшись эмоциям, уволил того из вверенного ему подразделения. Он был вынужден с горечью признать, что поторопился с принятием решения. Если бы можно было повернуть историю вспять, то он поступил бы иначе. Не стал бы его увольнять, держал бы до последнего, и гноил, гноил, пока вражина не запросится в отставку. Но и тогда бы не отпустил его, разрывая в клочья многочисленные рапорты об увольнении, и еще больше закручивая гайки, доводя врага до сумасшествия, до мыслей о самоубийстве.


Но, увы, пошлого не вернуть, а сейчас сама их жизнь зависела от этого бригадира, наверняка получившего известие о пожаре. Хотя на его помощь полковник особо не рассчитывал. Справиться с огнем собственными силами также было невозможно, не стоило и пытаться. Нужно спасать самое ценное, что оставалось в доме, не упакованное в готовый к отправке контейнер.


Из ценного оставались сберкнижки, его и супруги, наличные деньги вырученные за продажу дома, да драгоценности, золотые цепочки, кольца, брошки, золотые часы с дарственной гравировкой, подаренные ему в день выходя на пенсию, за многолетний и добросовестный труд на благо укрепления советской законности, от самого министра внутренних дел РФ.


Все это добро находилось в шкатулке, которую полковник не мешкая прихватил с полки, на которой она стояла. Прижав ее крепко-накрепко к груди одной рукой, другой толкал к выходу отчаянно визжавшую супругу, что совсем ошалела от страха в пылающем аду.


Спустя минуту они оказались на улице, обожженные, не видящие ни черта, очутившись в кромешной тьме, особенно непроглядной после ярко освещенного пожарищем, дома. Здесь он и потерял супругу, зайдясь в кашле, отхаркивая попавшие в легкие дым и копоть. Он пошел налево, спеша поскорее убраться от пылающего строения, к ближайшему дому, принадлежащему работнику тюрьмы, с кем он, во многом благодаря соседству, поддерживал более-менее нормальные отношения, не третировал без надобности, и даже бывало, перебрасывался парой слов, не относящихся к службе.


В направлении его дома и держал курс погорелец, крепко прижимая к груди заветную шкатулку с накопленными за жизнь, богатствами. Человеку, вышедшему из ярко освещенного дома в кромешную тьму, не было видно, кто и что окружает пылающее строение. Да и не было особого желания высматривать поджигателей, в голове крутилась одна лишь мысль, поскорее добраться до соседей, где можно в относительной безопасности пересидеть с супругой до утра. А с первым лучами солнца, рвануть прочь из этого проклятого места. Жена куда-то запропастилась, и искать ее тоже не было особого желания. Он знал, что она догадается завернуть к соседям, с которыми у мужа, довольно вредного и несносного мужика, были на удивление нормальные отношения.


До спасительно калитки оставалось не более десяти метров, когда из непроглядной тьмы, внезапно возник здоровенный кулак и со всей дури, обрушился на закопченную физиономию бывшего начальника тюрьмы. Удар был настолько силен, столько в него было вложено сил и накопленной, не реализованной до сегодняшнего дня ненависти, что зубы старого полковника, брызнули в разные стороны. Полковничья пасть наполнилась вязкой, тягучей кровью. Боли он не почувствовал, все произошло очень быстро, точен и мощен был, обрушившийся на него удар. Как подрубленное деревце, не издав ни звука, ни стона, рухнул он на землю, лишившись вместе с зубами и сознания. Рухнул оземь, и застыл безжизненной грудой, не чувствуя боли от града ударов ногами, обрушившихся на ребра, превращая их в одно сплошное, кровавое месиво.


Спустя пару минут, устав и пресытившись избиением, превращенного в кусок окровавленного мяса бывшего тюремного начальника, нападавший угомонился и решил перевести дух. Выпавшая из рук полковника шкатулка, не могла остаться незамеченной, содержимое ее не могло не привлечь к себе самого пристального внимания. Спустя минуту послышались негромкие удаляющиеся шаги, уносящие драгоценную шкатулку со всем ее содержимым.


Утром его нашли. Жена, пришедшая к соседям под утро, поставила всех на уши, и отправила на поиски мужа. Это ей даже было на руку. Если он еще жив, то вряд ли находится в исправном состоянии. Поскольку у соседей он так и не объявился, то и ей не станет задавать неудобные вопросы по поводу ее столь позднего появления здесь. И не нужно что-то придумывать, выкручиваться, стараясь обелить себя.


Сорок пять, баба ягодка опять и ей тоже хочется, наверное, даже больше чем в молодости того, чего уже несколько лет не мог ей дать муж-импотент. И приходилось ей бегать на сторону, дабы получить желаемое. И не только к старому любовнику, ныне бригадиру пожарной дружины, но и к другим мужичкам. Кто был не прочь развлечься и доставить удовольствие смазливой, фигуристой и грудастой полковничихе, страдающей по женской части без мужского внимания. Как минимум половина пожарной дружины была у нее в любовниках. Об этом сплетничала и зубоскалила вся деревня, и только ее благоверный ничего не знал, пребывая в спасительном неведении. А может, просто не хотел ничего знать, пропуская мимо ушей, долетающие до слуха время от времени, отголоски сельских сплетен.


Пожарная команда прибыла на пожар, очень быстро, а может, она находилась здесь с самого начала, принимая активное участие не только в тушении пожарища, но и розжиге.


Но это нисколько не беспокоило вырвавшуюся из огненного плена жену полковника. Ей, вырвавшейся из лап смерти, пережившей мощнейший стресс, сейчас хотелось одного, и это могли ей дать только мужики, споро заливающие водой, горящий дом. И она рванула навстречу, едва завидя их, без лишних предисловий и разговоров стаскивая с себя ночную сорочку, оставаясь, в чем мать родила.


Здоровым мужикам при виде обнаженной бабы, призывно раскинувшей ноги, глядящей на них затянутыми поволокой глазами, не нужно было давать советы. Они также дружно и старательно, как только что тушили огонь, принялись тушить пожар, разгоревшийся между ног симпатичной и стройной жены полковника, старого мудака, успевшего всем изрядно насолить. Это обстоятельство заставляло их действовать активнее, жестче. И только крики, и сладострастные вопли полковничихи оглашали окрестности, слегка приглушенные треском горящего и рушащегося строения.


Ее сладостные стоны, да хриплое дыхание мужиков, трамбующих ее в землю, вот и все звуки, помимо звуков огня оглашающие ту ночь. Ее трахали, как последнюю сучку, как шалаву, деревенскую блядь, всем скопом, выстроившись в очередь, заходя на повторный круг, продрав ее во все дыры и отверстия. О том, что супруга любит и умеет трахаться не только в обычной позе, но и с ухищрениями, в разные дырки, даже не подозревал ее муженек, проживший с ней всю жизнь. Она это умела и не просто любила, но и обожала до безумия, о чем были прекрасно осведомлены ее многочисленные любовники, что были не прочь разнообразить с такой податливой и понятливой бабенкой сексуальный досуг. Ставший довольно пресным с женами старой закалки, не приемлющими в интимной жизни ничего, выходящего в их представлении, за рамки приличий.


Ночка выдалась на славу. Каждый провел ее так, как он того заслужил. Полковничья супруга, натерла мозолей на спине и во всех дырчатых местах, удовлетворяя животную страсть. Тем более, что это было в последний раз, по крайней мере, с местными мужиками. В городе она, конечно же, найдет любовника, и не одного. С ее восхитительными формами и симпатичной мордашкой, сделать это будет нетрудно. Но на это потребуется некоторое время и как результат, сексуальное воздержание. И чтобы не чувствовать потребности в сексе по крайней мере первые несколько дней, она отдалась без остатка, охватившей ее страсти, позволив мужикам делать с собой все, что им заблагорассудится. Теперь в свой актив любовников она могла смело занести еще несколько персон, активно трудившихся на ней, всю ночь.


Ночь эта не удалась для ее муженька, провалявшегося без чувств на земле в десятке метров от супруги, предававшейся в теплой компании, утехам сладострастия. Он был так сильно избит и изуродован, что едва подавал признаки жизни. К тому времени, как он был обнаружен, оправившейся после бурной ночи, заботливой и любящей супругой, и поднятыми ею соседями, что проспали всю ночь без задних ног, даже не подозревая о том, что по соседству бушевал пожар, спаливший полковничий дом дотла. Они не видели пожара, и были поражены, визитом к ним полковничихи в одном исподнем, а также видом пепелища на месте дома бывшего начальника тюрьмы.


А вскоре они нашли и ее муженька, подававшего слабые признаки жизни. Вызванная скорая, умчала его в город вместе с супругой. Из поездки в город она так и не вернулась, следы ее затерялись. В этой истории более всех пострадал селянин, заплативший за полковничий дом приличные деньги, а в результате вместо того, чтобы стать домовладельцем, стал владельцем пепелища. Словно в насмешку, из множества строений, на участке уцелело одно единственное, весьма специфическое, — туалет.


Оказавшись у разбитого корыта, новый владелец земли, попытался отыскать следы полковника и его супруги, дабы вытребовать у них назад деньги, отданные за дом. Но, не смотря на истраченные деньги и нервы, ничего утешительного для себя, обнаружить так и не смог. Достоверно знал только одно, в ближайшие дни полковничиха, пользуясь временной беспомощностью муженька, сняла деньги с обеих сберкнижек, и исчезла в неизвестном направлении. Ее дальнейшие следы теряются. Искать ее не имело смысла, с такими деньжищами, она могла осесть в любом городе, даже в столице. Куда именно она уехала, никто не знал, хотя узнать хотели бы многие.


И в первую очередь, это хотел бы знать любящий супруг, которого она бросила, как ненужный хлам, в больнице, куда его, находящегося без сознания, привезла «скорая». Три месяца он провалялся в реанимации, подключенный к аппаратуре жизнеобеспечения. И в любой момент мог отдать богу, душу. Но видно в его душе не было надобности у всевышнего. Отставной полковник буквально выкарабкался с того света, настолько велико было в нем, стремление к жизни.


Очнувшись и в полной мере осознав глубину приключившегося с ним несчастья, он едва не покончил с собой. В его преклонные годы, жизнь катилась в тартарары к чертям собачьим. С оглушительным треском рушилось все, во что он верил всю жизнь, ради чего жил, к чему стремился. И когда жизнь оказалась прожитой, что оставалось у него в итоге? Ничего! Работой он более не обременен, теперь он лишь жалкий пенсионер, один из многомиллионной пенсионерской массы.


Сбережения, накопленные в течение жизни, огромные деньги, уплыли в неизвестном направлении, вместе с горячо любимой супругой. Наверняка эта похотливая и смазливая сучка, из-за которой вся его жизнь пошла наперекосяк, наслаждается сейчас где-нибудь на юге, на морском побережье, куда мечтала переехать после унылой, лесной глуши. Живет стерва припеваючи, нежится в постели с очередным любовником, прожигая в пьяном угаре сбережения всей жизни, брошенного полковника.


Только сейчас до него дошло, как он был не прав, гоняя и притесняя ее многочисленных любовников. Дело не в них, а в этой похотливой суке, с ее ненасытным жжением между ног. Следовало наказывать не их, а ее, да так, чтобы в другой раз и в мыслях не было подобных вольностей, чтобы у нее раз и навсегда пропала охота блядовать.


Но он ее слишком любил и боготворил, в жизни пальцем не тронул, даже не накричал ни разу, хотя поводов для этого, было хоть отбавляй. И эта любовь, вышла ему боком. На старости лет он остался один, брошенный любимой женой, смывшейся с накопленными за совместную жизнь, сбережениями. Остался без денег, а значит и без жилья. Прощай заветная мечта о роскошном домашнем халате, тапочках и посиделках с чашечкой кофе у экрана телевизора. Прощай столько раз виденная в грезах, обеспеченная и спокойная старость. Теперь он был нищим, никому не нужным и ни на что ни годным, калекой-инвалидом.


Хоть он выкарабкался с того света и полностью оклемался разумом, но оправиться физически до конца, так и не смог. Все, что ниже пояса, оказалось парализованным. Остаток дней ему предстояло провести в инвалидной коляске. Жена наверняка бы бросила его такого, но тогда, по крайней мере, он был бы с деньгами и мог бы позволить себе некоторые слабости, в том числе нанять сиделку, что будет ухаживать за ним, вместо неверной супруги.


Но и этого ему теперь не дано. Он стал не просто инвалидом, а нищим инвалидом, которому впору торчать где-нибудь на паперти, или бродить по улицам, клянча деньги на жизнь. Этим бы и пришлось заняться при иных обстоятельствах, но его заслуженное прошлое, похлопотало за него. Не могла советская власть допустить того, чтобы человек, отдавший десятки лет жизни служению Родине, скитался на старости лет по улицам, выпрашивая милостыню на жизнь. Он много сделал для страны, пришла пора и ей позаботиться о судьбе оказавшегося в стесненных обстоятельствах, заслуженного ветерана.


Государство позаботилось о нем, определив в дом инвалидов, на полное государственное обеспечение, оставив ему и часть приличной военной пенсии. Комната на шесть человек, телевизор в холле, прием пищи по распорядку, баня по субботам, — такова его жизнь. Самая настоящая казарма, доставшаяся ему на старости лет, взамен пенсионерских мечтаний.


Чтобы хоть как-то скрасить унылую и однообразную действительность, от которой его воротило, полковник начал пить. Благо денег, из оставленной ему части пенсии, с лихвой хватало и на выпивку для него, и на конфеты для персонала, чтобы они не слишком ругались за нарушение режима учреждения. Запивший на старости лет полковник, не позволявший себе ранее ни капли, даже по торжественным случаям, долго продержаться не мог. Вскоре он сгорел от водки, ежедневно поглощаемой им в неимоверных количествах. Не прошло и года, как на кладбище дома инвалидов появилась новая могилка, на памятнике которой, в форме полковника и со всеми регалиями был запечатлен, сей почтенный муж, навсегда покинувший этот суетный и жестокий мир, оказавшийся к нему так несправедлив.


1.21. Противостояние начальника и заключенного


Новый начальник тюрьмы, капитан Шалмин Максим Олегович, оказался не в пример покладистее прежнего. Он и сам таскал из вверенного учреждения все, что ему нужно, и закрывал глаза на хищения, совершаемые персоналом, если они не затрагивали его интересов. Ну, а если украденное предназначалось для охраняемого ими специфического контингента, то это вообще не считалось кражей. Новый начальник ненавидел вонючих зэков, для надзора за которыми он был сослан из теплого и уютного кабинета, в далекую лесную глушь. Он считал, что чем хуже живется ворам, насильникам и душегубам, тем лучше. Пусть эти отбросы в полной мере почувствуют на собственной шкуре, всю тяжесть наказания. А чтобы оно не показалось им терпимым, он добавит лишений и от себя, чтобы годы, проведенные здесь, навечно остались в памяти, как самые ужасные годы жизни.


И он ввел свои порядки и законы на вверенной ему зоне, карая за малейшее их нарушение, особенно если они касались поблажек мерзким зэкам. И он прямо-таки светился от счастья, когда видел, как люто ненавидит его тюремная братия, как вытягивается, пожирая глазами, начальство братия служивая, как опасливо косятся на него вольнонаемные сотрудники тюремного учреждения. Ко всем он подобрал ключик, к каждому был свой подход. Все, до последнего человека, зависели от него и готовы были по первому намеку, выполнить любое приказание. Они готовы были на все, чтобы заслужить благосклонность нового начальства. Они многое могли, многое умели, вот только не могли заткнуть глотку певуну и весельчаку из первого отряда, здоровенному сельскому мужику, осужденному за убийство.


Читал его личное дело, заучил наизусть, знал Халявина как самого себя, в пределах имеющейся информации. Если следовать ей до конца, достался ему на перевоспитание крепкий орешек, расколоть который будет не просто. Но, непросто вовсе не означает невозможно и капитан Шалмин, вызвался доказать это, в первую очередь самому себе.


Он сделал жизнь несговорчивого зэка такой несносной, что даже трудно представить, превратив его существование в ад, длинною в вечность. Пока, это деревенское быдло держится, но он чувствовал, что его огромная, несгибаемая махина, дала трещину. Еще немного и он развалится в труху, как гнилой пень от удара сапога. Оставалось чуть-чуть, дожать его. Пара водворений в карцер, с предварительной обработкой кулаками и сапогами этого здоровенного и несговорчивого тела, неделька-другая на хлебе и воде, и он сломается. Хотя, есть у него парочка вариантов избежать дальнейшего участия в его судьбе тюремного начальника, капитана Шалмина.


Первый способ, — уехать отсюда далеко-далеко, в карете скорой помощи в сопровождении дюжих санитаров, чтобы не только остаток срока, но и дней своих, повести в дурдоме, на полном государственном обеспечении, в компании таких же, свихнувшихся идиотов. Даже если ему удастся обмануть его, капитана Шалмина, симулировав умственное помешательство, не страшно. Советская медицина в последние годы достигла впечатляющих результатов, особенно в области психиатрии. Она запросто сделает из совершенно здорового человека, образцового калеку, да так хорошо, что тому не нужно будет корчить из себя сумасшедшего, он им и станет, спустя неделю пребывания специализированном медицинском учреждении.


Существовал еще один, еще более радикальный способ, уйти из под плотной опеки капитан Шалмина. И хотя данный способ был более чем радикален, типы из вверенного ему контингента, не раз прибегали к нему, в силу различных жизненных причин, в чем немалая заслуга коллектива тюрьмы, и ее непосредственного начальника. Хотя веревок в тюрьме сроду не водилось, а все острое, колюще-режущее было под строжайшим запретом, но доведенный до крайности человек находил все. Зэки вешались, кололись насмерть заточками, резали вены, и уходили в мир иной, где нет бетонных тюремных стен, где нет самодура Шалмина и заведенных им порядков.


И сразу всем становилось легче. И человеку, навсегда покончившему со всеми проблемами, и капитану, отправляющему дело очередного зэка, в архив. Он даже гордился высоким процентом смертности во вверенном его заботам, исправительном учреждении. Он свято верил в то, что контингент, вверенный ему, не может исправиться в принципе. Более того, с каждым прожитым днем, его подопечные, становятся все нетерпимее, и злей, как к нему лично, так и к советской власти, чьим законным представителем, он собственно и был. Выпускать такого на свободу, значит дать волю очередному озлобленному врагу, который, уж будьте уверены, наломает дров, натворит дел, не мало слез и крови принесет людям, пока его в очередной раз не отловят, и не упрячут надолго в очередную зону, подальше от мест обитания законопослушных граждан.


Куда лучше, когда вместо отсидевшего срок закоренелого ворюги, насильника, грабителя и убийцы, от выпустит на волю лишь его слюнявую оболочку, пускающую пузыри в ближайшем дурильнике. Такой человек не опасен для общества в силу своей ущербности и постоянного за ним присмотра. Как не опасен человек, от которого осталась лишь тощая папка с документами, с наклеенным поверх них, свидетельством о смерти. Память о нем будет добрый десяток лет жить на пыльных полках, пока не будет изничтожена по истечению срока давности. И вместе с тощей папкой, навсегда будет вычеркнута история жизни и смерти, очередного преступного элемента.


Но ни первый, ни второй вариант, не подходил зэку Халявину. Он не мог, и не желал доставить подобную радость местному тупорылому начальнику, который непременно запишет это, на личный победный счет. Он обязательно найдет третий вариант, как уйти из-под опеки, обозлившегося на него главного тюремщика. Такой вариант, чтобы заставить его утереться, рвать волосы от бессилия и злобы.


И хотя в письмах домой Халявин и вскользь не упомянул о дальнейших планах, предпочитая отделываться общими, дежурными фразами, сын его Лешка чувствовал, что отец что-то задумал, к чему-то готовится. Вот только интересно, к чему?


Халявин готовился воплотить в жизнь третий, не менее радикальный, чем два предыдущих способа, уход из-под капитанской опеки. Что касается писем, то им он не мог ничего доверить, кроме общих фраз, так как был прекрасно осведомлен о том, что вся корреспонденция, отправляемая заключенными родным и близким, прочитывается. Из нее вымарывается все предрассудительное, касающееся советской власти в общем, престижа тюрьмы в частности. Если вымарать это из письма не представляется возможным, или просто лень, письмо выбрасывается в урну для бумаг, для последующего уничтожения, а его автору впору готовиться к карцеру, отбывать заслуженное наказание, за непотребную писанину. Чтобы этого не случилось, заключенные в письмах предпочитали отделываться общими фразами, держа мысли и чувства в тайне, дабы не подвергнуть опасности не только себя, но и получателя корреспонденции.


Раз в неделю, с завидной регулярностью, сельский почтальон приносил в Лешкин дом очередное письмо из зоны, от отца, где он рассказывал о жизни, о том, что очередная неделя позади, а значит он еще на один шаг ближе к дому. В письмах он ничего не просил, более того, писал, чтобы и не думали ему что-либо высылать. Здесь всего в избытке, любимая советская власть полностью обеспечила его всем необходимым для жизни. Едой, питьем, крышей над головой и всего этого в таком количестве, что он ни в чем нужды не испытывал. Хотя баланду, которой их пичкали день ото дня, даже с известной долей воображения, трудно было назвать пищей, в лучшем случае она была похожа на свинячью бурду, и видом, и вкусом. Халявин во время приема пищи, искренне завидовал живущим на его подворье свиньям и борову, которым баба Настя ежедневно варила густую и наваристую похлебку, которую бы он без тени раздумий, с удовольствием променял бы на сегодняшнюю пайку, даже если бы пришлось хлебать из одного с ними корыта.


Серое, много раз штопаное рубище, носимое днем, и ночью, назвать одеждой, также было весьма затруднительно. Халявин был уверен, что чучело, украшающее его огород, на предмет отпугивания с него всякой докучливой и вредной, пернатой живности, выглядело по сравнению с ним отменным модником и франтом. Возможно, было этому и свое объяснение. Все-таки огородное чучело предназначено было для общения с представителями иного рода-племени, в то время как ему в тюрьме, общаться было особенно не с кем. Все такие же, как и он, неприкаянные и серые, обезличенные, со сломленной в большинстве случаев, волей. Крыша над головой была, это точно. Как и крепкие бетонные стены, опоясавшие со всех сторон казенное учреждение, оберегая тюремный контингент от соблазнов окружающего мира.


Соблазнов в миру, раскинувшемся за прочными тюремными стенами, в глухом лесном краю, было не особенно много, но значительно больше, чем в тяжелом, спертом помещении камеры, рассчитанном человек на 10, в котором коротало срок раза в три-четыре больше народу, без малейшего намека на какое-то улучшение своей участи. Сон по очереди, на грубых и голых деревянных двухъярусных топчанах. И связанный с этим, постоянный недосып. И одна мечта на всех, прислониться где-нибудь к чему-нибудь и смежить веки, забыться хотя бы на пару часов. Но кроме камеры, сделать это где-либо не представляется возможным, кругом охрана, вооруженная до зубов, не спускающая с них глаз.


В те дни, когда приходила очередь их отряда работать в лесу, надзор усиливался многократно. Только попробуй закрыть глаза и забыться на минуту, запросто можно схлопотать пулю от бдительного конвоира, почуявшего в твоей неподвижности, скрытую угрозу, какой-нибудь зловредный план.


Иногда они стреляли просто так, от безделья, желания развлечься, или просто на спор, отлично зная, что им все равно за это ничегошеньки не будет. Начальство на подобные развлечения смотрело сквозь пальцы, справедливо полагая, что чем меньше останется в живых этой сволочи и мрази в серых арестантских робах с номером на груди, тем лучше, как для тюрьмы, так и для страны в целом. Смерть заключенного в самом расцвете лет, всегда можно свалить на действие какой-нибудь страшной болезни. А если заключенных прикончено сразу несколько, то и на эпидемию болезни, свирепствующую в здешних лесах. Раз есть эпидемия, значит, поступят финансовые средства из центра на ее устранение, и в ближайшие год-два, не стоит опасаться приезда в их края очередной проверяющей комиссии, специализирующейся на плановых проверках учреждений системы исполнения наказаний.


Так избавлялись от неудобных с точки зрения тюремной администрации заключенных, времени, и желания, возиться с которыми по закону, не было. Поэтому и помалкивали осужденные в тряпочку, а если и разговаривали между собой, то только украдкой, дабы не услышали надзиратели, не наградили пулей за чрезмерную болтливость. Шептались с оглядкой, дабы не заметил никто из соглядатаев, работающих на тюремную администрацию, в надежде сберечь собственную шкуру.


Их трудно было вычислить, уличить в наушничестве и стукачестве. Но если такое случалось, то рано утром в камере находили труп, перед смертью жестоко изнасилованный во все дыры. И хотя явственно просматривалось участие в деле большого количества людей, доказать что-то было невозможно. Оперативной части, ответственной за работу с зэками, приходилось в срочном порядке вербовать очередного стукача, дабы камера не осталась без присмотра. Посулы условно-досрочного освобождения, были превыше страха смерти, и на место ушедшего в мир иной соглядатая, приходил другой. Но и этот наушник, в редких случаях надолго переживал предшественника.


Если он поставлял слишком много информации в оперативную часть, то быстро оказывался изобличен сокамерниками. В плату за стукачество получал ночь тюремной любви и заточку в сердце, черное и зловонное. Если же он старался не рисковать, дабы не засветиться, и поставлял в оперативную часть слишком мало информации, строго дозируя ее во избежание провала, за это тоже следовала расплата. Недовольные скудостью получаемых сведений, оперативники давали охране команду, и у них на ближайший выход в лес, была определенная цель.


Страх и ненависть царили в тюрьме. Но Халявин был выше этого, во время редких выходов из карцера, продолжая шутить и петь. Доводил до белого каления, тюремного начальника, капитана Шалмина, который принимал все меры, чтобы сломать непокорного мужика, заставить подчиниться начальственной воле.


Его давным-давно бы прихлопнула тюремная охрана, чтобы разом избавиться от проблем, связанных с его персоной. Но это был бы слишком легкий выход, и признание его, капитана Шалмина, поражения. Этого он допустить не мог, и поэтому охране был дан конкретный приказ, дарующий жизнь непокорному заключенному. Капитан Шалмин был уверен, что он все-таки дожмет, сломает непокорную деревенщину, заставит стать перед ним на колени, ползать у него в ногах, подобно ничтожному червю. Только тогда, насладившись его позором и унижением, в очередной раз, почувствовав себя победителем, он отдаст охране, долгожданную команду. И в первый же выход в лес, в прошлом непреклонный строптивец, ныне пресмыкающееся ничтожество, будет уничтожен. Смерть его спишется, как множество смертей бывших ранее, на неведомую болезнь, царящую в здешних краях, ежегодно собирающую приличную жатву жизней узников.


Можно было для разнообразия указать причиной смерти расстрел при попытке к бегству, только ни к чему это. При таком раскладе, в исправительное учреждение обязательно понаедут проверяющие, начнут задавать всякие неудобные вопросы, на которые порой не так просто найти подобающие ответы. Главным же вопросом будет то, раз человек решился на побег, значит, в тюремной охране увидел некую брешь, которой и решил незамедлительно воспользоваться, наверняка уверенный в успехе. И чтобы этого не случилось впредь, проверяющие помурыжат их изрядно. Придется откупаться выпивкой и подарками, чтобы они скорее убрались в приславшее их с проверкой, ведомство. Это слишком накладно и утомительно, а поэтому не нужно. Слишком много чести, для вонючего зэка, устраивать из-за него такой переполох.


Халявин, был хоть и не слишком грамотным, но разумным человеком, от природы наделенным мужицкой смекалкой и сообразительностью. Он понимал, что смирись с произволом, творимым гнидой в погонах, капитаном Шалминым, даже если это будет только видимость смирения, ему не жить. Эта красная, наделенная неограниченной властью сволочь, все равно не отстанет от него, продолжит издеваться, унижать, заставлять пресмыкаться перед своей ничтожной персоной. И так будет продолжаться ровно столько времени, пока Шалмину не надоест покорная и смирная игрушка, готовая на все ради сохранения собственной шкуры. И тогда он найдет новый объект для издевательств, очередного непокорного зэка, и начнет гнуть, ломать и корежить уже его, превращая в пресмыкающееся ничтожество.


Что делают с некогда любимой, но приевшейся и опостылевшей игрушкой? Ее либо выбрасывают, либо закидывают в дальний угол. Как ни крути, а в тюрьме самым дальним и темным углом всегда и во все времена был карцер. Но швырять в него опостылевшую игрушку уже не имело смысла, она привыкла к данному месту, считая его чуть ли не родным домом. К тому же это место вскоре понадобится для новой интересной игрушки, дерзнувшей показать хозяину свой норов.


Оставалось одно, — застрелить как собаку, это никчемное ничтожество, так долго сопротивлявшееся хозяйской воле. Стоит только отдать лагерной охране приказ, как они его незамедлительно исполнят в тот же день. И сделают это не мешкая, и с превеликим удовольствием, слишком много перепало им наказаний из-за строптивого зэка.


Куда ни кинь, всюду его ждет одинаковый исход. При подобном раскладе можно было на все 100 быть уверенным, что не отсидеть ему и года, из десяти, отмеренных самым гуманным судом в мире. Нужно что-то делать и поскорее. Халявин чувствовал необходимость этого каждой клеточкой организма. Пока еще здорового. Он чувствовал, что силы его стремительно тают, и нет здесь ничего, что позволило бы силы восстановить. Еще несколько отсидок в карцере с непременным избиением до полусмерти, и силы окончательно покинут его. И превратится он тогда во внушительных размеров развалину, колосса на глиняных ногах, свалить которого можно будет одним ударом.


Зачем тюремному начальнику слабосильный инвалид, способный лишь жрать казенный хлеб? Такой контингент не нужен, место ему одно, — в утиль, как и прочим заключенным, имевшим неосторожность ослабнуть, или заболеть. Времени на раздумья не оставалось, нужно было срочно что-то предпринять, если он хочет еще когда-нибудь увидеть родное село и близких людей, — мать, отца, сына, поклониться могиле супруги.


Как там они без него, как им живется? Вся надежда на деда, он еще крепок, вынослив и мудр, он обязательно вытянет хозяйство, внука поставит на ноги, воспитает настоящим человеком и мужчиной.


Он снова пишет письмо, наверное, это будет последняя его весточка из этих мест, ведь чувствует он себя с каждым днем все хуже для того, чтобы бороться с тюремным начальством, противостоять его постоянному давлению. Он пишет медленно, не торопясь, поглядывая время от времени за зарешеченное окно, где падают на землю холодные красавицы снежинки, пока еще такие редкие.


Они падают на землю и тают, оставляя лишь крохотную лужицу влаги, на еще по-осеннему теплой земле. Они сигнализируют миру о том, что пройдет еще совсем немного времени, и наступит их черед править миром. Еще несколько дней и они лягут на остывшую за холодные ночи землю, плотным белоснежным ковром, сияющим ослепительной белизной, на котором он так любил читать звериные следы. На белом покрывале земли, как в открытой книге, так легко читать следы знающему человеку.


Письмо дописано, аккуратно сложено в конверт и оставлено на тумбочке у входа. Утром, дежурный по камере доставит его, вместе с кипой таких же, незапечатанных писем, в оперативную часть. Перед отправкой адресатам, письма будут тщательно проверены на предмет антисоветчины и крамолы, и только после этого заклеены, и доставлены в местное почтовое отделение.


Закончив письмо, Халявин устало смежил веки, откинувшись на грубом деревянном настиле. Завтра отряд идет в лес на работы. Завтра предстоит очень тяжелый день, необходимо отдохнуть и набраться сил. Скоро наступит зима, уже в ближайшие дни, о чем красноречивее всяких слов говорят кружащие за окном снежинки. И его план рухнет ко всем чертям. И тогда придется ждать весны, что придет не скоро, до которой ему вряд ли удастся дожить. Он прекрасно понимал это, поэтому спокойно погрузился в сон, в ожидании нового дня, наступление которого должен встретить бодрым и полным сил. И снилось ему родное Шишигино, и такие милые лица отца, матери, жены и сына Лешки, к которым рвалась заключенная в клетку душа.


1.22. Истории из жизни шишигинских мальчишек


А в Шишигино наступила зима, укрыв все ослепительно-белым ковром, даря детишкам новые радости, забавы и развлечения. Доставались из глубины чуланов, покрытые многомесячной пылью предметы, без которых зимой не обойтись, особенно мальчишкам. Коньки и клюшки, шайбы, щитки, и прочая хоккейная амуниция. С них бережно стиралась пыль, что-то подлаживалось, подшивалось, подкрашивалось, чтобы, когда настанет время, блеснуть всем этим богатством перед товарищами.


Каждый пацан знает, чего стоит это, столь бережно хранимое богатство. Сколько времени заняло выклянчивание денег у родителей, на покупку необходимой зимой, экипировки. С какой неохотой расставались с каждым рублем сквалыги-родители, какие усилия требовалось приложить, чтобы затащить их в сельпо, и убедить купить необходимую тебе вещь, бесполезную игрушку с точки зрения взрослых. Самое обидное, что при этом они сами напрочь забывали о том, что когда-то были молодыми, и так же доставали родителей на предмет нужных покупок.


Сельские мальчишки и девчонки любили на коньках погонять, порезвиться на блестящем, просвечивающим на несколько метров вглубь льду, покрывающем замерзшую до весны реку. Можно было припасть где-нибудь недалеко от берега носом ко льду и рассматривать, словно через стекло аквариума, неспешную и неторопливую зимой, речную жизнь. Но неспешное рыбье скольжение, а чаще просто задумчивое стояние на месте и пережевывание жвачки, могло наскучить очень быстро, да и сам наблюдатель от неподвижного лежания на льду быстро замерзал. И лучшим способом согреться, прогнать мертвящий холод из промерзших от лежания членов, было погонять по блистательному льду на коньках, наперегонки.


Чтобы дурачества обрели смысл и упорядоченность, нужно поиграть. Во что можно играть зимой, на льду? Конечно же, в хоккей, любимую забаву сельских мальчишек. На подобное мероприятие допускались только пацаны, девчонкам и всякой недозрелой мелочи, на подобное действо, вход был категорически запрещен. Единственное, на что они могли рассчитывать, пребывание неподалеку в качестве зрителей. А если подобная перспектива их не прельщает, пускай проваливают отсюда, выписывают на льду дурацкие пируэты, и прочие, достойные глупых девчонок, кренделя.


Когда нынешние отцы и матери были моложе, они тоже были большими любителями всевозможных развлечений, доступных только зимой. Любили и они погонять наперегонки по льду, или погонять шайбу. Вот только условия были не те, времена тогда были другие, более дремучие. И вместо коньков, к валенкам привязывали металлические полозья, приклепанные к железной основе, местным кузнецом. И в этом первобытном подобии коньков, они и гоняли по речному льду. Любили они погонять и шайбу. Вот только вместо магазинной шайбы, в качестве ее альтернативы служил круглый шматок, вырезанный из куска резины. Да и хоккейная амуниция была поскромнее нынешней, а зачастую ее и не было вовсе.


Так и летали они по льду в неуклюжих, медлительных и неповоротливых коньках, обряженные в фуфайки. На голове, вместо защитного шлема, поношенная шапчонка с опущенными ушами, завязанными под подбородком. На ногах ватные штаны с повязанными на них пластинами из старых, резанных пополам валенков, служившие своеобразными щитками. Они хоть и не защищали, как нынешние пластмассовые, от боли, но это все-таки лучше, чем ничего. Хоть немного, но защищали от болезненных ударов по ногам, и другим частям тела. Тогда это было общепринято, но времена изменились. Дети выросли и поумнели, и вряд ли кто из них рискнул бы выйти на лед в «доспехах» родителя, из опасений быть осмеянным друзьями, стать посмешищем и в глазах девчонок.


Девчонки, многоголосой пестрой стайкой кружили неподалеку, в высоких фигурных коньках, или просто катаясь, или отрабатывая прыжки и иные красивые движения, подсмотренные в телевизоре. Наверное, во всей деревне не нашлось бы ни одной девчушки, которая бы не мечтала стать знаменитой фигуристкой, получать охапки цветов от поклонников, предметом поклонения миллионов людей. А для этого нужно много трудиться, прилежно учиться, вознаграждая себя за усердие, подловленными на миг, восхищенными взглядами мальчишек.


И хотя играющие в хоккей будущие мужчины и называли девчоночье катание детской шалостью, не стоящей внимания, в глубине души им очень нравилось их плавное скольжение. Не раз и не два, замирали они на льду, зачарованные их плавными, преисполненными грации, движениями. Любуясь на маленьких красавиц, плавно скользящих по льду, с блестящими глазами и развивающимися по ветру волосами. И если кто-нибудь, глядя на них замешкивался слишком долго, промаргивал проскочившую под носом шайбу, то рисковал стать объектом насмешек со стороны приятелей. И тогда зеваке приходилось притворяться временно выбывшим из игры по уважительной причине. Он начинал неистово натирать кулаком глаза, якобы выковыривая оттуда соринку.


И что самое удивительное, в те редкие дни, когда девчонки не приходили на лед кататься, предпочитая развлекаться где-нибудь в другом месте, в глаза мальчишек переставали попадать такие докучливые в иные дни, соринки. Да и сами мальчишки, лишенные зрителей, уже с не таким азартом и увлечением гоняли по льду шайбу. В такие дни, ежедневные хоккейные матчи, становились весьма короткими. Отыграв для приличия некоторое время, ребятня сбрасывала хоккейную амуницию, закидывала за плечи особый предмет гордости коньки, и резво бежала домой, бросить в чулане свое добро, и, минуя ловушки родителей, пытающихся их засадить за стол, вновь удрать на улицу.


Весело галдя, стайка приятелей приступала к новому развлечению, что было доступно только зимой. Уступали лед малышне, делающей на нем первые шаги, ежесекундно оскальзываясь и падая. Они были еще слишком малы, и поэтому зрителей, смеющихся над их ошибками, у них еще не было. Малышня с радостным визгом барахталась на льду, радуясь уже тому, что им никто не мешает, что их не прогоняют взрослые пацаны, надумавшие играть в хоккей.


А хоккеисты тем временем, воодушевленные новой идеей, рыскали по деревне в поисках места, куда ушли их вечные противники, эти несносные и вредные задаваки, выбражули и сплетницы, — девчонки.


Найдя девчонок, отряд пацанов незамедлительно приступал к боевым действиям, благо время года, как нельзя лучше располагало к этому. Заметив девчонок, затаясь ненадолго, ребята приступали к изготовлению из снежной массы, обильно укрывшей своим покрывалом поселок, метательных снарядов, — снежков, что минуту спустя, обрушатся на головы ничего не подозревающих девчонок. С дикими воплями и гоготом, выскакивали они из-за угла, закидывая девчонок слепленными из снега кругляшами, всякий раз, дико радуясь, если пущенный снаряд достигал намеченной цели.


Девчонки, до этого спокойно и деловито занимавшиеся изготовлением из мягкого и податливого снега, слегка подтаявшего на солнце, и отличающегося особой устойчивостью, различных скульптур, с визгом и криком разбегались, уворачиваясь от обрушившегося на них града снежков. Нападение мальчишек было настолько внезапным, что не было и мысли о сопротивлении. Одна лишь мысль преследовала девчонок, как защититься от летящих в них увесистых снежных комков, бьющих порой так больно, особенно если попадают в голову, или лицо.


Сопротивляться не было никакой возможности, да и желания, в силу бессмысленности данного занятия, заранее обреченного на провал. Куда им тягаться со зловредными пацанами, которые все равно окажутся сильнее и ловчее их.


Остается одно, как можно быстрее, с визгом, покинуть место недавней забавы, оставляя галерею скульптур, как уже готовых, так и находящихся в стадии изготовления, во власти зловредных мальчишек. А эти паршивцы, желая еще больше досадить девчонкам и увеличить триумф, с гиканьем и визгом, на полном ходу налетали на выполненные девчонками с такой любовью, снежные фигуры, различных сказочных персонажей.


И разлетались вдребезги снежные фигуры, под восторженный пацанячий визг, продолжающих кулаками и ногами довершать начатое истребление снежной композиции, любовно выпестованной девчонками. А им оставалось одно, убежав на приличное расстояние, от напавших на них вандалов, закусив от обиды губы, сжав кулаки от бессильной злобы, наблюдать за уничтожением снежных фигур, таких забавных и потешных. Наблюдать за бесчинством мальчишек, смахивая время от времени набегающие на глаза слезы, клянясь отомстить, как только придет их время.


Хоть пацаны и не были, как девчонки, специалистами по изготовлении различных потешных фигур, но и они любили покатать огромные снежные глыбы. Ну а пока они валяли в снегу редких из девчонок, кто не успел, вовремя удрать, и теперь расплачивался за свою медлительность. Но были среди них и те, кто не испугался мчащейся на них с гоготом и визгом стаи мальчишек, став на их пути, в тщетной надежде защитить снежные творенья. Но их сопротивление было бесполезно. Их сминали с такой же легкостью, как и снежные фигурки, и валяли в снегу, с упоением набивая за шиворот снега. А затем хохотом и усмешками провожали уходящих прочь, извалянных в снегу, ревущих девчонок, больше походящих на ожившие снеговые композиции, чем на живых людей.


Пострадавшие от нападения девчонки уходили домой, где заботливые мамы выгребали из-за шиворота, валенков, рукавов, из-за пазухи, целые сугробы снега, одновременно вытирая слезы и сопли, ревущему в три ручья чаду. А затем, чтобы утихомирить и остановить непрекращающийся рев, девчонку поили чаем с малиновым вареньем от простуды, угощали конфетами, пирожными, или иными сладостями, всегда имеющимися в запасе у молодых хозяек, матерей плаксивых девчонок.


Пока мать приводила в чувство жертву мальчишеского произвола, отец, чертыхаясь и матерясь, отложив в сторону газету с интересной статьей, от которой его так бесцеремонно оторвали, собирался на улицу. И хотя шансов на успешное осуществление задуманной им карательной миссии было ничтожно мало, делать было нечего. Одному господу Богу известно, как неохота вставать и куда-то идти, кого-то выслеживать, за кем-то гоняться, когда дома тебя ждет уютный диван, газета и телевизор.


Но ситуация обязывает и папаша пострадавшей от мальчишеского набега жертвы, выскальзывает на улицу, на поиски дочуркиных обидчиков. Найти их, не составляет особого труда, их вопли и гогот слышны издалека. Проблема в том, как подобраться к ним достаточно близко, чтобы отловить одного из шалопаев и с наслаждением оттрепать за уши. За дочку, за газету, за телевизор, за испорченный выходной. Уж он-то постарается, чтобы уши сорванца горели как алые маки целую неделю, увеличившись в размерах, как минимум вдвое. Уж он-то непременно сделает из него красноухого чебурашку, да еще надает вдобавок тумаков и затрещин.


Мальчишки с веселым визгом, на месте порушенной девчачьей галереи, создавали свою, в меру имеющегося таланта. А его хватало на то, чтобы вылепить из снега дюжину похожих друг на друга словно близнецы, угрюмых снеговиков, с воткнутыми вместо морковок, сучками.


К моменту прибытия к мальчишеской стайке очередного мстителя за поруганную девчоночью честь, творцы галереи рассматривали произведения рук своих, размышляя, что с ними делать дальше. Ряд одинаково уродливых и похожих как близнецы снеговиков, нравился им куда больше, чем всякая разность, слепленная девчонками. Оставлять их здесь, значит отдать ровненький ряд, одинаковых как солдаты фигур, на истребление зловредным, жаждущим мести девчонкам. И хотя малолетних фурий не наблюдалось пока в пределах видимости, но пацаны были уверены, что за ними с интересом наблюдают любопытные девчоночьи глаза. И стоит им покинуть это место, как спустя пару минут стайка девчонок будет тут, и развалит по кусочкам их великолепные творения, испытав при этом чувство глубокого удовлетворения от свершившейся мести.


Со снежными фигурками нужно было что-то делать, чтобы их не было жаль. Вопрос в том, что именно? Призадумались на минуту пацаны, чеша затылки, но так и не успели ничего придумать. Один из их компании заметил мужика, крадущегося к ним, старающегося таиться и не шуметь, чтобы подобраться незамеченным. И дураку было понятно, что крался он к ним не для того, чтобы выразить свое восхищение по поводу созданной ими галереи снеговиков. Намерения его были другие, а какие именно, не стоило гадать, тем более, если учесть, что в крадущемся к ним субъекте, они без труда опознали Михалыча, отца одной из вываленных ими недавно в снегу, девчонок.


Его дочка, плакса и задавака. Она больше всех орала и размахивала руками, когда они принялись за разрушение девчачьей экспозиции. Это она громче всех визжала, когда на минуту отвлекшись от разрушительного дела, пацаны переключились на нее, закатывая вопящее существо с косичками, в огромный снежный ком. Это она громче всех ревела, размазывая рукавом шубейки текущие по лицу слезы идя домой, превратившись в эдакого снежного колобка, с напиханным повсюду снегом. И в этом плаче, этом оре, было больше жгучей обиды, чем чего-либо иного. И не холод за шиворотом заставлял слезы течь в три ручья, а обида за свой позор и мальчишеский триумф.


А им только того и надо. Чем громче и отчаяннее голосила очередная жертва, тем радостнее становилось на душе. Они радовались развлечению и не хотели доставить хныканьем, радость кому-то другому. Подкрадывающийся кадр был замечен, и мгновенья спустя мальчишеская ватага была предупреждена о приближении неприятеля. Считанные секунды требуются любому мальчишке, чтобы слепить полдюжины снежков, столько же на то, чтобы отправить их в цель. Полдюжины снежных комков у каждого и всего одна, крадущаяся цель.


А затем небо становилось белым, от застлавших его снежных комков. Пацаны были неплохими метателями с выверенным с детства глазомером, поэтому человеку, рискнувшему стать их мишенью, оказаться не пострадавшим, было невозможно.


И мужик бежал, прикрыв лицо руками, навстречу вконец обнаглевшим пацанам. Снежки били по телу, по прикрывшей лицо руке, по голове, осыпаясь за шиворот, ворохом леденящих снежинок, забивая глаза снежной пылью.


Когда он все-таки достиг вереницы снеговиков, из-за которых по нему велся прицельный огонь, там уже никого не было. И лишь веселый смех вдали, говорил о том, что новая забава с его участием, пацанам понравилась. Но сейчас, мужик, извини, у них другие дела и общаться с ним времени нет.


Веселый мальчишеский смех замирал вдали и превращенному в снеговика мужику, не оставалось иного, как в отчаянии плюнуть на землю. Единственный шанс отловить и наказать малолетних шалопаев был упущен. Они предупреждены, и теперь не потеряют бдительности, ожидая его повторного появления. И тогда-то все повторится в точности. Опять пацанам будет потеха, а ему очередное позорище. Он попадет в дурацкое положение, а весть о его проколе, мгновенно разлетится по селу, всем на потеху.


Стать всеобщим посмешищем очередному девчачьему защитнику не хотелось. Мужику не оставалось другого, как возвратиться домой, на чем свет стоит матерясь. Ругая и зловредных пацанов, и их родителей, плаксу дочь, жену, наградившую его таким сокровищем, взамен желанного пацана. Выходной день был окончательно испорчен, тем более, что, вернувшись домой, он заставал идиллическую картину. Жена и дочь, довольные и раскрасневшиеся, попивали чай с малиновым вареньем, заедая яблочным пирогом, оживленно болтая о чем-то своем, бабьем. От слез и истерик дочери не осталось и следа, словно и не было у нее вовсе, сегодняшнего расстройства.


Зайдя в скверном расположении духа в дом, в сердцах хлопнув дверью, мужик привлек внимание к собственной персоне дам, расположившихся за кухонным столом. Его, перекошенная от злости рожа была настолько комична, что бабам стоило огромных усилий удержаться от смеха. К тому же любимый папочка и муж был словно снеговик, в снегу с головы до ног, и даже за шиворотом у него был снег, словно и его изваляли в сугробе зловредные мальчишки. Когда он снял пальто, намереваясь повесить его на вбитый в стену крюк, из-за воротника оного, просыпался целый снежный сугроб, вызвавший недовольный шип хозяина.


Это стало последней каплей. Не успел затихнуть последний отголосок хозяйского шипенья, как дом потряс хохот. Нисколько не стесняясь, гоготали над ним в два горла жена и дочь, ради спасения чести которых он так пострадал. Они ржали до слез добрый десяток минут, в то время, как Михалыч, сыпя на ходу проклятиями, проскользнул мимо них к буфету, где у него хранилась заветная бутылка, для таких вот пренеприятнейших случаев.


Налив стакан до краев, не закусывая, одним махом отправил его в рот и тотчас же налил второй. Отдышавшись с минуту после принятия первого, он вливал в себя второй стакан. Выдохнув сивушный перегар, занюхал самогонное великолепие куском яблочного пирога и с достоинством удалился к телевизору, любимому дивану с оставшейся на нем газетой. На столе оставалась сиротливо стоять, порожняя бутыль из-под самогона, да надкусанный кусок пирога.


Улыбка постепенно сползала с лица любимой женушки и это знание, не хуже самогона, лечило душевную рану неудавшегося мстителя. А в голове уже шумело, и комната потихоньку начинала плыть, качая и унося по неведомым волнам и диван, и примостившегося на нем человека, накинувшего на лицо так и не прочитанную газету. Вскоре он громогласно похрапывал под вкрадчивый шепот одной из телепередач.


Спустя несколько минут жена, прихватив половину яблочного пирога, отправилась к соседке, где проторчит до вечера, сплетничая, и делясь рецептом приготовления кулинарного шедевра с подругой. И в дом она заявится только под вечер, когда муженек будет по-прежнему спать. И будет он нее пахнуть яблочным пирогом и вишневым ликером, по части приготовления которого, соседка была большая мастерица. За неторопливой беседой, поеданием пирога и употреблением ликера, пройдет много времени и вернется домой она изрядно навеселе.


В другое время, ей за позднее возвращение, да еще и в подпитии, изрядно бы влетело от благоверного, но сегодня особый день. Ее дорогой супруг дрых без задних ног, и не было ему дела до того, когда и в каком состоянии вернулась домой супруга. Торопливо раздевшись, на нетвердо держащих ногах, она мышкой проскальзывала под одеяло и засыпала.


Вернувшуюся поздно вечером с улицы дочку, встречал дружный храп родителей, изрядно утомившихся за день. Все спали, и не с кем было поделиться радостной вестью. И ужинать приходилось одной, если не считать домашнего любимца, кота Василия, развалившегося на столе, ввиду явного отсутствия хозяев, не позволявших ему подобной вольности. Девчонка кота любила и искренне считала, что он сам вправе решать, где ему лучше отдыхать. И если ему нравится спать на столе, пусть спит, лишь бы вел себя прилично и не размахивал лапами, стремясь отобрать у нее кусок мяса.


При еле слышном щелчке открывшейся дверцы холодильника кот, спавший беспробудным сном, совершенно не реагируя на окружающее, мгновенно оживал. Голова с прижатыми ушами, еще мгновение назад безвольно покоившаяся на лапах, приподнималась над пока еще спящим телом. Кошачьи глаза загорались огнем неподдельного интереса, а нос начинал жадно втягивать в себя запахи съестного, хранящегося в огромном белом ящике, откуда ему перепадало не мало всякой вкуснятины.


Продукт, извлеченный оттуда был хорошо знаком лежебоке коту и не представлял интереса. Когда-то давным-давно, ради эксперимента, он попробовал это блюдо, — яблочный пирог на предмет определения его вкусовых качеств и полезности для своего организма. И кот пришел к выводу, что сей продукт, безвкусен, и совершенно непригоден к употреблению. Поэтому, кошачьи глаза, загоревшиеся огнем в предвкушении лакомства, тотчас же погасли, а голова вновь опустилась на лапы. Кот вновь погрузился в сонную дремоту, в которой видел лучезарное лето и себя, серой молнией летающего по сараю, в великолепной охоте на маленьких серых пройдох, — мышей, что так бархатисты и нежны на ощупь, и обладают изысканным вкусом.


А девчонка, набегавшись и наигравшись за день, с аппетитом уплетала яблочный пирог, запивая его чаем, делясь за неимением других собеседников с котом, случившимся за день. Кот был идеальным слушателем. Он молчал, не перебивал, не вставлял реплик в ее рассказ, более благодарного слушателя трудно сыскать при всем желании. Ему можно было доверить тайну, которую бы она не доверила даже лучшей подружке.


Сегодня, после обеда, они с девчонками хорошенько повеселились. Вредные мальчишки, разрушившие с любовью вылепленную ими снежную композицию, извалявшие в снегу пытавшихся противостоять им девчонок, потеряли вскоре к ним всякий интерес. С легкостью удрав от преследователя, одержимого назойливым желанием надрать пацанам уши, закидав его снежками, превратив в снеговика, ребята умчались прочь, начисто позабыв о своих снежных творениях. И уже спустя несколько минут после их исчезновения, снежные фигуры также прекратили свое существование, истребленные мстительными девчонками. Но этого им было мало и они продолжали издали следить за пацанами, выжидая случай, чтобы отомстить им побольнее и пообиднее.


Мальчишки, нисколько не заботясь о возможном за ними наблюдении, нашли новую забаву. Разбившись на две ватажки, они вновь катали по земле огромные снежные шары. И строили они не снеговиков, а нечто более интересное. Они строили снежную крепость, даже две крепости, отстоящие друг от друга на пару десятков метров. Так как ожидать нападения от трусливых девчонок не стоило, они готовились сразиться друг с другом, для чего укрепляли крепостные стены, готовя у их подножия, горки метательных снарядов. Когда начнется сражение, не будет времени лепить снежки, обо всем нужно позаботиться заблаговременно.


Спустя полчаса, приготовления к схватке были закончены и в воздухе замелькали снежки. Сопровождалось все это гиканьем и дикими воплями. Время от времени, через пронзительную какофонию звуков прорывался чей-то победный крик, ему вторил вой пострадавшего от меткого попадания, противника. Целый час продолжалась снежная дуэль, пока не притомились враждующие стороны.


Сговорившись сбегать по домам пообедать, ребята покинули место недавнего шумного сражения, чтобы спустя часок-другой вернуться сюда и довершить начатое. Они не учли одного, что за ними пристально наблюдают обиженные ими девчонки, ждущие момента для отмщения.


Вернувшимся с обеда ребятам, предстала картина полнейшего разгрома на месте, где некогда горделиво возвышались снежные крепости. И хотя неведомые разрушители не оставили записки о своем деянии, не трудно было догадаться, кто был автором гнусного погрома, после которого на месте крепостей, осталась лишь полоса плотно утоптанного снега. Их голоса слышались в отдалении, радостные и торжествующие.


Зловредные девчонки, сполна отомстившие пацанам, резвились на речке, разрезая лед фигурными коньками. Ну, ничего, с ними они еще успеют посчитаться. Строить новые крепости не было никакого желания, как и настроения, возвращаться к прерванной обедом, забаве. Прихватив из дома санки, они дружно отправились к горке, возвышающейся на окраине села. Пусть она небольшая, но с нее так здорово, с гиканьем, визгом, скатываться вниз, вздымая тучи белоснежной пыли.


Ветер бьет в лицо, мимо в стремительном скольжении мелькают деревья, а ты, визжа от восторга, лихо мчишься вниз, навстречу белеющему внизу здоровому сугробу. А затем удар и сани полностью зарываются в снег, вместе с облепившими их пацанами. Нет предела радостному восторгу от подобного времяпрепровождения, и время летит незаметно. Н успеешь и глазом моргнуть, уже вечереет. Тусклая холодная пелена затягивает небо, возвещая миру о скором приходе ночи.


Не слышно веселого девчачьего смеха в отдалении. Деревенский импровизированный каток пуст, его посетители разбрелись поближе к залитым светом деревенским улицам, где можно продолжить забавы, до тех пор, пока родители не разгонят их по домам.


Нехотя прервав столь захватывающее занятие, ребята оставляли в покое верой и правдой служившие им сани, и тоже тянулись к ярко освещенным улочкам. Теперь, когда не было иного занятия, можно было припомнить кое-кому сегодняшние пакости, от души накостылять по шеям зловредным обладательницам косичек и длинных, язвительных язычков.


Когда солнце окончательно исчезло с небес, и весь мир погрузился во тьму, за околицей села не осталось никого из гуляющей ребятни. Утвержденные на селе правила, были строги, за нарушение их полагалось суровое наказание. Ночь, принадлежала ночным созданиям. Голодным, злым, с горящими во тьме глазами, приходящим из леса. Тянутся они в холодные зимние ночи поближе к человеческому жилью. С подведенными от голода животами, в надежде поживиться чем-нибудь съестным. В голодном отчаянии они готовы на самый отчаянный риск, чтобы только унять, усмирить рвущего их изнутри на части зверя, по имени голод.


Зимой волкам ничего не стоило напасть как на одинокого путника, так и на группу людей, тем более, если это дети. Заходить вглубь села, не смотря на терзающий голод, они не решались, но на окраинах чувствовали себя гораздо увереннее. И ходили, и кружили по окраине в поисках лазейки, по которой можно вплотную подобраться к человеческому жилью, к заветным сараям и сараюшкам, с той вкуснятиной, что хранилось там, внутри. А это куры, козы, коровы и лошади, бесподобно вкусные свиньи и поросята, самое лакомое и изысканное блюдо.


Но, увы, зачастую поджидало их горькое разочарование. Шишигинские жители были людьми работящими и основательными. К тем, у кого действительно что-то было из того, к чему так стремились лесные хищники, проникнуть было невозможно. Доска к доске, ни малейшей щели, никакой лазейки, чтобы пробраться внутрь. Да и дворовые псы, по ту сторону забора, всякий раз поднимали суматошный лай при их приближении. На этих трусливых созданий, в далеком и седом прошлом их ближайших родственников, волкам было плевать. Их они не страшились, даже жаждали встречи, и последующего легкого ужина, чтобы хоть слегка успокоить вечно ноющую утробу.


Знали и собаки, что им ничего не светит от встречи с матерыми серыми зверюгами. И хотя от волков их отделяли высоченные стены, из плотно пригнанных дубовых досок, перемахнуть через которые, или попытаться под них подкопаться, было невозможно, но подобное соседство страшило. Чтобы избавиться от запаха, от которого дыбом встает шерсть, а ноги дрожат трусливо, дворовые псы все повышали и повышали звуковой порог лая, выгоняя на улицу ленивого хозяина.


А вскоре появлялся и он, в домашнем халате и тапочках, с неизменным ружьем в руках. Прислушавшись к звукам, доносящимся извне, вкрадчивому и вороватому поскрипыванию снега за забором, человек принимал решение. Ружье поднимается в воздух, а затем раздается оглушительный выстрел.


Даже привыкшие к пальбе дворовые собаки не выдерживали звукового удара, стремглав исчезая в глубине теплых и уютных конур. Что же касается забредшей в село стаи, так она, позабыв про голод, поджав хвосты, улепетывала без оглядки по направлению к лесу, из которого недавно пришла. Только там, в лесной глуби, останавливались серые беглецы, чтобы перевести дух и отдышаться.


В течение нескольких последующих дней они остерегались приближаться к селу, встречающему их остервенелым собачьим лаем и грохотом ружейной стрельбы. Но время лечит, а голод гонит, и спустя некоторое время они вновь возвращаются в село, серыми, молчаливыми и угрюмыми тенями, неслышно скользя по окраинам, в поисках добычи. Иногда им везло. Удавалось поймать и разорвать на части припозднившегося, загулявшего по своим делам человеческого любимца, собаку или кошку. В мгновение ока в полном молчании, от подобного подарка не оставалось и следа, кроме кровавой лужицы на снегу.


А затем вновь продолжалось молчаливое патрулирование улиц в надежде на добычу покрупнее, будь то корова, или лошадь, не загнанные вовремя в стойло нерадивыми хозяевами, или же припозднившийся, нетрезво держащийся на ногах, путник. Если судьба оказывалась благосклонной к стае серых хищников и убийц, то им удавалось впервые за последние несколько дней вдоволь наесться, утихомирить требующую пищи утробу. Оставив после себя горстку тщательно обглоданных костей, стая исчезала в лесу, с тем, чтобы спустя несколько дней, вновь вернуться обратно в село, где шанс на поживу, был более высок, нежели в лесу.


Но не только очередная добыча ожидала их в ночном, мирно спящем селе. Их ждали, со дня последнего визита, когда им крупно повезло с добычей, насытившей хищную стаю. Пропажа одного из жителей села не могла остаться незамеченной. Найденные много позже возле одного из заборов заметенные снегом человеческие кости основательно подвыпившего в тот злополучный вечер мужика, припозднившегося из гостей домой, не оставляли сомнений в том, какую смерть он принял.


Легкая добыча, доставшаяся серым разбойникам, заставит их вернуться обратно в самое ближайшее время, чтобы вновь поохотиться на легкую дичь, лишенную смертоносных когтей и клыков. И трусила ночью из леса голодная стая, и растекалась молчаливым, смертоносным ручейком по сельским улицам. И брели серые тени в зловещем молчании след в след друг за другом, и возглавляющим колонну вожаку. И не дано им было знать, что и сегодня у них случится встреча с человеком, только будет она несколько иной, нежели в прошлый раз.


Проплутав по тесным сельским улочкам, зловещая стая, так и не найдя иной поживы, кроме пары кошек, да некрупной, загулявшей собачонки, вытекла на главную сельскую площадь. И нос к носу столкнулась с человеком, да не с одним, а с целой дюжиной. И были они не пьяны и беспомощны, как прошлая жертва. Они были готовы к встрече, во всеоружии поджидая гостей из леса. И когда волки выскочили на ярко освещенную площадь с одной из тусклых подворотен, слаженный ружейный хор пропел им торжественное приветствие. А затем ружья заговорили так часто и били так метко, что площадь вмиг покрылась телами застреленных хищников. Когда они попытались бежать, укрывшись от смертоносного огня в одной из подворотен, в живых оставалось не больше половины стаи.


Желание сытно пообедать, напрочь позабыто, одна мысль занозой засела в мозгах серых бестий, бежать прочь из этой проклятой деревни, и никогда больше сюда не возвращаться. Заветный выход из переулка на окраину села уже так близок, край леса проглядывался в нем, суля покой и защиту. Остатки стаи прибавили ходу, надеясь поскорее выбраться из кошмара оставшегося позади. Ничто, никакая сила не могла остановить стремительного бега. Глаза хищников устремлены вдаль, туда, где более темными зубцами, в ночном мраке выступали кромки деревьев, под сенью которых их спасение и окончание безумной гонки.


Вперив взгляд горящих от лихорадочного возбуждения глаз на маячащий впереди лес, остатки стаи неудержимо неслись вперед. И даже силуэты людей, возникшие на фоне занесенного снегом леса, не могли остановить стремительного бега. Люди подняли стволы ружей, тщательно прицеливаясь в набегающую стаю. А затем был залп, и, заливая снег кровью, разбрызгивая по сторонам мозги из пробитых голов, кувыркаясь через голову, полетели мертвые тела. За первым залпом последовал второй, затем третий. Звери падали и умирали, молча и зловеще. Те, кого миновала пуля устроивших засаду людей, продолжали мчаться вперед, в безумной надежде прорваться к лесу. Некоторым это удалось. Всего несколько экземпляров, уцелевших из некогда одной из самых крупных волчьих стай в округе.


Люди с несущим смерть оружием остались позади, более ничто волкам не закрывает дорогу к спасительному лесу. Нужно только еще чуть-чуть поднажать, и они спасены. Желанный лес уже так близок, но лишь немногим суждено достичь его пределов. Шишигинские мужики не зря славились на всю округу, как отличные охотники, и сейчас они, это звание лучших, оправдывали сполна. Охотники развернулись вслед прорвавшейся через их строй группе волков, и начали стрелять вслед. Многие из пуль, посланные вдогонку хищникам, нашли свою цель. Еще несколько бездыханных серых тел, орошали снег алой кровью, никуда больше не спеша, но, все еще продолжая в смертельной агонии перебирать лапами, словно пытаясь бежать.


Мертвые тела убиенного зверья, молчаливыми стрелками указывали дорогу в лес, где живет смерть, откуда она приходит к людям, чтобы творить бесчинства. И только паре волков, немолодой уже и многоопытной волчице, да молодому волку, сильному и ловкому, удалось вырваться живьем из ловушки, ставшей смертельной для стаи.


Они исчезли в лесу и еще добрых полчаса продолжали в ужасе мчаться напролом, не разбирая дороги, словно за ними по пятам продолжала гнаться смерть в обличии человека с ружьем. И только оказавшись от деревни за многие километры, серая парочка остановилась, а затем и вовсе свалилась в снег, валясь с ног от усталости, с вываливающимся из пасти языком, с вздымающимися от бешеного галопа, боками. И еще целый час они чутко поводили ушами, улавливая и сортируя каждый лесной шорох.


В лесу они не боялись никого, за исключением человека, ну и, пожалуй, медведя. Но медведей сейчас опасаться не стоило. Все они долгой зимой спят в теплых и уютных берлогах, раньше весны и носа не кажут наружу. Счастливые косолапые избавлены от ежедневных волчьих проблем, связанных с поиском пищи. Медведи устроены иначе. Полеживай себе в берлоге посапывая, соси лапу, смотри радужные сны. Запасов жира, нагулянных за лето и осень им достаточно для того, чтобы спокойно перезимовать, и по весне, стройными и изрядно проголодавшимися, начать накопления новых жировых запасов к очередной зиме.


Зимой нужно опасаться более сильного и опасного хищника, — человека. Сам по себе человек слаб, и не устоит даже перед молодым представителем волчьего племени. Но металлические штуковины, изрыгающие смертоносное пламя, делают его очень опасным противником, встречи с которым лучше не искать. При встрече лучше уступить ему дорогу, пускай идет по своим делам от греха подальше.


Парочка волков продолжала лежать в снегу, по-прежнему чутко слушая лес, на предмет возможной опасности. Но все было спокойно. Ни единого звука не раздавалось в лесу из разряда тех, что могли бы насторожить беглецов. Отдохнув, они потрусили вглубь леса. Ужас от недавно пережитого, постепенно улегся, спрятавшись в потаенном уголке волчьего мозга, навсегда там отпечатавшись. И сами они зареклись, и грядущему потомству передадут отложившуюся в них на подсознательном уровне информацию, запрет на посещение проклятого селения. На тесных улочках которого, прекратила существование сильная, волчья стая, наводящая ужас на все живое на сотни миль окрест.


......До полуночи, времени возможного появления в селе волков, оставалось еще изрядное количество времени, чтобы успеть кое-что сделать, и кое с кем поквитаться за сегодняшнее. Найти объект дальнейших развлечений пацанам не составило особого труда. Звонкий девчачий смех, раздающийся с одной из улиц, слышен издалека. Противные создания с косичками и визгливыми голосами, были настолько увлечены игрой, что не заметили подкравшейся к ним из подворотни, стайки мальчишек. А когда заметили, было уже слишком поздно, чтобы попытаться спастись бегством.


С гиканьем налетела на них ватага пацанов, сбила с ног, закатала в снег, продолжая там их утрамбовывать, превращая отдельное женское существо в однообразный снежный ком. Улица наполнилась победными криками ребят и отчаянными девчоночьими воплями, срывающимися от возмущения на визг. Несколько бесконечно долгих минут продолжалось веселая для одних, и не очень для других, возня в снегу.


Их безумные вопли не могли не всколыхнуть, не растревожить село готовящееся отойти ко сну. Окошки близлежащих к месту потехи домов распахнулись и высунувшиеся оттуда лица обоих полов, громко и довольно красочно высказали расшалившейся детворе все, что они об этом думают, и пригрозили, что если они сейчас же не заткнутся, и не уберутся отсюда подальше, то им несдобровать.


На угрозы расшалившиеся пацаны ответили новым взрывом хохота и градом язвительных насмешек, в адрес сделавших замечание взрослых, в ответном слове высказав то, что они думают о них. Судя по тому, как резко захлопнулись еще секунду назад распахнутые настежь окна, как посуровели за мгновение до исчезновения, маячившие в них лица, слова ребят попали в цель. Судя по всему ожидать итогов ответной речи, им осталось недолго. А значит нужно поднажать еще чуть в стремлении закатать противных девчонок в снег, превратив их в снеговиков, которых так любили лепить пацаны, а затем по быстрому ретироваться.


Ожидать реакцию на обидные слова в адрес взрослых пришлось меньше обычного, видать здорово они кого-то задели. Не прошло и минуты, как к ним со всех ног мчался один из местных жителей, в фуфайке на голое тело, и валенках на босу ногу. Здоровая метла воинственно торчала из его рук, ей он явно собирался отходить пацанов, вымести их как сорный мусор со своей улицы.


Давно не стриженная шевелюра и борода лопатой, развевались на ветру, словно призванные внушить страх неприятелю. Рядом начинали скрипеть и другие калитки. Жители близлежащих домов намеревались задать изрядную трепку мальчишкам. И если пацаны хотели сделать из девчонок снеговиков, то по отношению к ним, у взрослых тоже были определенные планы. Судя по воинственному настрою старикана с метлой, в серьезности этих намерений сомневаться не стоило, как не стоило дальше искушать судьбу.


Попадись взрослым, они быстренько превратят их в макак, которых показывали по телевизору в одной из передач про природу. Причем их не заставят, есть бананы и орехи. Процесс превращения в представителей семейства приматов, будет гораздо более радикальным, и при этом весьма болезненным. Пойманным на месте преступления пацанам, тотчас же скинут портки и всыпят ремня по полной программе, от души надраят задницу до красноты. Постараются сделать ее такой же распухшей и красной, как у макак из телевизора.


Но страшнее боли и обиды другое. При экзекуции непременно будут присутствовать утрамбованные в снег девчонки, и язвительно смеяться, отпускать колкие шутки в адрес пострадавшего, как это умеют делать только они. А если им предложат поучаствовать в экзекуции, то уж будьте уверены, они ни за что ни откажутся от подобного удовольствия.


И это окончательно убьет поверженного в снег мальчишку, уничтожит морально. Такого позора не смыть с себя никогда, долгие годы, если не всю жизнь будет аукаться ему минута позора. Избавиться от насмешек и приколов не удастся вовек. Одно дело быть выпоротым взрослыми и совсем другое дело, девчонками. Родители пороли их, особенно во время каникул, частенько, порой по несколько раз на дню. К порке задницы были привычны. Но понести подобное наказание из рук девчонок, не было позора страшнее.


Пожалуй, было еще одно позорное наказание с участием зловредных девчонок. Но оно случалось летом, и зимой его точно можно было не опасаться. Бывало такое и раньше, и впредь подобное будет происходить. Хоть редко, но иногда удается девчонкам воплотить в жизнь гнусный замысел. Для этого необходимы определенные условия, что могут собраться воедино только летом. Во-первых, большая группа девчонок оказавшихся в одном месте и одинокий пацан встретившийся с ними нос к носу. Еще непременно нужны заросли кусачего зеленого растения, известного в народе, как крапива.


Оказавшемуся в подобной ситуации мальчишке, оставалось лишь наплевать на собственную гордость, на то, что будут говорить другие пацаны и девчонки. И наплевав на неизбежные разговоры и насмешки, драпать оттуда прочь. Только так удастся избежать величайшего позорища, невероятного унижения. Да и сама процедура наказания весьма болезненна, но все это не идет ни в какое сравнение с унижением, которое приходится испытывать пацану, попавшему в цепкие руки множества девчонок. И каким бы пацан не был сильным и ловким, но если попал им в руки, пиши, пропало.


Победят числом, множеством рук и ног. С визгом повалят на землю и снимут штаны с отчаянно сопротивляющейся жертвы. Потащат волоком по пыльной улице, под торжествующий девчоночий визг, к ближайшим крапивным зарослям, конечному пункту назначения. И усадят трепыхающуюся жертву в крапивный куст голой задницей, и повозят по кусту в разные стороны, для пущего увеличения воспитательного эффекта. И подержат, и поелозят его там несколько минут, не обращая внимания на отчаянные вопли, и попытки вырваться.


И нет им никакого дела до синяков и шишек, полученных от отчаянно сражавшегося за свое достоинство мальчишки. Плевать на то, что руки по самые локти покрыты здоровенными волдырями от укусов злобной крапивы. Одна мысль о том, какие адские муки, физические и душевные, испытывает их злейший враг, посаженный голой задницей в крапивный куст, способна заглушить любую боль.


И лишь когда мальчишка прекращал брыкаться, силясь освободиться из рук мучителей, и отчаянно вопить от боли, смирившись с постигшей его участью, отдаваясь на растерзание злобным фуриям, экзекуция прекращалась. Какой интерес возить по крапиве неподвижное, как бревно и молчаливое, как истукан, тело? Девчонки бросали истерзанное тело врага и с довольным смехом мчались по направлению к реке, чтобы смыть с себя следы недавней отчаянной борьбы. И заглушить жжение на коже от укусов злющей крапивы.


Затихал вдали звонкий девчоночий смех, а жертва экзекуции продолжала неподвижно сидеть в крапивном кусту, бессмысленно таращась застывшими, неподвижными глазами, захлебнувшимися болью и обидой. И лишь отсутствие шума и болезненного движения, приводили понемногу в чувство отключившегося от реальности, пацана.


С превеликим трудом он выбирался из крапивного плена. Любое движение отдавалось в теле невыносимой болью. Казалось, тысячи иголок разом впились в задницу, все глубже вгрызаясь в плоть, захлебывающуюся от безумной боли. Скрипя зубами, давясь злыми слезами от боли и перенесенного унижения, выбирался горемыка из злосчастного куста, и с максимальной в таком состоянии и положении скоростью, спешил домой.


Положение, в которое попал пацан, имевший неосторожность в одиночку столкнуться на узкой сельской улочке со стайкой девчонок, и не сумевший вовремя ретироваться, посчитав их недостойным противником, было более чем неприятным. И все эта проклятая гордость, не позволившая показать вовремя встретившейся на пути девчачьей ватажке, филейную часть тела. На что понадеялся, теперь он и сам не мог понять. На то, что девчонки настроены миролюбиво и пропустят ему мимо, без каких либо последствий.


Об этом, при здравом размышлении, глупо даже мечтать, особенно после их вчерашнего налета на девчоночий лагерь. Вчера вечером они изрядно повеселились. Таскали девчонок за косички, переломали шалаши, построенные ими, перевернули, переколотили все, что было внутри. Вдобавок, к вящему ужасу и отчаянью девчонок, прямо на их глазах поотрывали головы нескольким куклам. Закончив дебош, они с довольным гиканьем и визгом умчались на реку. Спустя минуту, барахтаясь в речке, напрочь позабыли про порушенный походя, девчоночий лагерь. Не помнили и их слез обиды, того, как сжимали они кулачки в бессильной ярости и отчаянии.


Шалаш девчонки обязательно построят в другом месте, подальше от вездесущих, противных мальчишек. Вновь натаскают туда всякого барахла, необходимого для придания уюта. Оторванные куклам головы поставят на место, но напавшим на них пацанам, никогда этого не простят, с лихвой поквитаются с ними, при первой же возможности.


И как не воспользоваться представившейся счастливой возможностью, когда один из обидчиков, беспечно идет навстречу, не чувствуя опасности. И хотя он один сильнее их стайки, но на их стороне перевес в численности, внезапность, и клокочущая в груди жажда мести. Главное не спугнуть, ни взглядом, ни жестом не выдать своих намерений. Иначе враг позорно сбежит, что будет для них слабым утешением.


И они не выдали себя даже взглядом, игнорируя появившегося на их пути, неприятеля. Они увлеченно спорили о чем-то своем, лишь изредка бросая косые взгляды на приближающегося мальчишку. От их цепких, мимолетных взглядов не ускользнуло то, как блеснули тревогой его глаза. На мгновение он даже сбавил шаг, словно колеблясь. И это был ключевой момент. Решится ли он продолжить движение, или посчитает благоразумным уйти, показав им спину?


По-видимому, напускное безразличие девчонок усыпило его бдительность, и он снова прибавил шаг. Пошел смелее, размашистее, уверенный в своем превосходстве над ними. Он, быть может, и справился бы с ними, в другом месте, и в другой ситуации. Но сейчас он был в заведомом проигрыше, хотя об этом даже не догадывался. Знай, он, что на уме у стайки девчонок, драпал бы без оглядки, наплевав на пострадавшую при этом мальчишескую честь. Уж лучше она пострадает таким образом, чем будет вконец обесчещена.


Но читать чужие мысли он не умел, а внешнее спокойствие и напускная невозмутимость девчонок, усыпили его бдительность. И поэтому, единственное, что он успел, испуганно вскрикнуть, когда поравнявшиеся с ним представители враждебного, девчачьего племени, разом набросились на него. Вцепились в волосы, схватили за руки, за ноги, за одежду. И не смотря на отчаянное сопротивление, отчаянье, удесятерявшее силы, он проиграл. Десяток слабых и хрупких девчоночьих рук обхватил его со всех сторон, и, не обращая внимания на тумаки, отвешиваемые им в полную силу, крепко держали в своих объятиях.


Минута борьбы и он повержен во прах пыльной, сельской улицы. И с него, отчаянно лупцующего всех подряд, стаскивают штаны. Волокут голым задом по пыли и песку, в заветный крапивный куст, где придется провести десяток незабываемых минут. Память о них, будет преследовать его всю жизнь, а если он хоть на миг позабудет об этом, самом унизительном и позорном происшествии в жизни, обязательно найдется человек, что ехидно напомнит об этом.


Колючего куста, позора и унижения не миновать, и пацан прошел через них, как проходили до него прочие собратья по несчастью. Когда проклятые девчонки вдоволь насмеялись и натешились, издеваясь над ним пленником, и бросили истерзанное тело, мучения на этом не закончились.


Каждый шаг отзывался мучительной болью, от которой зеленело в глазах, и наворачивались слезы. Словно тысячи тупых и иззубренных игл при каждом движении распарывали обезумевшее от боли, тело. Самое обидное, что неприятнейшее происшествие, приключившееся с ним, невозможно скрыть от друзей-товарищей. К вечеру, вся деревня будет знать об этой истории, где в качестве главного героя, был он. И никакие слова не помогут оправдаться.


Да и не нужны слова по двум весьма весомым причинам. Во-первых, на ближайшую неделю придется позабыть про гуляния на улице. Причиной тому не наказание родителей, и не боязнь насмешек, которых все равно не избежать. Причина куда более банальна. Он вынужден будет лежать на диване, перед экраном телевизора, причем исключительно на животе, лишь в крайних случаях, осторожненько переваливаясь на бок. Как минимум неделю, будет уходить из истерзанного тела угнездившаяся там боль.


Если бы на этом и заканчивались мучения, их можно было бы пережить. Но как пережить насмешливый взгляд отца, усмешку в глазах матери и откровенные издевки гадины сестры. А она, пользуясь беспомощным положением, тем, что он не в состоянии поймать ее и накостылять по шее, и по другим частям тела, старалась вовсю. Уж она за эту неделю выместит на нем все, что накопилось за годы, что он унижал и третировал ее. Мерзкая девчонка практически совсем перестала выходить на улицу, чтобы быть неотлучно при нем.


Родители не могли нарадоваться, расхваливая ее во всеуслышание. Еще бы, пренебречь прекрасными летними денечками, посвятить себя без остатка, уходу за братом. Она была заботлива и мила в их присутствии, даже слишком мила. Но стоило им выйти за дверь, как напускное радушие и дружелюбие слетало с нее, как ненужная шелуха, и она превращалась в маленькую, злобную фурию.


Что ему пришлось пережить, вынести за неделю неподвижного лежания, трудно представить. Единственное, чем он мог ответить, на град издевательств и насмешек, это языком. Но разве язык парня может тягаться остротой с языком девчонки, когда на каждое его слово, она отвечает десятком. Оставалось одно, не встревать в словесные баталии, где заведомо ясно, что проигравшей стороной будет он. Не давать ей лишнего повода, в очередной раз праздновать победу над беспомощно поверженным телом врага.


Десяток раз на дню приходили ее подружки. Она подолгу с ними шепталась у ворот, противно хихикая и повизгивая от восторга. Проводив подружек, с которыми наверняка обсуждала методы и способы окончательно свести его с ума, начинала воплощать задуманное в жизнь. И с каждым визитом этих маленьких бестий, издевательства становились все изощреннее.


Она из кожи вон лезла, чтобы вывести его из себя и надо признать, это ей удавалось без труда. Не раз, порывался он вскочить с опостылевшего дивана и собственными руками придушить эту мегеру с косичками, и чересчур длинным языком. Но все попытки заканчивались одинаково безрезультатно. Охнув от боли, он валился обратно на диван. Тело разрывалось на части от пылающего в нижней половине огня, свинцовой, раскаленной болванкой так и оставшейся лежать на диване. Перед глазами плыли оранжевые круги, а, в на мгновение помутневшем мозгу, противным звоном, гремел ехидный смех сестрицы.


И оставалось одно, закрыть глаза и стиснуть зубы, представляя в мечтах момент, который обязательно настанет, когда он покинет злополучный диван. Он мысленно представлял, как переменится в лице зловредная сестренка. Как издевательская ухмылка медленно сползет с ее лица. Как само лицо, такое довольное, раскрасневшееся, с горящими от радости глазами, вдруг переменится, станет мертвенно-бледным, а глаза застынут в мертвящем ужасе. С какой радостью схватит ее за косы, повозит по полу, не обращая внимания на истошный, отчаянный визг. Намотает косы на руки, и пойдет гулять по избе, напевая какую-нибудь песенку. Не забывая время от времени, отвешивать свободной рукой оплеуху сестрице, или давать увесистого пинка по тощему заду. И только приход родителей с работы, сможет прервать проводимую им воспитательную экзекуцию.


Но это только на время. Сестренка приведет себя в порядок, смоет с лица сопли и слезы, и вздохнет с облегчением, радуясь, что на этом ее злоключения закончились. Но не тут-то было, зря она так решила. Это вовсе не конец, а только начало пути длинною в вечность, и вся ее последующая жизнь, обречена, стать одним нескончаемым кошмаром.


Убаюканный сладкими картинками грядущей мести, не слыша издевок маленькой фурии, парнишка засыпал, видя в радужных снах, воплощение мечты. Вот он кидает на пол вредную сестренку, снимает с гвоздя солдатский ремень с массивной бляхой, и не обращая внимания на непрекращающийся ни на секунду визг, приступает к воспитательному процессу. Задрав рукой, с зажатым в ней увесистым ремнем, платье девчонки, явив миру ее кривые и худые ножонки, другой рукой придерживая отчаянно вопящее, пытающееся вырваться, тело. Он размахивался и от всей души, со смаком, целясь пряжкой ремня в кусок белой материи, прикрывающей то самое место, откуда ноги растут у зловредных девчонок. Словно в замедленном кино, ремень летит вниз, точнехонько в намеченное для удара место.


Удар и адская боль. От боли он подскочил на диване, едва не обделавшись. Сон, как рукой сняло, а его глотка издала неподобающий мальчишке вопль. Адская волна, пришедшая снизу, достигла мозга, затем ушла вниз, и снова вернулась. И так повторилось несколько раз. Сердце бешено колотилось в неистовом галопе.


Несколько бесконечно-долгих секунд он находился в помешательстве от внезапно нахлынувшей боли. И лишь когда первая волна ее схлынула, освободив рассудок, он смог разглядеть причину и источник жуткой боли. Он, этот самый источник, корчился на полу от смеха, булькая ртом, хватаясь от смеха руками за живот.


Эта сволочь сестрица пользуясь тем, что он уснул, принесла с прихожей веник и со всей дури шибанула им, по будто бы специально подставленной для этой цели, части мальчишеского организма. Он чуть не умер от захлестнувшей его боли, а она рада, потешила душу. Он доставил ей незабываемые мгновения, а, сколько их еще будет впереди, когда она начнет пересказывать происшедшее многочисленным подружкам, с каждым разом добавляя все больше красочных подробностей, превращая его в полнейшее ничтожество.


К счастью все когда-нибудь кончается. Закончилось и его беспомощное лежание. Однажды он встал с дивана и это стало полнейшей неожиданностью, как для его сволочной сестренки, так и для двух ее подружек. Они уже вконец обнаглели, потеряли чувство страха, раз осмелились заявиться к ним домой. Они, уверовав в безнаказанность, были здесь, рядом и издевались, насмехались над неподвижным телом, извечного врага. Более того, они даже норовили потрогать его, как какую-то невидаль, причем не просто потрогать, а ущипнуть за пострадавшую часть тела. В ответ на проклятия, они только заливались громким смехом, продолжая тянуть свои ручонки.


Слишком уверены были в безнаказанности подружки, чересчур оборзела сестрица, позабыв о том, что прошло уже несколько дней с момента водворения его на этот диван, и что с каждым прожитым днем, нужно быть осторожнее. Она позабыла об этом, искренне уверовав в то, что ее братец будет навечно прикован к дивану, в ее полном распоряжении.


В этом она жестоко просчиталась. Еще вчера вечером он почувствовал улучшение. А ночью, когда все спали, он даже вставал с дивана и немного ходил по комнате, стиснув зубы, терпя боль, что, не смотря на вернувшуюся способность движения, не покидала измученного тела.


Сегодня он чувствовал себя гораздо лучше. Он просто ждал подходящего момента, едва сдерживая улыбку в предвкушении грядущего удовольствия. Словно желая устроить несчастному страдальцу праздник, бестолковая сестрица привела в дом двух подружек, чтобы вместе вдоволь потешиться над ним.


Стойко перенося насмешки и издевательства, он терпеливо ждал, когда они окажутся подальше от двери, ведущей в комнату, и от висящего на гвозде у входа, отцовского ремня, с увесистой бляхой.


И вот момент, которого он с нетерпением ждал несколько дней, показавшихся ему заполненной болью вечностью, наконец-то настал. Девчонки переместились в дальний конец комнаты, поближе к его изголовью. Склонившись с двух сторон, они прямо в уши ему шипели насмешки и издевки, на которые всегда были непревзойденные мастерицы эти гадкие создания.


Молниеносно взлетевшие руки ухватили склонившиеся головы и хлопком соединили их воедино. Дикий вопль перепуганных насмерть насмешниц, заполнил каждый сантиметр комнатного пространства, в то время, как ее внутреннее убранство на мгновение озарилось снопом искр из глаз вылетевших в результате удара.


А затем, не давая противнику опомниться, он одним прыжком оказался у двери, отрезав единственный выход на волю. Еще мгновение и в его руке солдатский ремень с увесистой бляхой, которому предстоит сегодня сполна отведать тощих девчачьих задниц. В пылу экзекуции, оставив отметины и на их худосочных ногах, и сутулых спинах. Оказавшись у двери с ремнем в руках, оглядел помещение, присматриваясь и прицеливаясь. Увиденное, подобно живительному бальзаму пролилось на кровоточащую всю последнюю неделю, душу.


Зловредна сестренка, потеряв дар речи, истуканом застыла у окна, ошалело уставившись на него с открытым ртом. Она уже не смеялась, даже не улыбалась. Лицо ее, прямо на глазах, из живого и румяного, превращалось в мертвенно-серое. Вместе с цветом лица, менялось и выражение глаз. Они не были больше радостными и самодовольными, не светились торжеством. В них холодной, темной змеей заползал страх, заполняя глаза до самого предела. Казалось еще миг и заполонивший ее ужас, выплеснется наружу из широко распахнутых глаз, прорвется отчаянным, истошным визгом.


Ее подружки, толком не очухавшиеся от столкновения лбами, выглядели не лучше. Та же бледность, тот же застывший в глазах ужас, готовый в любой момент выплеснуться наружу в отчаянном визге, способном всполошить всю округу. В довершении всего, на их лбах, прямо на глазах росла, набухая, здоровенная красная шишка, след недавнего плотного контакта.


Глаза зловредной, носящей косички троицы вперились в него. Медленно переползали с его лица на зажатый в руке ремень. В его глазах они явственно читали свой приговор. Пощады ждать не приходилось, помощи ждать неоткуда. Хищно блестела пряжка ремня, сладко облизываясь в предвкушении грядущей потехи, подрагивая от нетерпения в крепко держащей его руке.


Не найдя ни капли сочувствия, потеряв надежду выкрутиться без потерь, девчонки принялись лихорадочно прокручивать в мозгу планы спасения. Нужно было бежать, и чем скорее, тем лучше. И плевать на девичью честь, пусть лучше пострадает она, чем весь организм. Вот только как сбежать из тесного помещения, ставшего ловушкой? Единственный выход прикрывает злейший враг, так неожиданно и некстати, вновь обретший подвижность, и, казалось бы, навсегда утраченную силу. Еще минуту назад он валялся на диване неподвижным бревном, такой уязвимый и беспомощный. Еще совсем недавно они были всесильны и торжествовали победу над поверженным врагом, а теперь все изменилось.


Их время прошло, сгинуло в никуда, как и хворь, приковавшая к постели мальчишку, злейшего врага. Он откинул прочь собственное бессилие и воспрял. И вот он, перед ними, и взгляд его не сулит ничего хорошего. И какими бы не были девчонки мастерами по части разговоров, как бы ни умели убалтывать родителей на предмет покупки понравившейся вещицы, с мальчишками их фокусы, как правило, никогда не проходили. Вот и сейчас, попытки подмазаться, заболтать настолько, чтобы он позабыл свои намерения и выпустил их на волю, не увенчались успехом. Более того, они не имели даже призрачных шансов на успех. При первых же испуганных, торопливых и заискивающих словах, преградивший путь парнишка, начал движение к ним, поигрывая зажатым в руке ремнем.


Попытки дипломатическим путем уладить готовящийся вот-вот начаться беспредел, с треском провалились. Девчонки замолкли на полуслове, с расширенными от ужаса глазами, наблюдая за приближающейся расплатой за сладкие мгновения торжества. Подобно тому, как кролик не сводит глас с удава, так и они не сводили глаз с ремня, хищно качающегося в мальчишеской руке. Ремня, что мгновение спустя, начнет больно жалить их в задницу, а затем по ногам, по спине, по рукам.


Еще мгновение и изба наполнилась отчаянным, многоголосым девчачьим визгом, сопровождаемым довольным мальчишеским рыком, посвистом ремня, взлетающего и стремительно опускающегося. При каждом приземлении ремня, раздавался тупой шлепок, после которого тональность визга одной из попавших в переплет персон, резко усиливалась.


И напрасны были отчаянные попытки прорваться к прикрытой на щеколду двери, преграждающей заветный выход наружу. Всякий раз, когда кто-нибудь, ошалев от боли и обиды, делал попытку прорваться к двери, их мучитель всегда оказывался у нее первым. Отшвыривал прочь очередного соискателя свободы, вдобавок наградив хлесткой отмашкой ремня по тощему заду. Вскоре за этим следовал очередной отчаянный вопль и новая, безуспешная попытка прорваться. Но всякий раз они с треском проваливались, а на девчачьих телах, не оставалось места, не покрасневшего и не вздувшегося от ударов увесистой, металлической пряжкой.


И плевать на то, что вечером пороть будут уже его. Маленькие фурии не жалея слез и выражений, обязательно нажалуются о его зверствах родителям. Ну а те не преминут сообщить об этом его предкам, внеся в рассказ свою лепту из чудовищных прикрас. И предстанет он, в конце концов, таким чудовищем, что трудно и представить. Куда в сравнении с ним самым известным злодеям в истории. И единственным, возможным способом изгнать вселившегося в него беса, будет запороть его до смерти. И еще после смерти всыпать остывающему телу изрядную порцию плетей, дабы бесу не пришла в голову идея вернуться обратно.


Ну, конечно же, до смерти его запарывать не станут, не те нынче времена. Но получит он сполна и с недельку вновь проваляется на диване, таращась в опостылевший телевизор. Одно радовало, по соседству с ним будет отлеживаться и вредная сестра, которая на этот раз будет держать язык за зубами, страшась повторения наказания, за слишком болтливый язык.


С приходом домой разгневанных от жалоб родителей, она обязательно подтвердит услышанное, при этом жалобно стеная и обливаясь слезами. Более того, даже дополнит сказанное красочными подробностями и деталями, до выдумывания которых не дошли ее подруги. А затем, обиженно хныча, спрячется за родительские спины и будет из-за них, со злорадством наблюдать, как отец от всей души охаживает ремнем противного братца. Тем самым ремнем, что оставил на ее теле многочисленные синюшные, с кровоподтеками, отметины.


Но комментировать каждый удар по телу ненавистного братца она побоится, предпочитая торжествовать и злорадствовать молча. Все-таки несколько дней им придется отлеживаться вместе, а у брата руки длинные и тяжелые, и ей может снова здорово перепасть.


......Но это будет потом, позже, а пока он ликовал, душа пела, и песнь ее сливалась воедино с воинственным посвистом ремня, раз за разом сокрушающего очередную, нежную девичью плоть.


Вконец обезумев от боли и безысходности, потеряв от отчаянья разум и чувство страха, не сговариваясь, всем скопом набросились девчонки на него, пытаясь сбить с ног, открыть злополучную дверь и вырваться наружу. Но они просчитались. И хотя численный перевес был на их стороне, они проигрывали во внезапности. Неделю назад, когда они затащили в крапивный куст лишенного штанов пацана, это им удалось во многом благодаря именно внезапности. Сейчас же подобного преимущества они были лишены. Скалящий зубы в недоброй усмешке, размахивающий ремнем пацан, ожидал подобного. Он ждал момента, когда они решатся на штурм, подбадривая их решимость болезненными и хлесткими ударами.


И они, подобно трем рассерженным фуриям, набросились на него, в надежде освободить дорогу и избавиться от дальнейших мучений, которые обещали стать бесконечными. Он встретил их кулаками. Ремень, в пылу борьбы отлетел в сторону, но мальчишка в нем и не нуждался, щедро отвешивая налево и направо смачные оплеухи, сдабривая их увесистыми пинками.


Всего на несколько секунд хватило отчаянного напора, а затем они отпрянули прочь, с синяками и разбитыми носами. Руки у пацана были тяжелыми, а отвешиваемые оплеухи не менее болезненными, чем ремень. Пробиться сквозь них к заветной дверной защелке, не было никакой возможности.


Девчонки, отчаянно скуля, размазывая по перекошенным лицам слезы и кровь, попятились в другой конец комнаты, к окнам. И только упершись в них, остановились. Задержались на мгновение, и тут же в их глазах вспыхнул огонек надежды.


Следящий за передвижением неприятеля мальчишка, сразу распознал мелькнувший в их глазах, замысел. Они намеревались покинуть комнату через окно, благо до земли было недалеко, раз нормальный выход оказался недоступен. Он мог бы помешать им, удрать через окно, но успеха это бы не принесло. Их трое, он не может разорваться на части, перекрыв и окна, и дверь. Кому-то все равно удастся сбежать.


Что будет дальше, известно заранее. Избитые ябеды помчатся к родителям за подмогой. А те, увидя состояние, в котором прибыло домой любимое чадо, выслушав сбивчивый и торопливый рассказ, не мешкая, примчатся сюда, чтобы собственными руками задушить обидчика любимой доченьки. И в том состоянии, в котором прибудут, они будут способны на все. В руки им лучше не попадаться, а потому придется улепетывать отсюда подобру-поздорову. И прятаться где-нибудь до самого вечера, наблюдая за тем, как рыскают по деревне взбешенные родители, подвергшихся воспитательной работе, девчонок.


И просидеть в засаде придется до прихода родителей с работы, что тоже будут жаждать встречи. Бегать от них бесполезно, нужно лишь выждать несколько часов, чтобы отец несколько поостыл в желании спустить с любимого чада шкуру, запороть до полусмерти. Подождать, пока иссякнет поток красноречия, и высохнут слезы на лице зловредной сестрицы.


Хотя в последнем, он сильно сомневался. Маленькая гадина всегда умела пустить слезу в нужный момент. Из-за этого умения, ему доставалось не раз. Из-за нее он неоднократно бывал, наказан и лишен сладкого на десерт. Из-за ее умения лить слезы и придумывать звучащие правдиво небылицы, он неоднократно сидел наказанный дома, в то время как сельская детвора весело смеялась во дворе, и громче всех звучал ее противный смех, усиливающий муки во сто крат.


Он не оставался в долгу перед маленькой сволочью. Всегда, с удовольствием дергал за косички, ставил подножки, толкал, щипал, млея от ее визга и беспомощной злобы. Когда они оставались в доме одни, и ей некому было пожаловаться. Любил подкладывать в ее куклы пауков, садить в кукольный домик пойманных в амбаре мышей. А однажды засунул в ворох платьев, которые она любила перебирать, прежде чем что-то надеть и выйти на улицу, пойманного у реки, ужа.


Такого визга ему не приходилось слыхивать отродясь. Он думал, она никогда не сможет остановиться, и замолкнуть.


Она верещала, как сирена в сельском магазине. Однажды пацаны, играя в футбол, выставили мячом одну из витрин. Остановить дикий вой сигнализации, смог только сельский участковый, примчавшийся к месту событий несколько минут спустя, на своем, канареечного цвета, мотоцикле «Урал».


К его приезду площадка перед магазином была безнадежно пуста, от игравших здесь минуту назад мальчишек. Напуганные звоном разбитого стекла, надсадным ревом сигнализации, пацаны бросились наутек, не дожидаясь дальнейшего развития событий. Умчались на реку, надеясь, что все образуется и невольная шалость, сойдет им с рук.


Веселая возня и бултыхание в воде прогретой летним солнцем, уже через несколько минут выветрили из детских голов воспоминания о досадном происшествии с их участием. Домой они возвращались вечером, в приподнятом настроении, не подозревая о том, что дома их ждет допрос с пристрастием, а также тяжелый отцовский ремень.


Прибыв на место происшествия и оценив увиденное, участковый составил в голове, приблизительную картину случившегося. Злого умысла ограбить магазин явно никто не имел, тем более что был день, когда на улице полно сельчан. Лишь по случайности магазин в это время не работал. Продавщица, она же по совместительству кладовщица, а зачастую и грузчик, когда запьет и загуляет работающий при магазине мужичок, находилась в это время на базе. Пересчитывала должный поступить в магазин товар, готовясь к приемке. Будь она на месте, ей бы удалось если и не отловить, то хотя бы запомнить личности «злоумышленников».


Конечно и он легко справится с этим делом. Нужно лишь расспросить вездесущих старушек, проживающих поблизости, всезнающих и всевидящих. Ничто не могло ускользнуть от их взора, чтобы стать предметом досужего обсуждения. Чтобы вечером, когда спадет полуденный зной, выбраться наружу, погреть старые кости и вдоволь почесать языки, в сотый раз, перемывая кости односельчанам.


Такова их натура. На закате жизни, когда сделано все, что было запланировано в жизни, а если что-то и не сделано, то поздно что-либо изменить, смысл их дальнейшего существования сводился к таким посиделкам. Стоило разок побывать на них, чтобы оказаться в курсе всего, что происходит на селе. Каким бы маленьким и ничтожным не было событие, оно не проходило незамеченным мимо вездесущих старушек.


Здесь же особый случай. Вдребезги разбита витрина сельского магазина, это событие если и не эпохальное, то в масштабах села просто грандиозное. Ради такого случая, старухи выползут на ежевечерние посиделки, часа на полтора раньше обычного. Можно не сомневаться, глазастые старухи опишут не только внешность злоумышленников, но и количество, кто, во что был одет. Наблюдательные старушенции, не упустят ничего. После их доклада, остается только идти по указанным адресам и брать нашкодивших голубчиков голыми руками.


В том, что здесь отличились пацаны, не сомневался и сам участковый, и без опроса всезнающего старичья. Достаточно беглого взгляда на разбитую витрину, чтобы удостовериться в этом. Сколько раз, гонял он с этого пятачка пацанов, зная, что когда-нибудь все этим и кончится. Дурная привычка гонять мяч здесь, когда в деревне полно и других, более приспособленных для этого, мест. Сегодня случилось то, что рано, или поздно, но обязательно должно было случиться. Пацаны доигрались и расколотили витринное стекло, которое, между прочим, стоит недешево, немалые деньги придется выложить родителям набедокуривших сорванцов.


Чем это закончится для пацанов, не трудно догадаться. Радовало одно, быть может, понеся заслуженное наказание, они начнут прислушиваться к словам взрослых, и находить для игр более безопасные места для кошельков родителей, и собственных задниц. Порка заставит их быть более осмотрительными, нежели сейчас. Не иначе, как удрали на речку, в надежде, что никто не прознает о том, что они натворили.


Сбежать то сбежали, а вот забрать из разбитой витрины футбольный мяч, запамятовали. Он выглядывал оттуда весомым аргументом и доказательством вины.


Достав из груды стеклянных осколков мяч, участковый отправился к ближайшему дому, из-за калитки которого, за ним, с едва сдерживаемым нетерпением, наблюдала пара старушечьих глаз. Можно было не сомневаться, что стоящая там старуха едва сдерживается, чтобы не броситься ему навстречу с докладом о случившемся, чтобы стать первой, поведавшей миру об эпохальном происшествии в жизни деревни.


Так и есть, участковый даже не был уверен, успел, или нет, нажать кнопку звонка, как калитка распахнулась. Показавшаяся из-за нее старушенция с горящими от возбуждения глазами, не дожидаясь вопроса, принялась делиться с представителем власти всем, свидетелем чего она стала несколько минут назад.


За пару минут торопливого рассказа, на сельского участкового вывалила лавину всевозможной информации. Поведала ему не только о том, кто разбил витринное стекло, но и о зловредных соседях, отравляющих жизнь заслуженной пенсионерке.


Будет чем похвастаться сегодня на посиделках перед такими же сплетницами, соседками. Они позеленеют от зависти, что она опередила всех и оказалась первой, сообщившей властям о происшедшем преступном деянии. Они наверняка сейчас стоят у калиток, кусая от досады губы, обиженно дуясь на участкового, выбравшего для визита не их дом.


Бабка, раздув от гордости впалые морщинистые щеки, лихо подбоченясь, смотрела вслед участковому. А он, вздымая тучи пыли, мчался по деревне в канареечного цвета «Урале», увозя в люльке главное вещественное доказательство мальчишеской вины, извлеченный из витрины, футбольный мяч.


Бабка, проводив взглядом растворившийся в тесноте сельских улиц мотоцикл участкового, направилась к магазину, воинственно опираясь на клюку, победно озираясь по сторонам. Казалось, еще миг и ее разорвет на части от осознания важности порученного ей представителем власти, дела. Еще бы, участковый назначил ее на столь ответственный пост, поручив такое дело, о котором можно будет вспоминать всю оставшуюся жизнь, злорадно наблюдая за тем, как кривятся от зависти и злости лица приятельниц.


Ей поручено караулить магазин до приезда участкового, что помчался на базу за продавщицей, от поползновений каких-нибудь типов, проникнуть на территорию охраняемого объекта. Можно не сомневаться, что бойкая старушенция, помолодевшая от оказанного доверия лет на 20, с блеском справится с поставленной задачей. И не только не пропустит внутрь злоумышленника, если таковой вдруг объявится, но и пресечет малейшее поползновение любого живого существа, пересечь запретную черту. Вернувшийся вскоре участковый получит полный список всех подозрительных типов, имевших неосторожность объявиться в радиусе сотни метров от магазина. И даже бродячий пес, как потенциально опасный объект, могущий умыкнуть с прилавка окорок, или палку колбасы, не останется без внимания.


Спустя десять минут участковый вернется, с внимательным выражением лица выслушает все, о чем поведает глазастая старушенция, мысленно чертыхаясь и матерясь. Когда поток старческого красноречия на мгновение иссякнет, торопливо вклинится в ее монолог, опасаясь, что промедли он, не воспользуйся возникшей на секунду паузой, то следующего подходящего момента, придется ждать, еще как минимум минут 15. Это было расточительно по времени, и понапрасну тратились запасы нервной энергии, чтобы выслушивать уже в который раз вариации на тему возможных злоумышленников, или просто подозрительных типов. В подозрительные личности, по мнению болтливой старушенции, подпадало практически все население деревни, за ее исключением.


На мгновение возникшая пауза, оказалась как нельзя кстати, чтобы поблагодарить старушенцию от лица власти за бдительность и рвение проявленное при охране общенародного достояния от возможных посягательств зловредных личностей.


Поблагодарив старуху, участковый вскочил на мотоцикл и дал газу, уносясь от магазина, прочь, вздымая тучи пыли, дабы до конца исполнить служебные обязанности. С болтливой старухой пускай теперь общается продавщица разгромленного магазина. Ей уже никак не отвертеться от старческого трепа, в сотый раз, выслушивая ее рассказ, с различными вариациями на тему. Остановить поток ее красноречия бесполезно даже пытаться. У старухи наступил звездный час, которого она ждала долгие годы, и ничто не могло лишить ее заслуженного триумфа. Оставалось лишь одно. Сделать вид, что слушаешь, и заниматься уборкой заоконного пространства, выметая и выгребая оттуда осколки стекла, которых не мало, учитывая размеры разбитой витрины.


Стоит подобное творение стекольщиков недешево, в чем очень скоро убедятся родители нашкодивших ребят. Новую витрину придется заказывать в городе, на стекольном заводе. А это дополнительные затраты, что также будут включены в выставленный для оплаты, счет. Сколько это будет приблизительно в рублях, и высчитывала мысленно продавщица, она же и директор магазина, занимаясь уборкой. Занятая подсчетами, она не обращала внимания на старушечью трескотню, уже в неизвестно какой раз пересказывающую события минувшего дня, с каждым разом вплетая в повествование все больше красочных подробностей.


Ее историю в ближайшие дни предстоит выслушать половине села. И она старалась на совесть обсказать увиденное так, чтобы даже у самого недоверчивого и сомневающегося слушателя не осталось и тени сомнения в том, что именно благодаря ее, бабки Пелагеи заслугам, было разоблачено кошмарное преступление, и предотвращено еще как минимум с пол дюжины возможных зловредных деяний.


Спустя полчаса после появления продавщицы, она успела не только подмести и прибрать разбившееся витринное стекло, но и навести порядок во всем магазине, лишь бы в сотый раз не выслушивать старушечий рассказ. Не видеть ее назойливого мельтешения рядом. А затем появились сельские плотники, вызванные участковым. Продавщица смогла вздохнуть с облегчением и тихо смыться с глаз назойливой старухи, чье внимание переключилось на вновь прибывших. Новые уши, которые не знали историю спасения мира с ее, бабки Пелагеи, непосредственным участием.


Не успели плотники приступить к работе, готовя временную раму витрины, как на них обрушился поток бабкиного красноречия. Но когда престарелый оратор в третий раз принялся живописать о сегодняшнем эпохальном событии с ее участием, терпение мужиков, успевших принять на грудь по случаю недавно случившегося обеда, иссякло. В течение нескольких минут обалдевшая старуха, выслушивала кучу нелестных слов в свой адрес, подобных которым ей слышать, никогда не доводилось. Даже дед, когда был жив, находясь в изрядном подпитии, желая пропесочить ее, подбирал слова и выражения, куда приличнее тех, на которые были столь щедры ремонтирующие магазинную витрину, плотники.


Обиженно крякнув, уязвленная в самое сердце, ошалевшая от подобной отповеди старушенция, не нашла слов, чтобы достойно ответить обидчикам. Слишком неожиданным оказался их выпад. И ей не оставалось ничего другого, как, круто развернувшись, засеменить от магазина прочь, к калитке своего дома. В магазине ей делать больше нечего. Продавщица куда-то исчезла, растворясь в магазинных недрах, а матершинники плотники, недвусмысленно высказались и об ее рассказе, и о ней самой. Там ей больше слушателей не найти. Остается одно, примоститься на лавочке у дома, зорко поглядывая по сторонам, не появится ли кто-нибудь, кого можно будет окликнуть, и заставить выслушать новый вариант эпохального события, с ней в главной роли.


Прогнав надоедливую старуху, плотники споро принялись за работу и спустя пару часов, благополучно ее завершили. Вместо витринного стекла, на месте оконного проема красовалась деревянная конструкция, собранная из нескольких прямоугольников. Все вышло в самом лучшем виде. Осталось застеклить получившуюся конструкцию, да не забыть вписать стоимость работ, дерева и стекла, в счет, который будет предъявлен родителям местных шалопаев, сокрушивших магазинную витрину.


К тому времени, как накупавшиеся, надурачившиеся на речке пацаны вернулись домой, с ремонтом магазина было покончено. Блистал он новыми стеклами и весь сверкал. Правда, вид его был несколько странноват, из-за временной витрины. Пройдет пара дней, и она в сознании сельчан перестанет бросаться в глаза, став привычной вещью.


......Пацаны, шутя и смеясь, разбегались по домам, уставшие и оголодавшие, напрочь позабывшие о случившемся после обеда происшествии, в котором им отводилась наиглавнейшая роль. Радостно забегали домой в предвкушении вкусного и сытного ужина. И тем более непередаваемым было удивление, когда вместо приготовленного для припозднившегося чада ужина, поджидал на кухне отец с ремнем. Улыбка исчезала с мальчишеского лица. Глаза вперивались и смотрели неотрывно на ремень, подрагивающий от нетерпения в отцовской руке.


Спустя несколько минут пришло понимание. Услужливая память по полочкам разложила события дня в хронологической последовательности. И тревожно загудела внутренняя сигнализация, дойдя до того момента, как кем-то запущенный мяч, угодил в магазинную витрину, и она осыпалась стеклянным дождем.


Как они неслись тогда оттуда, подгоняемые воем сигнализации! Как она засвистела, заверещала, прямо как сейчас. Вот только сейчас свистел ремень, раз за разом взмывающий ввысь и падающий вниз на оголенную, вздрагивающую от ударов, округлую плоть. А верещал сам неудачливый футболист, настолько сильны и хлестки были, обрушившиеся на задницу удары.


Долго еще потом, лежа в кровати, вытирал он кулаком, катящиеся из глаз слезы боли и обиды, сдерживаясь, что было сил, чтобы не расплакаться навзрыд. Остаться без ужина, быть выпоротым предельно жестоко, это более чем суровое наказание. Но этого отцу показалось мало. Изувер, на целую неделю посадил его под домашний арест, к неописуемой радости зловредной сестрицы, лежащей в паре метров от него.


Он чувствовал, что она не спит, но по другой причине. Она не переживает за понесенное братцем наказание, такого ей и в голову не придет. Наоборот, она ужасно рада тому, что его выпороли как сраного кота и жалела только, что экзекуция, которой подвергся братишка, завершилась так скоро. Его крики, доносящиеся из кухни в комнату, были для нее лучшими звуками на свете, она была согласна слушать подобную музыку хоть до утра.


Но, спустя полчаса, дивные звуки прекратились и братец, едва ковыляя на прямых ногах, завалился в постель, скрежеща от боли зубами. Она представляла, как ему сейчас плохо, и от этого на душе становилось тепло и радостно, а улыбка делалась все шире. Так и заснула она со счастливой улыбкой на устах. И снились ей дивные сны, в которых девчонки веселились, танцевали и пели, а зловредные пацаны, все до единого, были привязаны к ажурным лавкам и безжалостно пороты многорукими великанами, держащими по ремню в каждой руке.


Выпоротый мальчишка еще долго ворочался в кровати, ставшей вдруг такой жесткой и неудобной, причинявшей жуткую боль, при любом, неосторожном движении. И все это время, он кожей чувствовал ехидный взгляд сестренки, и физически ощущал расплывшуюся по ее физиономии, довольную улыбку. Ну, ничего, он с ней обязательно поквитается. Сполна отплатит за сегодняшний день, а заодно и за все гадости, сделанные в его адрес. Пусть порадуется недельку, пока он под домашним арестом. Когда выйдет на свободу, обязательно найдет способ поквитаться с маленькой, визгливой и зловредной дрянью.


Спустя неделю, купаясь на речке, он заметил греющегося на камне ужа. Змееныш, уютно свернувшись на камне клубочком, подставлял бока ласково льющимся с небес, живительным лучам. Он настолько расслабился, отдавшись поглотившей тело неге, что не заметил столь пристального к себе внимания. Не услышал вкрадчивого шепота крадущихся шагов. И только почувствовав на теле стальные объятия схвативших его пальцев, очнулся от сладкой дремоты. И встрепенулся, пытаясь вырваться на волю из державших его пальцев, и блеснув стремительной струей, нырнуть за камень, в траву. И вскоре он будет так далеко от этого места, что его и вовек не сыскать.


Мальчишка знал все змеиные фокусы и был готов к его вывертам и выкрутасам, поэтому попытка ужа смыться, была заранее обречена на провал. Вскоре уж снова мирно посапывал во сне. Но на сей раз не на камне, а в кармане рубашки пленившего его сорванца. Там было неплохо. Место темное, мягкое, теплое, но немного тесноватое. Но единственное неудобство можно было, и потерпеть, в сочетании с массой полученных преимуществ. Существование в мальчишеском кармане показалось змеенышу более комфортным, нежели возлежание на камне.


В тот день он заявился домой на обед раньше обычного, чем несказанно удивил домочадцев, заставив сестру воззриться на него с подозрением. Она что-то чувствовала, подозревая в столь раннем возвращении какой-то подвох, неприятный сюрприз. И она оказалась права.


Проскользнув в комнату и прикрыв дверь, чтобы никто ненароком, и в первую очередь зловредная сестренка, не подсмотрела, чем он занимается, принялся воплощать в жизнь задуманный план страшной мести. В мгновение ока, сонный уж, даже не соизволивший проснуться и полюбопытствовать, что за перемещения происходят вокруг его персоны, был вытащен из тесного кармана, и водворен на новое место.


Оно оказалось еще лучше предыдущего. Такое же мягкое и теплое, к тому же весьма просторное. Можно было растянуться в полную длину, вдыхая странные, волнующие ароматы, нахлынувшие отовсюду. Уж расположился поудобнее в ворохе девчачьих нарядов, и вновь задремал. Мгновением позже, полная темнота поглотила его. Пол сдвинулся с места, подался немного вперед, а затем остановился.


Пацан, упаковав пойманную на речке добычу в ворох платьев сестрицы, с довольной ухмылкой сел за обеденный стол. С аппетитом покушал, победно поглядывая на сестренку, не в силах сдержать радостную ухмылку. И чем шире становилась его улыбка, тем озабоченнее и сумрачнее лицо сестры. Предчувствие того, что он приготовил ей какой-то гадкий сюрприз, перерастало в уверенность. Уверенность настолько прочную, что кусок не лез в горло, и мысли, одна страшнее другой, бродили в голове.


Но она не смогла додуматься до того, какую гадость, он приготовил. Да и бесполезно гадать, все пацаны от рождения изрядные выдумщики, на разного рода гадости.


Она, так и не пообедала толком. Кусок не лез в горло, вытесненный нехорошими предчувствиями. Поблагодарив за обед, она с опаской проскользнула в комнату, в которой несколько минут назад побывал ее гадкий братец, и откуда вышел в прекрасном расположении духа. Осмотрела ее пристальным взором, но ничего подозрительного не обнаружила. Но она слишком хорошо знала противного братца, чтобы хоть на один миг усомниться в том, что он не приготовил какой-нибудь мерзкий сюрприз.


На первый взгляд, в комнате все было чисто. Под подушкой и одеялом, также не оказалось сюрпризов. Ни тебе большущих черных тараканов, ни здоровенных, ужасного вида жуков, ни посаженных в коробку мышей, или жаб. В ее игрушках, в деревянной и картонной коробках, все было в порядке.


Отсутствие подлянки не радовало, более того, с каждой минутой страшило все сильнее. В течение нескольких минут она перерыла все, где противный братец мог приготовить подлянку, но все тщетно. Можно было подумать, что ничего и не было вовсе, и довольная ухмылка, просто издевательство, новая придумка, как поглумиться над ней. Но это было бы слишком умно для братца, на такой изощренный прикол, он не был способен. Ему по душе, да и по уму, издевки иного рода, вполне реальные и приземленные.


Внутренне холодея и готовясь к худшему, она потянула один из ящиков стола, в котором хранились ее вещи. И здесь все чисто. За первым ящиком последовал второй, затем третий. Но опять ничего не было и она потихоньку стала склоняться к мысли, что никакой гадости нет, и это лишь новая, изощренная издевка, зловредного братца.


Подумав об этом, она протянула руку за платьем, лежащем в последнем из раскрытых ящиков с ее имуществом. Вытянула его наружу, придирчиво осмотрела, прикидывая, как она будет выглядеть в нем на улице, в компании подружек. Немного поколебавшись, отложила в сторону и сунула руку вглубь ящика за очередным платьем, которому выпадет честь красоваться на ней, сегодня.


Вместо теплого шелка платья, его мягкой и бархатистой прелести, рука уперлась во что-то скользкое и холодное. В замешательстве рука остановилась на месте, ощупывая и исследуя инородный предмет, невесть как оказавшийся в ящике с нарядами.


Тепло руки, медленно перешло на спящего ужа, согрело, заставило потянуться, сладко зевнуть и открыть глаза, осматриваясь по сторонам.


Железка, оказавшаяся под рукой, не такая уж холодная и склизкая, как показалось вначале. Но что это такое?! Она потянула свободной рукой ящик стола, продолжая на ощупь исследовать найденный объект, еще не видя его. А он, сначала чуть заметно вздрогнул, затем явственно шевельнулся. Рука, исследовавшая его, мгновенно оказалась снаружи, далеко за пределами ящика. Испуганно взметнувшиеся глаза, вперились в открывшуюся взору, глубину.


И крик. Он потихоньку зарождался, рос и креп в ее глубине. И он неудержимой лавиной вырвался наружу из глотки в тот самый миг, когда глазам предстало нечто, находящееся внутри, такое неживое, но вдруг ожившее под ее прикосновениями. Поблескивая бусинками глаз, не мигая, на нее смотрела змея, открыв рот и выставив наружу ходящий туда-сюда, раздвоенный язычок. А затем она начала подниматься, качаясь на хвосте, не сводя с нее пронзительных, немигающих глаз.


И тут девчонку прорвало. От ее визга задребезжали стекла в доме, пыль с подвешенной к потолку люстры посыпалась вниз. На кухне отец пролил на себя горячий чай, а мать подавилась куском пирога. И лишь братец был несказанно рад, донесшимся из комнаты крикам. Его улыбка стала еще шире, если это было вообще возможно.


Побросав чашки, ложки, и яблочный пирог, мать с отцом бросились в комнату, откуда доносился отчаянный, полный непередаваемого ужаса, вопль. Мгновение спустя, они оказались в комнате, рядом с ней. Их глазам предстало то, что так испугало дочку, заставило визжать громче магазинной сирены.


Разработчикам разного рода сигнализаций и сирен, по большому счету не было никакой надобности что-то изобретать. Нужно было просто записать на пленку девчачий визг. От объектов, оборудованный подобной сигнализацией, в ужасе разбегались бы не только начинающие преступники, но и матерые воры-рецедевисты.


Едва проснувшийся уж, был ошарашен и потрясен. Жмурясь со сна, он принялся потягиваться и расти навстречу интересному существу, уставившемуся на него, разбудившему змееныша прикосновением. Он был еще слишком молод и поэтому чрезвычайно любопытен. Он потянулся к человеческому существу и приветливо зашипел. Он завилял бы хвостом, как собака, но, увы, хвост предназначался для другой цели, он опирался на него, вырастая навстречу разбудившему его человеку.


Но интересной игры не получилось. Человеческое существо внезапно изменилось. Из нежно-розового, превратилось в смертельно-бледное, с застывшим в немом крике, перекошенным ртом, с выпученными от ужаса, глазами. А когда он подрос еще чуть-чуть, существо словно прорвало. Оно зашлось в таком крике, что моментально заложило барабанные перепонки молодого змееныша, перепуганного до полусмерти. Он кинулся, было обратно, в спасительную глубину ящика, но головой ударился о деревянную преграду, и метнулся в сторону, затем в другую. Но всюду было одно и тоже. Выхода не было, как не было и места, где можно затаиться, спрятаться, укрыться от раздирающего мозги, визга.


Оставался один выход, метнуться навстречу источнику диких воплей, перемахнуть через низкий борт ящика и попытаться искать спасения за его пределами. И он почти было выбрался на свободу, когда в комнату, привлеченные визгом, ворвалась парочка существ, гораздо больших размеров, чем то, с которым он, по наивности, хотел познакомиться поближе.


Уж был пойман одним из них, и вынесен на улицу, и выпущен в лопухи при дороге. И оттуда скользнул стремительной серой лентой прочь, подальше от этих мест, наполненных безумным визгом, звучащим в его ушах, отголоски которого, будут преследовать его на протяжении многих дней. Он бежал прочь от этих мест, населенных непонятными существами и страшными звуками, издаваемыми ими. В сторону, противоположную движению ужа, во все лопатки улепетывал пленивший его мальчишка. И бежал он из родного дома отнюдь не из-за воплей напуганной до полусмерти сестренки, а из-за того, что за этим непременно последует. Что случится, он слишком хорошо знал, и это знание позволяло мчаться вперед, не снижая скорости.


Не сбеги он из дому, попадись отцу под горячую руку, ему несдобровать. И даже мать не станет заступаться за него. Он будет выпорот самым жестоким образом, при всеобщем молчаливом одобрении, и шкура с его задницы, будет лоскутами свисать с бляхи отцовского ремня. Конечно, бесконечно долго скрываться он не сможет и порки все равно не избежать, но по прошествии времени, когда все несколько уляжется, а отец успокоится, порка уже не будет такой жестокой.


Так думал он, лежа, зарывшись в стог сена на подворье у друга Пашки, с высоты его, наблюдая за происходящим на селе. Видел он и то, как, матерясь и воинственно размахивая ремнем, промчался мимо папаша. Сначала в сторону речки, затем по направлению к футбольному полю. Глаза его горели огнем и разбрасывали настолько явственные искры ярости и злости, что казалось, если окажется на его пути легковоспламеняющийся материал, то вспыхнет словно порох, попав ему на глаза.


Отец скрылся из глаз, умчавшись вновь по направлению к речке. В намерениях его сомневаться не приходилось. Найти, схватить гаденыша и устроить публичную порку. Запороть урода до смерти, превратив его задницу в одно сплошное, кровавое месиво. А затем бросить бездыханное тело в реку, на корм ракам и окуням.


Но и здесь разъяренного папашу ожидало разочарование, и он отправился домой, караулить провинившееся чадо. Понемногу остывать, выпуская пар за стаканом самогона. Если повезет, папаша наклюкается в стельку, ожидая его возвращения, а затем и вовсе завалится спать, позабыв о порке малолетнего преступника. А наутро, проснется опухший с похмелья, с больной головой, ужасно злой. Здесь главное, не попасться ему на глаза, иначе расправа будет жестокой. Лучше переждать эти несколько минут на улице. Пока папаша, кривясь и корчась от разламывающей голову боли, будет рыскать по дому поисках заначки со спиртным. И лишь когда он похмелится, примет стаканчик на грудь, изгонит из головы боль, размякнет, оттает душой и телом, в этот момент и нужно предстать перед ним, с покаянной головой. Порки ему, конечно, не миновать, но это будет детская шалость по сравнению с тем, чтобы ждало его вначале.


......В этот знаменательный день, ему чертовски не повезло. Отец, вопреки обыкновению, к моменту его возвращения не спал, а, поигрывая ремнем, ждал возвращения сына с улицы. А затем до полуночи не спал весь дом, и даже соседи, из-за оголтелого лая собак, что бурно реагировали на вопли, доносящиеся из дома подвергнувшегося экзекуции, пацана. Не спали и домочадцы, настолько истошным был визг, звучащий звуковым сопровождением, сползающей с задницы, кожи.


Две недели после того случая, провел он дома, лежа на животе, на диване, пока задница не зарубцевалась, не обросла новой кожей. Единственным утешением было наблюдать за тем, как всякий раз с опаской и страхом, лезет сестрица в ящик с платьями. Как осторожно перебирает его содержимое, опасаясь очередного, кошмарного сюрприза. Память о дне, когда в кипе платьев она обнаружила змею, пусть это даже безобидный уж, навечно укоренилась в сознании, заставив быть предельно осторожной.


События того, памятного дня, нашли отражение на ее лице. Один глаз почти год дергался в нервном тике, и столько же времени она заикалась, пребывая в волнении. И эти ее временные уродства, не раз, и не два, становились мишенью его насмешек, доводящих сестрицу до истерики, сопровождающуюся ревом, и размазыванием по лицу слез и соплей.


Когда подвергшаяся жестокой порке задница поджила, обрела прежнюю подвижность, а с ее обладателя был снят домашний арест, пацан вновь оказался на улице. Слава о его поступке гремела по всей деревне, обеспечивая почет и восхищение со стороны мальчишеской братии, и немой испуг девчат. В их среде он получил звание первейшего деревенского отморозка, чем очень гордился, как лучшей из наград.


Девчонки с ним не связывались, не задирались, старались обходить стороной, чтобы не дай бог, не стать объектом нападок отморозка. И он настолько уверился в собственной значимости, что потерял всякую осторожность в обращении с девчонками. А они оказались существами в высшей степени злопамятными. И не так сильно боялись его, как показывали. Скорее, они не боялись вообще, а лишь делали вид, чтобы усыпить его бдительность. Поджидали удобного случая, чтобы поквитаться с ним. И однажды, такой случай настал, и он пал жертвой собственной беспечности, и самоуверенности. Познал позор, настолько великий, что отмываться от него, придется всю жизнь.


И хотя грандиозная порка, и избиение трех маленьких фурий, которых он щедро наградил синяками и ссадинами, способ, которым они спасались от него, непременно добавят авторитета в глазах друзей, но все равно этого будет слишком мало, чтобы покрыть приключившийся с ним, позор. Придется ему не раз, и не два, доказывать кулаками свою правоту тем, кто захочет напомнить ему об этом. Он будет бить морды и носы, всем, кто посмеет заговорить на эту тему, или ухмыльнуться насмешливо при встрече. И хотя он был не самым сильным в компании, был готов постоять за свою честь, скольких бы синяков, ссадин и ушибов это не стоило.


Гораздо труднее было разобраться с девчонками. Эти зловредные твари наверняка ожидают его выхода на улицу, чтобы вдоволь поиздеваться. И эти издевки будут куда более продолжительными и болезненными для его самолюбия в силу того, что они прекрасно осведомлены о том, как он поступил с их подругами.


Он явственно представлял их, проходящих мимо мальчишеской компании, отпускающих ядовитые шуточки и едкие шпильки в его адрес. Апофеозом издевок и унижения, падения в пучину позора, станет палка, несомая их вожаком, на вершине которой, подобно знамени, будут победно развеваться снятые с него штаны. А чуть ниже, знаменем поменьше, но еще обиднее, и трусы, ставшие самым ценным трофеем зловредных девчонок.


После подобного девчачьего демарша, ехидных ухмылок и насмешек со стороны приятелей избежать не удастся, при всем желании. А значит снова в бой, кулаками прокладывать дорогу к вершинам подорванного авторитета.


Можно было не смотреть на этот позор, и просто отвернуться, пропуская мимо ушей колкости и ядовитые насмешки со стороны визгливой и языкастой девчоночьей компании. Можно закрыть глаза и предаться более приятным воспоминаниям, вспоминая в мельчайших подробностях его триумф, по сравнению с которым блек недавний случай с ужом. Случай, что принес ему авторитет среди сверстников, и огромное желание поквитаться, со стороны девчонок.


Речь идет о воспитательной работе посредством ремня и кулаков, что он провел с сестренкой и двумя ее подружками. Целый месяц ходили они по селу, разукрашенные разноцветными ссадинами и кровоподтеками, оставшимися на месте воспитательного рукоприкладства. Тело девчачье, намного нежнее пацаньего, и не предназначено для подобного воздействия. Поэтому так долго держатся на них синяки и ссадины, и так легко садятся.


После экзекуции, учиненной девчонкам, он был пойман взбешенным папашей и нещадно бит. Папаня не поскупился на обработку ремнем задницы, разделав ее не меньше, чем после подложенного сестренке ужа. И в постели он провалялся не меньше прошлого раза. Много погожих летних дней было вычеркнуто из жизни, из-за пакостных девчонок, мстить которым он поклялся всю оставшуюся жизнь.


......Все эти дни, лежа перед телевизором, он с тихой радостью и умилением, перебирал в памяти события минувших дней, приведших его на диван. Самой приятной и запоминающейся, была картина девчачьего бегства. Ее он запомнил, на всю жизнь.


В тот самый миг, когда он прочел в девчачьих глазах надежду и сделал шаг навстречу, чтобы помешать, или, по крайней мере, приостановить бегство, они решились. Всем скопом, толкаясь и мешая друг другу, бросились открывать единственное, ведущее во двор окно. Оттаскивать и отшвыривать их от окна, не имело смысла. Кто- то из отброшенных мог под шумок открыть дверь и смыться через нее, а значит будет испорчен и смазан эффект от их проводов на волю. Поскольку бегства все равно не избежать, нужно постараться сделать так, чтобы оно было как можно более эффектным и запоминающимся.


К тому времени, как девчонки, толкаясь и мешая друг другу, открыли окно, освободив желанный путь на свободу, он был готов выпустить их на волю. Ремень, оброненный в пылу недавней схватки с троицей взбешенных маленьких фурий, прочно занял подобающее место в руке. И теперь пел воинственную песнь, раскручиваясь в воздухе, прицеливаясь и выбирая момент, чтобы резко упасть вниз, впившись в сочную девичью плоть.


И вот показалась в окне первая пара загорелых девичьих ног. На краткий миг мелькнула в оконном проеме округлая девичья попка, облаченная в ажурные, узкие белые трусики. Даже платье, эта никуда не годная тряпичная защита задралось, обнажив любопытствующему мальчишескому взору все, что скрывалось под ним.


В другое время и других обстоятельствах, он не преминул бы подольше задержать восхищенный взгляд на представших взору, соблазнительных прелестях девичьего тела. Но сейчас иной случай, упускать который не стоило, даже ради таких соблазнительный вещей.


Мелькнула и задержалась на миг в оконном проеме, аппетитная девичья задница. И тотчас, воинственно жужжащий где-то наверху ремень, со свистом рассекая воздух, устремился вниз. Еще мгновение, и пряжка солдатского ремня сладко припечаталась со звонким шлепком, прямо по центру белого треугольника на нежной девичьей попке.


Хлопок солдатского ремня, словно включил невидимый глазу рубильник сирены, которой могла позавидовать охранная сигнализация самого навороченного, городского магазина.


Не снижая звукового порога, тело рухнуло вниз, под оконный проем, на который споро карабкалась очередная девичья фигура. Стремясь побыстрее покинуть ужасный дом, в душе надеясь избежать болезненной и позорной участи, что постигла предшественницу. Но надеждам не удалось сбыться, даже отчасти. Как бы проворно не взбиралась она на подоконник, мальчишка был быстрее. Ремень вновь пел воинственную песнь, взлетая высоко-высоко, чтобы в нужный момент стремительно рухнуть вниз. А затем был новый шлепок, от души, отчаянный визг, и шум тела падающего куда-то вниз.


Настал черед выбираться из дома горячо любимой сестренке. Чувствуя, что приходит конец торжеству, мальчишка разошелся не на шутку. Истекали последние секунды его триумфа, и следовало как можно лучше распорядиться ими.


И он распорядился должным образом. Ремень стремительно взлетал ввысь и также резво падал вниз, практически не целясь, всякий раз находя добычу, будь то задница, спина, или ноги жертвы.


Безумным крикам зловредной и голосистой сестрицы казалось, не будет конца. Даже вывалившись из окна куда-то вниз, исчезнув и с его глаз, и с зоны досягаемости ремня, она продолжала по-прежнему истошно вопить. Желая еще больше насладиться триумфом и видом поверженного врага, пацан отбросил в сторону ставший более ненужным ремень, и по пояс высунулся в окно.


Увиденное, не могло не порадовать. Подружки сестры, находились на почтительном расстоянии, возле калитки, ожидая освобождения ее из кошмарного плена. Без смеха на них невозможно было смотреть, настолько жалки и ничтожны они были. С синяками и кровоподтеками по всему телу, с разбитыми носами, синяками под глазами, зареванные, застыли у калитки, размазывая по зареванным лицам сопли и кровь, с ужасом поглядывая в его сторону.


И им было чего опасаться. Страшились они, что и этого ему покажется мало, и он следом за ними сиганет в окно, чтобы продолжить избиение. Они-то успеют удрать, в этом можно не сомневаться. От желанной свободы их отделяла только калитка, выскочить за которую секундное дело, а на улице он не посмеет тронуть эти ходячие сирены.


Хуже обстояли дела у сестрицы, ей наверняка не удастся избежать тумаков, если он решит сигануть в окно, дабы продолжить воспитательный процесс. Это прекрасно понимала и она, поэтому, не дожидаясь, какое решение примет братец, по мере возможностей спешила к калитке.


А возможности были ограничены. Видимо ремень задел какой-то нерв, ноги ее не слушались и она по-змеиному, ползком, спешила к калитке. Это обстоятельство остудило его воинственный пыл. Если бы она попыталась удрать на своих двоих, он непременно бы выпрыгнул в окно и погнал бы ее к калитке пинками, большим специалистом по раздаче которых являлся. Но, видя ее плачевное состояние, пацан махнул рукой, довольный и без того, проведенной с представителями зловредного девчачьего племени, воспитательной работой. Он смотрел в окно, наслаждаясь волнующими минутами, не думая ни о чем, кроме одержанной победы.


Не доползая нескольких метров до застывших у калитки подружек, сестра встала на четвереньки и засеменила к ним уже, таким образом, чем вызвала у наблюдающего за происходящим брата, новый приступ эйфории. Подружки, продолжая все также испуганно озираться на застывшего истуканом в оконном проеме мучителя, подхватили под руки подругу, едва перебирающую ноги.


Потом было исчезновение из дома, долгое прятанье от папаши, взбешенного его выходкой, и последующая по окончании всего экзекуция, по сравнению с которой все бывшие ранее порки, выглядели безобидной забавой. В дальнейшем, последствия его воспитательной работы аукались много месяцев, когда ему лишь благодаря ловкости и хитрости, удавалось избегать жаждущих собственными руками наказать обидчика, родителей проученных им девчонок.


Слава о его поступке разлетелась по всему поселку, вызывая почет и уважение в определенных кругах. Но даже и тогда, елозенье голым задом по крапиве в девчоночьих руках, не раз и не два припомнилось ему, во время мальчишеских ссор. Частенько приходилось отстаивать свой авторитет посредством кулаков, пролив не мало чужой, и своей крови, понаставив уйму синяков и шишек, и столько же обретя.


И лишь десятки лет спустя, будучи в зрелом возрасте, перестал он с кулаками бросаться на каждого, кто вспоминал об этом происшествии. Более того, по прошествии многих лет, воспоминания о днях юности, вызывали в нем восторг и умиление. Тем более после стольких лет совместной жизни с одной из выпоротых им, сестриных подружек.


Видимо не зря он тогда от души поработал кулаками и ремнем. Воспитал в супруге покладистость и уважение к собственной персоне. Взамен на доброту ее, и он был добр и нежен особенно в темное время суток. За что был награжден многочисленным и здоровым потомством, так и не узнавшим секрета столь прочной дружбы и привязанности, матери и отца.


Случался в зимнюю пору еще один позорный момент в биографии ребят, который, впрочем, происходил и весной, и летом, правда, несколько измененный. Для этого, был необходим значительный девчачий перевес в численности и нерасторопность, медлительность жертвы. Как правило, ребята постарше, наученные горьким опытом, старались не встречаться с глазу на глаз с девчачьей компанией, не находя ничего зазорного в том, чтобы при встрече, обойти стороной, или даже показать спину в позорном бегстве. Лучше стыдливо избежать встречи с ними, чем, пойдя на поводу у гордости, испытать невероятный позор и унижение.


Стоящих противников девчонкам отлавливать удавалось не часто. Не бродили они по улицам в одиночку, задумчивые и отрешенные, подходящие для нападения. Передвигаться по селу они предпочитали группами по несколько человек. В этом случае, справиться с ними было невозможно, не стоило, и пытаться делать это. Если и встречался на улице одиночка, то, не раздумывая, обращался в бегство, не обращая внимания на насмешливое улюлюканье, и оскорбления несущиеся вдогонку.


Иногда, правда, встречались гордецы, чересчур уверенные в собственные силы. Они и становились жертвами стремительного девчачьего наскока, короткой отчаянной схватки и сладкого мига торжества. И на попавшем в их руке мальчишке, мстили они всему ребячьему племени, за все гнусности, настоящие и будущие.


Но чаще всего жертвами девчачьего произвола и злобы на мужской пол, становились ребята помладше, еще не вовлеченные, по крайней мере, до этого дня, в пучину постоянной войны со зловредным девчоночьим племенем. Такой, ничего не подозревающий пацаненок, как правило, и становился несчастной жертвой.


На ничего не подозревающего ребенка набрасывалась девчачья ватага, многократно превосходящая его, в численности, и силе. Его утрамбовывали мордой в сугроб, а в штаны напихивали под завязку снега. Надавав отчаянно вопящему от боли, страха, холода и унижения пацану поджопников, довольно визжа, девчонки устремлялись на поиски очередной малолетней жертвы.


Вытирая слезы обиды, размазывая их по щекам, вытряхивал пацан из штанов, из-за шиворота комья снега. Вытряхнув по возможности большее количество снега и обретя былую подвижность, он спешил домой, отогреться и обсушиться. С этого дня зловредное племя девчонок, обретало очередного заклятого врага, что в силу молодости будет мстить исподтишка. Пока не подрастет, чтобы давать отпор старшим девчонкам. Ровесницам и тем, что помладше, начиная с завтрашнего дня, он устроит веселую жизнь.


Существовала подобная разновидность девчачьего произвола и в летнее время. Вместо снега в штаны подвернувшегося пацана, напихивались земля и песок, и мордой его елозили не по снегу, а по уличной пыли. Хотя в подобной экзекуции отсутствовал зимний холод, но сама процедура становилась от этого еще более болезненной и унизительной.


В подобной, ежедневной, непримиримой борьбе, существовали мальчишки и девчонки. Но со временем они подрастали и на смену ненависти, приходили иные чувства. Былые обиды забывались, вытесненные другими эмоциями. Мальчишки влюблялись в девчонок, дружили, провожали из школы до дома, держали за руки и целовали в укромных местах. Они вместе гуляли, посещали сельский клуб, напрочь выпадая из привычных компаний, находясь во власти новых чувств и впечатлений.


В более младшем возрасте, этот процесс не был столь безнадежным и легко поддавался коррекции. Некогда дружившие парочки, обнимавшиеся и целовавшиеся по углам, не мыслящие своего существования друг без друга, ссорились, порой по пустякам, и расставались. Как правило, главной причиной расставания становились друзья-подружки, стремящиеся вернуть отколовшегося человека, в привычную среду обитания. И если удавалось сделать это, то можно было не сомневаться, больших врагов, чем некогда милующиеся голубки, трудно было представить.


В более старшем возрасте, процесс возврата отступника в привычную компанию, происходит с куда большим напрягом, зачастую заканчиваясь ничем. К тому времени большинство мальчишек смотрело на девчонок другими глазами, в которых на смену ненависти и злобе, читалось любование и восхищение. И было, отчего измениться взглядам. Из нескладных худышек, лишенных намека на женственность, эдаких гадких уточек, превращались они в прекрасных лебедушек. С точеными фигурками, аппетитными задницами, приятно округлившимися выпуклостями грудей, с манящими алыми губками и затянутыми пленительной поволокой, бездонными как озера, глазами.


И мальчишки, вслед за первым отступником, потихоньку откалывались от привычной компании, с головой окунаясь в омут волнующих впечатлений, делая первый шаг во взрослую жизнь.


По прошествии еще нескольких лет парочки, окончательно определялись с решением посвятить жизнь друг другу. И под свадебный марш Мендельсона, рождалась в сельском ЗАГСе новая семья. И выходили из его стен некогда непримиримые враги, ныне муж и жена, связанные любовью, и клятвой идти по жизни вместе, рука об руку. И лишь изредка, в тесном семейном кругу, со смехом вспоминали они о счастливых днях детства, когда даже в страшном кошмаре, они не смоли бы представить исхода многолетней вражды. Заклятые враги, готовые порвать друг друга в клочья, сидели, мирно обнявшись, с нежностью поглядывая затуманенными от счастья глазами на детскую кроватку в центре комнаты.


Их несмышленое чадо, мирно спящее в кроватке, не знающее иных лиц, кроме матери и отца, непременно вырастет, встанет на ноги, и выйдет во двор. И тогда жизнь ребенка в точности повторит жизнь родителей. Год за годом, жизнь неспешно движется по заранее отведенной орбите.


## Глава 2. Взросление


2.1. Побег заключенного


В общей круговерти жизни, учеба-школа-дом, крутился и Леха, и жизнь его ничем не отличалась от той, которой жили его друзья-приятели. За одним, весьма существенным различием. Его друзей ждали дома отцы с матерями или хотя бы матери, как у Пашки. И только у него, Лехи, не было ни отца, ни матери, и был он, по сути, сиротой при живом родителе.


Жив ли отец вообще? Прошло несколько месяцев с тех пор, как Лешка получил последнее письмо из зоны, в котором отец намекал на что-то. Но на что именно, он так и не понял, хотя и старался изо всех сил. Письмо пришло осенью, еще до первого снега. С тех пор они не получали от отца известий, и Лешка всерьез опасался, не случилось ли чего с ним.


Но больше всего от молчания отца страдали дед с бабкой. У Лешки были друзья, мальчишеские забавы. Да еще девчонки, то зловредные до дури, то обворожительные до безумия. В извечной возне он нередко вообще забывал о существовании томящегося за колючей проволокой, отца. И лишь взглянув на опечаленные лица стариков, на то, как все валится у них из рук, из-за тревожных мыслей о сыне, он вспоминал отца.


Дед с бабкой начали сдавать, наглядно демонстрируя, что они не двужильные, пришел их черед, уйти на покой. В немалой степени в этом была вина Лешкиного отца, задумавшего играть в молчанку. Понемногу домашние дела перекочевали на Лешкины плечи. Он научился неплохо управляться с хрюкающим, кудахтающим и издающим иные звуки, домашним скотом и птицей.


Груз домашних дел и проблем, раньше времени заставил Лешку повзрослеть, взглянуть на мир иными, не детскими глазами, снять розовые очки, в которые так любит рядиться беззаботное детство. Мир при более пристальном рассмотрении, оказался не так прост и примитивен, каким казался раньше. Было в нем немало трудностей, далеко не самые сложные из которых, свалились на его плечи в последнее время.


Домашние дела и хлопоты всего лишь цветочки на пути во взрослую жизнь, где придется вкусить и ягод. Не все из них вкусны, некоторые горьки и отвратны, но жизнь заставит сжевать и их.


Вслед за отцовским молчанием, пришла в Шишигино беда. И не общая, на всю деревню, а персональная, предназначенная для семейства Халявиных. Беда в образе розовощекого и холеного капитана МВД, больше похожего на женщину, нежели на мужика, в сопровождении двух, угрюмых солдат. И эта живописная троица нагрянула прямиком в дом Халявиных.


Один солдат остался охранять у ворот, другой, обойдя дом, замер неподвижным истуканом у калитки, черного входа, с тыльной стороны усадьбы. Застыли солдаты черными глыбами и если бы не поблескивающие глаза из-под насупленных век, да неторопливо вздымающаяся в размеренном вздохе грудь, их можно было принять не за людей, а за каменные изваяния, поставленные неизвестным шутником.


Розовощекий, женственный капитан, с приторной улыбкой и вихляющей походкой, громко постучал в дверь. Когда открыли, по хозяйски шагнул внутрь, настороженно осматриваясь по сторонам. При его появлении посуровело дедово лицо, а бабка, схватившись за сердце, стала медленно оседать на пол.


Позже, начальник тюрьмы, в которой отбывал наказание отец Лешки, начал дотошно расспрашивать стариков о сыне. Поднаторевший в искусстве плести словесную паутину, он повторял вопросы снова и снова, всякий раз, несколько видоизменяя их, придавая иную окраску и звучание, пытаясь уличить деда с бабкой в обмане и неискренности. Но, не смотря на все свое умение, уличить стариков в обмане капитану Шалмину, а это был именно он, так и не удалось. Складывалось впечатление, что они и впрямь ничего не знают, и беглый заключенный Халявин здесь не появлялся.


Если его не было здесь, что само по себе удивительно, то где же он? Быть может, беглец прячется у кого-нибудь из друзей-приятелей в надежде переждать время, пока все утихнет, уляжется, и его перестанут искать. Возможно и такое развитие событий, к нему капитан был готов. Он не поленится, перевернет гадкую деревушку вверх дном, повытрясает жалкие душонки из сельского мужичья и бабья, выведет на чистую воду сообщников беглого преступника.


Заключенный Халявин, не сломавшийся, не прогнувшийся, стал навязчивой мыслью, идеей фикс. Он чувствовал, что осталось еще чуть-чуть поднажать, и строптивый мужик будет ползать перед ним на брюхе, целовать сапоги, пресмыкаться, станет тряпкой для ног, пред ликом всесильного начальника тюрьмы. Капитан Шалмин радостно потирал руки, в предвкушении момента, когда он окончательно раздавит эту, вздумавшую тягаться с ним, уголовную гниду. Он видел, как в последнее время пустил трещину и начал потихоньку разламываться строптивый заключенный. Оставалось чуть-чуть. Еще несколько дней и немного нажима, и гордый мужик низвергнется в прах у его ног, превратившись в полное ничтожество.


По прошествии нескольких дней он понял, как сильно заблуждался. Он допустил непростительную ошибку, которая могла стоить слишком дорого. Он снова недооценил противника. В его ученую голову не могла прийти мысль о том, что какая-то деревенщина, может оказаться хитрее, чем он. Оставить в дураках лучшего лейтенанта выпуска, окончившего военное училище с красным дипломом и кучей благодарностей в личном деле. А на деле все так и обстояло. Что он принял за начало ломки строптивого объекта, оказалось надувательством, спектаклем, предназначенным для него лично.


Радуясь скорой победе, он немного расслабился и несколько упустил из вида строптивца, и эта хитрая деревенская сволочь, воспользовалась моментом, преподав капитану Шалмину важнейший в его жизни, урок. Теперь он научен горьким опытом и подобной ошибки не повторит впредь, осознав, чем она чревата.


Закончилось противостояние весьма печально для капитана Шалмина, с недавних пор и не капитана вовсе, а в лучшем случае лейтенанта. О дальнейшей карьере, честолюбивому офицеру можно было забыть на ближайшие несколько лет. Карьеру придется начинать заново, с лейтенантских звездочек. Звездопад с погон только начинается, и продолжаться может до тех пор, пока не останется на них по одной маленькой звездочке. Когда с должности начальника тюрьмы, скатится в начальники отряда. И все из-за того, что он недооценил, умеющую так хорошо притворяться, деревенщину.


В то время, когда строптивец стал спокоен и тих, перестал горланить дурацкие песни, и высказывать в имеющей уши камере крамольные мысли, сочинять похабные частушки в капитанову честь, все и случилось. Шалмину казалось, что заключенный Халявин сломался, безропотно подчиняясь правилам, которые он раньше старательно игнорировал, за что и просидел большую часть срок безвылазно в ШИЗО. Но это оказалось лишь видимостью. Шалмин, глядя на ставшего на путь исправления зэка, искренне верил в то, что пройдет несколько дней и он приползет к нему на брюхе, и станет лизать пыль у его ног, моля о пощаде.


И тогда он в полной мере насладится его унижением. Заставит деревенщину жрать грязь с сапог. Унизит публично, перед всей тюрьмой. Он лично опустит его, превратив во всеми презираемого петуха. А когда ему наскучит забава наблюдать за опущенным, даст команду охране, которая с удовольствием шлепнет надоевшую начальнику игрушку при попытке к бегству. На которую, ничтожный червь с раздолбанным дуплом, никогда не решится, смирившись со своей участью, весь оставшийся срок влачить убогое, петушиное существование.


Как жестоко он ошибался, как ловко напускным смирением обвел его Халявин вокруг пальца. И в момент его торжества, гнусный зэк, нанес удар такой силы, от которого, трудно будет оправиться. Чтобы ему прийти в чувство, восстановиться в звании и должности, потребуются годы. Если, конечно, на его жизненном пути не встретится благодетель в лампасах, вроде генерала Саитгалеева, посредством возможностей которого, при помощи собственной аппетитной задницы, он вновь пробьет дорогу на самый верх.


Но, увы, жополюбы, вроде генерала Саитгалеева, встречаются нечасто. Как правило, сладостным пороком, страдают престарелые полковники из свиты, которым никогда не стать генералами. Можно подставить задницу какому-нибудь генеральскому заму, имеющему влияние на шефа, лишь бы это пошло на пользу дела, принесло дивиденды в виде дождя из звезд на погоны и теплого местечка где-нибудь в управлении. Уютный кабинет, бумажная работа и возможность хоть иногда отдаться во власть обожаемого порока, все, о чем мечтал Шалмин Максим Олегович.


Но с мечтой об уютном кабинете можно распроститься на неопределенное время, как и с очередной звездой на погоны. Более того, они уже начали падать с капитанских погон. И если он в самое ближайшее время не добьется положительного результата, процесс облетания звезд с погон, может только усилиться, приняв катастрофические размеры.


И вся эта муть произошла по вине деревенщины. Теперь, когда было уже слишком поздно и подобная возможность безоговорочно упущена, он не раз сожалел о том, что решил идти до конца, в деле облома строптивца. Нужно было просто отдать команду охране прихлопнуть гаденыша, как таракана. И уж будьте уверены, охрана бы с удовольствием, и без промедления исполнили такое поручение. И на первой же порубке в лесу, они бы забили его неизменную песенку, свинцом в глотку, заставив замолкнуть навеки. Ну а затем обычная процедура, составление акта, опрос свидетелей, которые видели лишь то, что желал видеть капитан Шалмин, и по окончании сдача дела в архив. Обычная попытка побега, которых было совершено немало, и все они закончились одинаково плачевно, для решившихся на побег заключенных.


Хотя, если говорить начистоту, никто и не пытался отсюда бежать, ибо побег изначально был обречен на провал. Даже если минует беглеца пуля охраны, плотной массой рассредоточившейся по лесу, что само по себе было невероятным, то его доконает лес. Чтобы решиться на подобное, одного желания убежать мало. Нужно хорошо знать окрестности, чтобы избежать опасностей, что во множестве таит для одинокого беглеца таежный лес. Нужно прекрасно знать лес, чувствовать его каждой клеточкой тела, чтобы выжить. Чтобы пройти сквозь раскинувшийся на сотни миль во всех направлениях лес, и живым выбраться из него.


Не зная леса, решиться на побег мог лишь душевнобольной, или самоубийца. Но для подобной категории заключенных, были более простые пути, проторенные множеством арестантов.


Сумасшедших забирали из тюрьмы с завидной регулярностью, увозя в районный центр на казенной машине, где им и предстояло провести остаток жизни в специализированном медицинском учреждении, под присмотром обученного персонала. Знающего, как за три дня сделать дебила и шизофреника из изощренного симулянта. Человек, попавший в руки советской психиатрии, добровольно или по принуждению, оставался в этой системе навсегда. Обратной дороги не было. Об этом знали все, даже враждебные западные голоса, которых иногда, украдкой, слушал тюремный начальник.


Для безумцев, решивших посчитаться со ставшей невыносимой жизнью, было два варианта обретения желанного покоя и умиротворения. По-тихому приладить ночью в камере веревку, шнурок, или кусок бечевки, и тихо, без шума, удавиться. Проснувшиеся утром сокамерники обнаружат удавившегося зэка и передадут труп властям. И снова протокол, допрос свидетелей. Дело завершено, подшито и отправлено в архив, а тело несчастного на тюремное кладбище, вольготно раскинувшееся в сотне метров от кирпичных, зарешеченных окон тюрьмы.


Любой желающий мог подтянуться и сквозь забранное решеткой окно, взглянуть на скорбный мир унылых крестов, раскинувшийся за стенами тюрьмы. Взглянуть на него и задуматься о бренности земного существования, о том, как все-таки хорошо, уметь держать язык за зубами.


Из повесившихся лишь малая толика была тех, кто спятил на самом деле, сломался и решил покинуть мир, жизнь в котором стала невыносимой, потеряв всякий смысл. Основной процент обнаруженных поутру трупов, ушел из жизни не совсем добровольно. Более того, зачастую категорически не желая и не приемля подобного решения проблем.


Это были, как правило, стукачи, что докладывали начальству обо всем, что происходит в камере и за ее пределами. Подобные люди становились глазами и ушами тюремной администрации, и добросовестно стучали на сокамерников, купившись на посулы условно-досрочного освобождения. Но до желанного освобождения никому дожить не удавалось. Быть может где-то, и существовали исключения из неписаных правил, но в зоне, где отбывал наказание Халявин, подобных исключений точно не было. Каким бы хитрым и изворотливым не был ментовский осведомитель, рано или поздно, он на чем-нибудь прокалывался, обнажая гнилую душонку. И жить ему оставалось одну ночь, и эта ночь становилась самой длинной, и мучительной в жизни. И смерть являлась к нему не в виде ужасной костлявой старухи с косой, а в образе пленительной девы, пришедшей избавить его от мучений.


Стукач даже и не подозревал о том, что разоблачен. Он продолжал прислушиваться к разговорам, сортируя и откладывая в памяти факты, которые могут заинтересовать здешнего опера, свидания с которым втайне от всех, происходили регулярно. И сегодняшний день для него очень удачный, ведь вокруг шепчутся о побеге, и бунте против властей. Он прекрасно помнит лица сокамерников, их речи, и что конкретно каждый из них говорил. Тюремный опер будет доволен полученными сведениями, он обязательно заслужит его похвалу, а значит срок грядущего освобождения сделает прыжок длинною в несколько месяцев в сторону желанной свободы.


Довольный услышанным, наушник отходил с безразличным видом прочь, внутренне ликуя и потирая руки в предвкушении. Ложился в постель, едва сдерживая переполнявшую его радость. И еще долго потом ворочался и не мог уснуть, в сотый раз, прокручивая в голове грядущий разговор в оперчасти, снова и снова раскладывая по полочкам речи сокамерников, преисполненные крамолы. И плевать на то, что некоторые из заключенных неплохие ребята, и тоже мечтают побыстрее выбраться отсюда. За свой базар они могут получить солидный довесок к сроку, настолько приличный, что в здешних условиях, он запросто может превратиться в пожизненный. Зато его собственный срок стремительно уменьшается.


Остается лишь ворочаться в постели в ожидании желанного сна, который по мановению волшебной палочки, перенесет его в завтрашний, судьбоносный день. А сокамерники все шепчутся, никак не угомонятся. Но ничего, уснут сморенные сном и они, для некоторых из заговорщиков, завтрашний день может стать последним в тюремной жизни. Это как решит проведавшее об их планах тюремное начальство. Но, как правило, в подобных случаях реакция была одинаково предсказуема. Тюрьме одинаково не нужны ни заговорщики, ни беглецы, ни бунтари. С такими типами боролись радикальным способом, выкорчевывая из жизни, как сорную траву. Следующей ночью в камере станет значительно тише и просторнее.


Убаюканный подобными мыслями, стукач отходил ко сну, что должен перенести его в желанный завтрашний день. Легким и прекрасным был его сон, так светло и радостно было на душе у привыкшего к предательству человека. Он мирно спит на шконке, широко раскинув руки во сне, улыбаясь чему-то своему. И витала его душа где-то далеко-далеко, на краткое время сна, вырвавшись из опостылевшей и тесной оболочки, именуемой человеческим телом. И было ей хорошо, и вольготно, и нипочем ей были ни тюремные стены, ни крепкие решетки, ни высокие заборы, опутанные колючей проволокой, по периметру угрюмого казенного заведения.


Но черной рукой душа была схвачена, и грубо вколочена в возлежащую на шконке плоть. Сотканная из серебра и света, хрупкая паутина сна была бесцеремонно разорвана, чьими-то грубыми руками. Вопль, готовый вырваться из груди, замер, забулькал, захрипел в горле, зажатый чьими-то руками.


Остатки сна мгновенно покинули спящего, глаза испуганно открылись и наполнились ужасом, а в мозг пришло понимание. Его держали, ему зажимали рот те, чьи речи вчера, с таким удовольствием он слушал, на чьих костях хотел вытянуть счастливый билет скорого возвращения домой. Понимание было полным, ужасным настолько, что хотелось орать благим матом, биться об стену головой, ломиться в наглухо запечатанную, толщиной в добрый десяток сантиметров, кованую дверь.


Случилось ужасное, жизнь его повисла на волоске, и нужно спасать ее любым способом. Нужно бежать, ломиться в наглухо запертую дверь, орать благим матом, сделать все возможное и невозможное, чтобы привлечь внимание тюремной охраны. Попасть под кулаки и дубинки охранников, загреметь в ШИЗО, но главное выжить.


Ни малейшей надежды на жизнь не видел он в глазах схвативших его зэков. Лишь немое злорадство в предвкушении потехи. И он прекрасно знал, что это будет за потеха, и от подобного знания хотелось выть, биться головой о стену. Размозжить голову, расстаться с жизнью, последние часы которой обещают стать вереницей нескончаемого кошмара.


А затем руки, что держали его и зажимали рот, пришли в движение. Тело его, оцепеневшее от ужаса и бессилия, сброшено со шконки и поставлено в позу раком. Он чувствовал, как чьи-то руки стягивают с него штаны вместе с трусами. Мгновение спустя, дикая боль в заду, раскаленным железом обожгла мозг, заставив рот раскрыться в отчаянном крике. Но лишь на долю секунды родился крик и тотчас угас, так как рот был занят. Чей-то огромный, волосатый и вонючий хрен, заполнил его без остатка, и заходил туда-сюда, в такт члену, буравящему задницу.


Пара ударов по печени и почкам, оборвали отчаянную попытку сопротивления. Он стоял, раскорячившись, ничего не соображая, бессмысленно таращась в пустоту, принимая в себя с обеих сторон, все новые и новые члены. И каждый, пристроившийся к нему человек, не забывал, удовлетворив свою похоть, пару раз от души врезать гнусному петуху, пидору на одну ночь. Ибо до утра ему не суждено было дожить, это прекрасно знали все, и в первую очередь он сам. Но ему уже все было безразлично. Его рассудок был в полной отключке, а тело безвольно повисло в руках терзающих его сокамерников.


И лишь под утро, когда все желающие прошлись через задницу и рот ментовского стукача, а самые озабоченные и не по одному разу, для него все было кончено. Оставлять стукача в живых, значить повесить на себя новый срок и немалый, за групповое изнасилование. Оставалось одно, — удавить наушника, в этом случае им ничего не будет. Слишком хорошо были известны в тюрьме методы, которыми вершилось здешнее правосудие.


Утром стражи порядка, брезгливо выволакивали из камеры повешенного, со следами жестокого избиения, зверски изнасилованного зэка и отправляли на тюремное кладбище, где без лишней волокиты, предавали мертвеца земле.


Немного досадуя о потере стукача, опер вызывал на допрос его сокамерников, заранее зная ответ, делая это лишь для отчета. Никто ничего не видел, и не слышал. Все спали как убитые, а в камере было так тихо, что слышен был писк одинокого комара, залетевшего в камеру, в поисках человеческой кровушки. И ничего ночью не происходило, и о каком таком избиении и изнасиловании им рассказывает гражданин начальник, непонятно. Все было благопристойно и чинно в камере, как обычно. И если кто-то решил ночью удавиться, так это его проблемы.


Ну и что из того, что он был осведомителем у опера? Это лишь объясняет причину случившегося. Просто в одну из ночей, наушнику стало мучительно стыдно за свое мерзкое ремесло. Он вдруг осознал, как нехорошо закладывать товарищей по несчастью, с которыми хлебал баланду из одного котла. Понимание эдакой гнусности было настолько полным, что у человека просто не выдержали нервишки, замучила его совесть в конец, вот и наложил на себя руки. Все гражданин начальник обстояло именно так и не иначе, и не было в камере беспредела.


Подобное дело было бесперспективным. Об этом знал и следователь, ведущий дело, и зэки, проходящие по нему в качестве свидетелей. В рекордно короткие сроки дело закрывалось, в связи с отсутствием состава преступления, и сдавалось в архив. Спустя пару дней, о случившемся забывали. В камере радовались, что избавились от очередной суки. Опер был доволен, что в ходе допросов, взамен выбывшего по причине внезапной кончины стукача, обзавелся новым осведомителем, горящим желанием сотрудничать с администрацией, в надежде на условно-досрочное освобождение.


И что самое смешное, каждый новый стукач считал себя гораздо хитрее неудачника предшественника. Уж он-то никогда не попадется, ни намеком не выдаст своего сотрудничества с властью, без особых проблем доживет до досрочного освобождения. А когда откинется отсюда, и сокамерники узнают об его наушничестве, ему будет насрать на них, ведь он на свободе, а они продолжают гнить за колючей проволокой. И у многих впереди долгие годы, добавленные к сроку, не без его участия.


Примерно на такие речи покупался очередной кандидат в стукачи, тем более, когда опер намекал на дюжину удачливых предшественников, покинувших досрочно это гиблое место. Результатом их скорого возвращения домой, стало честное служение на благо тюремной власти, в лице оперативной части. И очередной наушник, окрыленный радужными мечтаниями, включался в работу, стараясь не допускать тех ошибок, на которых погорел его предшественник.


И невдомек ему было, что все, о чем пел вербовавший его опер, не более чем пустая болтовня. И что ни один из стукачей, не покинул досрочно угрюмых, казенных стен. Если они уходили отсюда раньше срока, то только мучительным и позорным образом, на который были обречены все стукачи. И даже самые хитрые и изворотливые, ничем не выдавшие себя сокамерникам, считающие дни до обещанного досрочного освобождения. Опер даже называл им конкретную дату, показывал бумагу, подписанную начальником тюрьмы об освобождении, должном состояться буквально на днях.


Выходя от опера, заключенный светился от счастья, представляя какой это будет сюрприз для сокамерников. Вот вытянутся их рожи, когда за ним придут, и вызовут с вещами на выход. А спустя еще пару часов, необходимых для заполнения бумаг, ворота тюрьмы закроются за ним, и дай бог, чтобы навсегда.


С мыслью о приятном сюрпризе, что через несколько дней, преподнесет сокамерникам, стукач покидал кабинет опера, едва сдерживая переполняющую его радость. Если бы он знал о сюрпризе, что приготовил для него опер, радость, переполняющая его, сменилась бы леденящим ужасом. И он бы не направлялся в камеру, а мчался бы сломя голову в самый темный угол. Он бы из собственной робы изготовил и затянул на шее петлю. И это было бы для него единственным выходом.


Но, хитрый и удачливый стукач, остававшийся не разоблаченным долгие годы, настолько уверился в своей исключительности, что забыл одну из главных тюремных заповедей. «Не верь никому!». В первую очередь она касалась представителей власти. Но слишком легко он купился на посулы опера, слишком быстро позабыл одну из основных тюремных заповедей. У него и в мыслях не было того, что человек в погонах, завербовавший его, которому он доверял, вдруг предаст.


Не дело власти отпускать на волю закоренелого, матерого преступника, тем более досрочно.


Осведомителю устраивался сюрприз, приятный для его сокамерников, но не для человека, которому он предназначался. Во время очередной беседы со стукачом, последней для него лично, за тонкой перегородкой, разделяющей кабинет следователя от соседнего помещения, сидела парочка тюремных авторитетов, специально вызванная в оперативную часть, по такому случаю.


Слушая речи, опера с осведомителем, они могли убедиться в том, что это не оговор конкретного человека, а настоящая, правда. И чем дольше скрывался от сокамерников ментовский стукач, тем жестче и изощреннее, была его смерть, которая не заставляла себя долго ждать. И опер, сдавший зэкам ставшего ненужным стукача, прекрасно знал, из какой камеры нужно будет поутру извлекать изувеченный, с разорванной задницей и выколотыми глазами, отрезанными ушами и языком, труп.


На некоторое время в камере наступал покой, пока вновь среди заключенных не находился мудак, готовый ради досрочного освобождения на все, даже на сотрудничество с администрацией. Эти темные людишки своими дремучими мозгами не могли понять, что нет здесь досрочного выхода на свободу, ни через побег, ни через стукачество. И хорошо, если ты когда-нибудь вообще выйдешь из этих стен живым. Здесь очень легко схлопотать за провинность солидный довесок к сроку, который превратит невозможное существование, в просто немыслимое.


Самыми опасными противниками были люди, которые понимали это и старались не делать лишних движений, чтобы не привлечь к себе излишне пристального внимания властей. К категории людей, знающих слишком много, принадлежал заключенный Халявин, дерзнувший бросить вызов главному тюремному начальнику. Обвел его вокруг пальца, одурачив как сопливого пацана. И когда капитану Шалмину показалось, что осталось еще чуть-чуть, чтобы окончательно сломать строптивого зэка, случилась такая неприятность, которую он не мог представить себе даже в страшном кошмаре.


Заключенный Халявин бежал. И хотя это невозможно было в принципе, но он сделал. На очередной из порубок, ему удалось бежать, попутно уложив топором двух охранников. И все это на глазах множества свидетелей. Зарубив одного охранника, Халявин завладел его оружием. Как он сумел подобраться к нему настолько близко, что смог воспользоваться топором, в этом предстояло разобраться следствию. Сейчас этим занимается, приехавшая из столицы комиссия по расследованию ЧП случившегося на зоне.


Завладев оружием охранника, Халявин, не смотря на приличную комплекцию, шустро скользнул вглубь леса, не обращая внимания на крики и пальбу за спиной. Один из охранников, молодой и зеленый, горящий желанием отличиться перед начальством, кинулся вдогонку за убегающим зэком. На что он надеялся? На очередной отпуск домой, или медаль на геройскую грудь, неизвестно. Но зато доподлинно известно то, что не получил он ни того, ни другого. Настырного преследователя ожидала совсем иная награда.


Приказывая беглецу вернуться, он кинулся за ним вглубь леса, стреляя вдогонку. Халявин обернулся всего лишь раз, задержался на мгновение, глядя сквозь прорезь прицела на мелькающую среди деревьев фигуру преследователя, и нажал на курок.


Далее по лесу он шел один, никем не гонимый. Лес хоть и был незнаком ему, но не был органически чужд. Человеку, всю жизнь прожившему в лесу, не составляет труда в нем сориентироваться. Всего минуту потребовалось беглецу, чтобы определить примерное направление, в котором находится Шишигино и на основании этого наметить маршрут движения. Едва с этим было покончено, Халявин зашагал вперед уверенным шагом человека, для которого лес дом родной. Спустя несколько минут он был далеко от места, где остался лежать бездыханной грудой его преследователь.


Вместо отпуска на родину и медли на грудь, получил иную награду, о которой он и не помышлял, бросившись догонять вооруженного зэка. Теперь эта награда останется с ним навсегда. Аккуратная дырочка во лбу, оставленная пулей, и развороченное, кровавое месиво на затылке, на месте выходного пулевого отверстия.


Ощутимый удар по лбу, отбросил его назад на несколько метров. Так и застыл он на усыпанной еловой хвоей земле, лежа на спине, широко разбросав в стороны руки, удивленными глазами василькового цвета, всматриваясь в небесную синь. Таким нашла его посланная по следам беглеца поисковая группа с собаками.


2.2. Загнать зверя в ловушку


Несколько часов потребовалось Шалмину, чтобы собрать группу. Сразу он не смог начать преследования, опасаясь бунта заключенных. Став свидетелями удачного побега, они оживленно обсуждали уведенное, побросав инструмент. Они с восхищением и завистью поглядывали на лес, где исчез один из их товарищей по несчастью. Они слышали автоматные очереди и ответный одиночный выстрел, после которого все стихло. Они сделали определенные выводы и заблестевшими глазами осматривались по сторонам.


Охрана попятилась, ощетинившись автоматами на зэков, готовых в любой момент взбунтоваться. Охрана была готова по приказу начальника залить поляну кровью, дабы подавить бунт в зародыше. А заключенные шумели и матерились все громче, завидя направленные на них автоматные стволы, не имея возможности, кинуться в лес за более везучим товарищем. Раз нет возможности бежать, нужно помочь тому, кому удалось это сделать. И они помогали ему, как могли. Охране потребовалось несколько часов, чтобы разогнать шумящую уголовную толпу по камерам, пересчитать всех поголовно, чтобы не дай бог, кому-нибудь удалось остаться незамеченным в этой неразберихе. Один беглец это ЧП, два беглеца, ЧП в квадрате.


К счастью для Шалмина, воспользоваться возникшим переполохом и неразберихой, никому не удалось. Слаженными действиями, охрана оттеснила зэков сначала из леса в зону, а затем выдавила их и из тюремного дворика, разогнав бурлящую человеческую массу по камерам. И хотя все сделано было эффектно, на должном профессиональном уровне, чем мог с полным правом гордиться любой тюремный начальник, капитану Шалмину, было не до восторгов.


Тем самым местом, через которое привык получать удовольствие, он чувствовал, что наступила в его жизни черная полоса. И все благодаря грубой, неотесанной деревенщине, с которой ему вздумалось поиграть как кошке с мышью вместо того, чтобы сразу же прихлопнуть, как назойливую муху.


Пассивный бунт задержал погоню на несколько часов. Еще полчаса понадобилось команде, чтобы вооружиться и экипироваться должным образом. У сбежавшего зэка оказалось несколько часов форы, прежде чем устремились за ним в погоню десяток вооруженных автоматами людей, пара розыскных собак, и капитан Шалмин, собственной персоной.


Тюремный начальник не сомневался в благоприятном для себя и соответственно неблагоприятном для беглеца, исходе погони. Он был уверен в этом. Его мысли занимало другое. Спеша в составе возглавляемой им группы по следам беглеца, он мысленно перебирал в уме тысячу способов мучительной смерти, которой он предаст сбежавшего преступника. Заставит его заплатить сполна за то, что он, выпускник военного училища с красным дипломом, вынужден сейчас, бросив уютный кабинет, ломиться сквозь лесной бурелом, в поисках бежавшего зэка. Его он обязательно поймает. Всего несколько часов и беглец будет в его руках. Он наверняка, заблудившись в лесу, плутает где-нибудь неподалеку.


Подобными мыслями успокаивал себя капитан Шалмин, ломясь сквозь бурелом дремучего и нехоженого человеком, леса. Но не проходило чувство тревоги, более того, оно нарастало с каждой минутой. И этому была причина, благодаря которой лицо капитана становилось все более сумрачным с каждой пройденной милей. Причина эта заключалась в тонкой стопке бумаг, подшитой в пронумерованную папку. За то время, что потребовалось поисковой группе, чтобы собраться и экипироваться должным образом, он успел прогуляться в оперативную часть и ознакомиться с личным делом строптивого зэка.


Его никогда не интересовала судьба конкретного зэка, кто он, откуда, за что сидит. Ему было достаточно того, что перед ним нарушитель советских законов, с которым он должен бороться самым решительным образом, чтобы годы, назначенные зэку для исправления, не показались раем. И он делал все для того, чтобы превратить жизнь вверенного контингента в ад, многолетний срок в бесконечную, мучительную вечность. И нужно признать, что он весьма в этом преуспел. Это во многом благодаря именно его стараниям, гремела по стране слава об этой тюрьме, как одном из самых строгих учреждений исправительной системы, попасть в пределы которой, страшились даже закоренелые рецидивисты.


До сих пор, все у него получалось. Даже самые отъявленные мерзавцы и негодяи, ломались как спички, под его чутким руководством. Не было у него серьезных ошибок и осечек вплоть до этого дня. Хотя он и раньше допускал ошибки, но они сходили ему с рук. Главной ошибкой было то, что он ненавидел и презирал вверенных на исправление, людей в арестантских робах. Считал их ни на что не годным быдлом. И в этом жестоко просчитался. Понимание роковой ошибки пришло сегодня, за несколько минут до начала погони, когда он листал личное дело беглого заключенного Халявина, уроженца села Шишигино.


Мужичок то оказался не так прост, как он думал. И что хуже всего, настоящий лес он видел не на картинке в книжке, как большинство осужденных. Самое поганое в том, что он родился, и прожил всю жизнь в лесу, знал все лесные тропки-дорожки, зверье, обитающее там, опасности могущие поджидать в лесу одинокого путника. И поэтому надеяться на то, что он заплутает в лесу, и будет ходить кругами, не стоило. Беглец прекрасно ориентируется в лесу, и будет придерживаться выбранного направления. Не грозит его здоровью и встреча с диким зверем. Исходя из данных досье на данного субъекта, тот в бытностью свою на свободе, был отличным охотником и следопытом, лучшим в районе. Сложно было ожидать от человека, прекрасно знающего лес и населяющее его зверье, что он совершит какую-нибудь глупость, что позволит лесу убить его.


А это значит, что погоня не обещает стать легкой прогулкой, на которую, судя по выражению на лицах, настроились возглавляемые им люди. Поэтому с каждым пройденным километром, все сумрачнее и неприветливее становилась рожа тюремного начальника, на фоне довольных физиономий подчиненных.


Собаки резво взяли след и уверенно шли по нему, не петляя и не отклоняясь в сторону. В этом были, как положительные, так и отрицательные моменты. Положительный был в том, что беглец оставляет четкий, уверенный след, по которому они рано, или поздно, но обязательно на него выйдут. Отрицательный в том, что беглый заключенный прекрасно ориентируется в лесу. Поимка беглеца, если таковая случится, не станет легкой и увеселительной прогулкой, на которую настроились его люди. И что даже при благоприятном для них исходе, идти придется по следам не час, и не два, а гораздо больше. Не стоит забывать и о том, что в запасе у беглеца четыре часа, которые он явно не намерен тратить на разные глупости, вроде бесцельного блуждания по лесу. Человек он привычный и многокилометровые переходы по таежному бурелому, для него не в диковинку.


Сориентировавшись по компасу и карте, капитан Шалмин пришел к выводу, что путь заключенного пролегает в направлении Шишигино, до которого по прямой, немногим более 300 миль. От мысли о том, сколько предстоит ломиться сквозь бурелом, сводило скулы, а ноги начинало ломить в предчувствии изнурительного марша.


По прошествии нескольких часов, они уже не мчались по лесу, подобно своре гончих псов, взявших след красного зверя. Сперва их бег перешел на быстрый шаг, затем уменьшился до уровня нормального, а к вечеру они плелись, с трудом переставляя ноги, проклиная проклятый бурелом, и беглого зэка. Теперь уже не только капитан Шалмин, но и вся команда, поминала беглеца последними словами, и каждый придумывал пытку, достойную бежавшего зэка. Объяви сейчас капитан Шалмин конкурс на самую изощренную и мучительную для беглеца смерть, он был бы приятно удивлен многообразию фантазии подчиненных ему людей.


Сам он, ближе к вечеру, окончательно определился с тем, какой из смертей предаст беглого зэка Халявина. Сперва слегка, для разминки попинает, превратит ребра в кровавое месиво. И только потом, отведя душу, приступит к основной части наказания. А оно будет жестоким и главное, публичным. Пускай все видят, что станет с тем, кто дерзнет бросить вызов капитану Шалмину. Пусть смотрят и ужасаются, чтобы в дальнейшем в их тупых мозгах даже мысли не возникало о побеге и неподчинении.


Тем временем стемнело. Еле передвигающие ноги люди, то и дело бросали на начальника вопросительные взгляды, ожидая, когда прозвучит команда на привал. А он продолжал гнать их вперед без остановки, хотя и сам брел с заплетающимися ногами, то и дело, спотыкаясь в надвигающейся мгле, не переставая ругаться сквозь зубы. И лишь когда в лесу наступила тьма кромешная, и впереди ничего не было видно на расстоянии вытянутой руки и дальнейшее движение потеряло смысл, он дал команду остановиться.


Сил разжигать костер и готовить пищу не оставалось, даже мысль о еде, не пришла в голову смертельно уставшим людям. Едва головы коснулись брошенных на землю рюкзаков с припасами, они тотчас же погрузились в сон, глубокий и темный как омут. Люди были измотаны до предела. Прогулка, обещавшая стать легким развлечением, обернулась сущим кошмаром.


Руководствуясь принятыми в подобной ситуации правилами, ему надлежало выставить часовых, распределить время несения службы и отдыха. Но, глядя на людей, измотанных до предела, он только махнул рукой, отмахиваясь от инструкций. Пусть отдохнут, иначе ему будет невозможно поднять их завтра.


С мыслями о том, что сейчас для сбежавшего зэка наступило, пожалуй, самое благоприятное время в плане возможности оторваться от назойливых преследователей, капитан Шалмин погрузился в сон. С тем, чтобы проснуться с первыми лучами солнца. Даже если видимость будет чуть больше метра, он поднимет людей на ноги. Уговорами, пинками, затрещинами, но он погонит их вперед. Они обязательно поймают беглого зэка, чего бы им это не стоило.


Пока они спят в ожидании нового дня и продолжения безумной гонки, у Халявина есть прекрасная возможность избавиться от них навсегда. Нужно лишь подкрасться незамеченным и перерезать глотки сонным и беспомощным людям. Оставалась надежда только на собак. Они хоть и спали, но совсем не так, как люди. Сон их был чуток. Они то и дело прислушивались к шорохам и звукам, раздающимся в лесу, поводя ушами, выискивая в массе звуков тот, что может сулить опасность. Время от времени, словно не удовлетворившись не прекращающейся ни на миг прослушкой леса, одна из пришедших с людьми собак, поднимала голову и осматривалась по сторонам, принюхиваясь и поводя ушами. Не обнаружив ничего предрассудительного и опасного в окружающем мраке, она успокаивалась, и, опустив голову на лапы, вновь погружалась в чуткий сон.


Отмеренное капитаном Шалминым время, пролетело словно миг. Людям казалось, что они еще и уснуть то толком не успели, как их будят и вновь гонят вперед, сквозь еле различимый в предутренней мгле, лес. Они поднимались вяло, нехотя, большинство лишь благодаря пинкам и затрещинам тюремного начальника, которые он щедро раздавал направо и налево, стремясь побыстрее привести людей в чувство. Он чувствовал, что беглый зэк где-то рядом, и если они немного поднажмут, то быть может, уже сегодня закончится эта изнурительная и изматывающая гонка. И поэтому он не скупился на тумаки, стараясь расшевелить людей для их же блага.


......Собаки быстро взяли след и резво затрусили вперед, уткнувшись носами в землю, не останавливаясь и не петляя. Все говорило о том, что они уверенно идут по следу, который, судя по их поведению, довольно свежий. Вскоре собачки побежали шустрее, заставляя шевелиться и людей. Это могло означать только одно, сбежавший преступник где-то совсем рядом, собаки чувствуют его присутствие.


Собачья уверенность передалась и людям. Лица разгладились, в глазах появилось то хищное выражение, что было в начале погони и казавшееся навсегда исчезнувшим, спустя пару часов блуждания по лесу. Они вновь были командой, сплоченной и уверенной, с четко определенной задачей, которую обязаны выполнить любой ценой, и они с ней справятся. Возьмут живьем беглеца, особо опасного рецидивиста, на счету которого помимо побега, еще и двойное убийство представителей закона.


Будь это убийством заключенных, наказание за подобную провинность было бы минимальным. Всего лишь пара-тройка лет к назначенному ранее судом сроку. На заключенных, которых никто, и в первую очередь начальник тюрьмы, не считал за людей, всем было наплевать. Чем больше изничтожат они друг друга, тем лучше. Меньше человеческого отребья выйдет на свободу, а значит на воле будет спокойнее.


Но нынешняя ситуация была иной, в корне меняя все дело. Он отправил в мир иной, угробил не зэков, а охранников, представителей закона. Еще вчера они вместе обедали в столовой, болтали о пустяках, делились планами на жизнь и вдруг, в одночасье, их не стало. Лежат они теперь на старинном сельском кладбище, и скромные памятники с пятиконечными звездами на вершине, высятся на месте их последнего пристанища. Не зазвучит более в караулке их смех, и не дождутся детишки, прихода с работы папани. И льют слезы бабы и дети, лишившиеся мужей и кормильцев, ставшие вдовами и сиротами, из-за сбежавшего негодяя. И бежит он сейчас через лес, спасая собственную задницу от заслуженного наказания. За свои поступки нужно платить, и цена за двойное убийство, будет соответственной.


И когда до поимки сбежавшего зэка, судя по поведению собак, осталось чуть-чуть, мысль об окончательной расплате с беглецом, окончательно вызрела в голове капитана Шалмина. В голове созрел и план, и место, где будет совершено показательное наказание негодяя, осмелившегося нарушить все писаные и неписаные человеческие законы.


Он заставит перенести из леса в тюремный дворик один из тех здоровых муравейников, что часто встречались на пути во время погони. Он даст команду постоянно шевелить, будоражить привезенную из леса кучу, жилище муравьев для того, чтобы они были чертовски злы и набрасывались на все живое. Он прикажет, прямо по центру муравейника вбить обильно смазанный жиром кол, который послужит своеобразным насестом для беглого зэка. На этом колу ему и предстоит закончить свою ничтожную жизнь. Он примет смерть самым позорным на зоне образом, через жопу, при скоплении разношерстной, арестантской братии.


Он выгонит их из камер, едва забрезжит рассвет, выстроит в тесном тюремном дворике, где и будет происходить экзекуция. Он заставит их смотреть. Он вдолбит в их тупые головы, что ожидает человека, дерзнувшего нарушить тюремные законы, рискнувшего покуситься на жизнь и здоровье сотрудников. Пускай облаченное в арестантскую робу быдло смотрит и мотает на ус, как в заведении, вверенном на попечении капитану Шалмину, наказывается неповиновение. А чтобы смотрелось лучше, чтобы в голову не пришло дурацких мыслей, утроит находящуюся на вышках охрану, тупыми рылами пулеметов и автоматов, ощерившихся на толпу. Готовых при первом удобном случае, превратить заключенных в кашу, в кровавое месиво. Он их заставит стоять и смотреть, как вершится правосудие над гнусным зэком, дерзнувшим бросить ему вызов.


И плевать на жестокость, за которую не погладят по головке проверяющие из центра. Кто-нибудь из заключенных обязательно доложит высокому начальству о том, что он здесь вытворяет. Но даже если начальство не снизойдет до беседы с заключенными, все равно найдутся доброжелатели, которые расскажут обо всем, с красочными подробностями. Наказания ему в любом случае не миновать. И наказание будет весьма строгим, так что лишний упрек в чрезмерной жестокости по отношению к заключенным, ничего не изменит. А там, кто знает, быть может, найдется среди членов комиссии человек, столь же жестко, настроенный по отношению к зэкам, врагам народа. Быть может он даже придет в восторг от показательной казни, и сделает все, чтобы по возможности смягчить наказание провинившемуся капитану.


О том, чтобы избежать наказания вовсе, не стоило и мечтать. И дело даже не в том, что сбежал заключенный. Ради этого комиссия не потащилась бы в такую даль, чтобы на месте разобраться в причинах побега, и разработать меры по недопущению подобного впредь. Дело в другом. От рук сбежавшего преступника погибли двое сотрудников тюремной охраны. А это уже ЧП союзного масштаба, осложнявшееся еще и тем, что, сбежав, преступник прихватил оружие убитых охранников, и представлял огромную опасность.


Скрыть гибель охранников капитан Шалмин не мог, поэтому и готовился к приезду высокого начальства, которому уже было доложено о ЧП, случившемся во вверенном ему учреждении. Приезд комиссии для разбора полетов должен состояться со дня на день. Чем закончится их визит, неизвестно, но в одном Шалмин не сомневался, влетит ему по первое число. Он чувствовал, как шевелятся звезды на погонах, готовые ссыпаться с них дождем, подобно листве облетающей с осеннего дерева. На дальнейшей карьере можно поставить большой и жирный крест. Даже если ему каким-то чудом и удастся отстоять нынешнее место, то случившееся ЧП, долгие годы будет аукаться самым неприятным образом.


За все заплатит сполна мерзкий зэк Халявин, который где-то рядом. Он выведет его на тюремный дворик голым, на всеобщее обозрение. А затем приступит к процессу, наглядному и поучительному для построенных для просмотра, заключенных. Он лично отрежет гнусному бегунку член и заставит его тут же, этот самый член сожрать. Он выколет перочинным ножом наглые зенки, что так часто, вызывающе таращились на него. Он будет наслаждаться медленным течением сукровицы из зияющих провалами, выколотых глазниц. Не спеша, начнет резать ему шкуру на множество мелких лоскутов. А затем, не торопясь, желая продлить удовольствие, начнет эту шкуру сдирать ломтями, обнажая розовое, истекающее кровавой испариной, тело. Он посыплет солью кровоточащее тело, с безумно вытаращенными глазами, с перекошенным от боли лицом. Ничего не соображающего зэка подведут к растревоженному муравейнику, где и водрузят его тело на заботливо вбитый в центр кучи, кол. И под гробовое молчание, глазеющей со всех сторон тюремной братии, взбешенные огромные красные муравьи, набросятся на тело, медленно оседающее на колу. И вместе с воплями, из сведенного спазмами боли горла, будут вырываться ошметки кишок и органов, вывороченных наружу остро заточенным колом.


Он сделает все возможное для того, чтобы не дать Халявину умереть слишком быстро. Он доведет показательное наказание до логического завершения. Заставит беглого зэка испить мученическую чашу до дна. И когда он станет умирать и растрескавшимся языком попросит воды, исполнит эту просьбу. Для этого он заставит его сокамерников, с которыми разберется немного позже, дрочить в кружку, наполнив ее до краев спермой. Именно это угощение вместо воды, собирался он поднести умирающему зэку.


Ну, а чтобы предназначенный для показательной экзекуции объект не отбросил копыта в начале представления, над ним, изрядно поработает тюремная медицина. Доктор под завязку накачает его обезболивающими для того, чтобы объект мучился как можно дольше, но не умер от болевого шока. И тогда беглец до конца изопьет чашу позора и унижения, окунется в фантастический океан боли, что уготован ему мстительным капитаном.


Его телу, издохшему и начинающему подванивать в осенние теплые дни, надлежит находиться на колу еще несколько дней. Провинившемуся зэку будет поручено дежурить у кола, с начавшим разлагаться трупом, и шевелить палкой муравейник, не давая его обитателям покоя. Заставляя муравьев снова и снова в ярости бросаться на гниющее тело. И лишь когда на колу останется висеть лишь начисто обглоданный скелет с зияющими провалами пустых глазниц, эта часть показательно-воспитательного процесса будет завершена.


Затем он перейдет ко второй части воспитательной работы, где наказуемыми будут сокамерники казненного зэка. Почему не донесли о готовящемся побеге, не воспрепятствовали в осуществлении гнусного замысла. За это они должны ответить, как и за то, что после побега, вздумали бунтовать, давая беглецу шанс уйти подальше. Оттягивая силы тюремной охраны, отвлекая их на себя, не давая возможности броситься за беглецом. Из-за их неповиновения, потеряно столько драгоценного времени, результатом чего стала многодневная, изматывающая погоня.


Сбитых ног, сорванного дыхания, ночевок на холодной сырой земле он им не простит. Их ждет наказание, пусть и не смертельное, но не менее страшное и поучительное.


Сперва они поживут в карцере, где их будут ежедневно и еженощно дубасить молодцы из охраны, проведшие несколько дней и ночей в лесу, в поисках беглого зэка. Они-то хапнули горя побольше, нежели он. Он хоть и был педерастом, но окончил военное училище с отличием не только благодаря привлекательной и безотказной заднице, всегда благосклонно оттопыренной в сторону начальства. Кроме премудростей извращенного секса, его научили многому полезному его наставники, всегда относившиеся благосклонно к смазливому и понятливому, чернявому юноше, всегда готовому ради учебы к дополнительному общению с учителями.


Задница ему, конечно, изрядно помогла в процессе получения красного диплома, но побегать и пострелять, ему все-таки пришлось, не меньше прочих курсантов. К подобного рода пробежкам, что порой затягиваются на несколько суток, с ночевками на сырой земле, в дождь и непогоду, когда огонь разжигать строго-настрого запрещено, он за годы учебы привык. Не раз учителя устраивали подобные вылазки на природу, тренируя силу воли, выносливость у будущих офицеров. Вот только к чему ему все это. Родной кабинет куда как приятнее непролазных лесных дебрей, кишащие всякой мерзостью. Охранникам, отправившихся на поимку беглеца под его началом, которым все это в диковинку, не позавидуешь. Они не рассчитывали на подобные нагрузки. И если в начале гонки они торопились, буквально летели от едва сдерживаемого возбуждения, а глаза их горели огнем, то к вечеру все переменилось. Жестокое разочарование ожидало их. Легкой прогулки не получилось, более того, она превратилась в многодневное, изматывающее действо. К вечеру их глаза потухли, они едва волочили ноги, с трудом переставляя их, пробираясь сквозь лесной бурелом, мечтая о привале.


До окончания погони осталось всего ничего. Шалмин был уверен в этом. Люди из тюремной охраны и прежде не отличавшиеся особой любовью к заключенным, вконец возненавидят их, из-за того мерзавца, на преследование которого было истрачено столько сил. Но он готов применить оружие, чтобы не дать подчиненным голыми руками разорвать в клочья ненавистного зэка, когда его все-таки поймают. Он доставит его обратно в целости и сохранности, чтобы прилюдно сделать с ним все то, о чем мечтал лежа на стылой земле бесконечно длинными, стылыми осенними ночами.


Разделавшись с Халявиным, он примется за его сокамерников, которые не могли не догадываться о готовящемся побеге. И ведь никто не донес тюремному начальству о злонамеренных планах заключенного. Значит, они с ним заодно, а стало быть, и наказание должны понести вместе с ним. Пускай оно будет менее суровым, нежели у главного виновника, но не менее поучительным. Пусть все знают, как карается преступное молчание, и делают для себя выводы. Он научит их докладывать обо всем подозрительном, даже если сокамерник просто не так вздохнет, повернется, или пернет во сне.


Построит вверенный ему контингент в тюремном дворе, под прицелом автоматов и пулеметов охраны, и приступит к публичному наказанию сокамерников сбежавшего, ныне казненного зэка. К тому времени бравые парни из охраны поработают над ними. Количество сломанных ребер, выбитых зубов, синяков и ссадин на их телах, в совокупности будут неисчислимы. Физически они будут сломлены, измождены до предела. Условия содержания и скудный рацион изолятора, довершат процесс надлома угодивших туда людей. После карцера, обычная камера покажется пятизвездочным отелем.


Но на этом уготованный для них сюрприз не кончится. Он разрушит их сплоченный коллектив. Чего-чего, а камер в тюрьме предостаточно. Расселит каждого в отдельную камеру, лишив привычного окружения. Но и это еще не все. Через своих людей распустит по тюрьме слушок, что все они записались в стукачи, не выдержав испытания изолятором. Как поступают со стукачами, он знал не понаслышке и был уверен в том, что благодаря его стараниям, уже на следующее утро в тюремных камерах встретят рассвет, добрый десяток свежеопущенных петухов. И будут они до конца срока жить возле параши, и ублажать похоть сокамерников, удовлетворять тоску по женскому полу, превратившись к окончанию срока в законченных, пассивных педерастов.


Выйдя из тюрьмы, они навсегда позабудут про баб и будут по привычке, ставшей второй натурой, тянуться к мужикам, чтобы унять свербение в заднице. Советские законы четко обозначили подобное извращенное влечение, отмерив за него реальный срок. А значит добро пожаловать обратно в тюрьму, место, где сбываются самые смелые сексуальные фантазии. Ну, а насчет удовлетворения других фантазий позаботится капитан Шалмин, если ему вновь посчастливится лицезреть выпорхнувших из его курятника петухов. Или кто-нибудь другой, наделенный полномочиями, если петухи облетят его курятник стороной.


Но прежде чем они превратятся в презренных петухов, он сыграет с ними в одну веселую игру. Называется она просто и незатейливо, — съешь муравья. Он заставит их принародно жрать муравьев, тех самых, что в течение недели объедали труп казненного зэка. Того самого, что надумал играть с ним в игры, и навлек беду на товарищей по несчастью. Пусть он, горячо любимый сокамерниками, навсегда останется с ними, посредством муравьев переместившись в их желудки. А кто откажется их жрать, или просто поморщится, того ждет смерть. Он даст сигнал охране, наблюдающей за происходящим с высоты пулеметных вышек, окружающих тюрьму по периметру. Он верил в то, что они не раздумывая, с превеликим удовольствием исполнят приказ. И уж будьте уверены, они не промахнутся. Прихлопнут, словно надоедливую муху и посмевшего перечить начальнику зэка, и пару-тройку несчастных, имевших неосторожность оказаться рядом.


Их трупы станут наглядным примером для остальных, после которого не нужны слова и увещевания. Малейшие сомнения покинут их, слетят как ненужная шелуха и это арестантское быдло наперегонки ринется к муравейнику. И упав на колени у подножия кола, с застывшей на нем полусгнившей тушей казненного зэка, горстями захватывая ошалевших от подобного нашествия муравьев, начнут запихивать их в рот, громко чавкая, со счастливыми гримасами, страшась поморщиться от раздирающей глотку муравьиной кислоты, дабы не привлечь к себе внимание, что вполне может закончиться смертью.


Совместными усилиями, спасая собственные шкуры, они сожрут не только всех муравьев до единого, но и от муравейника не останется никакого следа, кроме ощущения тяжести в желудке. Сколько потом их изведется животами, наплевать. Плевать даже на то, что пара-тройка издохнет, отравившись всем тем дерьмом, что они сожрали, спасая шкуру. Их жизни все равно ничего не стоят, как для него лично, так и для государства, чьи интересы он блюдет. Списать в архив еще несколько дел, проще простого.


Он уничтожит не только Халявина, но и добрую память о нем. Заставит зэков вздрагивать от ужаса, при одном только упоминании его фамилии.


Скоро, очень скоро все это произойдет. Собаки уже рвут поводья из рук солдат. Они больше не наклоняют голов к земле в поисках затерявшегося средь жухлой осенней листвы, следа. Они несутся с гордо поднятыми головами, глаза горят хищным блеском, тела подобно натянутым струнам устремлены вперед. Они еще не видят добычу, но чувствуют ее, и ускоряют ход, пытаясь настичь. И если бы не тянущие назад удавки ошейников, не эти медлительные людишки, они бы уже давно настигли добычу, впились зубами в трепещущую плоть.


Капитан Шалмин видел уверенность собак, готовность в любой миг сорваться с поводка и вцепиться в горло убегающего преступника. Ловил он и взгляды вожатых-собаководов, то и дело бросаемые в его сторону. В их глазах он читал вопрос. Когда прозвучит команда, что отпустит собак на волю, дав им возможность в считанные секунды догнать, свалить с ног и разорвать в клочья беглеца.


Он прекрасно читал в их глазах невысказанный вопрос, но никогда не даст на него положительного ответа. Слишком ценен уходящий лесом беглец, слишком много времени и сил, физических и моральных, затратил он на него, чтобы вот так, походя, убить. Нет, он обязательно доставит его живым и невредимым обратно в зону. Он воплотит в жизнь все замыслы касательно его, пришедшие в голову за время ночевок в промозглом лесу. Пусть потерпят еще немного, и беглец будет у них в руках. Обратная дорога будет спокойной и неторопливой, целиком посвященная одной-единственной заботе, доставить в целости и сохранности обратно на зону бесценное сокровище, за которым пришлось погоняться по глухим, таежным дебрям.


Беглый заключенный явно не ожидал от них такой прыти. Он их и в грош не ставил, считая себя лесным человеком. Куда им, избалованным бездельем, тягаться с ним в умении передвигаться по лесу. Он недооценил их. Возможно, они во многом действительно уступали ему и не выдержали бы слишком долго такого темпа. Окажись они одни, в этой глуши, махнули бы на него рукой еще пару дней назад. И возвратились бы обратно на зону, наплетя что-нибудь начальству о его гибели в одном из множества лесных болот.


Но им не повезло дважды, даже трижды. Во-первых, беглец оказался личным врагом начальник тюрьмы, и он просто обязан был лично участвовать в погоне. Во-вторых, гнусный зэчара не просто сбежал, а прихватил с собой оружие убитого охранника. Ради такого дела они бы и сами не повернули назад, пока воочию не убедились бы в его смерти, или бы не поймали беглеца. Окажись он в их руках живой, или мертвый, погоне, был бы положен конец. Только тогда, они могли повернуть вспять, и с чистой совестью взглянуть в глаза женам и детям, убитых товарищей.


И, наконец, в-третьих. Не попадись они в ненужный момент и ненужном месте на глаза начальству, то сейчас бы сидели себе спокойненько в тепле и покое казенных стен, жрали бы свою пайку и размышляли вслух о перспективах поимки беглого зэка. А эту грязь, холод, сырость, изнуряющую погоню, познали бы другие. Им не повезло тогда, значит должно повезти сейчас. И судя по всему, конец их мучениям совсем близок. Не тот ли, мелькнувший на вершине ближайшей сопки, полосатый человеческий силуэт и есть конечный ориентир в затянувшейся погоне?


Судя по поведению собак, натянувших до предела сдерживающие бег поводки, они были совершенно правы. На мгновение мелькнула на вершине ближайшей, поросшей лесом и кустарником сопки, полосатая фигура и тут же исчезла из глаз, перевалив за ее гребень. В отличие от преследователей, фигура не бежала, шла неспешно, широким, уверенным шагом. Беглец не оглядывался, уверенный в том, что ему ничто не грозит по прошествии стольких дней, что преследовать его отказались даже самые настырные из возможных преследователей.


Это было только на руку, что беглец не подозревал о преследователях. Тем приятнее будет прочесть на его лице ни с чем, ни сравнимое удивление, смешанное с ужасом, когда он поймет, как жестоко ошибался на их счет. Удивление и страх промелькнут в его глазах за мгновение до того, как в ноги вцепятся мертвой хваткой собачьи клыки, а на тупую башку сокрушительным молотом обрушится приклад армейского карабина. Всего лишь за мгновение до того, как разум погрузится во мрак, а башка затрещит от удара, как старый, растрескавшийся колокол.


А когда он очухается и сможет вновь адекватно воспринимать окружающий мир, то увидит глаза поймавших его людей, и прочтет в них приговор, жестокий и окончательный, и горько пожалеет о том, что очнулся.


Осталось еще чуть-чуть. Преодолеть сопку, на вершине которой они заметили силуэт беглеца, и он будет у них как на ладони. От осознания этой мысли у солдат открылось второе дыхание и они, на удивление собакам, смирившимся с человеческой медлительностью, резво устремились вперед, на пути к желанной добыче.


А она рядом, совсем рядом. Она не бежит, не уходит размашистым шагом, внимательно глядя на них сквозь ветви кустов, поджидая преследователей. И нет ничего хорошего в этих глазах. Нет ни тени страха и смятения. Они просто терпеливо ждут приближения собак и людей. Еще миг и глаза взирают на приближающихся, через прорезь автоматного прицела.


На мгновение все как будто остановилось. И лес, и люди, и собаки. Даже легкое дуновение ветра, умерло, не успев родиться. Все застыло в ожидании. А мгновение спустя треск автоматной очереди разорвал хрупкую паутину зачарованной тишины. Все вокруг зашевелилось, пришло в суматошное движение, стремясь наверстать упущенное за время сумеречного покоя.


Взвизгнув от боли, кубарем покатились с сопки вниз, путаясь в поводьях, служебные овчарки. И не успели их тела грузными серыми кулями застыть внизу, как души вознеслись к небесам, к заоблачному собачьему раю. Где нет людей, кровавых погонь, где тишь и благодать, много вкусных косточек и никаких врагов. Никого не нужно преследовать, ни с кем, ни нужно драться. Просто лежи себе спокойно и наслаждайся умиротворением и покоем.


И улетели собачьи души прочь, к небесам, лишь на мгновение, бросив взор на землю, на неприметные, заросшие серой шерстью холмики, покрытые алой, сочащейся кровью. Мимолетное сожаление и позабыв обо всем на свете, они уже мчатся по дороге в рай, той дороге, по которой можно мчаться вечность, не чувствуя усталости.


Грянувшие как гром среди ясного неба, автоматные очереди, унесшие жизни служебно-розыскных собак, ошеломили людей. Они настолько были поражены случившимся, что даже не попытались упасть на землю и вжаться, врасти в нее, спасаясь от обрушившегося на них свинцового ливня. Ничего не соображая, словно зачарованные, продолжали мчаться к намеченной сопке, с вершины которой на них глянула смерть.


Очередь была одна, но очень длинная. Похоже, устроивший засаду зэк, после убийства собак, особо не целился. Он просто выпустил в преследователей очередь, высадив патроны оставшиеся в магазине. Но одно дело, если оружие в руках дилетанта, впервые имеющего с ним дело, и совсем другое, когда в руках у профессионала. Даже не целясь, он одной очередью нанес ощутимый урон преследующим его людям. Обоих собаководов, бежавших впереди основной группы, он уложил наповал. Одному из солдат повезло несколько больше, он остался жив, но был ранен настолько серьезно, что нуждался в срочной медицинской помощи. И каждое мгновение, что он валялся на земле, неловко подложив под себя руки, только уменьшало его шансы на спасение. А его товарищи, слившись с землей в ожидании нового шквала пуль, не спешили на помощь.


Несколько бесконечно долгих минут пролежали они, уткнувшись носами в землю, не смея поднять голову, но очередного свинцового шквала не последовало. И тогда капитан Шалмин приподнял голову и огляделся. Вслед за начальником, начали осматриваться и остальные. В их руках появилось оружие, через прицел которого они рассматривали окружающий мир. Наконец, изрядно поредевший стараниями беглого зэка отряд, стал походить на боеспособное подразделение, изготовившееся к бою.


А схватки, похоже, и не намечалось. Спустя несколько минут капитан Шалмин привстал, а затем и выпрямился в полный рост, продолжая глядеть в направлении смертоносной сопки, готовый в случае малейшей опасности вновь упасть на землю. Зарыться в нее по уши, оставив невидимому стрелку лишь округлую и аппетитную часть тела, на которую так любили западать большие начальники, задницу. Все было спокойно. Похоже, беглец, оценив урон, нанесенный преследователям, решил более не ввязываться в схватку, а спокойно уйти, пока противник приходит в чувство. Возможно, он решил, что преподанный им болезненный урок, остановит преследователей, и они откажутся от дальнейшей погони, позволив ему уйти.


Но если он действительно думал так, то сильно заблуждался. Не такой был человек капитан Шалмин, что скрежетал сейчас зубами от злости, и сжимал кулаки в бессильной ярости над телами погибших. Он и прежде не думал отступать, а теперь и подавно не отступится от намерения, во что бы то ни стало поймать, и доставить на зону беглого заключенного. Тем более он не отступится сейчас, когда к погибшим сотрудникам тюрьмы, добавилось еще двое, и еще один почти не подавал признаков жизни. Вряд ли ему суждено дожить до возвращения. Жить ему оставалось день, от силы два, а затем он умрет. Слишком серьезным было ранение, слишком много потерял он крови.


С ним срочно нужно что-то решать. Проклятый зэк, словно специально оставил его в живых, чтобы доставить капитану Шалмину побольше хлопот. Тащить раненого с собой, значит затормозить продвижение отряда, да и не выдержит организм бедолаги даже размеренного темпа. Оставить его умирать, он тоже не мог. Ведь это солдат, гражданин советской страны, а не какой-нибудь лишенный прав, зэк.


За подобное деяние, он точно пойдет под трибунал. А это лишение погон, и тюрьма. На зоне новости распространяются очень быстро, и ему останется от силы пара дней, чтобы привести приговор самому себе в исполнение, дабы избавиться от неминуемых издевательств и смерти в муках от рук сокамерников, едва они узнают, что за человек попал к ним. Под трибунал капитану Шалмину не хотелось, и поэтому он думал о том, что делать с раненным. И хотя раненый все равно не жилец и возможно доживет последние часы, он, начальник, обязан о нем позаботиться. Быт может потом, при расследовании ЧП, происшедшего во вверенном учреждении, этот поступок зачтется ему в актив, и хоть чуть-чуть, сработает в его пользу.


Вернуться обратно вместе с раненым он не мог. Он не сделал главного, не поймал беглеца, возвращение без которого, теряло всякий смысл. Что он скажет в свое оправдание комиссии, что уже наверняка прибыла на зону и ожидает результатов погони. Только при наличии задержанного зэка, он мог рассчитывать на более-менее благоприятный исход дела. И хотя даже в самом лучшем случае он многое потеряет, но это все же лучше, чем пойти под трибунал. Он будет преследовать беглого зэка до конца.


Оставалось единственное решение в сложившейся ситуации. Он отрядил из группы четверых бойцов, дав им конкретные указания. Им предстояло предать земле тела погибших товарищей, дабы не добрались до них хищные звери, не растащили кости по всей тайге. Отдав последний долг бывшим сослуживцам, им предстояло выдвигаться по направлению к тюрьме, неся раненого. Донесут они его живым, это другое дело, он поступил правильно. Не подкопается ни одна штабная сволочь с большими звездами на погонах.


Оставив назначенных бойцов выполнять поставленные задачи, капитан с парой оставшихся при нем людей, старых и опытных охранников, вновь бросился по следам ушедшего вглубь леса, беглеца. Они не спешили, не мчались по лесу сломя голову, теперь они бы не купились на кажущуюся беспечность преследуемого. Он был опасен, смертельно опасен. И как бы не хотелось Шалмину доставить беглеца обратно в зону в целости и сохранности, чтобы сотворить с ним все то задуманное, он вынужден был отдать приказ. Стрелять на поражение, едва преступник попадет в поле зрения. Взять его живым, или мертвым. И хотя первое было предпочтительно, второе более реально.


Махнув на прощание рукой, они скрылись из глаз оставшихся с раненым товарищей, окунувшись в непролазные лесные дебри. Не видели они, да и не могли видеть того, как разгладились и просветлели сумрачные лица людей, оставшихся отдать последний долг павшим. Каждый в душе благодарил судьбу, и капитана, втравившего их в историю, из которой они не чаяли выбраться живыми. Им был дан шанс вернуться назад к привычной работе и семьям, и они его не упустят, воспользуются им незамедлительно, пока придурок в погонах со звездами не передумал, не потащил их за собой вновь, навстречу смерти, прячущейся в лесу с автоматом в руках.


Они спешили. Наскоро вырыв неглубокие, на пару лопаточных штыков могилы, уложили трупы охранников и закидали их землей и еловыми лапами, нарубленными здесь же, изобразив нечто вроде могильного холма. Отдав долг павшим и прихватив раненого, разместив его на сделанных из еловых лап носилках, они зашагали в направлении противоположном движению небольшого отряда капитана Шалмина. Так и прошли они добрую половину дня без остановок, опасаясь одного, услышать за спиной начальственный окрик, призывающий вернуться обратно.


На первом же привале раненый, отданный им на попечение, умер. В таежном лесу появилась еще одна неглубокая могила, укрытая сверху слоем еловых лап. Невесть, какая защита от хищника возжелавшего полакомиться мертвечиной, но зато красиво! Отдав последние почести очередному ушедшему в мир иной товарищу, они вновь зашагали по направлению к дому.


И хотя их руки были пусты и не обременены более тяжелой ношей, им и в голову не пришло изменить маршрута движения. Им был дан шанс вернуться назад, к семьям живыми, и они не собирались упускать его, гоняясь по лесу за неуловимым и смертельно опасным, вооруженным беглецом. Оружие попало в умелые руки, став опаснее вдвойне. Нужно быть полным идиотом, чтобы продолжать преследование преступника, наглядно продемонстрировавшего им, серьезность своих намерений остаться на свободе.


Капитан Шалмин с бойцами, не помчался сломя голову за беглым зэком. Вооружившись картой, довольно грубой, сделанной когда-то давно одним из искателей золота в здешних краях и руководствуясь ее показаниями, группа капитана умело оттесняла беглеца к одному из болот, которых в это время года в этих местах было в изобилии. Золотоискатель, составивший карту, похоже, так золота и не нашел, но нашел смерть в одном из любовно обозначенных на карте, болот. С тех пор, как карта попала в руки тюремному начальнику, о ее прежнем хозяине не было ни слуха, ни духа. Он просто ушел в лес и не вернулся. Растерзал ли его хищный зверь, или же гиблая топь прибрала бренные останки, неизвестно.


Руководствуясь показаниями карты, а также опытом полученном в военном училище, капитан Шалмин загнал беглеца в промежуток между двумя протяженными и непроходимыми болотами. Судя по оставленным следам, беглец сунулся поначалу к одному из болот. Затем повернул к другому, но так и не рискнул идти через него. Человек, всю жизнь проживший в лесу, не раз имевший дело с подобными гиблыми местами, прекрасно понимал опасность такого перехода.


Беглый заключенный, прекратив блуждания по кромке болот, не стал уходить вглубь леса по узкому перешейку между болотами, отмеченному на карте пунктирными линиями с множеством восклицательных знаков. Обычно так на картах обозначают границы. Вот только чего? В том, что эта граница не сулит ничего хорошего, можно не сомневаться, судя по тому, что беглец не рискнул ее пересечь. Казалось бы, что может быть легче для гонимого человека, как занести ногу и сделать всего один лишь шаг за запретную черту. Халявин предпочел этого не делать.


Дойдя до границы отмеченной на карте зоны, Халявин повернул обратно, чтобы лицом к лицу встретиться с преследователями. А они были уже совсем близко, так как он потерял впустую уйму времени, рыская от одного болота к другому, пытаясь найти дорогу на другую сторону.


Его расчет застать преследователей врасплох, не оправдался. Урок пошел преследователям на пользу. Они больше не перли вперед без оглядки, передвигались осторожно, готовые к любой неожиданности. Их уже не взять голыми руками, что стало очевидно с первых секунд начавшейся перестрелки. Ему противостояли опытные противники, старые вояки, сладить с которым не так просто, как с зеленой молодежью.


При первом же выстреле они упали на землю. Но не зарылись в нее с головой, как прежде, а устроившись поудобнее, открыли ответный огонь. И был их свинцовый шквал гораздо гуще. Боеприпасов у них было в избытке. И на патроны преследователи не скупились, щедро поливая свинцом местность, где затаился, огрызаясь короткими очередями, беглый преступник, на совести которого уже, как минимум, четыре жизни сотрудников исправительного учреждения.


Расстреляв один из двух имеющихся у него рожков, Халявин решил отступить. Слишком плотным становился огонь преследователей, все кучнее ложились вокруг пули. Все чаще свистели они над головой, напоминая о бренности человеческого существования. Промедли он еще немного, и они достанут его. Загонщики получили соответствующие указания на его счет. Прикончить его как бешеного пса, предварительно нашпиговав свинцом. С подобным итогом Халявин мириться не хотел, но и не в его силах было изменить сложившийся расклад. Слишком опытным оказался противник.


Выбора не оставалось. Приходилось уходить, ради спасения собственной жизни. И он ушел, дав напоследок в сторону преследователей длинную очередь, заставив их на некоторое время вжаться в землю.


И он ушел, оставив на месте недавней лежки, пустой магазин. Напрасно потом искали его, шарили по краю болот. Беглого зэка нигде не было. Не ушел он болотами, как и не мог уйти лесом. Загнанный охотниками в угол, беглец не придумал ничего другого, как, спасая собственную шкуру, пересечь запретную черту. Он ушел туда, за отмеченную на карте пунктиром границу, с черепом и костями в центре.


Для человека, изготовившего карту, это место олицетворяло смерть. Представляло оно немалую опасность и для беглого зэка, раз он не рискнул с первого раза, пересечь запретную черту. Хотя, судя по следам, приближался к ее пределам ранее и, повертевшись поблизости, предпочел вернуться обратно и схлестнуться с преследователями. Но на этот раз у него не было выбора. Они загнали его в угол, и единственной возможностью спастись, оставалось пересечение запретной черты.


Сунувшись в одно из болот, он непременно бы стал очередной жертвой гиблого, для всего живого, места. Повернув вспять, напоролся на пули преследователей, а это тоже смерть. Пусть и менее страшная, нежели утопление в болоте, но от этого не перестающая быть таковой.


И он сделал выбор. Шагнул за запретную черту, пересекать которую, зарекался навеки, за непроницаемую белесую пелену, время от времени расцвечивающуюся сполохами разноцветных искр.


Капитан Шалмин с парой бойцов достиг места исчезновения беглого зэка Халявина, спустя 15 минут после того, как тот сделал выбор между жизнью и смертью. Он был немало удивлен, завидев белесую, непроглядную пелену, колышущуюся на месте. Время от времени пробегали по ней сполохи разноцветных искр. Легкая рябь тревожила белесую пелену, а затем все вновь надолго замирало. Ни звука, ни шороха не доносилось из-за нее, как ни прислушивайся.


Существование подобного феномена не стало неожиданностью для него. О нем он наслушался всяческих баек, одна сказочнее и противоречивее другой. Во все эти выдумки он не особенно верил, и уж точно не предполагал, что ему придется столкнуться с феноменом вплотную. Но сейчас он, собственной персоной, застыл перед глазами пугающей стеной. Что она скрывает, какие ужасы таятся, за сей непроглядной пеленой? Чего так страшатся местные охотники, что навыдумывали про непонятное природное явление столько разных историй?


Во все эти россказни, капитан Шалмин не верил, поэтому и белесая стена, его не напугала. Она удивили его, так как он не был уверен в ее существовании, но не более того. Ему давался шанс, на собственном примере доказать, что все эти разговоры про аномальную зону, не более чем досужая болтовня, призванная морочить головы темным и неграмотным людишкам. Он человек грамотный, не суеверный, и ему нипочем досужая болтовня. Он решил преследовать беглеца и дальше, хотя, если честно, ему все же было немного не по себе. Природный феномен, колеблющийся перед глазами, не мог не вызвать подспудный страх.


Но он подавил секундное колебание, недостойное советского офицера, и отдал команду двигаться вперед, за белесую преграду, за которую шагнул беглый заключенный Халявин, знаток таежных лесов. Наверняка он знал не меньше, а то и побольше сказаний о гиблом месте, скрывающемся за белесой пеленой. И не смотря на это, сделал выбор, предпочтя опасности сокрытые за запретной чертой, реальным опасностям мира. Но когда капитан Шалмин, подойдя вплотную к границе феномена, обернулся к бойцам, чтобы подбодрить их, то обнаружил, что стоит в одиночестве у запретной черты. Его ветераны с понуро опущенными головами застыли там, где застал их приказ о выдвижении.


Солдаты, до этого четко выполнявшие команды, проигнорировали приказ. И сделали они это вовсе не оттого, что им вдруг стало наплевать на дисциплину и воинский устав. Причиной побудившей их нарушить приказ стал страх, ужас, поселившийся в их глазах, при виде природной аномалии. Тогда он не придал этому значения и только сейчас, оказавшись в одиночестве перед запретной чертой, он понял, насколько глубоко пустили корни суеверия в темные умы солдат. И он ничего не мог с этим поделать. И никакие приказы не были в состоянии повлиять на этих упертых мужиков.


Они до жути боялись неведомого, что могло находиться за белесой преградой. Того, чего никто не видел, но о чем ходили жуткие, леденящие кровь истории. И некому было подтвердить, или опровергнуть гуляющие по округе слухи об аномальной зоне. Не было желающих на собственной шкуре проверить правдивость этих историй. Одно было известно доподлинно, люди, по какой-либо причине оказавшиеся за запретной чертой, исчезали безвозвратно, лишь изредка возвращаясь обратно. Вернувшиеся из аномальной зоны люди, переставали быть таковыми, их связи с реальным миром полностью утрачивались. Их разум спал, не выдержав контакта с неведомым. Таким несчастным предстояла дорога в одну из клиник, специализирующихся на лечении душевных болезней. Но и там они задерживались ненадолго. Современная медицина была не в состоянии излечить неведомый недуг. Люди тихо угасали спустя несколько месяцев, умирая в оглушительной тишине белых, больничных стен.


И каждое новое исчезновение людей, еще более сгущали краски вокруг гиблого места, ни на йоту не продвигаясь в деле расследования загадки природного феномена. Он более не привлекал внимания ученой братии, первоначально с азартом накинувшейся на него. С превеликим энтузиазмом принялись они изучать сие природное явление, в гордыне своей, стремясь разгадать тайну природы, оставить след в истории науки, прославить собственные имена.


Но спустя пару месяцев с начала изучения феномена, энтузиазм заметно поостыл, а после того, как внутри аномалии одна за другой сгинуло несколько научных экспедиций, тщательно оснащенных и экипированных, остатки былого энтузиазма окончательно улетучились. На очередную, неизвестно какую по счету экспедицию, просто не удалось найти желающих. Риск вещь оправданная, но лишь в разумных пределах. А когда он становится гарантированным самоубийством, желающих пойти на подобный риск, не находится.


Ученые, покрутившись поблизости еще с пару месяцев, ожидая неведомо чего, отбыли в столицу. Не солоно хлебавши, истратив кучу народных денег и потеряв множество людей. И теперь ни о славе и научных достижениях приходилось думать, а о том, как сберечь собственную задницу при «разборе полетов». Как списать немалые деньги и людские потери и при этом остаться среди людей, а не существ лишенных имени, облаченных в телогрейки, с неизменным номерком на груди.


Какова была их дальнейшая судьба, никто не знал. Одно доподлинно известно, с тех пор ни одна ученая морда не совала свой нос в эти глухие места. Ни в газетах, ни на телевидении, ни словом, ни намеком не говорилось об экспедиции к таежному феномену. Наука хранила упорное молчание об аномалии оказавшейся ей не по зубам. Все материалы, дневники и рабочие записи, все, что касалось этой темы, было засекречено и отправлено в архив. С участников этих событий была взята подписка о пожизненном неразглашении, в случае нарушения которой, человека ожидали крупные неприятности. Настолько большие, что даже исчезновение в загадочной аномалии, ничто по сравнению с ними.


И люди молчали, ни словом не распространяясь о результатах более чем полугодовой работы. Но если официальная наука и хранила упорное молчание по поводу аномалии, то местным жителям, всю жизнь прожившим по соседству с феноменом и знавшим о нем не понаслышке, заткнуть рот были не в состоянии никакие правительственные директивы. По округе о гиблом месте гуляли бесчисленные россказни и легенды, где уже невозможно было понять, где, правда, а где вымысел, настолько причудливо переплелись они между собой. Одно было известно точно, пересекать границу аномалии не стоило ни в коем случае, если только жизни не грозила смертельная опасность. Но даже и тогда, пересечение запретной черты было самоубийством.


И если капитан Шалмин, горожанин от рождения, проживший всю жизнь в городе, скептически относился к подобного рода россказням, и прочим перлам народного творчества, то о других этого сказать было нельзя. Ему, волею высокого начальства назначенному служить в таежную глухомань трудно, а порой просто невозможно было понять уроженцев здешних мест, что словно малые дети, верили во все эти суеверия. Верили они и в россказни об аномалии, в истории, впитанные с молоком матери. И в этой вере их невозможно было переубедить.


Другого, от здешних дремучих мужиков, трудно было ожидать и с этим приходилось мириться. Городских парней, облаченных в военную форму, было невозможно заманить на службу в эти дремучие места. Не прельщало их и высокое денежное довольствие. Они предпочитали служить за гораздо меньшие деньги, но зато дома, в кругу семьи, наслаждаясь всеми благами цивилизации, услугами и развлечениями большого города. Не прельщала их и увеличенная выслуга лет, а значит досрочная пенсия, не привлекали и льготы, щедро раздаваемые советской властью. Не смотря на все ухищрения властей, желающих по доброй воле гробить жизнь в дремучих лесах, в местах, лишенных элементарных благ цивилизации, не находилось. И поэтому приходилось довольствоваться тем, что есть на местах.


Испокон веков, возле тюрем ютились деревеньки, что кормились от подобного соседства, поставляя служивые кадры для исправительного учреждения. Точно также обстояли дела и с казенным заведением, которым руководил отличник боевой и политической подготовки, жополюб, капитан Шалмин Максим Олегович. И двое пожилых бойцов оставшихся с ним, прекрасных охотников, отлично разбирающихся в следах, которые и без собак вышли на след беглеца, были уроженцами села, расположенного вблизи тюремных стен.


Им с рождения было написано на роду служить здесь, в охране, как это делали их отцы и деды, служа здесь при любой власти. Их удел, — караулить преступников, людей преступивших закон, которых всегда в достатке при любом правительстве. Здесь же, при тюрьме, работали их жены, матери, сестры, из числа тех кто попроворнее, и успел пристроиться в казенное учреждение на государственное жалованье.


Тем, кто оказался менее расторопным, оставалось жить охотой, сбором даров леса, да садом-огородом. А земельные владения у сельчан в здешних дремучих местах, были огромными. Никто их особенно и не отмерял. Каждый брал себе столько земли, сколько был в состоянии обработать собственными силами, и силами домочадцев. И трудились они не то, что неженки-горожане, привыкшие отлеживать бока перед экранами телевизоров. Да разве что на выходные съездить в сад, чтобы покопаться в земле часок-другой. А многие ездили в сад даже не для этого. Посидеть с друзьями на природе, попить водочки, попариться в баньке, просто отдохнуть.


Сельские мужики и бабы, были другими. Словно сделанные из другого теста, из муки более грубого помола. И вкалывали они, особенно летом, от восхода солнца и до заката, стремясь обработать свое, довольно приличное дворовое хозяйство. Мычащую, кудахтающую и хрюкающую живность, в изобилии водившуюся на каждом подворье. А также огромные наделы земли, засаженные пшеницей, горохом, ячменем, свеклой, картофелем, капустой, луком и еще много чем полезным, что сгодится и для собственного употребления, и на продажу.


Наличие по соседству огромного заведения, с приличным штатом охраны и обслуживающего персонала, с многотысячным контингентом зэков, нуждающегося в продуктах питания и обладающего достаточным количеством средств, избавляло сельчан от излишних хлопот. Не было у них головной боли по поводу реализации урожая, всегда отменного. Все собранное в личных хозяйствах, все продуктовые излишки, будь то зерно, капуста, или картофель, скупала тюрьма, сполна расплачиваясь с сельчанами. Мясо, в изобилии взращиваемое на личных подворьях, уходило также без проблем, для тюремных столовых.


Не нужно ехать в город, толкаться на рынке, уплачивать бесчисленные пошлины, терпя бесконечные придирки от множества проверяющих и контролирующих инстанций, смысл существования которых заключается не в заботе о здоровье обычных граждан, а в том, чтобы содрать с торговцев денежку, для пополнения собственного кармана. И неизвестно, удастся ли там реализовать весь урожай, не придется ли его тащить обратно, в лесную глушь, или отдавать базарному перекупщику, по бросовой цене.


И не беда, что тюремное начальство выплачивает им меньшую сумму, чем они могли заработать при удачном стечении обстоятельств на рынке, зато они избавлены от хлопот и волнений, связанных с реализацией урожая. Им и оставалось, что только собрать урожай, и, погрузив на телеги, доставить прямиком в тюремную интендантскую службу. Там их всегда с нетерпением ожидает чернявый, усатый и пронырливый завхоз. Все взвесить, поругаться для приличия с прижимистым хозяйственником, содрать лишнюю десятку сверх ранее оговоренной суммы, вот, пожалуй, и все хлопоты.


И наплевать на то, что уж больно хитра и плутовата рожа тюремного завхоза, что он довольно скалится, рассчитавшись с очередным деревенским поставщиком, посмеиваясь в усы. Наверняка лукавит шельмец при расчетах, занижает цену против указанной, на которую выделены казенные средства, кладет полученную разницу в свой карман. Ну, может быть, отсчитав немного деньжат главному тюремному начальнику, который наверняка получал свою долю не только от завхоза, но и от иных начальников складов, отвечающих за жизнеобеспечение многотысячного, специфического контингента.


В итоге все довольны. Сельчане, получившие за урожай звонкую монету, завхоз, поимевший неплохую разницу в свой карман, и начальник, отхвативший очередной жирный кусок от казенного пирога.


Сельчанам, после уборки и сдачи урожая, оставалось полеживать на печи, греть кости и предаваться праздному безделью. Да еще таращиться целыми днями в экран телевизора, на который раньше, времени не было. Когда же подобное времяпрепровождение наскучивало, сельские мужики выходили в лес, на охоту. Не добычи и пропитания ради, а из-за спортивного интереса.


И уж они-то знали о том, что аномальная зона не выдумка, а самый что ни на есть реальный факт, который они наблюдали воочию, рискнув углубиться далеко в лес, на расстояние многодневного перехода. Раз существует запретная зона, значит, имеют право на существование и истории, связанные с ней. Что в них, правда, а что вымысел, никто особенно не доискивался. Не было желающих на собственной шкуре проверить правдивость историй, связанных с гиблым местом.


И потому напрасны были угрозы, расточаемые взбешенным неповиновением капитаном. Напрасно он орал, размахивая пистолетом перед их лицами, грозясь то пристрелить их как собак за отказ подчиниться приказу, то, угрожая отдать под суд военного трибунала за неповиновение. Испытанные ветераны застыли с угрюмыми лицами по стойке смирно перед взбешенным начальством, не рискуя заглянуть в кипящие от ярости глаза. Они были готовы понести, любое наказание по возвращению домой, но ничто не могло заставить их нарушить внутренний запрет, впитанный с детства страх перед аномальной зоной.


Поорав минут 15, но, так и не добившись желаемого эффекта, капитан Шалмин в сердцах плюнул, махнув рукой на застывших, как истуканы, бойцов. Сказать по правде, в душе он был даже рад тому, что они ослушались приказа, избавив его от посещения странного места, которое ему, хоть он и не был суеверным, очень не нравилось. Поорав для приличия, дав понять, кто здесь начальник, Шалмин задумался о дальнейших действиях.


Возвращаться домой с пустыми руками, прямо в объятия примчавшейся расследовать ЧП государственной комиссии, не улыбалось. Исход комиссии был предсказуем и не сулил для него лично, ничего хорошего и раньше, когда он имел в пассиве сбежавшего зэка, и двух убитых охранников. В настоящее время пассив еще больше увеличился. Теперь, взамен двух убитых охранников, он имел как минимум 4, а то и все 5, да вдобавок окончательно ушедшего от них беглеца.


При подобном, весьма неблагоприятном для него раскладе, не стоило, и помышлять о возвращении обратно. Оно, это самое возвращение, возможно только в том случае, если они доставят на базу тело беглого преступника, а еще лучше, если его доставят живьем. Только в этом случае капитан Шалмин мог надеяться на снисхождение, в расследовании ЧП, наделавшего шуму не только в округе, но и выйдя далеко за его пределы. Только доставив беглеца обратно, он мог рассчитывать на то, что дело, возбужденное против него приезжей комиссией, закончится более-менее благополучно.


В этом случае он может лишиться должности, части звездочек с погон, но останется на свободе, и у него будет шанс честной службой на благо Отечества, искупить вину. Ну а там, благодаря образованности и аппетитной заднице, до которой столь охочи многие шишки в генеральских мундирах, он за несколько лет наверстает упущенное. И он сделает нужные выводы из случившегося и приложит все усилия для того, чтобы подобного не случилось впредь.


Но для этого нужно доставить обратно на зону беглого преступника, живого или мертвого. Но вопрос в том, где его искать? Эта сволочь укрылась в странном мерцающем тумане аномальной зоны, из которой, по слухам, нет обратной дороги. Проверять правдивость этих слухов, ему не хотелось. Оставалось одно, — пошевелить извилинами и попытаться предположить, куда мог держать путь беглый зэк. Друзей и родственников в окрестных селениях он не имел. Все, кого он знал, с кем роднился, проживали в Шишигино, откуда он родом. Значит, если рассуждать здраво, то и направляется он в Шишигино, и никуда более. Места там для него знакомые с детства, он знает каждое болото, овражек, холм и урочище. Там, он сможет скрываться от правосудия, сколь угодно продолжительное время. А родные и друзья будут подкармливать беглеца, снабжать припасами. Там он получит все необходимое для того, чтобы где-нибудь в потаенном местечке, обустроить себе избушку для проживания, и пару лежек в лесу, на всякий случай. Если какой-нибудь чужак случайно набредет на избушку и попытается выяснить, кому она принадлежит. Ну а если нежданный гость будет чрезмерно настырным и упертым в желании добраться до хозяина избы, то для него завсегда найдется лишняя пуля. И любое из окрестных болот, охотно примет в свое лоно, очередное тело.


Нужно во что бы то ни стало опередить его на пути в Шишигино и, там, с помощью местных властей, выследить беглеца, и препроводить обратно в зону. Но для этого нужно шевелиться. У Шалмина имелась карта одного из местных охотников, на которой было отмечено и Шишигино, и дорога к нему вдоль края аномалии. Указаны были и проходные места через болота, что им предстоит преодолеть на пути к указанному населенному пункту. У него на руках были все козыри для того, чтобы опередить беглеца на его пути к дому.


У капитана имелась подробная карта местности, у беглого зэка таковой не было, ему приходилось рассчитывать только на собственное умение ориентироваться в пространстве. Полагаться на внутреннее чутье, позволявшее ему избегать множества опасностей, которых в здешних лесах, было превеликое множество помимо болот, и диких зверей.


Капитан Шалмин имел все шансы опередить беглеца, и он не мог, ими пренебречь. Спустя минуту его команда споро вышагивала по указанному маршруту. С неповиновением он разберется потом, когда в бойцах отпадет нужда, пока же он делал вид, что ничего не случилось, и инцидент, случившийся между ним и подчиненными, не более чем досадное недоразумение.


2.3 Крах честолюбивых мечтаний заезжего полковника


Спустя несколько дней, изрядно потрепанный, голодный и смертельно уставший капитан Шалмин объявился в Шишигино. И прямиком направился в помещение сельской управы, до смерти напугав своим появлением, колхозное начальство.


Халявин в селе не появлялся, и это было похоже на правду. По подсчетам капитана Шалмина, они опередили его, как минимум на сутки. Оставалось одно, поставить задачу председателю и местному участковому быть предельно бдительными, крутить головами на 360 градусов, дабы не пропустить появления в селе разыскиваемого беглеца.


Шалмину и его людям, необходимо было помыться, привести себя в божеский вид, поесть, и выспаться, после бессонных ночей, проведенных в промозглом, осеннем лесу. Людям, две недели прожившим в лесу, даже гадкая до неприличия сельская гостиница, показалась райским местом. А приготовленная для высокого гостя председателем баня и обильный ужин, с множеством разносолов и запотевших бутылок с самогоном, довершили картину полного умиротворения.


Отмытые, выбритые, наевшиеся до отвала впервые за много дней, приняв по паре стаканов первача на грудь, они провалились в глубокий, без сновидений сон, в то время, как гостиничные служащие, получив соответствующие указания от председателя, приводили в порядок их изрядно потрепанный форменный прикид.


Целые сутки проспал капитан Шалмин, проснувшись изрядно отдохнувшим и посвежевшим, словно и не было в прошлом двух недель блужданий по непролазным таежным дебрям. Взглянув на часы, он пришел к мысли, что в запасе у них имеются еще несколько часов до ожидаемого прибытия в деревню, беглого зэка. Но хотя у них имелся временной запас, нужно было поторопиться, чтобы с толком распорядиться отпущенным им временем.


Растолкав продолжавших храпеть бойцов, и наказав им быстренько привести себя в чувство, капитан Шалмин продумывал план дальнейших действий. И к тому времени, как бойцы, умытые и облаченные в приведенную в божеский вид форму, стояли навытяжку перед начальником, в его голове вызрел план дальнейших действий.


Позавтракав, небольшой отряд, загрузившись в председательский «газик», выделенный им для служебных надобностей, отправился к намеченной цели. Подобные предосторожности были связаны с тем, что не доверял капитан Шалмин местным жителям. Более того, он был уверен в том, что доведись им выбирать между помощью властям, или беглому, находящемуся вне закона земляку, они выберут последнее. И это знание заставляло его скрытно передвигаться в «газике», дабы никто их не мог заметить, и разнести весть по всему селу.


Слух о том, что в доме Халявина обосновалась засада, расползется по селу очень быстро, а значит, достигнет ушей виновника всего этого переполоха, если он все же рискнет вернуться в родную деревню, а не подастся в чужие края. О подобном развитии событий капитан Шалмин и думать не хотел, это было самое слабое место в его плане поимки беглеца. Если беглая сволочь надумает поселиться вдали от здешних мест, то выпускнику военного училища с красным дипломом, придет конец. Никакие былые заслуги не спасут от сокрушительных перемен в его судьбе. И даже аппетитная задница, которую так любили обхаживать высокие начальники, ни в силах будет помочь. А значит, обхаживать ее будут иные люди, — грязные, небритые, в полосатых арестантских робах. И жизнь его будет невероятно короткой и мучительной. Капитан Шалмин прекрасно знал, что ожидает на зоне бывшего мента, тем более такого большого начальника, как он. И это знание заставляло постоянно бросать взгляд на часы, свято веря в то, что удача будет на его стороне, вознаградит за многодневные мытарства в промозглом осеннем лесу.


Спустя несколько минут старый и раздолбанный председательский «газик», оказался у ворот дома Халявиных. Первая часть плана прошла без помарок. Они добрались до места и никто из деревенских их не видел, за исключением председателя, участкового, и персонала сельской гостиницы. Да пожалуй, еще пары случайных прохожих, что повстречались им вчера, по дороге к сельской управе. Но с этой стороны утечки информации не ожидалось. Персонал гостиницы был серьезно предупрежден участковым, о плачевных последствиях излишней болтливости.


От себя лично, тюремный начальник пообещал солидный срок тому, кто пусть даже в кругу семьи заикнется о гостиничных постояльцах. И по глазам он понял, ему поверили, его речь не стала пустым сотрясением воздуха. И трудно было ожидать другой реакции. Время было такое, что за одно неосторожное слово, можно было схлопотать срок. Срок, могущий оказаться пожизненным для человека, не приспособленного к тюремной жизни.


Отсюда подвоха ожидать не приходилось. Что касается случайных прохожих, заметивших их прибытие в село, о них позаботились в тот же день. Участковый немедля объехал указанные дома и усадив любознательных типов в канареечного цвета милицейский «Урал», доставил в управу к председателю. Перепуганные мужики, находившиеся к моменту доставки в сельскую управу в изрядном подпитии, предстали пред председателем и заезжим военным в потрепанной форме. Нехорошие предчувствия пробрали мужиков до самых печенок, да так споро, что даже блаженный хмель выветрился из голов. Радужное настроение, в котором они пребывали еще несколько минут назад, до появления участкового, сменилось панически страхом. У каждого из них, как у любого из сельчан, в той, или иной степени, но рыльце было в пушку.


Но это мелочи. Не каждого доставляют к председателю под конвоем участкового, не перед каждым маячат вооруженные до зубов военные. Мужики струхнули не на шутку, лихорадочно вспоминая свои прегрешения, стремясь вспомнить разногласия с законом, которые могли привести к столь плачевным последствиям, как визит по их душу военного, в сопровождении вооруженной охраны. И чем больше размышляли мужики о своих прегрешениях, вольных или невольных, тем пакостнее становилось на душе, тем отчетливее читался безотчетный страх на враз протрезвевших лицах.


Они, как ни старались, не могли припомнить за собой настолько серьезных грехов, чтобы по их душу могли пожаловать такие серьезные люди. Но они здесь, перед ними, и собираются учинить допрос. Если и нет их вины, а они выставлены здесь в качестве провинившихся, значит, стали жертвами злобного оговора. Но кому они могли так насолить?


Тревожные мысли, подобно мельничным жерновам надсадно ворочались в мозгу. Титаническое напряжение мысли явственно читалось на их лицах, отображая смятение и внутреннюю борьбу. В другое время, капитан Шалмин помучил бы их неизвестностью подольше, поигрывая оружием. Но сейчас было не до потехи. Он слишком сильно устал, чтобы отвлекаться на мелочи.


Помучив в непонятках доставленных в управу мужиков минут 10, представители власти принялись за их обработку. Мозги сельчанам промывали по очереди. Председатель, участковый, затем и капитан Шалмин, совместными усилиями нагнали на мужиков жути. Те, мало, что поняли из всего сказанного. Но прекрасно уяснили одну вещь, увиденное сегодня, они должны позабыть напрочь. В награду за молчание они получили из рук председателя литровую бутыль самогона.


Они честно исполнили обещание забыть обо всем, что они видели, и не трепать языками. Языки, после принятия сокрушительной дозы самогона, не могли выдать ни единого внятного слова, не то, чтобы отвечать на вопросы домочадцев о том, по какой такой надобности, катал их по селу участковый. Чуть ли не ползком добирался бедный мужичонка до кровати. И едва подушка касалась головы, как он немедленно погружался в чернильный омут забытья. А поутру, проснувшись с разламывающейся от дикого похмелья головой, он уже и сам ничего не помнил из того, что было вчера. Да и думать о минувшем дне желания не было, когда организм поглощен одной-единственной мыслью, — где бы опохмелиться, вернуть утраченное после вчерашнего здоровье.


Дождавшись ухода из дома супруги, мужик доставал припрятанную в укромном месте, заначку. Кое-как одевшись, спешил по известному адресу, где за умеренную плату, можно прикупить бутылку самогона, для поправки пошатнувшегося здоровья. А здоровье поправлялось, как правило, на другую сторону, а это означало очередное тяжкое пробуждение, и возвращение старых проблем. Так продолжалось до утра понедельника, самого тяжелого дня в жизни настоящего мужика. Дня, когда нужно тащиться на эту чертову работу, против чего бурно протестует организм, а голова разламывается от мучительной боли.


Таким образом, совместными усилиями представителей власти, вопрос со свидетелями был улажен. Дальнейшие их обязанности, были четко распределены. Председатель наблюдал за колхозниками. В силу занимаемой должности он бывает везде, быть может, где-нибудь что-нибудь увидит, или услышит краем уха что-то, что позволит им выйти на след беглого преступника. Участковый приглядывает за тем, чтобы не брякнул языком кто-нибудь ненароком из числа тех, кто знает о прибытии в село капитана Шалмина с бойцами. Своим присутствием, он напоминал о том, что нужно держать язык за зубами, во избежание неприятностей.


Капитан Шалмин со своими людьми, приступит к осуществлению финальной части плана. Он заявился в дом Халявиных, где устроил допрос с пристрастием, пытаясь выяснить, что им известно о местонахождении сына. Не смотря на хитрости и уловки, вопросы с подвохом, коими он терроризировал обитателей Халявинского подворья несколько часов кряду, ему так и не удалось уличить их во лжи. Из этого следовало, что они и в самом деле, ни сном, ни духом, не ведали о том, что их сын в бегах.


Капитан Шалмин оказался прав, они изрядно опередили беглеца на пути к дому. И это хорошо. Оставалось возносить к небесам молитвы, чтобы беглец прибыл туда, куда первоначально и направлялся.


Бойцы капитана Шалмина присматривали за тем, чтобы никто из домочадцев не покидал подворья, не вступал в контакт с сельчанами. Усилиями председателя и участкового, было объявлено, что на Халявинском подворье случилась эпидемия неизвестной заразной болезни, контакты с ними не только не желательны, но и смертельно опасны.


Сельчане народ доверчивый и боязливый, особенно если дело касается неведомой болезни. Поэтому пущенного по селу слуха, было вполне достаточно для того, чтобы к дому Халявиных никто и близко не подходил. Домочадцы были под присмотром, особенно Лешка, который в силу возраста и пронырливости, был для Шалмина источником наибольшей опасности. Пацан оказался под домашним арестом. Ему запрещалось выходить из дома во двор, по какой-либо надобности. Капитан Шалмин лично наблюдал за ним во избежание неприятных неожиданностей.


Первые дни они спали по очереди, деля ночные часы в ожидании гостя. К концу недели, перестали дежурить по ночам, к концу второй, разрешили пацану бегать по улице в компании друзей. Леха сразу же обрел вес, поведав друзьям о двухнедельном заточении под присмотром вооруженных автоматами, бородачей.


Сбежавший преступник не появлялся. То ли в последний момент передумал возвращаться домой, то ли он все-таки вернулся и кто-то из сельчан, знавший о засаде, успел предупредить об этом, наплевав на возможные последствия. Был и третий вариант, объясняющий его столь долгое отсутствие, также неутешительный для впавшего в прострацию, капитана. Может быть, россказни об этой проклятой аномалии не выдумки, и это правда, что она убивает, дерзнувших нарушить ее пределы людей.


Какой бы не была на самом деле причина невозвращения домой беглого преступника, последствия этого были одинаково печальны для тюремного начальника. Он впал в прострацию, грезил наяву, и являлись ему в лихорадочных видениях, серые казенные стены тюрьмы. И он в этих стенах. Но только не всесильным начальником, а грязным, зачуханным петухом, используя которого гнусное тюремное быдло, удовлетворяло похоть. Грезился и страшный конец, спустя несколько месяцев, когда его аппетитная задница приестся сокамерникам, и они найдут на петушиное место кого-нибудь помоложе и посвежее.


К концу второй недели пребывания в Шишигино, охота на беглого зэка, потеряла всякий смысл. Это было понятно и председателю, и участковому, и даже прибывшим с ним бойцам. И только капитан Шалмин не мог признаться себе в этом, упорно продолжая цепляться за призрачную надежду. Подспудно и он не верил в благоприятный исход здешнего сидения, тем более, что весть об устроенной в доме Халявиных засаде, не только расползлась по всему селу, но уже давно вышла за его пределы.


Он продолжал торчать в Шишигино только потому, что боялся возвращаться. Его ждали. Ни лавры и триумф победителя, а наручники и позор проигравшего неудачника. Арест, приговор суда, и тот кошмар, что приходит к нему во сне, и наяву, в лихорадочных видениях.


Он продолжал ждать неведомо чего, оттягивая до бесконечности возвращение, и те последствия, что последуют за ним. И он дождался. Спустя еще неделю, мерное течение жизни на Халявинском подворье было грубо разрушено рычанием автомобильных моторов. Возле дома остановилась легковушка, из которой вышел седовласый, подтянутый полковник, в сопровождении шустрого лейтенанта, угодливо распахнувшего перед ним дверь. Из подъехавшего следом, крытого брезентом грузовика, спрыгнуло с десяток автоматчиков, поправляя на себе обмундирование, прилаживая разболтавшуюся по дороге амуницию. Построившись в две шеренги, пожирая начальство глазами, они выслушали краткий инструктаж, после которого устремились внутрь подворья. Заглядывая в каждую щель, не упуская из виду ни одного места, где мог спрятаться человек.


Спустя пару минут, перед полковником стояли заспанные обитатели дома, — дед, бабка, и Лешка, выдернутые прямо из постели. Немного в стороне, с угрюмыми лицами, босиком и без оружия, стояла пара их бывших охранников. Их оружие лежало возле ног полковника, нетерпеливо поглядывающего на часы. Шалмина, среди задержанных не было, и это заставляло офицера нервничать.


Он приехал сюда не для того, чтобы любоваться стариками да пацаном, даже не для того, чтобы вернуть в строй вконец опустившихся за долгое безделье солдат. Он прибыл в Шишигино за Шалминым, бывшим начальником тюрьмы, ныне кандидатом на «вышку», или пожизненное заключение. Он трясся по разбитым лесным дорогам сотни верст и еще столько же ему предстоит добираться обратно. И нет желания торчать в этой глухомани до вечера, и уж тем более провести здесь ночь.


Он не выспался, поскольку ночь провел в дороге и те клевания носом в машине на пути сюда, конечно не в счет. Это не сон, и не дремота даже, только лишняя морока и головная боль. Он торопился поскорее сделать дело и вернуться восвояси, чтобы как следует выспаться. А с утра пораньше, он устроит капитану-ренегату допрос с пристрастием, расковыряет гнойный нарыв, что назрел здесь при попустительстве гнусного капитанишки. Пересажает к чертовой матери половину военных и гражданских служащих тюрьмы. Всех, кто даже косвенным образом причастен к творимому на зоне беспределу.


За время пребывания в здешней тюрьме, он наслушался такого, что волосы вставали дыбом. Подобного беспредела, как тот, что творился здесь при попустительстве и непосредственном участии тюремного начальства, он и представить не мог. Нашлись доброжелатели, которые шепнули заезжему начальству о творящихся беззакониях.


На основании полученной информации, пользуясь имеющимся у него правом, он уже осуществил несколько арестов. Информация полностью подтвердилась, и появилась новая, касающаяся сотрудников и служащих тюрьмы. Постепенно распутывался клубок должностных и имущественных преступлений, случаев воровства и казнокрадства среди офицеров. Во главе преступного сообщества находился капитан Шалмин, арестовывать которого он прибыл лично, не доверяя замам его поимку. Показания бывшего капитана дорогого стоят.


Полковник был уверен, что и тюремный начальник далеко не та иголка, вокруг которой и намотан весь клубок. Он всего лишь промежуточное звено, между клубком и той самой иголкой, затерявшейся где-то наверху, в районе, а то и в столице. Доберись он до этой иголочки, и полетят на землю с чьих-то плеч генеральские звезды. И освободятся нагретые откормленными задницами генеральские кресла. Роскошные кабинеты, спецдачи, спецмашины, спецпайки и персональные пенсии союзного значения. И уж кому, как ни ему, разоблачителю преступного сообщества, претендовать на одно из освободившихся его стараниями вакантных мест. Он уже мысленно примерял на себя генеральский мундир с лампасами.


До получения заветных генеральских звезд оставалось всего ничего, арестовать гнусного капитанишку и доставить на зону. А уж там, он сумеет вытянуть какое угодно признание. Он все устроит так, чтобы упавшие с чужих погон генеральские звезды, прямиком угодили к нему.


Он снова взглянул на часы и недовольно поморщился. Опальный капитан заставлял себя ждать, и это еще больше портило настроение не выспавшемуся и злому полковнику. Из дома выскочил солдат, отрапортовав о том, что капитан Шалмин забаррикадировался в одной из комнат и не желает открывать двери. Какие будут указания на этот счет?


Полковник зарычал от ярости. Мало того, что ничтожный капитанишка заставляет его, полковника, ждать, так он еще вздумал не подчиняться приказам. Полковник, размахивая извлеченным из кобуры наганом, лично возглавил штурм цитадели капитана Шалмина.


Эта мразь заставила старого боевого офицера, подобно зеленому юнцу скакать по ступенькам. Ну, ничего, он с ним поквитается прямо сейчас. Не спроста достал покоящийся в кобуре наган. Он не станет убивать капитанишку, слишком ценный кадр в плане дачи показаний, и добычи с их помощью вожделенных генеральских звезд. Он прострелит ему колено, только и всего. Пускай помучается, покатается, скрежеща зубами по полу, обоссытся и обсерется от боли. Такое ранение делает человека инвалидом на всю оставшуюся жизнь, но подобные мелочи полковника не смущали.


Капитан Шалмин обязан адекватно ответить за причиненные полковнику неудобства. А то, что он обречен, провести остаток дней калекой, плевать, сам на это напросился. Он еще потрясется с простреленным коленом в грязном кузове раздолбанного грузовика, под обстрелом едких солдатских шуточек, тычков и пинков, а также прочих издевательств, на которые столь падки солдаты, по отношению к бывшему начальству, низвергнутому до положения полного ничтожества.


Дорога в зону, покажется мучительной вечностью и ради кровати в лазарете, и отдыха для простреленной конечности, он выложит все, как на духу. Расскажет то, что нужно полковнику, а если вдруг что-то и позабудет, то полковник напомнит ему об этом. Будет допрашивать его день и ночь, столько времени, сколько будет нужно для того, чтобы выжать из капитана всю интересующую его информацию.


А когда он выдавит из него все до последней капли, когда слова подследственного будут запротоколированы и дальнейшая надобность в бывшем капитане отпадет, он даст ему отдохнуть. Вот только для отдыха ему будет предложена не отдельная койка в медицинском лазарете, а тюремная шконка, в одной из общих камер.


Он злорадно ухмылялся при мысли о том, как обрадуются, увидев бывшего всесильного тюремного начальника, коренные обитатели камеры, как начнут потирать руки, похотливо поглядывая на его аппетитную задницу. Подумав о том, что случится с капитанишкой с наступлением ночи, полковник улыбнулся. Шалмин сделал свое дело и если он вдруг скоропостижно умрет, полковника это нисколько не опечалит, ведь все показания бывшего начальника будут у него под рукой. Его смерть даже к лучшему. По крайней мере у этого говнюка не будет шанса изменить показания, заявив во всеуслышание, что предыдущие его показания сделаны под нажимом, с использованием недозволенных методов дознания.


Полковник ознакомился с личным делом капитана Шалмина, отличника с красным дипломом и прекрасно понимал, что тот готов на что угодно, ради спасения собственной задницы. Но он не даст ему шанса оправдаться, а его задницей вплотную займется тюремный контингент, что даже в мечтах, не грезил о подобной встрече.


Вскоре полковник стоял у комнаты, за дверями которой укрылся бывший начальник тюрьмы, капитан Шалмин Максим Олегович. Прежде чем отдать команду на штурм, полковник попытался повлиять на ренегата силой приказа. Но в ответ услышал такой отборный, трехэтажный мат с посланием его лично, всех родственников, предков и грядущих потомков в такие дали, что на несколько бесконечно долгих мгновений, потерял дар речи. Так и застыл он, выпучив глаза и раскрыв рот, красный как рак, перед запертой дверью, из-за которой сыпался, не прекращаясь ни на миг, отборный мат.


Но полковник нашел в себе силы прервать поток нецензурной брани, дав команду начать штурм. Мгновение спустя солдатские плечи ударили запертую дверь, с оглушительным треском, напоминающим хлопок выстрела. Замок вылетел из двери, но им понадобилось некоторое время, чтобы отодвинуть придвинутые к двери, шифоньер и диван. И все это происходило в оглушительной тишине. Слышалось лишь сопение и кряхтение двигающих мебель солдат. Ни единого звука не раздавалось из комнаты, откуда еще мгновение назад, полковника поливали ушатами словесных помоев.


Нехорошее предчувствие заползало в полковничью душу, обволакивало лелеемые им мечты и низвергало их с заоблачных высот. Дурное предчувствие не подвело. Мерзкий капитанишка, глумившийся над ним в своей никчемной жизни, посмеялся и сейчас. Он удобно развалился в кресле, откинув голову немного в бок. Из дырки в виске стекала тоненькая струйка крови, а на полу, возле ног, валялся табельный пистолет. Его гнусная рожа навечно застыла в кривой ухмылке, даже в смерти потешаясь над незадачливым и амбициозным полковником.


А он, ошалевший, отупевший от случившегося, застыл на месте, невидяще глядя на скалящийся труп. С оглушительным треском рушилось так тщательно лелеемые им мечтания о генеральских звездах, ставших вновь недоступными. Теперь, что бы он ни нарыл в тюрьме, это не поможет проложить желанную дорогу на самый верх. О генеральских лампасах придется позабыть, возможно, навсегда, если взять во внимание солидный для военного, возраст.


Лишь когда солдаты унесли тело застрелившегося капитана, полковник вышел из ступора и, чертыхаясь, отправился к поджидавшей его легковушке, со скучающим водителем, и изнывающим от нетерпения лейтенантом. Показалось ему, или на самом деле сверкнули радостным блеском глаза молодого офицера, при виде пронесенного мимо тела в капитанских погонах.


Сопляк догадывался о честолюбивых планах полковника и о том, какая в них роль отводилась капитану Шалмину. И прекрасно понимал, что со смертью главного обвиняемого и свидетеля, подобно карточному домику рушатся планы полковника по обретению заветных генеральских звезд. Но ничего, он еще разберется с дерзким лейтенантишкой. Он уже придумал, как рассчитается с ним за промелькнувший в глазах, злорадный блеск.


Тело капитана Шалмина было брошено в грузовик. Туда же, поместили и его бойцов. Рыкнув на прощание двигателями, колонна машин отправилась в обратный путь, длиною в несколько сотен миль. Минуту спустя, остался позади и двор Халявиных, и эта гнусная деревушка с названием, подстать здешним диким местам, — Шишигино.


В кузове грузовика царило оживление. Солдаты радовались, что закончилась долбанная командировка и они возвращаются домой. Радостному оживлению способствовал и бултыхающийся по кузову, подпрыгивающий на колдобинах и выбоинах, окровавленный труп в капитанских погонах. И хотя его рожа была в грязи и пыли, вперемешку с кровью, на этой гнусной харе просматривались такие знакомые и ненавистные черты. Черты человека, которому каждый бы с превеликим удовольствием плюнул в морду при жизни, но не мог этого сделать в силу объективных причин.


Но теперь, когда Шалмин был мертв, к тому же объявлен вне закона, они оторвались по полной программе. Поупражнялись в прицельном харкании, где мишенью служила рожа бывшего начальника. Когда это наскучило, они дружно помочились на ненавистного капитана, обоссав его с ног до головы, оставив бултыхаться оскверненное тело, в вонючей луже.


Полковник рвал и метал, после приключившегося облома, когда прямо на глазах, рухнула ставшая такой близкой, мечта о генеральских лампасах. Он уже неизвестно в какой раз материл ничтожного капитанишку, ставшего на пути к генеральским звездам, подлой смертью похерив его честолюбивые планы. Изредка бросаемые им взгляды в зеркало заднего вида, еще более усиливали ярость. В глазах сидевшего на заднем сиденье лейтенанта, он явственно читал злорадство по поводу облома, приключившегося у начальства. Этот сопливый лейтенантишка, уверенный в том, что его никто не видит, не скрывал своих чувств, откровенно радуясь случившемуся.


Довольная ухмылка на лице лейтенанта, стала последней каплей, переполнившей чашу полковничьего терпения. Он дал знак шоферу и тот остановился, где-то среди непролазного леса. Из следующего за ними грузовика начали выглядывать озадаченные солдатские лица, пытаясь узнать причину внезапной остановки.


Полковник приказал всем выйти из машины и построиться. Спустя минуту сопровождающие полковника солдаты стояли по стойке смирно, во главе с лейтенантом, командиром взвода, ожидая дальнейших распоряжений. А еще минутой позже, перед строем стояла парочка заросших бородами солдат, с руками связанными за спиной и глазами, опущенными в землю. Солдаты, пришедшие в Шишигино вместе с капитаном Шалминым, которым предстояло ответить за чужие грехи. У полковника было скверное настроение, поэтому приговор, сочиненный в машине несколько минут назад, был краток. Расстрел.


Командовать расстрелом был назначен молоденький лейтенант. Глядя на побелевшее, испуганное детское лицо, полковник торжествовал. Он проучил сопляка, преподал ему урок. И сейчас, стоя в стороне и закурив сигарету, с удовлетворением наблюдал за процессом казни, где главную роль должен сыграть прыщавый лейтенантик. Вот он взмахнул дрожащей от волнения и страха рукой, и как-то обречено уронил ее вниз, давая команду открыть огонь. Грянувший залп, унес жизни ни в чем не повинных пожилых солдат, виновных только в том, что у полковника было плохое настроение.


Не успели покинувшие бренные тела бессмертные души унестись в заоблачную высь, как застучали по земле, остро отточенные саперские лопатки. Тела расстрелянных нуждались в погребении. Довольно скалящийся полковник отрядил бледного лейтенанта, мучающегося позывами к рвоте, руководить процессом захоронения казненных. Полковник был уверен, отныне этот сопляк ни в жизнь не позволит себе улыбнуться в его присутствии, зная чем чревата подобная веселость.


По большому счету полковнику было наплевать на их погребение. Тела можно было оставить брошенными на землю, только оттащить их подальше от дороги, чтобы они не бросались в глаза. О телах вскоре бы позаботились хищные обитатели леса, которые не прочь полакомиться человечиной. Всего несколько дней и от трупов останется лишь груда начисто обглоданных костей, и отполированных до блеска черепов, которые зверье растащит по всему лесу. Вполне можно было обойтись без похорон. В другой ситуации полковник именно так бы и поступил. Но желание еще раз проучить зарвавшегося сопляка лейтенанта, было сильнее желание вернуться поскорее обратно на зону.


Спустя полчаса, все было кончено. Машины затряслись по дороге к зоне, до которой было еще много часов пути. В кабине легковушки, полковник то и дело бросал быстрые, оценивающие взгляды в зеркало заднего вида, любуясь со злорадством кислой мордой сопляка лейтенанта. Картина, всякий раз предстающая глазам полковника, грела душу, позволяя на время забыть о рухнувших планах. О виновнике всего этого переполоха, грязной куклой перекатывающегося сейчас от борта к борту в следующем позади, грузовике с солдатами.


2.4. Слухи о призраке


Когда машины с полковником и солдатами укатили прочь, прихватив капитана Шалмина и его бойцов, по селу поползли разговоры. Теперь можно было открыто говорить обо всем и люди вовсю судачили о случившемся. Неспроста просидели военные в селе целый месяц. Значит земляк Халявин, бежал из заключения, оставив в дураках посланную за ним погоню, во главе с застрелившимся капитаном. Видать были на его совести грехи и пострашнее, нежели побег заключенного, коль предпочел он смерть, возвращению.


На застрелившегося капитана людям было насрать. Их интересовало другое. Раз они устроили засаду и ждали появления Халявина в родном доме, значит, он благополучно ушел от преследователей. Но раз не дождались они его, то тогда где он? Опытный охотник, лучший во всей округе, не мог заблудиться и сгинуть в лесу.


Много позже, поползли по деревне слухи, основанные на рассказах бывалых охотников. Вскоре страшная история расползлась по всей округе. О ней судачили несколько дней кряду, всякий раз замолкая, при появлении Лешки.


Но деревня не такая уж большая, чтобы слух, бродивший по ней, не стал, в конце концов, достоянием того, от кого так тщательно скрывался. Спустя пару недель Лешка узнал о рассказах охотников, гуляющих по селу. Люди эти были не из болтунов, и им, прошедшим тайгу вдоль и поперек, можно было верить. Они поведали падким до слухов сельчанам о том, что в лесной глуши, на границе Гнилой топи, проклятого места, что-то есть. Виделся им в туманном мареве человек, бредущий по кромке тумана, вытянув руки вперед, словно слепец, ощупывающий пустоту впереди себя. И когда он подходит совсем близко к туманной пелене, очертания становятся более четкими и узнаваемыми. Страшный призрак, бродящий внутри аномалии, никто иной, как пропавший Халявин, укрывшийся за смертоносной пеленой от преследовавших его солдат, и навсегда сгинувший там, забывший дорогу домой. Так и бродит страшный призрак, и днем, и ночью, вдоль призрачных границ пленившей его аномалии не зная покоя.


Завидя призрак, охотники напрочь забывали о делах, что привели их в опасную близость к Гнилой топи, смертоносному туману, лишающему разума, высасывающему человеческие жизни. Едва в поле зрения возникал бредущий в туманном мареве человек, с опущенной головой и вытянутыми вперед руками, свидетель жуткого зрелища, пускался наутек. Бросалось все, ради чего человек притащился в такую даль, за десятки верст от родной деревни. Бежали он без оглядки, в ужасе от увиденного, с волосами стоящими дыбом от пережитого потрясения. Мчался прочь, через болота и овраги, внутренне холодея от одной мысли о том, что страшный призрак может поднять опущенную к земле голову, и глянуть не зрячими глазами. И позвать за собой, в озаряемую серебристыми сполохами, белесую муть.


Хотя не было в легендах о Гнилой топи случаев заманивания существами, обитающими там, людей внутрь зоны, но кто мог за это поручиться? Сколько людей сгинуло там за время существования аномалии, и сваливать все на помешательство, было глупо. Значит, существует причина, заставляющая людей пересекать запретную черту. И зазывание людей призраками, обитающими внутри зоны, обладающими неизвестными людям способностями, вполне могло оказаться одной из причин, толкающих людей на столь безрассудный шаг. Так ли это на самом деле, на собственной шкуре никто проверять не собирался, предпочитая побыстрее унести ноги от проклятого места и населяющих его кошмарных призраков.


Только один человек во всем Шишигино, старый охотник, разменявший восьмой десяток лет, повидавший в жизни всякого, научившийся не бояться никого, даже самого черта, рискнул бросить вызов аномалии. Нет, он не шагнул внутрь, за зыбкую туманную границу. Для этого он был слишком стар и умен. Легенды, гулявшие об этом месте на протяжении столетий, вполне конкретно говорили о том, что станет с нарушителем. Усомниться в правдивости всех этих историй у старого охотника и мысли не было. Он понимал, если шагнешь за запретную черту, сгинешь навек. Даже если и посчастливится найти дорогу назад и вернуться в село, человеком ты уже никогда не будешь. И дни твоей жизни будут сочтены и пролетят, словно миг в скоротечном безумии.


Но никакие истории не запрещали ему наблюдать за тем, что происходит по ту сторону запретной черты. И он не бросился наутек, когда в очередной раз, оказавшись вблизи проклятой аномалии по какой-то надобности, увидел доселе обходивший его стороной, призрак. Завидя бредущее в тумане существо, он не помчался без оглядки прочь. Он был стар и мудр, многое повидал на своем веку, прожил жизнь сполна и не бросился спасать свою шкуру, ради лишней пары дней, проведенных в этом мире.


Он остался на месте, наблюдая за медленно бредущим призраком. Он только крепче сжал в руках приклад ружья, верой и правдой прослужившего ему не один десяток лет. Не подведет оно и сейчас, он был в этом уверен. И тогда он посмотрит, как живущая в мерцающем мареве нечисть, отнесется к доброму заряду картечи, выпущенной в упор.


Призрак продолжал неторопливо приближаться, становясь все более отчетливым. И с каждым его шагом, старый охотник все больше убеждался в том, что перед ним никто иной, как Халявин, которого он прекрасно знал. Свидетельства прочих очевидцев о правдивости данного факта можно было или вовсе не принимать на веру, или с известной осторожностью. Ведь никто из раструбивших о призраке на всю деревню, не видел его вблизи, не сталкивался с ним нос к носу. Они предпочитали любоваться призраком односельчанина издали, с безопасного расстояния и желательно спиной. В то время как лица и прочие части тела были направлены в противоположную сторону. Свидетельству старого охотник можно было верить. Он не просто наблюдал страшного призрака, но и попытался с ним заговорить.


Призрак поравнялся с человеком, а затем миновал его, бредя по своим, призрачным делам, не обращая внимания на старика, находящегося в метре, за запретной чертой. И тогда старик окликнул его по имени. Призрак вздрогнул и остановился. А затем медленно обернулся в сторону человека и, подняв опущенную голову, воззрился на него мертвыми глазами молочного цвета. И столько холода, столько отчужденности было во взоре, окатившем старика ледяным душем с ног до головы, что заглянувший в эти глаза старик содрогнулся от ужаса. Волны тоски и отчаянья, лившиеся из глаз призрака, нахлынули на оцепеневшего человека, притягивая его к себе.


Боль, когтистой лапой сжала стариковское сердце, затопив разум мутной волной. Старик покачнулся, схватившись рукой за грудь, продолжая неотрывно глядеть в белесые глаза призрака. А мгновение спустя, Нечто, обитающее в зоне и имеющее облик Халявина, призывно махнуло рукой, приглашая за собой. Но тут, словно перегорел предохранитель в стариковском организме, спасая от гибели. Он пошатнулся и упал, потеряв сознание под монотонное бурчание призрака на неведомом языке.


А когда очнулся, радом никого не было. Призрак исчез без следа, словно и не было его вовсе, и все это просто примерещилось старику. Очнулся он всего лишь в метре от границ аномалии. Пара шагов, или неудачное падение, и бродил бы и он в мерцающем тумане, кошмарным призраком.


Подобная перспектива старика не прельщала и он не раздумывая, развернулся на 180 градусов, и со всей прытью, на которую был способен в весьма преклонном возрасте, поспешил обратно в деревню. По дороге он зарекся подходить к проклятому месту ближе, чем на сотню метров, держаться подальше и от мерцающего тумана, и от призраков, обитающих в молочном мареве, столь падких до общения с людьми.


Старик убедился на собственном опыте, едва не ставшем роковым, что призраки способны при определенных условиях, заманивать людей в глубь зоны. Но одно он знал твердо, — призраки слепы, и углядеть человека они не в состоянии, если человек сам не решит пообщаться с ними. И тогда несчастный попался, ему не избавиться от гипнотического воздействия мертвенных глаз. Быть может, призраки обладают и иными возможностями, для вовлечения внутрь аномалии живых людей, он не знал, а контактировать с призраком вновь, не согласился бы за все мирские блага.


Старик споро уносил ноги, подальше от аномалии, не оглядываясь назад, страшась узреть за спиной провалы безжизненных глазниц, заполненных веществом молочного цвета, глядящих ему вослед. Страшась увидеть шепчущие что-то на своем гипнотическом языке, губы. Он шел без остановок целые сутки, словно по его следам неслась голодная волчья стая. И только когда на землю легла непроглядная мгла, решился остановиться на ночлег.


Но и ночью, возле ярко пылающего костра, ему не удалось отдохнуть. Едва он забывался в тревожном сне, как перед мысленным взором появлялись безжизненные, белесые глаза. И мертвенной белизны губы, что вновь и вновь нашептывают завораживающие разум, слова. И он порывался встать и куда-то идти, но просыпался с бешено бьющимся сердцем, в холодном поту. Подбросив трясущимися руками дров в огонь, он вновь укладывался на землю, поближе к костру, в тщетной надежде забыться во сне.


Но вновь снились кошмары, и он еще не раз просыпался в эту ночь, в холодном поту, и сердцем, зашедшемся в безудержном галопе. И лишь под утро удалось забыться в глубоком, без сновидений сне, провалившись в него, как в бездонный омут. Еще два дня понадобилось старику для того, чтобы достичь родного Шишигино, с которым он мысленно попрощался несколько дней назад, заглянув в мертвые глаза бредущего в аномалии призрака.


Вернувшись в деревню, после такого потрясения старый охотник запил, хотя прежде не был замечен в особой любви к горячительному зелью. Целый месяц, запершись дома, не желая никого видеть, пил самогон, приготовленный супругой на продажу местным алкоголикам. Пил до выпадения в осадок, а проснувшись, вновь напивался до полной отключки. При этом он ничего не ел, только пил.


В одну из редких минут просветления, когда организм пребывал в стадии перехода от жуткого похмелья к очередной алкогольной невменяемости, старик поведал напуганной старухе, историю об ужасном призраке, что обретается в запретной зоне. В мельчайших подробностях, рассказав о встрече, едва не ставшей для него роковой.


И он снова пил, и с каждым разом принятые на грудь дозы становились все больше, что неотвратимо вело к неминуемой развязке. Невозможно бесконечно пить, питаясь исключительно самогоном. Организм не в состоянии так долго работать в экстремальном режиме. Он и не работал, раз, за разом давая сбои. А спустя месяц с начала запоя, что-то в старческом организме треснуло, хрустнуло и навсегда остановилось.


Старик умер и был похоронен на сельском кладбище, на месте, которое облюбовал для себя несколько лет назад. После похорон история о случившемся со стариком, из-за чего он на старости лет ушел в запой, разнеслась по деревне, добавив очередную главу в копилку жутких преданий о Гнилой топи.


Старуха, потерявшая из-за проклятой аномалии старика, во всех подробностях пересказала его рассказ о случившемся. При этом со слов деда так красочно описала призрака, что ни у кого не осталось и тени сомнений, что страшный призрак и есть их пропавший земляк Халявин.


Возможно, Халявина давно уж нет, как личности и лишь его пустая оболочка бродит по гиблому месту. Тело, заселенное враждебным человечеству разумом. А может это и взаправду он, настоящий, заблудившийся в нереальном мире, забывший дорогу домой. И бродит он как неприкаянный по сумеречному миру, не может найти дверь, ведущую в мир людей, который он так опрометчиво покинул. Возможно, его встреча со стариком не более чем попытка вернуться обратно, и нет здесь никакой мистической жути, напущенной старухой в рассказ для пущей убедительности.


О том, так ли это на самом деле, сельчане могли спорить до хрипоты. Но ни у кого и в мыслях не было, проверить старухин рассказ, что достался ей от сгоревшего от самогона, супруга. Спорить было куда интереснее, нежели шастать по лесу в поисках ответов на вопросы, которые лучше не задавать.


Спорили сельчане до хрипоты, ругались, и даже в накале страстей били друг другу морды, отстаивая свою правоту. Но всякий раз умолкали, едва вблизи спорящей компании, оказывался младший Халявин, — Лешка. Но стоило ему миновать примолкшую компанию, как прерванные его появлением страсти, разгорались с новой силой.


Сельчане старались, чтобы история о призраке, бродящем в глубине аномалии, не достигла ушей парнишки. Ведь молодость порой так безрассудна, что в состоянии совершать непредсказуемые поступки. Селяне опасались, что, прослышав о призраке, в котором охотники опознали его отца, Лешка может кинуться сломя голову к запретной границе, чтобы получить ответы на мучающие его вопросы. Не найдя ответов, или посчитав их недостаточными, он может решиться на крайность, перемахнув запретную черту. Юность, самая благоприятная пора для совершения поступков, на которые человек никогда не решится в зрелом возрасте, умудренный жизненным опытом.


Но как бы сельчане не скрывали от Лешки тайну, о которой судачили на каждом углу, вскоре она, со всеми красочными подробностями стала и его достоянием. Неоднократно ему приходила в голову мысль, которой опасались сельчане. Не раз, и не два, он собирался лично во всем разобраться. И с этой проклятой аномалией, и с ее секретами. Несколько раз он был близок к осуществлению задуманного. Но всякий раз, что-то удерживало его от опрометчивого шага. Он так и не ступил на землю, населенную по рассказам сельчан призраками сгинувших там людей, а также разной нечистью, встреча с которыми человеку не сулила ничего хорошего.


Неоднократно останавливался он у самой границы аномалии. Подолгу наблюдал за мерцающим серебристыми сполохами туманом, в надежде узреть в белесой глуби, до боли знакомый силуэт, которым сельчане наделили одного из обитающих в аномалии призраков. Но к разочарованию, ни призрака отца, ни какого-либо иного призрака, он так и не увидел. Или закончился у них прогулочный сезон, или они по каким-то своим, призрачным причинам, решили избегать его, обходя стороной.


2.5. Прощай, беззаботная юность


Несколько раз, побывав у запретных пределов безрезультатно таращась в мерцающую белесую пелену, Лешка бросил это бесполезное занятие. А вскоре ему и вовсе пришлось надолго завязать с лесными прогулками.


Как-то разом, обрушились на его плечи многочисленные обязанности и хлопоты по дому, по скотному двору, да и по всему хозяйству. После слухов о страшном, но узнаваемом призраке, обитающем в аномалии, не прошедших мимо ушей стариков Халявиных, дед с бабкой сильно сдали. Слишком любили они единственного сыночка, слишком сильно сокрушались, когда его забрали в тюрьму. Они даже захворали немного, пока из мест заключения не стали приходить полные оптимизма письма. С их появлением старики Халявины оттаяли душой и смогли справиться с навалившимися хворобами и немощью. Тогда их сын, кровиночка был жив, и они надеялись дождаться его возвращения домой, которое хоть и не скоро, но обязательно состоится. Они справлялись со всеми домашними делами, и хватало у них и времени, и сил, на Лешку. Они баловали единственного внука, каждой черточкой лица, напоминающего сына, который сейчас так далеко, что обнять, поцеловать его можно только мысленно.


Жизнь в доме Халявиных шла своим чередом. Все, как прежде, лишь за исключением того, что в доме не было отца. Лишь иногда, насупившись, застынет дед, остановившимся взглядом уставившись куда-то в пустоту, да бабка, иной раз смахнет краешком платка, набежавшую на глаза слезинку. А в остальном все было, как и прежде, вплоть до того дня, как в доме объявился капитан Шалмин с солдатами, поджидая беглого зэка.


Этим беглецом был никто иной, как Лешкин отец. Сам факт побега говорил о многом, в частности о том, что к годам ожидания отцовского возвращения домой, добавятся еще несколько лет, щедро добавляемые к сроку за побег. Конечно в том случае, если его поймают. А если не поймают, что тогда? Остаток жизни провести в постоянном страхе, скрываться и таиться от всех, становиться изгоем, обреченным на жизнь в вырытой где-нибудь в лесу землянке, или грубо сколоченной хижине. И никаких шансов, когда-нибудь вернуться к нормальной жизни.


Можно вернуться в родную деревню и прятаться у родных, и друзей. Но все это временно и не выход из положения. Сколько веревочке не виться, а конечик обязательно будет. Рано, или поздно, кто-нибудь сдаст его властям со всеми потрохами. Сдаст ловко и аккуратно, что никто и вовек не догадается о том, какая сволочь сдала их односельчанина. А это чревато весьма серьезными последствиями. И в первую очередь пострадают люди скрывавшие его. Им достанется от гуманной советской власти на полную катушку. Власть позаботилась о людях, укрывающих беглых преступников, включив в Уголовный кодекс статью, с солидным сроком, за подобное прегрешение.


Отец не вернулся домой, не объявился он и в соседних деревушках. Не встречали его и в лесу, на отдаленных заимках. Все говорило о том, что он исчез. И если и не умер, то не в состоянии вернуться в мир, превратившись в страшного, пугающего охотников призрака, живущего где-то в глубине мерцающей аномалии.


Постепенно все домашние дела легли на Лешкины плечи. А это и содержание обширного хозяйства, готовка и уборка дома. Уход за многочисленной, хрюкающей, кудахтающей и издающей иные звуки живностью, с избытком водившейся на Халявинском подворье.


С началом стариковской болезни, закончилась для Лешки счастливая пора юности, настало время взросления и возмужания. Дела и заботы, заставили навсегда распроститься с детством, с его шалостями и забавами. Лешка рано повзрослел, и на и возню с друзьями, у него не оставалось ни времени, ни сил, ни желания.


Придя из школы, домой, накормив деда с бабкой, заболевших неведомой болезнью и наскоро перекусив сам, обедом собственного приготовления, Леха с головой окунался в водоворот домашних дел. А дел было столько, что иногда казалось, что всех их и в жизнь не переделать. Остаток дня он занимался домашним хозяйством. Накормить, почистить, убраться, приготовить ужин, на все это требовалось время, и время немалое. А когда домашние дела и хлопоты оказывались позади, на Шишигино опускался вечер, и темнота непроницаемым покрывалом укутывала улицы. То здесь, то там, призывно звучал мальчишеский смех, зовя Лешку на улицу.


Но Лешка гнал прочь подобные соблазны, едва сдерживая себя, чтобы не поддаться искушению, не забросить осточертевшие домашние дела и не рвануть на улицу к пацанам, где время летит весело и скоротечно. И оставался дома, тяжело вздыхая всякий раз, когда с улицы доносился особенно громкий и радостный мальчишеский смех, или захлебывающийся девчачий визг.


Он и на минуту не мог покинуть этих стен. Уже поздно, а у него оставались не сделанными школьные задания. Нужно учиться, тем более что этот год был последним. По окончании его предстояло сдать множество экзаменов и зачетов, практически по всем дисциплинам. Итогом этого мучения станет получение аттестата о полном среднем образовании. С аттестатом будут открыты любые перспективы. Останется лишь выбрать, куда направить свои стопы. В институт, техникум, или профессиональное училище. Каждый вид обучения имел свои плюсы, и нужно было хорошенько подумать, чтобы сделать правильный выбор.


Про себя Лешка решил, что выберет что-нибудь поближе к дому, чтобы дед с бабкой были под присмотром. Чтобы мог, хотя бы на выходные приезжать в деревню, помогать по хозяйству, за пару дней переделав самую тяжелую работу, чтобы старикам в ближайшие пять дней не пришлось особо напрягаться. Посещение деревни по выходным, имело еще один положительный момент. Там он мог вволю пожировать пару дней на домашних харчах, после скудных государственных, коими потчевали в учебном заведении. Захватить с собой мясца, яиц, масла со сметаной, что скрасят вечера в общаге, напомнят о тепле, отчего дома, где его любят и ждут.


Именно по этой причине Лешка сразу отказался от института, которого отродясь поблизости от Шишигино не было. Ближайший находился так далеко от села, что попасть оттуда домой, можно было в лучшем случае на каникулы. Поэтому он собрался учиться в сельскохозяйственном техникуме. Техникум располагался в районном центре, от которого до Шишигино, всего несколько часов езды на автобусе, или попутной машине, по разбитой тракторами, дороге.


Для того чтобы поступить в техникум нужно хорошо учиться и иметь аттестат с наименьшим количеством троек, а лучше, совсем без них. Это давало его обладателю определенные преимущества при поступлении, перед прочими претендентами на место. И поэтому Лешка вечерами, презрев так свойственные его возрасту гулянки, упорно штудировал страницы учебников. Он отдалился от своих друзей, не участвуя более в шумных сходках, не посещая дискотеки в клубе.


У Лехи, в отличие от большинства приятелей, даже девушки не было, хотя и был он парень видный. Большинство сельских девчонок, многое бы отдали за то, чтобы считаться его подружкой. Ради обладания столь завидным женихом, деревенские скромницы были готовы пожертвовать самим дорогим, что у них есть, девственностью, если у него возникнет желание обладать ими.


Лешка не чурался, не сторонился девчонок. Они нравились ему, как и всем нормальным пацанам. Раньше и он влюблялся не раз. Вместе с другими пацанами зажимал и тискал девчонок в укромных местах. В темных подворотнях, за небольшие персики грудей, спелые мячики задниц, и прочие не менее приятные на ощупь места. Доводилось целовать девчонок взасос и даже получать иногда за свои вольности по морде, если зацелованная и защупанная особа, не ожидала столь бурного проявления чувств, или не желала оного, в силу каких-либо причин.


Лешка и сейчас был не прочь развлечься с девчонками. Сходить с какой-нибудь чернявой кареглазкой в кино, или на танцы, подрыгать ногами в такт музыке. Не раз и не два, вскакивал он из-за стола, с мыслью наплевать на все и окунуться с головой в омут присущей его возрасту, жизни. Но всякий раз останавливал себя, заставляя вновь садиться за учебники.


Он не мог быть таким, как все. Он повзрослел, и это было его главным отличием. У друзей дома все нормально, у них есть родители, и им ничего не нужно делать, кроме как гулять и веселиться. У Лешки все иначе. У него уже давно нет матери, не стало и отца. Дед с бабкой очень плохи, и с каждым прожитым днем, им не становилось лучше.


Целыми днями сидят они в креслах, или лежат в кровати, бессмысленно таращась в потолок, или в одну точку перед глазами. Они отрешены от мира и ничто не в состоянии, вернуть их обратно. Они редко встают, и почти не разговаривают. Лишь раз в месяц, расписываясь за полученную пенсию, отвечают односложно на вопросы сельского почтальона, большого любителя поболтать. Односложные ответы его не устраивают, и он вскоре уходит, недоуменно пожимая плечами. А дед с бабкой занимают неизменные кресла, в которых застывают неподвижными истуканами. Принесенные пенсии, остаются лежать на столе, откуда Лешка и убирает их, запирая в ящике письменного стола. По мере надобности достает их оттуда, когда возникает нужна, купить что-нибудь для дома.


Полно скопилось красивых бумажек с портретом Ленина, достоинством в 25 и 10 рублей, красных червонцев, любимых Лешкиных купюр. Много месяцев дед с бабкой живут непонятной Лешке сумеречной жизнью. И с каждым прожитым днем им не становилось лучше, скорее наоборот. Все чаще убирал Лешка так и оставшиеся нетронутыми завтраки, обеды и ужины. Поначалу он сильно переживал, считая, что всему виной его неумение готовить. Хотя лично ему, стряпня нравилась. Тем более что ничего он не придумывал, не выдумывал каких-то экзотических блюд. При совершении кулинарных подвигов, Лешка руководствовался толстенной поваренной книгой, хранящейся на одной из кухонных полок. В эту книгу, частенько заглядывала мать. Ее иногда открывала и бабуля, особенно в преддверии праздников, готовя что-нибудь необыкновенное и чертовски вкусное, по рецепту, который, невозможно уместить в голове.


Поваренная книга хранила множество разнообразных блюд, от самых простых, до невероятно сложных. В ней дотошно было расписано все необходимое для приготовления того, или иного блюда. Весь перечень необходимых ингредиентов, с дозированием в граммах. Лешка ни на йоту не отступал от предписанного в книге рецепта, и приготовленное блюдо, всегда удавалось на славу.


Знали бы сельские девчонки, как научился готовить Леха, его и без того высокая цена на тайном девичьем рынке, взлетела бы до заоблачных высот. Воплощение мечты любой женщины, заиметь в дом мужчину умеющего готовить, который в трудный момент, сумеет заменить ее у плиты и приготовить ужин для всей семьи. Умная женщина, всегда найдет тысячу способов, чтобы подобные моменты возникали по возможности чаще, пока муж не привыкнет становиться к плите без всяких, ее ухищрений.


Лешка готовил прекрасно, будь то завтрак, обед на скорую руку, или основательный ужин. Но, как он ни старался, сделать приятное старикам, все было тщетно. Все чаще оставались не тронутыми чашки, которые он носил в комнату, почти переставших передвигаться по дому, стариков.


В канун Лешкиного 17-тилетия случилось страшное, чего он давно ожидал умом, но не желал сердцем. Он внутренне был готов к этому, но случившееся стало для него очередным сокрушительным ударом, которых выпало на его долю, более чем предостаточно.


Вернувшись из школы в приподнятом настроении, получив отличные оценки практически по всем предметам, Лешка что-то намурлыкивал себе под нос. Конец недели, пятница, а значит в запасе целых два выходных дня, когда можно будет отдохнуть, если не от домашних дел, то от школы точно.


Домашних дел в преддверии субботы, только прибавится. Ведь эта суббота не просто выходной, а праздничный день. В этот день, 17 лет назад, появился на свет Лешка, став продолжателем и единственным наследником рода Халявиных. На именины приглашены друзья, а также стайка девчонок, без которых последнее время не обходилась ни одна гулянка.


Была у Лешки на примете симпатичная девчонка Настя, высокая красавица с глазами небесного цвета, золотистой косой до пояса и сформировавшимися до нужных размеров, соблазнительными женскими прелестями. В школе она носила короткую юбку, из-под которой соблазнительно выглядывали стройные загорелые ножки, призывно маня и притягивая к себе, мужской взгляд. Не раз и не два Лешкино сердце заходилось в сладостном томлении, и что-то шевелилось между ног, когда его жадный взгляд дольше обычного задерживался на ее коленках. Когда взгляд непроизвольно скользил вверх, к той черте, что отделяла юбку от самого сокровенного девчоночьего места, ради которого пацаны готовы на любые глупости, признания и обещания.


И девчонки часто верили обещаниям, допуская парней к заветному и бесценному своему сокровищу, нередко потом проливая слезы о его утрате. Не всегда слова совпадали с истинными намерениями. Наобещать, каждый был горазд всякого, лишь бы добиться своего. Добраться до тщательно скрываемого и оберегаемого бутона, что таился под юбкой, меж стройных девичьих ног, и раскрывался только перед любимым.


Собирался и Лешка на день рождения, открыться красавице Насте, признаться в своих истинных чувствах по отношению к неземному созданию с золотистой косой. Он знал, что по Насте сохла добрая половина мужского поголовья класса и столько же из параллельного. Если же взять в масштабе всей школы, приплюсовав к общему числу классы помладше, то поклонников и воздыхателей у нее было столько, что в пору укладывать штабелями. Выбор у нее был огромным. Стоило ей пошевелить пальчиком и любой из сонма воздыхателей, с радостью упал бы перед ней на колени, преданно заглядывая в небесной синевы глаза, готовый выполнить любую ее, даже самую безумную прихоть. Прикажи она спрыгнуть с крыши школы, чтобы доказать ей любовь и преданность, каждый не раздумывая, пошел бы на это. И падали бы они с крыши, как переспелые груши к ее стройным ногам.


Но она не давала такой команды. Она никого особо не выделяла из массы поклонников и воздыхателей, давно переставших драться за право называться ее дружком. Она не замечала никого вокруг, словно во всей школе не было парня, которому бы она с радостью отдала и девичье сердце, и все остальное. И только ближайшие подружки, под строжайшим секретом были посвящены в тайну ее сердечной привязанности. Есть в классе парень, которому бы она с радостью отдала и сердце, и все остальное. Этим парнем был Халявин Лешка, к тому же, пожалуй, единственный парень в школе, который лично, или через посредников, не предлагал ей руку и сердце в обмен на дружбу.


В свой день рождения он собирался исправить досадное недоразумение. Быть может, отчасти и поэтому, он так тщательно готовился к грядущему празднику, стремясь превзойти самого. Он отобрал из кулинарной книги дюжину рецептов, закупил необходимых продуктов. Он уже решил, что и в каком порядке станет делать, так как готовка намеченных угощений, займет весь день. Он представлял, как вытянутся лица приятелей, когда они узнают, кто автор этого великолепия. Как заблестят глаза у девчонок, попробовавших яств. И Настя непременно оценит его кулинарные способности, и возможно будет более благосклонна к ухаживаниям хозяйственного ухажера.


Эти мысли, одна за другой, проносились в голове, по дороге из школы домой. И от них губы расплывались в мечтательной улыбке, в глазах появлялся задорный блеск. Но, увы, приятные мечтания, так и остались таковыми. Злодейка-судьба распорядилась иначе.


В канун 17-летия, Лешка остался один.


После смерти матери, о нем заботился отец. Когда отца посадили, за родителей стали дед с бабкой. Но в минувший год, ему пришлось заботиться о стариках, сильно сдавших в последнее время. На нем был сад-огород, дом, надворные постройки и куча разной, живности. Ему приходилось справляться со всем в одиночку, помощи ждать было неоткуда. За прошедший год он стал вполне самостоятельным. И тем не менее, смерть деда с бабкой, в один день, с разницей в несколько часов, по словам местного эскулапа, обрушилась на его плечи, тяжким грузом.


О празднике, к которому он так готовился, можно было забыть. Другие заботы и хлопоты обрушились на него. Гробы, машина, похороны. Бесконечная беготня по правлению, оформление и подписание бесчисленного множества бумажек, чтобы все было по-людски, дабы должным образом проводить стариков в последний путь.


Местечко они себе давно подыскали и завещали внуку похоронить их рядом, словно чувствовали, что не переживут один другого. Как всю жизнь были вместе, так и ушли в мир иной в один день. Первым умер дед. Тихо, спокойно, как и жил, весь последний год. А следом за ним, не выдержав столь тяжкой утраты, умерла бабуля. Несколько бесконечно долгих часов, умершие просидели рядышком в креслах, где их и обнаружил вернувшийся со школы, внук. Если бы он только знал, что ждет его сегодня днем, наплевал бы на отметки, забросил бы подальше учебники и тетрадки, и до последней секунды находился бы рядом с дорогими сердцу стариками.


Похороны, поминки, 9 дней, 40 дней, скорбные даты следовали одна за другой. Лешка, не смотря на свою взрослость, в одиночку бы не справился. Помог колхоз, взяв на себя хлопоты о похоронах и поминках стариков Халявиных. Колхоз предоставил людей, транспорт, все, что необходимо для того, чтобы достойно проводить в последний путь, заслуженных и уважаемых людей.


После их смерти, Лешка остался совсем один. Насте он так и не признался в своих истинных чувствах. День рождения, к которому он так готовился, возлагая на него большие надежды, не состоялся. Какое может быть праздничное гуляние, когда в доме сразу два покойника. В такой ситуации, уместны хлопоты совсем иного рода.


Похороны, поминки, пролетели незаметно. Колхоз помог Лешке в поминальных датах, взяв на себя хлопоты по проведению необходимых по русской традиции, мероприятий. На этом помощь колхоза, участие в судьбе последнего представителя рода Халявиных, не ограничилась. Ему, как круглому сироте, было назначено ежемесячное денежное пособие, вплоть до достижения совершеннолетия, которые и выплачивалось в колхозной кассе, без проволочек.


9 дней после смерти стариков, даже не стояло вопроса о том, чтобы справлять Лешкины именины. После 9 дней, их проведение потеряло смысл. Незаметно подкрались сороковины, а почти сразу за ними выпускные экзамены и зачеты, как закономерный итог десятилетних школьных мытарств.


Выпускные экзамены Лешка сдал на отлично, но не стал поступать ни в училище, ни в техникум, ни тем более в институт, куда его сватали школьные учителя. Он не мог бросить дом и хозяйство на произвол судьбы, укатив за сотни миль.


После окончания школы, Лешка устроился в колхоз разнорабочим, решив не поступать никуда, по крайней мере, в ближайшее время. Решил дождаться повестки в армию, отслужить положенные по закону два года. По возвращении, пользуясь некоторыми привилегиями, он обязательно продолжит обучение, и может быть даже в институте. И это будет не заштатный институт в районе, готовящий исключительно дипломированных специалистов для работы в сельском хозяйстве. Возможно, это будет столичный ВУЗ, вроде того, куда вскоре после окончания школы укатила учиться его любовь, которой он так и не успел раскрыться, златовласая красавица Настя.


2.6. Бегство Лешкиной любви


Она так и не дождалась признания от молчаливого, но работящего и чертовски привлекательного парня. Зато ей последовало пышное признание в любви, с ежедневным подношением роскошных букетов и дорогих подарков, что могло свести с ума любую, даже более искушенную в любовных делах, женщину. Заезжий московский сердцеед, чиновник среднего звена одного из столичных министерств, оказавшийся в Шишигино по какой-то министерской надобности, приятным обхождением, цветами и дорогими подарками, пленил сердце сельской красавицы.


Немолодой мужчина, стоя на коленях и приложив руку к сердцу, клялся прекрасной златовласке в вечной любви и преданности. Она покорила его сердце, зажгла в нем огонь, разбудила вулкан страстей, и он более не смыслит своего существования без нее. А далее следовали новые роскошные букеты, и дорогие подарки, и слова любви, перед которыми невозможно устоять. Вскоре гордая и неприступная красавица, обладательница шикарной золотой косы до пояса, капитулировала перед безудержным напором столичного гостя. Он задержался в Шишигино на весь срок ухаживания, стойко перенося пытку сельской гостиницей.


Настя сдалась, тем более что немолодой воздыхатель предлагал щедрый довесок к руке. Шикарная квартира в центре Москвы, столичная прописка, сытая и обеспеченная жизнь. И не нужно ей больше ни учиться, ни работать. Живи себе припеваючи на всем готовом. Всех дел, приготовить ненаглядному обед и ужин, накормить завтраком, да следить за чистотой и порядком в доме. Все остальное время валяйся на диване перед телевизором, да поигрывай пультам, в поисках интересного сериала, фильма, или передачи. Да еще ночью, в постели, раздвигай пошире ноги перед муженьком, и больше ничего не нужно. Что еще девчонке, живущей в глуши, нужно для полного счастья? Ну, разве что наряды, да блестящие побрякушки на пальцы и в уши, которые также обещаны в невероятных количествах. Кое-что он уже подарил в качестве презента, чтобы уверить девчонку в своих искренних, и нежных чувствах.


И симпатичная дуреха, укатила со столичным гостем в Москву, полная честолюбивых планов покорения столицы. Она даже не стала дожидаться совершеннолетия. Зачем ждать целый год, когда прямо сейчас, перед ней раскрываются сияющие перспективы. Упускать шанс, который выпадает всего раз в жизни, она не желала. Поломавшись для виду пару недель, она сдалась на милость победителя, очаровавшего ее подарками и обхождением, вскочив на последнюю ступеньку поезда, увозящего ее в счастливое будущее.


Вскоре она отбыла со своим внешне неприметным, но значительным в силу служебного положения кавалером, в районный центр. А оттуда поездом в СВ-вагоне, в интимной обстановке, отправилась с женихом покорять столицу. Задолго до свадьбы и совершеннолетия, начался ее медовый месяц. На мягких ложах комфортабельного вагона, она потеряла тщательно сберегаемую для единственного мужчины, невинность. И хотя ее идеал и то, с чем она спала много дней по дороге в Москву, были весьма далеки друг от друга, но столичная прописка, и грядущая роскошная жизнь, низвели идеал до того, что есть.


А любовь? Да черт с ней, с этой любовью. Много бы она увидела со своей любовью в их Шишигино, лесной глухомани. Здесь, хоть и нет любви, но перед ней столичный мир, полный сказочного блеска. Роскошная жизнь, с которой никакая любовь не в состоянии тягаться. И вообще, существует поговорка: «стерпится, слюбится», и Настя верила, что так оно и будет.


Она мечтала о грядущей беззаботной жизни в столице, и не спала ночами, поглощенная мыслями о будущем. Лежала, уставившись в потолок, под мерный перестук колес, навевающий умиротворяющие мысли. А рядом, измотанный до предела, оказавшейся падкой до любви деревенской красавицей, спал немолодой кавалер. Он ни о чем не думал, оставив мысли и планы на ее долю, тем более что в Москве, его ждали.


В вагоне «люкс», Настя впервые в жизни попробовала коньяк, которым ее каждый вечер потчевал неугомонный кавалер. Жених, так она думала о нем, уверившись в мысли, что едва ее нога коснется столичных улиц, как он потащит ее в ближайший ЗАГС, чтобы заключить с красавицей, законный брак. Получив долгожданный штамп в паспорт, она заживет совсем другой жизнью. Жизнью столичной дамы, напрочь позабыв о захолустном Шишигино, оставшемся в дремучем прошлом.


Промечтав полночи, ласково поглаживая мирно сопящее рядом столичное чудо, отыскавшее ее в лесной глуши и везущее навстречу новой жизни, засыпала и она. Чудо, удобно примостившись рядом, мирно посапывало где-то в районе подмышек, начисто лишенное каких-либо мыслей. Она засыпала, чтобы с рассветом, оказаться на сотню миль ближе к столице, и на шаг к осуществлению мечты.


Когда она просыпалась, столик в купе, ломился от обилия всяческих вкусностей, большинство из которых, ей раньше не то, что пробовать, видеть не доводилось. Названий блюд она не знала, но незнание не мешало наслаждаться изысканным вкусом.


Красивая жизнь не могла не понравиться молодой и наивной девчонке из сельской глубинки. К концу поездки случилось то, что и должно было произойти. Гордая и неприступная, златовласая красавица Настя, влюбилась в невзрачного москвича. Ее идеал прекрасного принца, стремительно измельчал, и к концу пути, он стал удивительно похож на маленького, лысоватого, с солидным брюшком, столичного чиновника.


......Москва встретила Настю шумом, пестротой и многоголосьем. Глаза разбегались в разные стороны, закладывало уши от непривычной какофонии звуков. И с самого начала начались непонятки и несостыковки, связанные с ее дальнейшей жизнью.


Вместо того чтобы быстрее тащить златовласую красавицу в ближайший ЗАГС, чтобы официальными узами брака привязать ее к себе, жених повел себя более чем странно. Отвел ее в привокзальную гостиницу, снял небольшой, но довольно уютный и чистенький номер, где ей отныне предстояло жить. На ее недоуменные вопросы, московский чиновник невозмутимо отвечал, что это временно, нужно лишь немного подождать. В его квартире ремонт и он не хочет ее вести туда, где пыль столбом, где шагу нельзя ступить, чтобы не наткнуться на какой-нибудь необходимый в работе, причиндал.


По этой же причине он не торопился с женитьбой, хотя безумно любит ее, и мечтает всю жизнь прожить с ней. Он ежедневно навещал ее с коньяком и фруктами. Он был не жадным человеком. Уходя, всегда оставлял на тумбочке деньги, чтобы любимая не чувствовала себя пленницей гостиницы. На эти деньги, она была вольна покупать все, что пожелает, тем более что сельская девчонка, всю жизнь, прожившая в лесной глуши, не развращенная блеском и богатством столичной жизни, не имела особых претензий.


Каждый вечер, ее ненаглядный приходил в номер. Они пили коньяк, ели фрукты и шоколад, и до изнеможения занимались любовью. А затем, едва отдышавшийся после сладостных любовных утех, сославшись на уйму дел, связанных с его должностью в одном из столичных министерств, чмокнув в щечку, разомлевшую нагую красавицу, он исчезал, на прощание, бросив алчный взгляд на прекрасную, молодую и такую доступную, плоть. Он не прочь был прижаться к ней вновь, но в этом случае рисковал остаться в ее жарких объятиях до утра. А утром нужно на работу, хотя какая может быть к черту работа, после ночи с Настенькой, оказавшейся в постели пылкой, и охочей до любви.


Пересилив себя, чиновник выскальзывал за дверь гостиничного номера, чмокнув напоследок в щечку сладостное и доступное тело, оставив на тумбочке, для удовлетворения ее нехитрых запросов, немного денег. А затем бегом на улицу, на стоянку такси, днем и ночью дежуривших у гостиничных дверей, в ожидании вечно спешащих куда-то, даже в неурочное время, клиентов.


И машина сквозь ночь мчалась туда, где его ждали. Но не наивная сельская дурочка, верящая каждому слову, запутавшаяся в умело расставленных любовных сетях. Его ждала семья. Он как и большинство мужчин в его возрасте, был женат, и имел дочерей-погодок. К ним-то и мчался сквозь ночь, мысленно сочиняя очередную отговорку, должную показаться вполне убедительной. Он опасался лишь одного, чтобы невзначай всплывшая на губах улыбка, или огонек, блеснувший в глазах, при мимолетном воспоминании о недавней любовной баталии, с привезенной им в Москву из сельской глуши красавицей, не выдал его с головой.


Жена женщина строгая и властная, чему виной воспитание, полученное в семье военного. Ее отец генерал, один из высших офицеров Генерального штаба. Дочь единственный ребенок в семье бравого вояки. Генерал, как и подобает военному, мечтал о сыне, которому передаст все, — знания, опыт, состояние, а в будущем поможет в карьерном росте. С перспективой занять его место, когда придет его время, выйти в отставку.


Но, увы, жена, дочка одного из высокопоставленных чиновников министерства, сделавшего не мало для успешной карьеры зятя, родила дочь. В дальнейшем, как ни старался вечно занятый решением стратегических задач генерал, как ни помогали ему в столь важном деле сослуживцы, в тайне от него, ничего не изменилось. Прибавления в семействе не случилось, генералу, вместо сына, на которого он возлагал такие надежды, пришлось растить дочь.


Он приложил все усилия для того, чтобы сделать из дочери настоящего солдафона, каким был сам, в чем изрядно преуспел. С раннего детства, дочка генерала возне с куклами, чему самозабвенно предавались все девчонки ее возраста, предпочитала игры с солдатиками. Она и дружила не с плаксами и ябедами девчонками, а с мальчишками, ни в чем им не уступая.


Воспитание сделало свое дело, превратив это хрупкое создание во всегда подтянутое, молодцеватое существо с армейской выправкой, холодным блеском в глазах, и металлом в голосе. С детства она привыкла быть первой во всем, будь то игра, или драка. Она никогда и никому не давала спуску, не прощала обид. Верховодила в дворовой компании мальчишек, являясь организатором всех, порой жестоких мальчишеских забав. Учеба в школе, расширила сферу деятельности. Она стала верховодить в классе, для чего ей пришлось кулаками и когтями попортить несколько физиономий пацанов, метящих на роль лидера. Пустив кровь кое-кому, и наглядно продемонстрировав, кто здесь главный, она атак и не уступила главенствующей роли вплоть до самого окончания школы. При поступлении в один из столичных вузов, история повторилась. Теперь она верховодила группой сокурсников, являясь бессменным старостой.


Учась в институте, она сама выбрала будущего мужа, выделив, по только ей известным причинам, именно его из всей массы студентов обучающихся на потоке. Вскоре, с присущей ей прямотой, сообщила родителям о намерении выйти замуж, сразу же после выпускных экзаменов в ВУЗе. Папаша был категорически против, но в итоге проиграл. Он сам воспитывал дочь, сделав из нее настоящего солдата с несгибаемой волей. И хотя на месте спутника жизни любимой дочери он мечтал видеть военного, вынужден был смириться.


Заполучить зятя военного, для последующей передачи должности, не удалось. Но, во многом благодаря его связям и протекции, зять начал успешно делать гражданскую карьеру в министерстве, в котором служил. А вскоре у стареющего генерала появились внучки. Махнув рукой на дочку, генерал, с присущей ему кипучей энергией, взялся за их воспитание, найдя в них на старости лет, душевную отдушину.


Крупный чиновник, ставший таковым не из-за заслуг, а благодаря влиянию и протекции тестя, по жизни во многом зависел от него, и любимой его дочери. Он никогда, ни словом, ни взглядом не перечил супруге, не ругался и не ссорился с ней по крупному. Прекрасно понимая, как скандал в семье, может отразиться на карьере. Уйти от жены к другой женщине, пусть и коренной москвичке, и даже красавице, у него и в мыслях такого не было.


Слишком хорошо изучил он женушку, известен ему был и нрав тестя, который никогда не простит ему обиды, нанесенной любимой дочери. А значит на дальнейшей карьере, можно будет поставить крест. И если подъем вверх по служебной лестнице сопряжен с существенными трудностями, даже при ощутимой поддержке могущественных покровителей, то падение, происходит вмиг. На своем веку ему доводилось видеть, как люди, достигшие таких вершин, о которых он не смел, и мечтать, с треском летели вниз. Зачастую теряя все, — семью, работу, свободу, нередко и жизнь.


И хорошо, если падший начальник, отделывался тюремным сроком. Можно считать, ему повезло. Чаще их просто расстреливали, не разводя излишней волокиты с расследованием дела и вынесением обвинительного приговора.


Жить столичному чиновнику хотелось, причем жить хотелось хорошо. И он продолжал юлить и изворачиваться, стремясь удовлетворить любовную страсть с деревенской красоткой, не вызывая подозрений дома. Безоговорочно выполняя команды и распоряжения законной супруги. До поры, до времени, это ему удавалось.


Настю он продолжал кормить баснями о том, что возникли трудности с документами, а поэтому поход в ЗАГС, откладывается на неопределенное время. Она продолжала верить, а может, просто делала вид, что верит. Она по-прежнему ждала его вечерами и охотно раздвигала стройные ножки, открывая заветный бутон, от одного вида которого, сходили мужчины с ума, теряя голову.


Из гостиницы, стараниями любовника, она переехала в скромную, но со вкусом обставленную, квартирку на Тверской. Там и зажила новой жизнью. Днем она отсыпалась после ночных забав. Отдохнув, наводила красоту, ожидая приходом любовника. Вечером встречала, когда он приходил, крадучись словно вор, опасаясь возможной слежки, Настя поджидала его во всеоружии. В полной боевой раскраске, способной сразить наповал любого. Она даже отдаленно не походила на себя утреннюю, пьяную, усталую и затраханную.


В утреннем ее состоянии ни в коей мере не был повинен любовник. Он ни сном, ни духом, не подозревал о том, какие чудные метаморфозы происходят с деревенской красавицей и скромницей Настей после его ухода. А он долго не задерживался. И вовсе не потому, что она наскучила, приелась, и ему хотелось чего-то новенького, до этого момента, который неизбежно случится в будущем, было еще далеко.


Он бы с радостью оставался в Настиной квартирке, купленной на заначенные от жены деньги, подольше. С превеликим удовольствием проводил бы с ней ночи, но дома ждала жена, и малейшее подозрение на его счет, могло спровоцировать скандал, последствия которого были бы ужасны.


Развод с супругой был бы катастрофой. Блестящая карьера, выстроенная благодаря протекции и связям тестя, рухнет в одночасье, погребя его под обломками. Лишившись поддержки тестя, большее, на что он мог рассчитывать, место мелкого клерка в какой-нибудь жалкой государственной конторе. В худшем случае, благодаря стараниям тестя и его смертельно обиженной доченьки, он мог сгинуть в одном из лагерей, расплодившихся на необъятных российских просторах.


Подобно исхода он не желал. И поэтому, когда жена стала как-то странно на него поглядывать, принюхиваться и особо тщательно проверять карманы, на предмет обнаружения возможного улик, он сделал определенные выводы. Не смотря на уродливость и кажущуюся глупость, жена не была полной дурой, и женское чутье подсказывало ей что-то. Возможно, не обошлось и без помощи доброжелателей, где-то, что-то видевших. Как бы то ни было, она стала его подозревать, и любой неосторожный шаг, мог стать последним в такой устоявшейся, размеренной жизни.


На кон было поставлено: с одной стороны, деревенская красавица, с другой, опостылевшая уродина жена, дочери, теплое местечко в министерстве, размеренная и обеспеченная жизнь, служебный автомобиль и роскошная квартира в центре. Второй пункт по совокупности благ, многократно превосходил пункт первый. А поэтому, когда они оба были поставлены на чашу весов, победу за явным преимуществом, одержал именно второй.


Он не мог рисковать всем, что имел, и что еще будет иметь в будущем, ради золотоволосой красавицы, привезенной в столицу из сельской глубинки. Ему лишь было немного жаль, расставаться с ее прелестями. Часто, лежа в супружеской кровати рядом с опостылевшей супругой, он с умилением вспоминал упоительные ночи любви, что подарила ему сельская красавица. С мыслью о ней он засыпал, мысленно клянясь завтра же навестить ее, чтобы еще раз окунуться с головой в пучину всепоглощающей страсти. Но наступало утро, в голову приходили иные мысли, в которых не было места брошенной красавице.


Настя, освоившаяся в шумной столичной жизни, не особо горевала, лишившись любовника. Первые несколько вечеров, она еще продолжала по инерции ждать, а затем, ввиду бесполезности данного занятия, напрочь забыла о самом его существовании. Она не проклинала и не ругала ветреного любовника затащившего ее в столицу, и бросившего одну, в непривычном мире. Она была благодарна за то, что он для нее сделал. А сделал он не мало. Квартира в центре столицы, небольшая, но уютная и со вкусом обставленная, московская прописка, выбитая благодаря его стараниям и связям. Теперь она коренная москвичка. И уже только за это, должна благодарить и ублажать благодетеля. Но он исчез, пресытившись красивой игрушкой, возможно найдя ей замену.


Но главное, он научил ее жить не работая, прекрасно проводя время в барах и ресторанах. Сытая и пьяная жизнь, каждую ночь потрясающий секс, после которого оставались воспоминания и стопка красных червонцев с портретом вождя, на прикроватной тумбочке, после ухода очередного гостя.


А вскоре они и вовсе забыла о существовании столичного чиновника, втянувшего ее в водоворот разгульной и пьяной жизни. За ней заезжали солидные мужчины на дорогих машинах, и увозили ее, всегда готовую на искрометный секс, в московскую ночь, блещущую мириадами огней, полную изысканных развлечений.


Вечер, мужчины, ресторан, страстная ночь любви в уютном однокомнатном гнездышке, и кучка хрустящих купюр с портретом вождя. Купюры, которые она так любила перебирать поутру, нежась, расслабленная в кровати после страстной ночи и выпитого накануне спиртного, бездумно таращась в потолок с причудливой лепниной.


После пробуждения всегда не хотелось вставать, хотя было уже далеко за полдень. Тупая боль, угнездившаяся в районе затылка, каленым железом прожигала мозги при каждом движении, не давая поднять головы. Но это временное явление. Нужно только пересилить себя, найти в расслабленном теле хоть чуточку сил, чтобы оторвать от постели размякшее тело и сделать несколько шагов до кухни. И еще чуть-чуть, чтобы открыть холодильник, и извлечь оттуда, ожидающую пробуждения красавицы, запотевшую бутылку армянского коньяка, украшенного на этикетке, россыпью звезд.


Налить дрожащей рукой половину стакана, разом, на одном дыхании, залить божественный напиток в горло, закусив кусочком шоколада. А затем, нужно на несколько секунд зажмуриться и замереть, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Почувствовать, как горячая волна прокатилась от горла вниз, на мгновение застыла где-то в районе желудка. А спустя еще мгновение теплая волна алкогольного блаженства, поднимается оттуда вверх.


И лишь первые брызги коньячной волны касаются кричащего от похмельной боли мозга, мучения разом прекращаются. Боль, разламывающая голову на части, исчезает бесследно. Не остается в подлеченном организме той противной слабости, что после пробуждения, подолгу не дает Насте подняться и сделать первый шаг навстречу выздоровлению.


Она снова полна сил и желаний, вновь строит планы на вечер. Готовит обед, то и дело вопросительно поглядывая на стоящий в коридоре на тумбочке телефон, насупившийся, и хранящий упорное молчание. Она размышляет о том, кто сегодня позвонит первым, с кем ей предстоит провести разгульную ночь. И словно не выдержав испепеляющего взгляда, доселе хранящий упорное молчание телефон не выдерживал, его начинало трясти от настойчивого и требовательного звонка. Посвежевшая и отдохнувшая Настя, во всю прыть неслась к аппарату, чтобы нежно прижать к ушку телефонную трубку, компенсируя телефону, доставленные звонком, неудобства. А затем нежно щебетала в трубку, кокетничая с очередным клиентом, богатым и солидным мужчиной, горящим желанием, показать ей столичную ночь.


Настя стала популярной дамой полусвета. С ней не прочь были провести время в ресторанах, казино и иных развлекательных местах, многие солидные мужчины. Большие начальники и армейские чины, уставшие от однообразных серых ночей с опостылевшими спутницами жизни. В Насте их привлекала красота и молодость. Все у нее было по размеру и к месту. Великолепная золотая коса и глаза пронзительно василькового цвета, детская наивность и непосредственность.


2.7. Красавица не первой свежести


В безудержном пьяном угаре пролетело несколько лет. Незаметно, в первую очередь для сельской красавицы потускнела, поблекла ее красота. Золотая коса уже давно перестала быть таковой, приобретя грязно-русый цвет. Ее глаза, от постоянного пьянств и ведения ночного образа жизни, поблекли и из пронзительно голубых, превратились в грязно-серые. Исчезли из них и детская непосредственность, и кажущаяся наивность, так привлекающие солидных мужчин, уступив место холодному расчету. Ее формы поблекли и подувяли, после нескольких лет разгульной жизни. Лицо немного обрюзгло, на нем появились первые морщинки. Некогда роскошные груди, упрямо выпирающие вперед, затасканные временем и бесчисленным множеством тискавших их мужчин, стали вялыми и обвисшими, и не вызывали более, безудержного восторга в глазах мужчин. Ее походка, из легкой и упругой превратилась в разваленную. Пальцы пожелтели от сигаретного дыма.


Она не утратила окончательно былой привлекательности, как и прежде, пользовалась у мужчин спросом, но это уже было не то, по сравнению с прошлым. Ей звонили все реже, и гораздо реже приглашали на ночные свидания в рестораны и казино. Завсегдатаи злачных мест, нуждались в новой, молодой и свежей плоти для удовлетворения похоти. Настя незаметно для самой себя, потеряла былую привлекательность. И хотя она по-прежнему могла часами крутиться перед зеркалом, любуясь роскошными формами, это уже были не те формы, что вскружили голову столичному чиновнику, несколько лет назад. Она потеряла былую красоту, отойдя на второй план среди столичных дам полусвета.


Все реже приглашали ее для ночных забав. Все чаще ей приходилось ложиться спать одной, далеко за полночь. И вместо упоительного секса, довольствоваться лишь воспоминаниями, которые не могли унять требующее свое, междуножие.


Вместе с одинокими ночами пришли проблемы иного рода, которых она не знала на протяжении многих лет. Проблемы финансового плана. Если в былые времена, они кидала, не считая купюры с портретом вождя прямиком в тумбочку, тратя деньги исключительно на коньяк и шоколад, никогда не интересуясь, сколько их осталось, то теперь все обстояло несколько иначе. Она вдруг, с превеликим удивлением узнала, что деньги имеют тенденцию заканчиваться. И что запасы денежных знаков с портретом вождя, нужно время от времени пополнять, чтобы поддерживать на должном уровне, ставшее привычное существование.


Можно было, конечно, вернуться в родное Шишигино, из которого ее вывез несколько лет назад, пленивший сердце и разум, столичный чиновник. Но что ее ждет там? Серость и унылость будней, каждодневный рабский труд за кусок хлеба, да шматок колбасы к празднику. Работа в грязи и навозе, крутить коровам хвосты да дергать за сиськи, в погоне за молочным рекордом. А еще огромный сельский дом, лишенный элементарных удобств, для содержания которого в приличном состоянии, нужно пахать с утра и до вечера. Ей придется натруждать нежные, ухоженные руки, за минувшие годы, позабывшие тяжесть большую, нежели бокал вина, или стакан коньяк.


К этому деревенскому великолепию добавится вечно пьяный и вонючий муж-алкоголик, с одной-единственной жизненной заботой, где и на что опохмелиться. И это вечно пьяное и грязное ничтожество, ей придется обхаживать всю жизнь. Готовить, обстирывать, убирать за ним грязь. А когда он, сытый и пьяный пожелает обратить внимание на затюканную работой и бытом жену, раздвигать перед ним ноги. И ощущать на себе его грузное тело, разящее перегаром и чесноком, дергающееся пару-тройку минут. Затем, удовлетворив похоть, вонючее тело, именуемое мужем, не сказав ни слова, отвалит в сторону. И уже спустя минуту, его громкий храп начнет сотрясать стены спальни, отравляя воздух сивушным перегаром.


От одной только мысли о том, что ждет ее в деревне, если она вдруг надумает туда вернуться, ее передергивало. Рука непроизвольно тянулась к стакану, на четверть заполненному коньяком, к которому она прикипела душой и сердцем. Такую выпивку, она могла употреблять только здесь, в столице. В деревне, ей пришлось бы довольствоваться дешевой водкой из местного сельпо, да дрянным шампанским, завозимым туда по праздникам. А то и вовсе скатиться до употребления вонючего самогона. И тому две причины: хроническое отсутствие в деревне денег, и наличие мужа-алкоголика, который все равно пропьет деньги, если их и занесет каким-нибудь ветром в избу.


Но какими бы алкоголиками не были Шишигинские мужики, здоровье они имели отменное. Тех редких минут, что они уделяли своим бабам в перерывах между пьянками, вполне хватало для того, чтобы обзавестись выводком вечно грязных, орущих и сопливых детишек. За ними тоже, как и за беспутным мужем, нужно убирать, их надо мыть, кормить, обстирывать.


В шишигинских семьях, всегда было много детей. Здешние жители не ограничивали себя никогда в их количестве. Не использовали модных, распространенных в столице, и других крупных городах резиновых штучек, а также лекарств, делающих женщин не способными к зачатию. Они воспринимали детей как богом данную данность. И если в семье есть возможность прокормить одного ребенка, то найдется возможность прокормить и целый выводок в десяток голов.


Места в Шишигино раздольные и сытые, еды хватало на любую, даже самую многочисленную семью, если он не состояла сплошь из запойных алкоголиков. Но даже те личности, что не желали работать ни на себя, или на барина, или на какую другую власть, плодились и размножались. Ибо на помойке, откуда в основном и происходил их рацион, всегда было полно недоеденных кусков, с радостью поглощаемых непритязательными личностями. Любой шишигинский мужик, даже конченый трутень и алкоголик, мог легко поставить в лесу силок на зайца, либо сеть, или морду на речную живность. Таким образом подкормить семью, чуть более грязную, многочисленную и непутевую, нежели прочие деревенские семьи.


Люди издавна жили большими семьями, не видя в том ничего странного, а тем более предрассудительного. Более того, для них были непонятны семьи с двумя-тремя детьми, а тем более те, где ограничивались всего одним ребенком, или вовсе обходились без таковых.


Настя тоже происходила из многочисленного семейства. С детства она и не представляла себе иного существования, принимая обилие братьев и сестер за данность, готовая достигнув зрелости и выйдя замуж, нарожать супругу много детей. Так бы все и было, не повстречайся на ее жизненном пути, сексуально озабоченный столичный чиновник, что вывез ее в столицу, вывел в свет, заставив взглянуть на многие вещи под другим углом.


Столица настолько отличалась от глухой, захолустной деревушки, откуда Настя была родом, так далека по жизненным понятиям, как Земля от звезд, мириады которых еженощно высыпали на чернильном небосводе, расшивая его чарующим серебряным узором. В столице были иные понятия относительно численного состава современной семьи. Один ребенок в семье воспринимался как данность, два, как чья-то прихоть, на тех, что имели трех и более детей, указывали пальцем, считая не совсем нормальными.


Хотя советское правительство на словах было за высокую рождаемость, декларировало многодетным семьям громкие права и льготы, на деле они оказывались столь смехотворны, и незначительны, что всерьез на них рассчитывать не приходилось. Да за льготами никто особенно и не гнался, и редкие для столицы семьи, имевшие троих и более детей, просто любили их, а не стремились получить мифические льготы и привилегии.


Возможно, нежелание иметь детей, было отчасти связано с жилищной проблемой. Ведь городская квартира отличается от сельской усадьбы также разительно, как земля от неба. А если учесть, что подавляющее большинство москвичей в то время обитало не в отдельных, благоустроенных квартирах, а в коммуналках с множеством хозяев, это многое объясняло, хотя конечно и не все. Но даже отдельная квартира со всеми удобствами, оставалась таковой на долгие годы, а зачастую на всю жизнь.


Городская квартира никак не реагировала на увеличение численного состава семьи. Ее невозможно увеличить, чтобы у каждого члена семьи, было отдельное жизненное пространство. И приходилось горожанам жить в скученных условиях долгие годы. До тех пор, пока кому-нибудь не давали на производстве, где он горбатился долгие годы за грошовую зарплату, новую квартиру, превышающую предыдущую на несколько квадратных метров.


И снова жизнь в скученности. И если подросшая девчонка выходила замуж, и уходила жить в чужую семью, неся неудобства другим людям, на ее прежней жилплощади становилось немного просторнее. Если в семье рос парень, то, женившись, он приводил в дом молодую супругу, отнимавшую и без того ограниченные, квадратные метры. А затем у молодых рождались дети и метры свободного квартирного пространства катастрофически улетучивались. И все начиналось по новой. Стояние в бесконечных очередях на улучшение жилищных условий, и через десяток лет, при благоприятном раскладе, собственная квартира, которая к этому времени невероятно мала для разросшейся семьи. И так до бесконечности. Так живет большинство москвичей, жителей больших и малых городов, для которых наиглавнейшей проблемой является квартирный вопрос, испортивший не одно поколение советских людей.


Другое дело в деревне, или в поселках, раскинувшихся вблизи, вокруг, а то и в пределах границ больших и малых городов. Здесь если и возникает жилищный вопрос, то решается он гораздо быстрее и безболезненнее, быть может, лишь чуточку затратнее. В частном доме нет проблем с жильем. Изначально строились дома на Руси большими и просторными, с учетом русской традиции иметь большую семью, где количество ребятишек перевалившее за десяток, ни у кого не вызывало удивления и непонимания.


На Руси так жили испокон веков, в глубинке продолжали и поныне. Если дом становился мал, для увеличившейся семьи, ничто не мешало хозяевам пристроить пару-тройку комнат, сняв тем самым возникшую проблему. Если и этого было мало, ничто не мешало надстроить второй этаж, с множеством комнат. Отсутствовала жилищная проблема на селе, испортившая жизнь многим поколениям горожан. Для решения жилищного вопроса на селе, необходимы только финансы на строительные материалы, да время. Деньги у сельчан всегда водились, они привыкли работать от зари до зари, в отличие от избалованных горожан. Времени также было в избытке и для расширения собственных квадратных метров, и на производство тех, кто эти метры должен заселить.


Обжившаяся в столице Настя, иначе смотрела на мир. Ее взгляды коренным образом изменились. Она более не была легкомысленной и наивной девчонкой, что примчалась сюда с охмурившим ее чиновником, покорять столицу. Наивность и простота исчезли бесследно, вытесненные реалиями жизни. За годы проведенные в Москве, она из наивной деревенской простушки, превратилась в красивую стерву, знающую цену своим прелестям. Настя настолько вписалась в городскую жизнь, что не мыслила себя вне ее.


Возвращаться обратно в Шишигино, к коровам и навозу, вечно пьяным колхозникам к серому и унылому однообразию будней, у нее и в мыслях не было. Что станет делать она, привыкшая к красоте и размаху столичной жизни, в богом забытой глухомани, где нет ничего, что даже отдаленно напоминало бы столь полюбившуюся ей жизнь. В Шишигино она не вернется никогда, предпочтет голодную смерть в столице, возвращению в серость, грязь и убогость колхозной жизни.


Но чтобы остаться в Москве, нужны деньги, причем немалые, учитывая привычки, приобретенные ее за годы столичной жизни. А это и шоколад, и коньяк, и различные деликатесы. Красивые наряды, нижнее белье, сводящее мужиков с ума, заставляющее без конца нырять в кошелек, исполняя ее прихоти. И прочие дамские мелочи, типа духов и сигарет, на которые также нужны деньги. К ее огромному сожалению, бросаемые ранее без счета в тумбочку купюры красного и фиолетового цвета с портретом вождя, стремительно таяли день ото дня. Их количество хоть и пополнялось время от времени, но не как в былые времена. Нужно было срочно что-то предпринять, чтобы изменить положение в лучшую сторону.


Учиться Настя, так и не поступила. Да и не было у нее более того наивного желания, отчасти руководствуясь которым, она прибыла в столицу. Зачем корпеть долгие годы над учебниками, вдалбливать в голову всякую мудреную глупость. Чтобы потом получить диплом инженера и устроиться куда-нибудь на завод? И жить потом на мизерную зарплату, перебиваясь с картошки на макароны, экономя на всем, отказывая себе в маленьких радостях для того, чтобы купить какую-нибудь необходимую в хозяйстве, вещь.


И так из месяца в месяц, из года в год. Дальнейшая карьера, перспектива получения более высокой должности и соответственно зарплаты, во многом будет зависеть далеко не от ее деловых качеств. Будь ты хоть семи пядей во лбу, у тебя нет никаких шансов подняться по служебной лестнице быстрее какой-нибудь симпатичной и понятливой блондинки с длинными ногами, и голубыми глазами. Симпатичной блондинки, чьи огромные ресницы восторженно взлетают при появлении начальника. Чей чувственный ротик с ярко накрашенными губами, открывается томно и призывно, а коленки послушно ползут в сторону, открывая заинтересованному взгляду, самое сокровенное.


И вот вчерашняя выпускница, смазливая студентка с красным дипломом, немало потрудившаяся ради его получения ртом и гениталиями, уже и мастер. Еще немного, и она начальник участка. И дальнейший ее взлет по служебной лестнице, не менее стремителен. И громадные ресницы взлетают вверх уже при появлении другого начальника. Ее чувственные губки призывно и томно открываются навстречу уже другому. И другого манят ее влажные глубины, меж обольстительно разведенных ног.


И новый карьерный взлет, — уже на самый верх. К 30 годам, она превращается в прожженную стерву из заводоуправления, занимающую приличную должность и раздвигающую ноги по мере надобности. Чтобы усидеть в кресле, не вылететь из него куда-нибудь на отшиб, под натиском очередной карьеристки, пробивающей путь на самый верх при помощи губ, задницы и аппетитной «киски».


Так и сидит она сычом, поглядывая настороженно по сторонам, в ожидании появления в поле зрения соперницы, что дерзнет покуситься на ее трон. И при обнаружении таковой, начинает плести сложные сети интриг, чтобы сбагрить представляющую опасность красотку куда-нибудь подальше. Пока она не освоилась, не пустила корни, не набралась сил для того, чтобы ее саму куда-нибудь спихнуть.


И так пролетит вся жизнь. В накоплении денег, машин, квартир, дач, и прочих благ, недоступных большинству простых людей, но доступных ей в силу служебного положения. И так до тех пор, пока она все-таки не проглядит появление соперницы, подпустит ее слишком близко к себе. А может и не проглядит, и сделает все возможное, чтобы избавиться от соперницы так же, как и от ее смазливых предшественниц. Просто привычная и отлаженная годами схема избавления от конкуренток, начинала давать сбои. Причина до обидного банальна и проста. Она начинала стареть, хотя не призналась бы себе в этом, даже в страшном кошмаре. Ее прелести несколько увяли, приелись, более того, набили оскомину в мире, в котором она вращалась. Благосклонные уши вышестоящих начальников охотнее прислушивались к словам, вылетающим из прелестных губ молодой девушки. Тем охотнее, чем ближе губы находились к ушам слушателя, особенно если под телом начальника лежала такая податливая и готовая на все, плоть просительницы.


Новое привлекает, манит новизной, всегда имея преимущество над старым, давно приевшимся и устоявшимся. И когда с одной стороны опыт и связи, а с другой симпатичная мордашка, точеная фигурка и правильно подобранные слова, опыт и связи частенько оказываются в роли проигравших.


И пока торжествующая молодость примеряется к высокому креслу, его прежняя хозяйка, спешно собрав вещи, обустраивается в другом месте. Рядовое распоряжение вышестоящего начальства и вчерашняя всесильная стерва из заводоуправления глотает пыль в конторе одного из цехов, получив повышение, более похожее на пожизненную синекуру в ссылке.


Подобный вариант с учебой быть может, и устроил бы Настю, если бы не два весьма ощутимых минуса. Во-первых, ей все-таки придется учиться, а это долгих пять лет лишений студенческой жизни общаге, макароны и маргарин. Пять лет, быть может, и пролетели бы незаметно для не избалованной сельской девчонки, приехавшей в столицу из глубинки, привычной к трудностям. Но Настя успела вкусить прелестей столичной жизни, ее богемной составляющей. Когда ничего не нужно делать и все, — развлечения, банкеты, деньги, нужные связи, падает к твоим ногам, а точнее, между них.


Для Насти 5 лет студенческой жизни грозили превратиться в бесконечный кошмар. Хотя, по здравому размышлению, продлился бы он не более недели. Больше бы она не вынесла чисто физически, и бежала бы, проклиная все на свете. Но если предположить самое фантастическое, представить на миг, что она изменится и вновь станет той скромной, и наивной деревенской девчонкой приехавшей покорять столицу, что ей удастся не только поступить, но и закончить престижный столичный ВУЗ, то где гарантия, что все случится именно так?


Кто даст гарантию, что состоится оно, превращение бывшей студентки, в прожженную стерву из заводоуправления. Слишком много желающих пойти по этой стезе и слишком мало кому удается дойти до конца, и не факт, что это удастся именно ей. Тем более теперь, когда годы разгульной жизни, наложили на ее чело свой отпечаток, явно не прибавивший свежести и красоты.


Окончить институт и стать инженером с нищенским окладом, выйти замуж за такого же нищего, и всю оставшуюся жизнь считать копейки до зарплаты, такая жизнь ее не устраивала. Ей гораздо ближе к сердцу была жизнь, которую она вела на протяжении последних лет. В которой были сумасшедшие ночные загулы, часы безудержного секса и долгий дневной сон до самого вечера. И так каждый день, и никаких хлопот и головной боли, кроме той, что легко снимается стаканом армянского коньяка.


2.8. Как заполучить мужа и столичную прописку


Настя решила действовать. Раз телефон упрямо хранит молчание и все реже, приглашает ее, на волнующие ночные рандеву, она самолично позаботится о том, чтобы не проводить ночи в одиночестве, лишенной общества охочих до ее прелестей, мужчин. Она стала умнее. Она знала настоящую цену своим прелестям, и прекрасно понимала, что жизнь начала обратный отчет. Красота, дарованная от природы, прекрасные глаза, гладкая кожа, высокая и волнующая грудь, упругая задница, — все это не вечно. И с каждым прожитым днем ее красота только блекнет. И нет такого средства, чтобы замедлить, или вообще остановить это медленное увядание.


Настя отдавала себе отчет в том, что нужно поторопиться, чтобы обеспечить свою дальнейшую жизнь. Еще лет 5 и ее дивная красота окончательно увянет. Глаза поблекнут и из пронзительно- голубых, станут бледно-серыми, золотистая коса потемнеет и станет русой. Высокие и стоячие груди обвиснут, а упругая задница станет рыхлой и бесформенной. Об этом ей все чаще говорило зеркало, когда, взглянув на свое отражение, обнаруживала в уголках глаз ранее отсутствовавшую там морщину, немым укором напоминающую об ушедших безвозвратно годах.


Нужно было действовать, на полную катушку использовав природное богатство, что еще цвело в ней пышным цветом, чтобы устроить дальнейшую жизнь. Она не сомневалось, что все ей удастся. Найти подходящего мужика, влюбить в себя и оженить. Связав себя брачными узами, родив наследника для избранника, она упрочит свое положение в столице, пустит корни. Выйдя замуж, она из прежней, распущенной и развратной девицы, превратится в примерную жену и мать. И воспитает свою дочь так, как ее когда-то воспитывала мать, в строгости и послушании. Это ей непременно удастся, ведь дочка, будет избавлена от необходимости, всеми правдами и неправдами закрепиться в Москве. По праву рождения, она станет коренной москвичкой.


Дело за малым, подыскать достойного кандидата на роль мужа и отца ее будущего ребенка. Человека, ради которого постарается изменить полюбившуюся ей жизнь. Конечно, она предпочла бы искать мужа в кругу обеспеченных мужчин, добившихся всего в жизни. Они бы смогли обеспечить ей уровень жизни, к которому она так привыкла, поддерживать который стремилась любой ценой. И наплевать на разницу в возрасте. Ее не останавливало и не смущало то обстоятельство, что они годились ей в отцы, а некоторые, самые ласковые и заботливые, в дедушки. И что у многих были дети, ее ровесники, а нередко и старше, которые крайне негативно отнеслись бы к появлению в доме мачехи, младше их самих.


Она бы нашла способ приручить и их, если бы у «папиков» с большими животами и толстенными кошельками, хватило бы смелости бросить опостылевших старых жен, и предложить ей руку и сердце, в довесок к квартире, даче, машине и банковскому счету. С великовозрастными детьми, что примут в штыки ее появление в семье, она справится. Наследники тоже мужчины, и также падки на женскую красоту, как и папаши. Это лишь дело времени, совсем небольшого, чтобы соблазнить и совратить детишек, завлечь в постель, в которой она предавалась любовной страсти с родителем, дать им вкусить столь желанный, и запретный плод. Работая головой и ногами, она сделает все, чтобы превратить непокорного пасынка, в послушное ее воле, существо.


Она привяжет его к себе посредством секса, или банальным шантажом. У молодого человека не будет иного выбора, как или сексуально удовлетворять ее, либо пасть жертвой шантажа. Ей совсем несложно будет разыграть перед безумно влюбленные в нее престарелым муженьком, историю совращения и насильственного лишения ее супружеской чести, его сыночком. И в этом случае, гнев супруга будет ужасен, и человек, на чью голову он обрушится, очень сильно пожалеет. В первую очередь о том, что вместо сладкого любовного пути, выбрал путь непослушания и неприятия.


Если в нагрузку к муженьку достанутся не пасынки, а падчерицы, то она знает немного более трудный, но отнюдь не безнадежный способ приручения.


За годы разгульной и развратной жизни, Настя попробовала всякого. Были у нее любовные связи не только с мужчинами, но и с женщинами. И секс с ними ей нравился не меньше, нежели секс с мужчинами. А в чем-то получаемые при таком сексуальном контакте впечатления, были ярче и приятнее. А главным в этих отношениях было полное отсутствие опасений «залететь» и забеременеть.


Сексу с женщинами она предавалась также охотно и самозабвенно, как и с мужчинами. Она многому научилась у своих более опытных любовниц, изучила секреты пленения и покорения самого холодного и неприступного женского сердца. Она узнала тайные места, при ласковом прикосновении к которым пальчиками, или нежными движениями язычка, любая женщина теряет рассудок, отдаваясь нахлынувшей страсти, с головой погружаясь в омут блаженного сумасшествия.


Уверенная в собственных силах она прекрасно знала, что улучив момент, и уложив в постель своенравную несносную падчерицу, она всего за несколько минут обломает ее, сделает послушной и преданной, готовой на все ради секса с мачехой. Пара-тройка сеансов лесбийской любви, и она если не навсегда, то на долгие годы, привяжет ее к себе, станет лучшей подругой и советницей в жизненных делах.


А когда с угрозой со стороны детишек выбранного в качестве добычи «папика» будет покончено, предпримет следующий шаг, чтобы навсегда упрочить свое положение в этой семье. Она приложит максимум усилий для того, чтобы в кратчайшие сроки семья «папика» увеличилась. И тогда, окруженная детьми и во сто крат возросшей заботой супруга, она может с полным правом считать миссию завоевания столицы, завершенной. И ей наплевать на то, что детишки, которых с такой любовью опекает и лелеет престарелый папаша, безмерно счастливый и гордый тем обстоятельством, что в свои, отнюдь не молодые годы, он по-прежнему орел, что он может иметь, и имеет маленьких детей, вовсе не от него. Их истинный отец лет на 20 моложе этого старого пердуна и познакомилась она с ним в одном из баров, с вполне определенной целью.


С этой задачей она, в силу своих внешних данных, справится без особого труда. Ей ничего не стоит соблазнить молодого, жаждущего восхитительного секса, мужчину. Всего минута и он у ее прекрасных ног, со всеми потрохами и причиндалами. Спустя десяток минут кровать, в снятом на несколько часов гостиничном номере, скрипит в унисон слаженным движениям. Насытившись, она покидает случайного любовника, и выпархивает за дверь номера, подарив ему на прощание воздушный поцелуй и обещание позвонить.


Он остается лежать в кровати. Обессиленный и опустошенный, выжатый как лимон, опытной любовницей. И ломота во всем теле не дает подняться с кровати еще добрый десяток минут. Но это приятная боль, когда внизу живота сладко стонет, выжатый до капли, любовный инструмент. И он нежится в кровати, наслаждаясь блаженным покоем и истомой, а перед глазами продолжает стоять ее великолепная фигура, полные груди и упругий зад, прохладное и зовущее чрево, огромные, пронзительно-голубые глаза. И безумный ритм, и страсть, с которой опытная любовница раз за разом заставляла его излиться любовным соком, доведя до полного опустошения.


Настасья покинула гостиничный номер, одарив на прощание случайного любовника, воздушным поцелуем. Он наверняка сейчас думает о ней, грезя новой встречей, которая вряд ли когда состоится. Будущей матери и примерной жене, следует заботиться о своей репутации. В ее биографии не должно быть порочащих связей, даже с такими красавцами. Впрочем, остался телефон, по которому она обещала позвонить. Возможно, она и позвонит, позже, через месяц, если задуманное не удастся с первого раза и для того, чтобы ее муж стал счастливым папашей, потребуется еще одна встреча. А может, позвонит и так, без повода, когда наскучит семейная жизнь, ее пресность, и захочется разбавить ее чем-то острым, и пикантным.


Но в одном она не сомневалась. Стоит ей захотеть упрочить положение в семье богатого «папика», она непременно это сделает. И у муженька будет столько симпатичных деток, наследников состояния семьи, сколько душа пожелает. Настя была здоровой деревенской женщиной, в ее краях многодетные семьи были привычной реальностью, и для нее не было проблем сделать из муженька, многодетного папашу. Молодых людей, приятных во всех отношениях, в Москве множество, и к любому, она при желании, всегда найдет подход.


Главная трудность блестящего плана покорения столицы заключалась в том, что все эти старые денежные мешки, как правило, находились если и не под каблуком у ненаглядных женушек, то где-то рядом. И хотя некогда прекрасные половины давно превратились в морщинистых, заплывших жиром теток со сволочным характером, постоянно брюзжащих и вечно чем-то недовольных, расставаться с ними, «папики» не спешили. Многие удачной карьерой и служебным положением, были обязаны женам. Кому-то в супруги досталась любимая дочка большого чиновника, или генерала, кому родственница кого-нибудь из высокопоставленных особ.


Благодаря связям и влиянию тестя, любимый зять ловко пер вверх по служебной лестнице, оказавшись значительно выше, чем более достойные люди, не имеющие покровителей в высших кругах. Случись в их семейной жизни столь глобальные перемены, как развод, на дальнейшей карьере можно было смело поставить жирный крест. Да что там дальнейшая карьера, даже об уже достигнутом, можно было позабыть. И чем выше и стремительнее был взлет, тем больней и унизительней падение, низвержение с заоблачных высот власти. В их среде, подобного рода вольности не прощаются, и тот же тесть, возвысивший зятя ради блага любимой дочери, в одночасье уничтожит его, если тот рискнет так подло поступить с милой сердцу, кровинушкой. Пережить подобный жизненный крах и болезненное падение, вряд ли кому под силу.


Настя понимала, что ни один из потенциальных кандидатов в мужья, не оставит супруги ради нее, не рискнет своим благосостоянием ради призрачного счастья. Что даже будь на ее месте красавица в десяток раз краше, и то, не найдется средь денежным мешков того, кто рискнет всем ради обладания ей.


Красавиц в Москве пруд пруди и любая может вызвать бурю чувств в груди и штанах мужчины. И стоит это удовольствие сущие гроши, исходя из размеров того, чем владеет денежный мешок. Платя какой-нибудь смазливой, с точеной фигуркой, сексапильной девчушке, годящейся ему в дочери, а то и во внучки, получая взамен полный спектр сексуальных услуг, самоутверждается, читая зависть в глазах мужчин, когда в обществе молодой красотки, приятно проводит время в ресторане, или баре.


Получая сексуальное удовлетворение, он оказывал смазливой девчонке спонсорскую помощь. Деньги, что он платил за любовь, позволяли ей держаться на плаву в бурном течении столичной жизни. Что касается заезжих красавиц, приехавших в Москву из сельской глубинки для учебы, или покорения столицы, заработанные подобным образом деньги, были существенным подспорьем в их начинании. Для того чтобы приодеться, найти жилье, пустить корни.


Для закрепившихся в первопрестольной красивых содержанок, не станет большой проблемой, подыскать хорошего мужа для дальнейшей жизни. Пользуясь превосходными внешними данными, они без особого труда находят себе заботливого супруга из числа инженеров, а также представителей интеллигенции. Им они являются в образе невероятно правильных и скромных девчушек, не позволяющих себе ничего лишнего, ни в выпивке, ни в сексе. Такими, показушно-правильными идут они по жизни. Такими воспитывают своих дочерей, из которых вырастают заумные, стервозные создания в юбках.


2.9. Как упасть на самое дно


Некоторым создать семью не удается. Но их меньшинство, тех, кого безвозвратно затянула, захлестнула вечно хмельная, разгульная жизнь. Некоторым особам такая жизнь нравилась, и не хотелось в ней что-то менять. Зачем, когда вино и водка текут рекой, а охочие до секса мужики, проходят через постель бесконечной чередой, одаривая любовью и денежными подношениями.


И как-то незаметно, что с годами, мужчины в их жизни становятся другими. На смену дорогим костюмам и французскому парфюму, приходит продукция какой-нибудь Ивановской швейной фабрики, пропитанная дешевым тройным одеколоном. На смену толстым пачкам денежных купюр всех цветов и достоинств, приходят одинокие десятки и трояки. На смену коньяку, — дешевый портвейн и самогон.


С десяток лет разгульной жизни и молодая по паспорту особа, становится пародией на женщину. Не имея за плечами и 30 лет, превращается в жуткую развалину, выглядящую старше, как минимум вдвое. Осталась в прошлом уютная, любовно обставленная квартирка, купленная в ту пору, когда ради ее любви, мужики раскрывали перед ней глубины своих кошельков. Тогда она была нужна всем, ее красота была востребована.


Сейчас все иначе. Ее квартирка, некогда уютное гнездышко, превратившаяся в последние годы в грязный и вонючий притон, давно продана. Вырученные за ее продажу деньги пропиты в компании таких же, как и она, опустившихся личностей. Теперь в ее бывшей квартире живут другие люди. Все реже и реже приходит она на память, вытесненная из разума темными и давящими стенами подвалов, ставшими ей родным домом.


И вот она уже никому не нужна. Грязная, оборванная, вонючая. И даже приятели из кампании бомжей, начинают воротить от нее нос. Приходится промышлять исключительно на вокзалах, где удавалось изредка найти клиента, который имел ее за стакан самогона и нехитрую закуску. Но даже этому она была несказанно рада. Она бы и жила на вокзале, если бы не вездесущие менты. Они постоянно прогоняли грязную побирушку и дешевую вокзальную шлюшку из облюбованного ею, общественного места. Награждая пинками и ударами резиновых дубинок, оставляющих багрово-синюшные рубцы на худом, изможденном теле.


Как побитая собака, воровато оглядываясь по сторонам, она пробиралась обратно, на вокзал. Там было тепло, светло и людно. Там можно поклянчить у сердобольных граждан мелочь, которой хватит на приобретение очередной бутылки горячительного пойла, вклад в общую копилку собирающейся по ночам в подвале, специфической компании. На вокзале можно подобрать недоеденный чебурек или булку, глотнуть пивка из недопитой бутылки, всегда быть пьяной и сытой. Здесь же можно подцепить перепившего по случаю, или без оного, работягу, забредшего на вокзал, в поисках определенного рода развлечений.


Она предоставит клиенту обширный выбор сексуальных услуг, по части которых она отменный специалист. И обойдется удовольствие работяге совсем недорого, ровно столько, сколько имеется наличности в карманах. Постоянная борьба за выживание в мире, живущем по своим, волчьим законам, превратили ее из проститутки, зарабатывающей на жизнь собственным телом, еще и в воровку. Тем более что ее тело потеряло былую привлекательность и все реже пользовалось спросом. А ведь нужно как-то жить. Нужны деньги на выпивку и на покупку бутылки вечером, чтобы переночевать в знакомом подвале. Без бутылки, пропуска в подземный мир бомжей, в подвал ее не пустят, а ночевать на улице зимой, нет никакой возможности.


Очередной, получивший удовлетворение работяга, еле держась на ногах, почти ничего не соображая, убирался прочь, унося в карманах ветер. Денежные знаки из его карманов, перекочевывали в укромное место на теле вокзальной шлюхи. А чтобы очухавшийся случайный любовник не устроил разборок, обнаружив пропажу, она благоразумно убиралась прочь. Унося добычу, которой хватало при удачном раскладе на несколько дней.


Работяге на роду написано добраться домой налегке и ей просто повезло, что она первая, кто встретил клиента. Его все равно встретит кто-нибудь другой, не менее охочий до денег, нежели она. От нее он получил немного любви, а от других охотников до чужих денег, получит другое. Встретившиеся на пути работяги гопники, ограбят его до нитки, разденут до трусов и запинают до равномерного, синюшно-багрового цвета. Устав пинать и колотить дубьем, и всем, что подвернется под руку, оставляют лежать на земле, или на пыльном асфальте, плавающее в лужи крови, тело. Они уходили, унося добычу, оставляя человека умирать медленной и мучительной смертью от побоев.


И ему еще повезет, если кто-нибудь из случайных прохожих, обратит внимание на распростертое в кровавой луже, тело. И не пройдет мимо, бросив в его сторону безучастный взгляд. Конечно, прохожий не кинется сломя голову, оказывать помощь окровавленному человеку, но, по крайней мере, позвонит с ближайшего телефона и сообщит о несчастье тем, кто по долгу службы обязан оказывать помощь, таким бедолагам.


Быть может человек даже постоит где-нибудь в сторонке, понаблюдает за тем, как прибудут на место, вызванные им службы. Как люди в белых халатах, погрузят безжизненное тело на носилки, а затем поместят внутрь машины, оказав первую помощь пострадавшему, чей праздник жизни закончился столь плачевно. Понаблюдает за тем, как, включив сирену, машина скорой помощи сорвется с места и умчится прочь, пугая ревом редких прохожих и разгоняя в стороны, слоняющуюся по подворотням хвостатую и блохастую, собачью братию.


Затем его внимание переключится на людей в мышиного цвета форме, продолжающих бестолково суетиться возле кровавой лужи, фотографируя окровавленные обрезки металлических труб и дубье, брошенное неподалеку. О чем-то посовещавшись, они загружаются в «уазик» канареечного цвета и покидают место преступления, оставляя зевак взявшихся невесть откуда, судачить о случившемся.


Спустя несколько минут, зеваки разбредались по домам, спеша разнести горячую новость по друзьям и знакомым. Что-то придумывалось, что-то приукрашивалось, и уже к вечеру по местечку гуляла леденящая кровь история о горах трупов, устлавших столичные улицы, и о реках крови, текущих по ним, что собственными глазами видел заслуживающий доверия приятель приятеля, или подруга подруги.


Но вернемся к подвыпившему работяге. Была и третья категория людей, охочих до денег пролетария. Принадлежали они ни к касте дешевых уличных шалав, торгующих телом, и ни к когорте гопников, избивающих встреченные в подворотне тела до бессознательного состояния. Эти люди облачены в форму мышиного цвета и разъезжали на служебных машинах. Их обязанностью было защищать людей от разного рода преступных посягательств на жизнь, и имущество. В том числе и изрядно подвыпивших граждан.


И они охраняли добро подвыпивших пролетариев от уличных бандитов, от карманных воришек и дешевых уличных шлюх, что были также не прочь облегчить карманы загулявшему работяге. Они разъезжали по городу, по злачным местам, выискивая потенциальных клиентов, нуждающихся в охране. Серый воронок с зарешеченным оконцем, и надписью на борту «медвытрезвитель», с утра и до ночи прочесывал улицы, в поисках клиентов. Главное, чтобы человек был на ногах и с карманами, не почищенными разного рода жульем, столь охочим до чужого добра.


Ежели подвыпивший гражданин встречался на пути, доблестные стражи правопорядка, усаживали под белы руки нередко сопротивляющееся тело в зарешеченный домик на колесах. И уже там, в его глубине, укрытые от посторонних глаз, давали волю чувствам, активно реагируя на сопротивление запримеченного ими гражданина. В ход шли кулаки, тяжелые форменные ботинки и резиновые дубинки, коими были оснащены стражи законности и правопорядка.


В течение нескольких минут в воздухе слышен лишь свист взлетающего и опускающегося дубья, глухие звуки ударов, отчаянные вопли и стоны, подвергнутого экзекуции человека. Двух минут хватало, чтобы очередной возмущенный задержанием субъект, превратился в покорную, дрожащую от боли страха, скотину. А чтобы окончательно сломать и унизить его, по дороге к месту назначения люди в милицейской форме, еще не раз прикладываются к задержанному дубьем, кулаками и ногами. Отводя душу за все неприятности, что случились, или только собираются случиться в их жизни.


К приезду в вытрезвитель карманы граждан, попавших в поле зрения стражей правопорядка, безнадежно пусты. Их содержимое, легко и непринужденно перекочевывало в карманы людей, облаченных форму. Вместе с денежными знаками, туда же перекочевывали и золотые изделия субъектов, задержанных за злоупотребление спиртным. А также часы, зажигалки и прочие мелочи, могущие представлять интерес. Нередко добычей становились и золотые зубы, которые легко оказывались на грязном и заплеванном полу, при умелом приложении по физиономии алкоголика, форменного ботинка.


Добытое добро перекочевывало к доблестным стражам правопорядка. По приезду к месту назначения, карманы клиентов сего государственного учреждения, были безнадежно пусты. На месте составлялась опись изъятого, человек расписывался в ней, раздевался и отправлялся в камеру для отсыпки, чтобы по прошествии нескольких часов, выйти на волю, без денег и ценностей. Согласно составленной описи, ему выдавались ключи и кое-какая мелочевка, которой не хватит и на пиво, а также штрафная квитанция за посещение вытрезвителя и устное приглашение заходить к ним еще.


И даже зная, куда исчезли деньги и ценности, невозможно что-то доказать, так же, как и происхождение синяков и ссадин на теле. Все списывалось на пьяную драку, где он получил синяки, и лишился ценностей. И лучше поверить в официальную версию случившегося, даже человек помнит, что избивали его и грабили, люди в милицейской форме. Спорить и пытаться что-то доказать, себе дороже. Затаившие злобу менты, найдут сотню способов, чтобы заставить человека заткнуться. Вплоть до того, что могут упрятать в тюрьму, или в дурильник, за злобную и преднамеренную клевету в адрес сотрудников правоохранительных органов.


2.10. Новая жизнь на Тверской


Настя, после некоторого размышления нашла, разумный выход из сложившейся ситуации. Она решила не ждать больше милостей от мужчин, просиживая вечера в ожидании звонка с предложением развлечься. Слишком долгим стало ожидание, и слишком маленькой отдача. Мужики больше не водили ее всю ночь по ресторанам и кабакам, соря деньгами. Ночные развлечения ограничивались походами по второсортным кабакам, дешевой водкой и нехитрой закуской, традиционным набором сексуальных услуг, без изысков. Смятый четвертак, в лучшем случае полтинник, остающийся после визита очередного клиента. Такая жизнь ее не устраивала, так как едва-едва позволяла сводить концы с концами, ведя привычный образ жизни. Ни о каких накоплениях на будущее, не стоило и мечтать. И чем дальше, тем отчаяннее и безнадежнее все становилось.


Она решила не ждать милостей от мужчин из привычного окружения, что кому-то захочется развлечься. Слишком долгим стало ожидание и слишком мала отдача. Она решила действовать, тем более что знала куда идти и что делать.


Еще в то время, когда она пользовалась бешеным успехом у преуспевающих мужчин, передвигаясь по Москве исключительно на дорогих авто, обратила внимание на своих, чуточку менее удачливых коллег по ремеслу. Они оккупировали одну из центральных московских улиц, куда в поисках сладкого, как мухи на мед слетались мужики, имевшие в бумажнике лишнюю наличность, и неудержимое желание между ног. Настя догадывалась, что немало среди них тех, что знавали лучшие времена, но вышли в тираж, и стали невостребованны в высшем обществе. И по этой причине оказались здесь, на панели, на более низкой ступени блядской иерархии.


Раньше, проезжая мимо в шикарном авто, с презрительно улыбкой разглядывая выстроившихся вдоль дороги красавиц в мини-юбках, она не задумывалась о том, что когда-нибудь судьба приведет и ее сюда. И это время пришло. Настя, вчерашняя любимая секс-игрушка московских денежных мешков, оказалась на вторых ролях, вынужденная экономить на всем, хотя еще недавно и помыслить не могла такого.


Заняла и Настя место у дорожной бровки. Распахнула полы дорогой шубки, задрала повыше и без того коротенькую юбку, выставила вперед все еще чертовски соблазнительную ножку в черном ажурном чулке. И клиент не заставил себя долго ждать. И хотя машина была не «Волга», и пахло от клиента дешевым одеколоном, а не изысканным французским парфюмом, но у него имелись деньги, и он готов был заплатить за любовь.


За первым клиентом последовал второй, затем еще и еще. И закружилась Настя в привычном хороводе мужских лиц. Постель, в уютном однокомнатном гнездышке, более не пустовала, каждую ночь ее согревал очередной клиент, охочий до сладостных утех. Финансовые дела пошли на поправку. Денежных знаков стало ничуть не меньше, чем в ее лучшие времена. И хотя больше не было в ее ночной жизни дорогих ресторанов и казино, но зато хватало секса.


Теперь она понимала девиц, заполонивших Тверскую улицу, которых раньше презирала, в армию которых вступила совсем недавно. Не такие уж они неудачницы. Денежки, текущие им в руки, были вполне приличные. За несколько лет работы, реально сколотить приличное состояние, чтобы стать на ноги и начать новую жизнь. С их внешними данными и опытом в постельных делах, найти спутника жизни, не составляло особого труда. В силу своей профессии все они стали отличными актрисами, которым ничего не стоило сыграть роль перед каким-нибудь простаком инженером, попавшемся в умело расставленные любовные сети, эдакой недотроги, девочки-целочки.


Захомутав мужика, с квартирой, с постоянным стабильным заработком, остепениться, став примерной матерью, хранительницей домашнего очага. И лишь иногда, чтобы заработать на мелкие расходы, о которых не должен знать муж, выйдет такая дамочка по старой привычке на панель, срубить деньжат по легкому и вернуться в семейную жизнь.


Такой путь выбрала и Настя, начав с легкостью воплощать его в жизнь. Стопка разноцветных купюр, в заветном тайнике, пришедшем на смену обычной тумбочке, неуклонно росла. Появился и запланированный воздыхатель, научный сотрудник одного из столичных институтов, гораздо старше ее, но материально обеспеченный, с квартирой и машиной.


Основным его достоинством было то, что он влюбился без ума, не замечая странностей в ее поведении. Главное для него заключалось в том, что такая красавица остановила на нем, невзрачном мужичонке, благосклонный взгляд. Он с нетерпением считал часы, ожидая тех вечеров, когда прилетит на свидание его возлюбленная, такая робкая и невинная. Об интимных отношениях и речи быть не могло. Он даже не заткался об этом, чтобы не обидеть, не оскорбить это нежное создание. Он лишь любовался ею, дарил цветы, водил в театр, кино и на концерты.


Спустя пол года с момента знакомства, он решился на отчаянный шаг, которого боялся и оттягивал все эти месяцы, из-за опасения нарваться на отказ. Но однажды он все-таки предложил любимой руку и сердце, и в придачу материальные блага, коими владел. И невозможно описать словами его счастья, когда в ответ на робкое предложение, Настя ответила «Да».


Он был на седьмом небе от счастья, и все закрутилось, завертелось в немыслимом темпе. Они подали заявление в ЗАГС и за время, отведенное им до регистрации, развили бурную деятельность. Вернее не они, а он. Ведь столько нужно сделать, столько нужно купить, о стольком нужно договориться. Один список приглашенных на столь знаменательное событие, чего стоил. Как выбрать из многочисленной массы родственников, знакомых и сослуживцев тех, кто будет допущен на свадьбу. И беготня по магазинам, выбор костюма, колец и прочего, без чего на свадьбе никак не обойтись. Будущий супруг взял на работе отпуск, чтобы целиком посвятит себя предпраздничной суете, не отвлекаясь на институтские дела.


Настя не принимала участия в хлопотах и беготне наравне с будущим супругом. Ее участие в подготовке к будущей церемонии сводилось к тому, что она заполнила в ЗАГСе необходимые при подачи заявления, бумаги. Даже выбрать свадебное платье, ей было недосуг, нарядом она собиралась заняться в последний момент.


Она жила прежней, суматошной жизнью, еще более взвинтив темп, словно стремясь нагуляться на будущее, когда станет примерной женой и матерью, и уже не сможет жить так, как ей того хочется. Конечно, она и потом будет погуливать, и наставлять рога законному супругу, но осторожно, с оглядкой, во избежание огласки.


Если она когда-нибудь попадется на измене и уязвленный в самое сердце ее неверностью муж, решится на развод, чтобы не остаться ни с чем, она предприняла определенные меры. Она уже давно перестала быть наивной девчонкой, что приехала в столицу из сельской глуши, купившись на обещание райской жизни, обмануть которую, мог любой.


Все сбережения, заработанные за последний год ударного стояния на Тверской, она поместила на банковский счет, срочный вклад под хорошие проценты. Туда же собиралась откладывать и деньги за сдачу внаем однокомнатной квартиры, которую за приличную плату сдала супружеской паре, с Украины. Своему ненаглядному она сообщила, что теперь в ее квартире проживают родственники с деревни. На тот случай, если благоверный поимеет какие-нибудь денежные мысли об ее квартире.


Оставшись без жилья, она на время перебралась в гостиницу, которую покинула несколько лет назад, выйдя в высший свет. Из гостиницы трудней отследить ее передвижения. Люди в гостинице по большей части временные, не задерживающиеся там более чем на пару-тройку дней. За исключением двух девочек по вызову, живущих в гостинице постоянно и обслуживающих на месте охочих до любви, постояльцев.


Администрация знала и об их существовании, и об источнике заработков, но предпочитала закрывать глаза на подобный вид трудовой деятельности. Тем более, когда за определенную степень слепоты, в карман ежедневно ложится некая сумма, являющаяся весомой прибавкой к жалованью. Довольны были и промышлявшие в гостинице проститутки. Есть крыша над головой, за клиентами не нужно бегать, и какая-никакая защита на случай непредвиденных обстоятельств.


Хотя за последние несколько лет подобных обстоятельств здесь не случалось. Народ, проживающий в гостинице спокойный, командировочный. Самое большое, на что хватает преступных наклонностей клиентов, так это в обществе девицы легкого поведения, некогда приехавшей из какого-нибудь заштатного Урюпинска, наставить ветвистые рога законной супруге. Дюже охота мужикам разнообразить интимную жизнь, попробовать новые позы, и разновидности секса, на которые жена никогда не решится. Симпатичная гостиничная шлюшка за умеренную плату сделает все, удовлетворит самые изысканные эротические фантазии клиентов.


Женщины существа двуличные и того, что жена не позволяет себе с мужем, корча из себя добродетельную супругу, тем с удовольствием занимается с любовником. Где-нибудь на стороне, или даже на супружеском ложе, пока муженек находится в отлучке по случаю очередной командировки. Любая жена, гуляющая от законного супруга, могла бы легко стать секс-инструктором своего благоверного. Но, с возвращением мужа из командировки, все меняется. Разбитная бабенка, готовая дать хоть куда, превращается в добродетельную супругу, признающую единственную позу в постели. Классическую, в которой занимались любовью поколения предков, и которой она посвятила себя, не желая проводить экспериментов в интимном плане.


Поселившись в гостинице, Настя пустилась во все тяжкие, стремясь нагуляться до одури за последние недели, оставшиеся до назначенной даты свадьбы и окончания, или серьезного ущемления ее вольной жизни. Она даже перестала сортировать клиентов, садясь в машину к одним, и отвергая посулы других. Хотя благодаря осторожности и фильтрации, охочих до любви клиентов, ей удавалось избегать неприятностей, являющихся негативной стороной древнейшей профессии.


Нередко девчонок, торгующих телом на Тверской, разные отморозки оставляли без денег. Пользовались услугами всю ночь, удовлетворяя подчас самые изощренные фантазии, а утром выставляли за дверь, не заплатив. Но это самая легкая из неприятностей для девчонок, занимающихся прибыльным, но опасным ремеслом. Часто девчонок не просто использовали бесплатно, но и грабили, забирая заработанное ранее. Если возмущенная девица, ставшая жертвой откровенного грабежа, начинала выступать, то тут же, на месте, получала увесистую порцию тумаков.


Били сильно и жестоко. Девчонка, хоть раз в жизни прошедшая через подобное избиение, больше никогда не пыталась возмущаться, в очередной раз, попав в переплет. Молча отдавала деньги, попав в руки бандитам. Здоровье дороже денег. Оставшись в целости и относительной сохранности, девица завсегда сумеет наверстать упущенное с менее опасными в криминальном плане, клиентами. Тем, кто возмущался, доставалось столько синяков и шишек, что отлеживаться приходилось неделями. Да еще потом придется долго накладывать на себя тонны косметики, чтобы прикрыть следы избиения на лице, и на теле.


Хорошо, если этим все и закончится. Грабящие и избивающие проституток под видом клиентов отморозки, могли, походя, полоснуть разок опасной бритвой по симпатичной мордашке, являющейся визитной карточкой прелестям, что скрываются под минимумом одежды. И даже если хозяйка подпорченной мордашки обладает изысканной фигурой, ей снять приличного клиента, практически невозможно. Гораздо сложнее, нежели нескладной и угловатой девице, но с не подпорченной отморозками, смазливой физиономией.


Утомившись от бесконечного, и по большей части бессмысленного ожидания клиента, предпочитающего девиц пусть и не с такой стройной фигурой, но с лицом, не обезображенным шрамами, несчастной приходится отступить. Такой шлюшке остается либо существенно сбросить цену на свои услуги, либо покинуть престижное для проституток место, перебравшись куда-нибудь на рабочую окраину. Где и клиент победнее, и сексуальные потребности поскромнее, и денежное вознаграждение за труд не столь высокое, как на Тверской.


Можно стоять до последнего, выставив на дорогу обнаженное бедро, с юбкой, задранной едва ли не до ушей. И смотреть, стиснув зубы, как тормозят привлеченные стройной, затянутой в ажурный чулок ножкой, автомобили. Как высовывается из машины плотоядно улыбающаяся рожа, в предвкушении удовольствия. Сладострастный взгляд поднимается все выше и выше, словно ощупывая каждый сантиметр роскошного тела. Переходит с обнаженной ножки на кофточку, выглядывающую из призывно распахнутой шубки и скользит выше, задержавшись на несколько секунд на аппетитно округлившихся выпуклостях грудей. Насладившись зрелищем пары мерно вздымающихся под одеждой округлостей, притягивающих к себе магнитом жадную мужскую руку, глаза поднимаются выше. Вот они проскальзывают по ее шее, на мгновение задерживаются на ярко накрашенных губах, зовуще приоткрытых и обещающих массу восхитительных впечатлений. Затем глаза поднимаются еще выше и, обогнув кончик носа, достигают лица.


И тут похотливо блестящие глазки натыкаются на белесые отметины, грубыми шрамами перечеркивающие лицо сверху вниз, крест накрест. Их глаза встречаются и замирают на миг, вперившись друг в друга. За несколько секунд, что проводят они замерев, уставившись друг на друга, она отчетливо замечает происходящие с глазами клиента, метаморфозы. Похоть исчезает, на смену ей приходит испуг и отвращение. Мужская особь, с плотоядной улыбкой разглядывающая, оценивающая ее, мгновенно исчезала, растворившись в чреве автомобиля. А затем машина срывалась с места, чтобы притормозить возле очередной труженицы сексуального фронта.


И начиналось по новой разглядывание и оценка очередного сексуально привлекательного объекта. Но теперь, наученный горьким опытом клиент, осмотр начинал не с соблазнительно оголенных коленок и бедер, а с лица. И лишь обнаружив, что с ним все в порядке, глаза начинали скользить все ниже и ниже, и все неторопливее. Задерживаясь на всех, едва прикрытых одеждой выпуклостях и впадинах. И когда глаза удовлетворялись осмотром, клиент перебрасывался с выбранной на ночь девицей парой фраз, обговаривая цену за ее услуги. А затем уличная красотка, картинно поводя задницей, усаживалась в машину и уносилась в ночь. Под утро, усталая и обессиленная уползала в свое жилище, унося честно отработанные купюры.


А несчастная проститутка со шрамами, продолжала торчать у дороги, в надежде заполучить клиента. Но, все повторялось в точности. Машины с потенциальными клиентами, купившись на стройную ножку, продолжали тормозить возле нее. Не одна пара оценивающих мужских глаз, пробежалась по ее точеной фигурке, от самого низа и до верха. Но увы, ее верх был на всю жизнь безнадежно испорчен пьяными отморозками, в чьи лапы она умудрилась угодить, при этом имев неосторожность вызвать их гнев.


Машины останавливались, а затем срывались с места и исчезали в ночи, в поисках более симпатичного объекта для сексуальных утех. И лишь редкий клиент, рассмотрев ее до конца, не убирался прочь, а приглашал в машину. Как правило, он был слишком пьян, чтобы обращать внимание на такие мелочи, как пара уродливых шрамов, перечеркивающих некогда смазливую мордашку уличной жрицы любви. Иногда клиент был трезв, но прежде чем договориться о цене с ней, проехал Тверскую вдоль и поперек, в поисках более лучшего товара. Но уличные шлюхи, товар пользующийся повышенным спросом, на дороге они, как правило не застаивались, за исключением откровенных уродин.


Но бывали ночи, когда она простаивала на обочине до утра, глотая обиду и слезы, так и не удостоившись мужского внимания. Так и убиралась она в свою берлогу голодная, злая и без денег. А когда подобные обломы становились слишком частыми, ей приходила в голову мысль, что-то менять. Поскольку обезображенную внешность она поменять не в состоянии, приходилось менять среду обитания.


Она уходила с Тверской, опускаясь в блядской иерархии еще на одну ступеньку ниже, по лестнице ведущей на самое дно. Начинала обслуживать рюмочные и второсортные кабаки, где не смотря на обезображенную морду, продолжала пользоваться спросом за счет прекрасной фигуры. В таких заведениях, контингент любителей платной любви, был иной, нежели ранее. Завсегдатаи рюмочных и дешевых кабаков, не нуждались в длительных, на всю ночь, любовных утехах. Они предпочитали удовлетворять возникшую похоть быстро и дешево.


И вместо съемных квартир и номеров в гостинице, местом для занятий любовью стали заплеванные и загаженные туалеты в забегаловках. Наклонившись над заблеванным унитазом, уперевшись руками в сливной бачок, задрав повыше коротенькую юбчонку, она отрабатывала мятые десятки и трояки. А чаще всего, все было гораздо быстрее и проще. Она усаживалась на унитаз, расстегнув ширинку очередному искателю быстрой любви, и достав из штанов его мужское достоинство, ублажала ртом. За ночь, любителей орального секса, набиралось не менее дюжины. И хотя ее расценки в дешевой рюмочной были несравнимо ниже, нежели на Тверской, но она делала деньги количеством пользователей услуг.


Чем ниже уровень проститутки, тем контингент, который ей приходится ублажать, стоит на более низкой социальной лестнице, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Эти самые последствия, пышным цветом расцветают на ее лице. Одутловатость лица и синяки под глазами от бесконечных возлияний дешевой водки и портвейна, круги под глазами от недосыпания. И на эту благодатную почву нередко накладывались синюшно-багровые разводы полученных от клиентов тумаков.


Нередко кто-нибудь из клиентов, срывал на дешевой шлюхе злость за неудавшуюся жизнь, бросившую его в объятия бутылки, за шалаву жену, таскающуюся со всеми подряд, за дочь проститутку и наркоманку, за хулигана сына. Подобных историй она наслушалась множество, не все они заканчивались пьяными слезами. Нередко озлобившийся на жизнь клиент затевал в пьяном угаре драку, в которой нередко доставалось и труженице полового фронта. И чем больше под глазами синяков, чем опухшее рожа от бесконечных возлияний, тем проще дорожка на самое дно. От элитной путаны на Тверской, к дешевой вокзальной шлюхе, готовой на все ради стакана портвейна и недоеденного чебурека. Такова участь проститутки, что в погоне за рублем, не соблюдает элементарных мер предосторожности.


Настя всегда страшилась подобной участи, предпочитая учиться на чужих ошибках. Слишком много перед ее глазами прошло исковерканных девичьих судеб, слишком много понаслышалась от товарок, кошмарных историй. Чтобы избежать подобного, она предпринимала все возможные меры предосторожности.


Не садилась в машину ко всем подряд. Игнорировала вызов, если клиент казался хоть чуточку подозрительным, и внутренний голос, предостерегал ее от поездки. Она привыкла доверять своему чутью, и оно не подводило. Позволяло удачно маневрировать в бурном море опасностей, сопровождающих ее нелегкое ремесло. Иногда она перестраховывалась и клиент, уехавший с другой девчонкой, оказывался нормальным, и деньги, изначально предназначенные ей, доставались более смелой товарке.


Но случалось в ее жизни и такое, что отвергнутые клиенты оказывались бандитами и девчонкам, поехавшим с ними, было очень плохо. Возвращались они пострадавшими в той, или иной степени. И еще ладно, если отделывались потерей денег, и бесплатным субботником по обслуживанию отморозков. Иногда их калечили, уродовали, после чего их карьера дорогих уличных проституток, рушилась до уровня дешевой вокзальной шлюхи.


Иногда отморозки, захватившие девчонок, не оставляли уродующих следов на их лицах и телах. Калечили изнутри. Пара прилично одетых, улыбчивых и вежливых клиентов снимала девчонок, и увозила на квартиру, в частный дом, или на дачу. По приезду на место, жриц платной любви ждал сюрприз. Десятка два мужиков, мордастых, небритых, пьяных, горящих желанием удовлетворить распалившую их похоть на полную катушку. Бандитский субботник продолжался 2-3 дня, после чего девчонок, измученных и обессиленных, отвозили подальше и выбрасывали где-нибудь на дороге. Валялись они там до тех пор, пока кто-нибудь из проезжающих мимо, не вызывал скорую, или не подвозил на машине до ближайшей больницы.


В больнице они долго не задерживались и, не смотря на жгучую боль внизу живота и в заднице, старались улизнуть оттуда при первой же возможности, зачастую сразу же после оказания первой медицинской помощи. Как бы не было тяжело и хреново, они предпочитали зализывать раны дома, в съемной квартире, или гостиничном номере, обращаясь за помощью к проверенным и купленным докторам. При попадании девиц в больницу, по характеру полученных повреждений, где налицо явный криминал, медики просто обязаны сообщить в милицию о случившемся, что они незамедлительно и делали. Проституткам оставалось только одно, незамедлительно, превозмогая боль, какой бы она не была сильной, постараться удрать, дабы избежать объяснений с милицией.


Что они найдут преступников, или просто начнут искать, было весьма сомнительно. Но что у девицы легкого поведения после встречи с ними начнутся проблемы, можно не сомневаться. Очень любили столичные стражи правопорядка уличных девок, и поэтому попасть им в руки, не многим лучше, чем в лапы к бандитам. В милиции их ожидали невозможные унижения, на которые столь изобретательны подонки в мундирах.


Бесплатный субботник обеспечен на 100%. Трахать будут всем отделом, еще и пригласят желающих поразвлечься с уличной шлюшкой из других отделов. О деньгах и речи быть не может, более того, доблестные стражи правопорядка в процессе массового изнасилования, постараются поставить ее на «бабки». То есть обязать отстегивать им ежедневно, определенную сумму. В противном случае, если девица откажется сотрудничать и делиться с милицией, ей гарантировалось неоднократное повторение субботника в отделении, что с каждым разом будет многочисленнее и изощреннее.


Если и это не подействует на строптивую шлюху, то ее ожидает, так называемая «пресс-хата». Ее бросают на несколько дней в камеру к уголовникам. После подобной отсидки даже самая твердолобая шлюха, и мысли не допустит об отказе сотрудничать, и платить парочке ментов. Всякий раз, с ужасом вспоминая о том, через что ей пришлось пройти в переполненной уголовниками, камере. Ей и в кошмаре не могло предвидеться такого, по сравнению с чем, ментовский, или бандитский субботник, покажутся детской шалостью.


Попавшей на милицейский учет девице остается два варианта. Работать на ментов, а значит делиться с ними частью заработанного, вдобавок, по первому требованию и естественно бесплатно, удовлетворять их, а также бесчисленных друзей-приятелей. Чтобы наверстать деньги, отданные ментам, приходилось работать ударными темпами, обслуживать большее количество клиентов. И уже не приходилось выбирать и сортировать клиентов. Все, кто имел деньги и готов был заплатить за любовь, становились клиентами, ко всем они садились в машину. Нередко желание срубить побольше деньжат приводило к печальным последствиям, потери здоровья, а то и жизни.


Был и другой вариант для девиц, попавших в поле зрения милиции. Уехать из столицы, обратно в свою Тмутаракань, откуда все они собственно и прибыли. И начать там новую жизнь с богатым, денежным и сексуальным багажом, заработанным в столице. Многие, из попавших в поле зрения милиции, именно так и поступали. Если конечно у них на банковском счете имелись кое-какие сбережения, достаточные для того, чтобы начать новую жизнь.


Но были и такие, что встали на путь торговли телом недавно, не набрались достаточного опыта в искусстве обольщения мужчин, и еще не накопили средств для того, чтобы завязать с прошлым и начать новую жизнь. Такие либо соглашались работать на ментов, либо не соглашались, но из города не уезжали. Просто перебирались в другой район столицы, подальше от прошлого места работы.


Так и кочевали беглые проститутки из одного района в другой, не подозревая о том, что взявшие их в оборот менты, сообщаются между собой, и делятся информацией о сбежавших шлюхах. И хотя, попав однажды в руки ментам, они делали все возможное, чтобы не угодить к ним вновь, но рано или поздно, это все-таки случалось. Когда уличная шалава попадала в отделение, о ней тут же наводили справки. И горе ей, если в других районных ментовках опознавали ее, как кинувшую их шлюху. Даже недельное пребывание в переполненной уголовниками камере, были ничто по сравнению с тем, что ожидало беглянку.


Пройдя через круги ментовского ада, она бесследно исчезала. Искать шалаву никто не станет. На 99%, уличные проститутки это жительницы глубинки, из других регионов, приехавшие покорять столицу в надежде на лучшую жизнь, и оказавшиеся на панели. Не было у них в столице родных и друзей, лишь случайные половые партнеры на одну ночь. Родные и близкие были за сотни миль от этих мест. Нередко они даже и не знали, где находится любимая дочка, и не догадывались о том, каким ремеслом зарабатывает на жизнь.


Родные довольствовались редкими весточками, что приходили к праздникам от дочурки, обучающейся в столичном ВУЗе, да денежными переводами. Умница дочка совмещает учебу с работой. Им остается только гордиться тем, что они воспитали такое чудо, разумное и заботливое. И им невдомек, что возможно в тот самый момент, когда, получив очередную от дочери весточку, или денежный перевод, они хвастаются перед соседями, их умница лежит на кровати, призывно раскинув ноги, и сладостно стонет под очередным мужиком, олицетворяющим для нее в данный момент, и работу, и учебу.


Когда от дочери переставали приходить весточки и деньги, родители начинали беспокоиться, но не слишком сильно, мало ли какие трудности могут возникнуть у любимого чада. За нее они не беспокоились, ведь их умница дочка такая самостоятельная, что легко справится с любой проблемой. И вскоре вновь пойдут к ним, и письма, и деньги, и посылки со столичным барахлом.


Но проходит полгода, год, а от дочери по-прежнему нет вестей. И тогда родители начинают тревожиться, писать в Москву, чего раньше никогда не делали. И тем обескураживающе для них полученный из столицы официальный ответ. Не было там никогда такого человека, по месту жительства такая не зарегистрирована, ни в одном столичном ВУЗе студентка с этими данными не значится. В Москве ее нет, и никогда не было, и дело об ее исчезновении, никто открывать не будет. Пускай они лучше поищут доченьку где-нибудь поблизости от родного Урюпинска. На этом так и не успевшие начаться розыски пропавшей шалавы и заканчивались.


Иногда их находили, но они были так изуродованы, что опознать человека было невозможно. Неопознанные трупы хоронили, как бесхозные. Дело о найденном мертвяке обрастало всеми необходимыми бумагами и справками, подшивалось и сдавалось в архив, с тем, чтобы до скончания века, перейти в разряд «висяков», преступлений, не имеющих шансов на раскрытие.


Иногда, кинувшие ментов проститутки возвращались. Это было страшнее всего. Появлялись они там, где работали раньше, где товарки по ремеслу знали их в лицо. Их отпускали в назидание остальным, как напоминание о том, что будет с теми, кто рискнет кинуть милицию и сбежать. Так и бродили они неприкаянные по столичным улицам. И приводили в ужас былых товарок, взирающих на безумный блеск в глазах, безобразные шрамы на лицах, созерцая бесчисленные синяки и гематомы. Нередко их украшали сломанные, а затем неправильно сросшиеся конечности и слюна, ядовито-зеленого цвета, сбегающая с уголков рта на грудь, изувеченную, с отрезанными сосками и множеством ожогов от тушимых об тело, окурков. Не была она больше ни женщиной, ни человеком.


По женской части у нее все было так исковеркано и искорежено, что современная медицина, помочь была не в состоянии. Ее насиловали многократно, с особой жестокостью и цинизмом, применяя подручные средства, вроде резиновых дубинок и пустых бутылок, зачастую разбиваемых внутри.


Несколько дней бродили по улицам безумные подобия женщин, внося панику в ряды товарок по ремеслу, напоминанием о том, что станет с тем ничтожеством в юбке, с той шалавой, что вздумает пойти против облаченных властью представителей закона. Через несколько дней, страшный человеческий призрак, наводящий ужас на проституток, исчезал так же внезапно, как и появился. Никто не знал, как они появляются на улице и куда, потом уходят, да и не хотел этого знать.


Пришли они от ментов, пройдя все круги ада изуверов в форме, оставленные в живых ради чьей-то жестокой прихоти. Ну а затем оказывались в психушке, где и доживали свои последние дни. Но и в психушке отмеренный им век был недолог. Они умирали в течение месяца от заражения крови, или гнойной инфекции, занесенной в организм по женской части, во время жестоких истязаний. Из убогой палаты, они перекочевывали в безымянную могилу с номером, последний приют большей части постояльцев психиатрической больницы. Дело об очередной безымянной больной закрывалось, исчезая навечно в больничном архиве.


2.11. Исчезновение златовласой красавицы


Прибывшей в столицу из Шишигино Насте все это время везло. Ей удавалось избегать неприятностей, что случаются с сексуальными работницами популярной среди москвичей, Тверской улицы. Ей одинаково легко удавалось уходить, и от бандитов, и от ментов в штатском, изображающих клиентов. Врожденный нюх на опасность, позволял миновать то, через что в подавляющем большинстве, прошли ее коллеги по древнейшему ремеслу. Подруги по блядскому цеху, завидовали ее проницательности, позволяющей избегать опасностей. И хотя внутреннее чутье иногда давало ложную сработку, но, по большому счету, не подводило.


Максимум, что она теряла, это что отвергнутые клиенты, доставшиеся другим девчонкам, на поверку оказываясь нормальными мужиками. Но иногда, подхватившие отвергнутых клиентов девчонки, имели серьезные неприятности. И уже одно это стоило того, чтобы, доверяя чутью, лишний раз подстраховаться.


Настя даже установила своеобразный рекорд, проработав столько на одном месте и ни разу не вляпавшись в историю. Она бы и дальше преумножала рекорд безопасной работы, если бы не изменившиеся обстоятельства. Эти обстоятельства обсуждала вся Тверская. Настя захомутала представительного интеллигента в очках, готового ради скромной девушки из провинции на все, даже на женитьбу.


Чем меньше оставалось времени до объявленной даты бракосочетания, тем стремительнее улетучивались из Насти остатки присущей ей осторожности. Она словно обезумела, хватала клиентов без разбора, словно деньги вконец затмили разум. Она стремилась до окончания свободной жизни сколотить побольше деньжат, которые будучи помещенными на банковский счет, станут неплохим подспорьем в ее дальнейшей жизни. Не на все и не всегда станет женщина просить деньги у супруга, есть вещи и проблемы, которые женщине лучше решать самой, не вмешивая в это никого. А где взять для этого деньги, как не с неизвестного мужу, банковского счета.


Может быть причина ее сексуальной одержимости вовсе и не в деньгах, а совершенно в другом. Быть может, она просто решила нагуляться вволю, перед началом иной, размеренной жизни. Чтобы потом, долгими зимними вечерами, в кругу семьи, замерев перед мерцающим экраном телевизора, закрыть глаза и вспомнить прошлое, в котором было столько восхитительных мгновений.


Выйдя замуж, Настя не собиралась становиться монашкой и недотрогой. Хотя ей придется изображать целку не целованную перед мужем-лопухом и вездесущими, любопытными соседками. Для них она будет олицетворение непорочности и чистоты, эталоном порядочной замужней женщины. Выход замуж не отменял и не упразднял, столь привычных сердцу, разгульных встреч. Просто придется это делать втихаря и не так часто, как того хотелось бы ненасытному, молодому организму. То, что раньше было ремеслом, должно стать развлечением, скрашивающим унылую и однообразную, семейную жизнь.


Но это позже, потом, а пока до свадьбы есть еще десяток дней, нужно окунуться в омут разгула и разврата с головой, чтобы получить от жизни как можно больше волнующих и приятных впечатлений. И она хватала их, жадно и неуемно и никак не могла насытиться, и остановиться.


В один из разгульных дней, она села в машину к подвыпившим мужикам с бородатыми, явно бандитскими рожами. Подобную публику в былое время она сразу же отшивала. И хотя бородачи в большинстве случаев оказывались безобидными геологами, художниками, или представителями иных творческий профессий, чьим непременным атрибутом являлось ношение на лице буйной растительности, иногда она оказывалась права. Пару раз они действительно оказывались теми, за кого она их и принимала, и уехавшие с ними девчонки, купившиеся на посулы хорошо заработать, горько об этом пожалели, умывшись кровавыми слезами.


Пообщавшись с подобной публикой, можно было потерять все. Деньги, здоровье и даже жизнь, что случалось нередко. Но словно помутнение нашло на Настю. Не проигнорировала, как делала это раньше, приглашение развлечься и заработать. Хотя привыкла заниматься сексом один на один с партнером, и только в крайнем случае, в виде исключения, поучаствовать в групповухе. С двумя, или тремя партнерами одновременно, не испытывая от подобной связи особого удовольствия.


При занятиях групповым сексом, думать о собственных ощущениях, нет времени. Все внимание направлено на то, как доставить удовольствие клиентам. Это при игре один на один, она могла дать волю своим эротическим фантазиям, привлечь к упоительным сексуальным забавам, очередного любовника на одну ночь. Перед ним, отдыхающим после очередного любовного раунда, она могла устроить небольшое эротическое шоу, с ласканием себя любимой. В самых сокровенных местах, доводя себя до бурного и продолжительного оргазма, сопровождающегося обильным выделением любовных соков. Доводя пораженного любовника до очередного пика возбуждения.


Став зрителем столь откровенного и возбуждающего зрелища, клиент, еще минуту назад опустошенный, выжатый словно лимон, едва мог дождаться заключительного аккорда сладострастного шоу. И вослед за ее последним сладостным стоном клиент, более не в силах сдерживаться, набрасывался на податливое тело, глубоко погружаясь естеством в истекающую любовными соками плоть. И буравил распаленные желанием, зовущие влажные недра. А затем был оглушительный оргазм.


Именно поэтому она любила общение с клиентом один на один, зная, как распалить, сделать вновь готовым к бою безжизненно поверженное на спину тело, казалось бы, уже ни на что ни годное. Знала, как доставить удовольствие клиенту, и при этом самой испытать неземное наслаждение. Ночь пролетала, словно один миг, оставив на память о себе, незабываемые воспоминания, а на тумбочке несколько заветных купюр с портретом вождя. Нередко оказывалось их даже больше, чем она изначально договаривалась с клиентом, настолько ценили мужчины проведенное с нею время и восхитительное эротическое шоу.


При групповом сексе, все совсем не так. И когда Настю драли спереди, и сзади, в два ствола, а бывало и в три, ее мысли были не о том, как получить удовольствие. Все ее помыслы были заняты ощущениями клиентов, буравящих ее со всех сторон и во все отверстия. Как сделать так, чтобы все они получили по возможности более яркое удовольствие. Приходилось резво двигаться во всех направлениях гибким телом, не забывая при этом работать ртом.


И хотя она старалась избегать участия в подобного рода сексуальных забавах, но иногда нужда в деньгах, заставляла ее принимать предложения от падких до групповухи мужчин. И хотя Настя не испытывала особого удовлетворения от секса втроем, но она была профессионалом, и все делала на отлично. Она обладала непревзойденной техникой секса, не была лишена и актерских качеств, без которых порой в их ремесле, просто не обойтись. Она сладострастно стонала, извивалась под очередным, наделенным брюхом и лысиной клиентом, не представляющим из себя ничего особенного, заставляя его поверить в то, что он сексуальный гигант. Мужик хоть куда, раз способен доводить до исступления, вырывать сладостные стоны из роскошного тела молодой, и красивой девицы.


Она прекрасно играла свою роль, даже если практически не ощущала в себе, никакого шевеления, настолько ничтожны были размеры мужского достоинства очередного клиента. Возможно из-за более чем скромных размеров он был неоднократно унижен собственной женой, но с ней все обстояло иначе. Пройдя курс сексуальной терапии, затюканный стервозной женой клиент, начинал по-другому смотреть на мир чувственных наслаждений, отводя в нем для себя более весомую роль.


Насте не трудно было симитировать и бурную страсть, и оргазм. Она настолько профессионально исполняла и то, и другое, что даже у самого осторожного и недоверчивого клиента не оставалось и тени сомнений в искренности ее ощущений и чувств. Она была прирожденной актрисой, хотя и раскрылся ее талант не на театральных подмостках, а на панели.


Многие ее товарки также были не прочь блеснуть в постели актерским мастерством, но зачастую переигрывали, в стремлении угодить клиенту. А клиенты, особенно с комплексом сексуальной неполноценности, взлелеянной в них стервозными супругами, были весьма подозрительны. Обмануть их очень сложно, они обостренно чувствовали фальшь. Заплатив за любовь с заигравшейся актрисой, они, больше не возвращались к ней, ища утешения в объятиях другой девицы.


Молодые путаны нередко пренебрегали, или вообще не придавали значения актерскому мастерству. Зачем им это, когда они и так великолепны. У них стройные фигурки, ноги от ушей, точеные груди и упругие задницы, а губы влажны и призывны. Их внешние данные могут свести с ума любого мужика, заставив потянуться вспотевшей от волнения рукой, в карман за бумажником.


Они пользовались спросом. Мужики, как мухи на мед слетались на их красоту и новизну. Вот только вкусив сладкого, но слишком холодного меда, эти мухи с кошельками, в дальнейшем облетали их стороной. Предпочитая останавливать выбор пусть на менее привлекательных, но более горячих в постели дамочках. Конечно, хорошо побывать в постели Снежной Королевы, но только раз. Не каждому понравится всю ночь елозить на лежащем неподвижно, как бревно, теле, пусть она даже будет трижды прекрасным. Буравить податливое тело, по команде клиента принимающее нужные позы, нисколько не утруждая себя в том, чтобы хоть на мгновение изобразить страсть, или проявить инициативу в сексе.


Расплатившись за любовь клиент уезжал, а, прибыв на точку в очередной раз, к превеликому удивлению молодой красавицы выбирал не ее, а соседку. А она и старше лет на 10, и уступает по внешним данным, да и личико имеет менее смазливое. Со временем в их симпатичные, глупые головы, приходит понимание, и они начинают осваивать актерские приемы. И чем больше набираются опыта на этом поприще, тем больше оказывается у них постоянных клиентов, готовых платить хорошие деньги за ночь любви именно с ними.


Настя это поняла давно, прирожденные актерские способности позволили ей в короткие сроки, освоить науку сладостного обмана, и изрядно в ней преуспеть. Овладев методикой сексуального порабощения клиентов, одним махом получала двойную выгоду. Во-первых, у нее появилось немало постоянных клиентов, что само по себе весьма хорошо. Уменьшался риск пострадать от неизвестных мужиков, возжелавших вкусить ее прелестей. В последнее время ей не часто приходилось уезжать в ночь с неизвестным ей человеком. Но если такое случалось, и клиент заслуживал того, она пускала в ход все свое умение и мастерство, чтобы перевести его из разряда случайных, в категорию постоянных клиентов. Устраивая развратное сексуальное шоу для удовлетворения собственного желания, придавала новые силы клиентам, для очередных любовных подвигов, будила доселе дремавшие в них, эротические фантазии.


Проведя в кампании с ней незабываемую ночь, выжатые как лимон мужики, опустошенные, но чрезвычайно довольные, уходили. К докучливым старым женам, не способным в постели ни на что особенное, что могло бы зажечь в муже давно погасший огонь. Получив свое сполна, уходя, они не скупились на деньги, оплачивая не только сладостную любовную ночь, но и незабываемое эротическое шоу.


Деньги текли полноводной рекой в Настины руки, оседая на банковском счете. У нее уже скопилась изрядная сумма, что позволила бы ей остаток жизни снимать понемногу денежки со счета, удовлетворяя женские прихоти, не прося ничего у мужа. Настя давно могла остановиться, но до свадьбы оставалось совсем чуть-чуть, и деньги отошли на второй план. На первый вышел секс.


Ее избранник был сотрудником одного из столичных институтов. Интеллигент до мозга костей, со всеми присущему атрибутами. А это костюм, трость, бородка и непременные очки. Плюс вежливость и обходительность, чрезмерная забота, желание во всем угодить будущей супруге.


Он до сих пор, хотя они знакомы уже несколько месяцев, не предпринял попытки затащить ее в постель. При встрече и прощании, целовал ей ручку. И лишь после того, как они подали заявление в ЗАГС, позволил себе, поцеловать ее в щечку, гордясь собственной смелостью. До законного брака оставалось всего ничего, она была практически его женой, дело лишь за бумажными формальностями, но он не предпринимал попыток уложить невесту на спину и пощекотать ей животик. Интим он оставлял на потом, когда в паспорте появится официальный штамп, и она станет его законной женой.


Настя не сомневалась, из него получится прекрасный муж и отец, который подарит внимание и заботу ей, и детям. А уж она позаботится о том, чтобы интеллигент в очках, воспитывал по возможности большее их количество. Она была уверена в том, что он, будет регулярно исполнять супружеский долг. В свою очередь и она постарается исполнить материнский долг, — наградить горячо любимого супруга, многочисленным потомством. И не беда, что мало кто будет похож на отца очкарика. Это будут ее дети, а от кого произвести их на свет она всегда найдет. С ее опытом, сделать это не составит особого труда.


Шли последние вольные денечки ее разгульной жизни, по окончании которых ей придется многим пожертвовать, ведя жизнь добропорядочной хозяйки и матери. И она пошла вразнос. Садилась в машину и уезжала на случку с кем попало, не заботясь о возможных последствиях, словно начинающая шлюшка, напрочь лишенная жизненного опыта.


Пару раз она становилась жертвой грабителей. У нее хватило ума не выпендриваться, не возмущаться, и не качать права. В результате отделалась легким испугом и потерей денег. Денег было не жалко, их уже скопилось изрядно. Молодой организм, перед длительным воздержанием, связанным с грядущим замужеством, требовал выхода накопившейся сексуальной энергии. И Настя кидалась на всех, стремясь унять пожирающую ее похоть. И даже случившиеся дважды кряду ограбления, способные насторожить даже юную и глупую труженицу сексуального фронта, не возымели на нее должного воздействия. Она по-прежнему без разбора прыгала во все подряд машины и исчезала в ночи, спеша погасить бушующий между ног пожар.


И однажды случилось то, что обязательно должно было случиться, от чего она раньше так тщательно оберегалась, пока не ударило в голову связанное с предстоящим замужеством, сексуальное безумие. Она ответила согласием на предложение двух клиентов провести ночь вместе. И хотя Настя всегда относилась не лучшим образом к подобного рода развлечениям, и купившие ее клиенты имели бандитские рожи, она села к ним в машину, и растворилась в ночи.


Больше никто из соратниц по половому ремеслу ее не видел. Настя сгинула бесследно, как исчезали до нее девчонки уже не раз. Разговоров и пересудов, хватило на неделю, а затем о ней забыли. Никому из товарок и в голову не пришло обратиться в милицию с заявлением об ее исчезновении. Но даже если в чью-то голову и пришла такая мысль, никто не кинулся воплощать ее в жизнь. Слишком в их кругу не любили милицию и старались с ней не контактировать. Хватало того, что многие отстегивали ментам «бабки», за право «работать», а также бесплатно ублажать уродов в форме и их ублюдочных друзей, когда возникнет такая потребность.


Но заявление об исчезновении человека все-таки поступило в одно из столичных РОВД. И хотя не любили в милиции связываться с делами, выглядящими как 100% «висяки», но отказать настойчивому заявителю не смогли. Так и несостоявшийся Настин супруг, проявил столь нехарактерные для него решительность и упорство, штурмуя кабинеты милицейского начальства. Его настойчивость возымела действие, дело об исчезновении Насти, было все-таки заведено и предприняты необходимые следственные действия. Но, как и следовало ожидать, потуги столичных сыщиков, не принесли должного результата.


Настю так и не нашли, по крайней мере, ее не опознал несостоявшийся супруг, неоднократно вызываемый в морг на опознание очередного женского трупа. И если в большинстве случаев он мог с уверенностью сказать о том, что это не она, то в паре-тройке случаев, испытывал сомнения. Это касалось тех случаев, когда его вызывали на опознание трупов, побывавших в лапах насильников и садистов. Тела несчастных были обезображены порезами, синяками, гематомами, ожогами от окурков. Их лица представляли собой сплошное кровавое месиво, опознать человека, было практически невозможно.


Спустя пару месяцев, дело об исчезновении Насти, перешло в разряд 100% «висяков», ухудшив и без того удручающую статистику нераскрытых преступлений. А вскоре оно окончательно заглохло и спустилось на тормозах в архив, как только заявитель по делу, перестал проявлять заинтересованность.


Несчастного страдальца пригрела, пожалела и по-бабьи приласкала одна из молодых институтских коллег. Ради успокоения коллеги, она проявила инициативу, затащила горемыку в постель и раздвинула ноги. Излечившись от душевных ран в объятиях новой подруги, он переключил свое внимание на более доступный объект. Вскоре бывший Настин жених под руку с утешительницей, пришел в ЗАГС с заявлением. Месяц спустя, в столице появилась еще одна семья, в которой муж значительно старше супруги.


И лелеял муженек любимого сына, подаренного молодой супругой, находя в нем все новые свои черты. В ослеплении не замечая того, что первенец, как две капли воды похож на начальника отдела, в подчинении которого трудилась супруга. И судя по тому, как часто она задерживается в институте допоздна, приходит домой уставшая и вымотанная, с мечтательной улыбкой на устах, можно смело предположить, что сверхурочная работа вскоре вновь принесет плоды, и любимый муженек, станет обладателем очередного наследника, или наследницы.


Дело об исчезновении Насти, в связи с бесперспективностью и отсутствием настойчивого заявителя, было спущено на тормозах в архив, где благополучно затерялось. Подружки по ремеслу, посудачив неделю-другую об ее исчезновении, вскорости забыли о самом ее существовании, занятые насущными проблемами. Даже образ ее, навсегда выветрился из их мозгов, словно ее никогда и не было. И только в далеком Шишигино, родители продолжали верить, что их ласковая скромница дочка обязательно найдется. Пришлет весточку, даст о себе знать.


И с этой верой им предстояло прожить остаток жизни, продолжая верить даже тогда, когда все уже давно причислили дочку к лику мертвых. С этой верой им предстоит всякий раз, доставать из почтового ящика письма. В надежде увидеть такой родной почерк. И пусть годы летят, в их сердцах не умрет вера в лучшее, до тех пор, пока бьются эти сердца, храня светлый лик любимой доченьки.


## Глава 3. Возмужание


3.1. Кризис образования на селе


После отъезда Насти с московским чиновником, жизнь Алексея, потеряла смысл. Он просто существовал, дожидаясь повестки в армию, чтобы на пару лет убраться из опостылевшего Шишигино. На других девчонок он так и не взглянул, не смотря на все их ухищрения. А они старались вовсю, чтобы привлечь внимание красивого, умного и работящего парня, обещавшего стать отличным мужем и отцом, великолепной партией для любой женщины, ищущей в жизни стабильности и уверенности.


Для Лешки все женщины мира перестали существовать. Слишком тяжело переживал он предательский отъезд из деревни златовласой красавицы Насти, купившейся на посулы лысеющего столичного ловеласа, обладателя приличного брюха и толстого кошелька. Он не мог понять, как смогли в один миг бесследно испариться девичьи чувства, при виде толстенной пачки денег, и посулов сказочной жизни. А ведь ему не раз говаривали друзья, намекали девчонки в школе, да и сам он был, не слеп и кое-что замечал. Он догадывался, был наслышан от друзей и подружек о чувствах, которые Настя питала к нему, отвергая настойчивые ухаживания парней. Она была готова заключить в свои объятия только одного парня на свете, — Алексея, и ждала лишь первого шага с его стороны. И он уже практически сделал его. Он непременно бы признался в любви той, на которую не без волнения смотрел последнее время. При одной мысли о ней, быстрее текла кровь в жилах, а на сердце разливалась приятная истома. Он был покорен ее неприступностью и красотой. Всего нескольких дней не хватило Лешке для того, чтобы открыться любимой девушке.


Но трагические события последнего времени, безвременная кончина деда с бабкой бесконечно дорогих Лешке людей, отодвинули любовные переживания на второй план. А когда боль от утраты немного улеглась, навалились заботы, связанные с отправлением традиционных на Руси, поминальных обрядов.


А когда в прошлом остались и эти хлопоты, Лешка несколько пришел в чувство. Осмотрелся по сторонам, заглянув дальше собственного подворья. И с изумлением отметил, что мир вокруг образом изменился, причем не в лучшую сторону. Разъехались по городам и весям друзья детства, устремившиеся получать образование. Остались в прошлом ребячьи забавы и проделки, и нет им возврата. Детство закончилось.


Теперь другие пацаны озорничают на селе, строят снежные крепости зимой, плещутся летом в реке, на зорьке ловят зеленых в черную полоску окуней. Теперь звонкий смех уже других мальчишек оглашает водную гладь реки, пыльные деревенские улицы, близлежащие рощи и перелески.


Детство закончилось и не вернется обратно. У Лешки оно кончилось гораздо раньше, чем у приятелей, еще тогда, когда бабка с дедом слегли от непонятной болезни, не физического, а душевного свойства, связанной с исчезновением их единственного, любимого сыночка. С тех пор, заботы о доме и о хозяйстве, легли на Лешкины плечи. Учеба, затем домашние дела корпение над книжками, сон и снова все по кругу. И не было у него времени общаться с приятелями вне школы.


Ведомый образ жизни, закалил Лешку физически и морально. Он очень рано повзрослел и смотрел на мир иначе, чем его друзья и подруги, только-только встающие на тропу взросления. Все лето они метались, не зная, какую выбрать специальность, чтобы сразу и на всю жизнь. Чтобы не пришлось, потом проклинать себя за ошибку, страдать и мучаться оставшуюся жизнь, или вновь вычеркивать несколько лет на получение правильной профессии.


Лешка не волновался, не разделял душевных мук и терзаний прочих деревенских девчонок и парней. Он твердо знал, кем и когда станет, когда придет его время. Он не торопился сдавать куда-нибудь документы на поступление. Не корпел над учебниками, готовясь к вступительным экзаменам.


Если улыбнется удача, то ты, счастливый обладатель заветных пропускных баллов, очень скоро начнешь грызть гранит науки, в избранном направлении. Если же судьба не занесет тебя в список любимчиков, повернется своей филейной частью и вместо счастливого билета, ты вытащишь на экзамене самый, что ни на есть не счастливейший, о выбранной специальности, можно забыть. И тогда документы в охапку и бегом на любой из факультетов ВУЗа, туда, где конкурс поменьше, как и желающих.


И для девчонок, и для парней, попадание в институт означало многое, хотя и по разным причинам. Для девчонок, учеба в ВУЗе, в течение 5 лет, — это не только проживание в общежитии, но и посещение всех увеселительных и развлекательных заведений города. И они по большей части озабочены вовсе не тем, чтобы учиться только на «отлично», постигая тонкости выбранной профессии. Это, они тоже делали, но без особого рвения, больше стараясь не для знаний, а для получения положительных оценок и зачетов. Что позволяло продолжать обучение в ВУЗе, получать стипендию и прочесывать город в поисках главного, ради чего они готовы вычеркнуть из жизни целых 5 лет.


Можно было и не сбегать из родного села за сотни верст. Учиться где-нибудь неподалеку, на рабочую специальность, столь необходимую в сельском хозяйстве. А это прямая дорого обратно, в село, в лесную глушь, без малейшей надежды когда-нибудь вырваться оттуда. Сельские училища удел неудачников, которых подавляющее большинство. Мало кому из выпускников сельских школ удавалось попасть внутрь заветных институтских стен, слишком суровы вступительные испытания. Слишком разнился уровень образования в городских и сельских школах.


В сфере народного образования, история в точности повторяла ту, что сложилась в здравоохранении. Трудиться на селе желающих не находилось, за исключением алкоголиков, лентяев и бездарей, возомнивших себя светилами педагогики. Подобравшийся на селе учительский контингент, в свое время был изгнан из городских школ, либо бежал оттуда сам, не выдержав, предъявляемых к профессии учитель, требований.


На селе все было гораздо проще. Не было иных требований, кроме того, чтобы уроки проводились, а учебные планы выполнялись. Темпы выполнения были отражены в графах отчетности, ежемесячно сдаваемой в район. А как делается эта самая отчетность, откуда берутся все эти цифры, никого не интересовало. Процесс идет, школы загружены работой, учебный план выполняется и это главное, а как все обстоит в действительности, никого не интересовало.


Молодая и перспективная молодежь, окончившая педагогический ВУЗ, иногда попадала в Шишигино, оказавшись там после распределения. Но максимум, насколько она задерживалась, это на период отработки. Планы о том, как покинуть сельскую глушь, начинались разрабатываться едва ли не по приезду на место. Планы бегства, легко внедрялись в жизнь и молодые преподавательские кадры, бежали из села намного раньше, оговоренного в договоре с колхозом, срока. Причем у всех были настолько убедительные причины, что и придраться было не к чему.


Немногие дотягивали в школе до конца, отмеренного договором срока. После чего и они не задерживались в Шишигино и дня. Собрав вещички, исчезали из сельской глуши навсегда. Перебираясь обратно в город, где тоже была нехватка в учителях, а условия жизни, и развлечения, были несоизмеримы с теми, что могла дать молодым девчатам сельская глубинка. И уж совсем редкие единицы, оставались в деревне навсегда. Те, что нашли сказочного принца не в городе, в костюме инженера, а в промасленном комбинезоне тракториста.


Каждому вновь прибывшему педагогическому работнику, колхоз выделял для проживания дом, который при продлении контракта становился собственностью учителя, выделял ссуду желающим завести собственное хозяйство, обеспечивал картошкой за счет колхоза и делал еще многое, чтобы привлечь для работы на селе учительские кадры. Но, все равно, не желала молодежь учительствовать на селе, разбегаясь при первой же возможности.


Постоянная смена учительских кадров, чехарда с преподаванием различных дисциплин, нежелание оставшихся работать должным образом, создавало благоприятную почву, для соответствующего образовательного уровня. И поэтому сельский отличник, имеющий в аттестате одни пятерки, в действительности был слабее, чем заурядный городской хорошист, чей аттестат не обременен отличными оценками.


Исходя из реального уровня знаний поступающей в ВУЗы молодежи, они уже давно должны были стать местом учебы исключительно горожан. Селянам с их уровнем подготовки, были уготованы места лишь в профессиональных училищах и самое большее, на что они могли рассчитывать, — это техникум. Прекрасно понимали истинное положение вещей в министерстве народного образования. Чтобы не случилось в обществе расслоение людей на первосортных, для кого ВУЗы и второсортных, чей удел училище, было выпущено специальное предписание. Согласно которому, каждый техникум и ВУЗ, имел определенную квоту, специально предназначенную для поступающих из сельской глубинки. Согласно полученным сверху разнарядкам, каждый ВУЗ был обязан, принять в число своих студентов предписанное количество сельских выпускников.


Благодаря министерским квотам, ВУЗы по разному подходили к оценке знаний выпускников. Абитуриентов условно делили на две группы, городскую и сельскую. После сдачи экзаменов, из каждой группы, в соответствии с количеством мест, отбирались лучшие, которые потом объединялись в одну группу. В которой в процессе обучения четко прослеживалось разделение на успевающих и неуспевающих. Успевающие студенты, ребята из городских школ, а кому с учебой было нелегко, сельчане. Хотя и здесь, как и в любом деле, бывали исключения, но они только подтверждали общее правило.


3.2. Девчонки из сельской глубинки


Девчонкам, приехавшим из сельской глубинки, удачно сдавшим экзамены и получившим долгожданное звание студента, выпадал реальный шанс устроить свою жизнь. В течение 5 лет им предстояло учиться в городе, пользуясь всеми благами и достижениями цивилизации, возвращаясь, домой только на время каникул, все остальное время, поддерживая связь с родными и близкими посредством бесконечных слезливых писем. Писем, общее содержание которых сводилось к тому, что им одиноко, голодно и холодно, и тяжко грызть гранит науки.


И шли из деревни в город бесконечным потоком утешительные письма, денежные переводы, посылки с домашними заготовками, с салом и колбасами, чтобы подкормить бедных кровиночек, убивающихся в чужом городе, ради получения знаний. А любимые скромницы-дочки, в это время развлекались по полной программе, в многочисленных городских, увеселительных заведениях, став их постоянными посетителями. Полученные от родителей денежки уплывали в объятия красивой жизни. И чем быстрее они таяли в девчоночьих руках, тем длиннее и слезливее становились письма домой, с просьбой выслать еще денег. И снова текли из деревни денежные ручейки, растворяясь в злачных местах, где они не просто развлекались. Танцевали, пили пиво, вино и водку, обжимались с городскими парнями, и трахались по клубным туалетам. Они выполняли программу максимум, ради которой и приехали в город, ведь учеба была далеко не главным.


Про учебу они тоже не забывали. Им каким-то образом удавалось совмещать и учебу, и ночные увеселения, потихоньку переходя с курса на курс. Главное их предназначение было в другом. Все они без исключения, в городе, стремились найти будущего мужа, очаровать его, пленить девичьими чарами, молодыми прелестями и красотой. Каждая стремилась подороже продать свою красоту, отхватить жениха получше. А где его искать, сказочного принца на белом коне? И уж конечно не в библиотеке, и не в театре. Искать нужно на дискотеке, в баре, в кино и иных местах увеселений. Только там, встречаются они, молодые, красивые, обеспеченные, жаждущие отыскать себе верную спутницу жизни.


И они находили друг друга. И были клятвы в вечной любви и верности, ночные серенады под окнами общежития, цветы, пылкие признания в любви, ухаживания, прогулки по улицам держась за руки. И ворковали они словно голуби, с умилением глядя друг на друга. Когда девчонка понимала, что парень у нее в руках и нужно сделать последний шаг, чтобы навсегда привязать его к себе, не дать уйти к другой, более доступной девчонке, отношения переходили на новый уровень. В одну из ночей случалось то, что рано, или поздно, но обязательно должно было произойти. Она становилась женщиной в объятиях любимого мужчины, поклявшегося в вечной любви и верности.


Последующие несколько месяцев пролетали, словно один миг, утонув в безумном, любовном дурмане. Учеба оказывалась окончательно заброшена, а ее койко-место в общаге, все чаще и чаще бомбардировалось грозными записками из деканата, с угрозами насчет отчисления. Но потерявшей от любви рассудок дурехе, было наплевать на угрозы институтского начальства, ведь с ней был любимый мужчина, не дававший продыху общежитской кровати. На ней они провели много незабываемых часов, когда подружки уходили в институт на занятия.


Несколько месяцев пролетали, словно один день, в сладостном любовном опьянении. Лишь неосознанная тревога, нарушала благодушное очарование этих дней. И вовсе не по поводу грозных посланий из деканата. Этот вопрос всегда можно уладить, ведь они не сопливые первокурсницы, которые ничего не знают и не умеют. Они обжились, знали все ходы и выходы, куда и кому, сколько и чего дать, где пустить слезу, покаяться и пообещать быть в будущем паинькой, чтобы утрясти вопрос с возможным отчислением. Тревогу вызывало другое обстоятельство. Радостное для любой женщины, но неизвестно как к этому отнесется мужчина, тем более, совсем еще молодой парень. Тот самый первый раз, что случился в кустах, в городском парке, в ту незабываемую ночь, когда она стала женщиной, преподнес ей, а точнее им подарок, который и вызывал смутную тревогу.


Тот, самый первый раз, не прошел бесследно. С каждым новым днем она все отчетливее понимала, что теперь не одна, что внутри нее развивается новая жизнь, плод любви. То, что она поначалу принимала за легкое недомогание, таковым не оказалось. Она беременна и скоро у них будет ребенок, законный итог страстной любви. Вот только, как отнесется любимый к известию о том, что скоро станет отцом? Будет также рад, как и она, или возненавидит ее за подобный подарок?


Это можно узнать, только открывшись ему. При каждой новой встрече, она пыталась это ему сказать, но всякий раз находила убедительную причину этого не делать. На подсознательном уровне она опасалась, что любимый испугается ответственности, посчитает, что она сделала это специально для того, чтобы захомутать его. Но в глубине души она надеялась, что ее избранник не такой, и к беременности отнесется без негативных эмоций.


И все-таки каждый раз при встрече с любимым, она вновь находила повод оставить его в неведении. Утягивалась, шла на иные ухищрения, чтобы скрыть от него и от подруг, все более округливающийся животик, хотя делать это становилось все труднее. С каждым днем она становилась все капризнее и слезливее, а на ее лице, стали появляться какие-то пятна, могущие напугать кого угодно. И вскоре соседки по комнате, а вместе с ними и вся студенческая общага, знали ее тайну. И только избранник продолжает оставаться в неведении относительно ее интересного положения, недоуменно поглядывая на девчат из общаги, косящихся на него.


Но, проходит еще некоторое время, и дальше скрывать беременность не представляется возможным, и нужно решаться. Тем более что невозможно без конца отказывать любимому в полноценном сексе, ссылаясь на головную боль, внезапно наступившие месячные, или еще какую-нибудь надуманную причину. Конечно, он в состоянии потерпеть недельку-другую, будучи отлучен от тела, но не более того. Тем более что она обостренным из-за интересного положения взором подметила, что уже после первого отказа, любимый начал постреливать глазами по сторонам. В поисках более доступного и сговорчивого объекта, который можно без проблем уложить на лопатки, и пощекотать мягкий и податливый животик, раз подруга вздумала играть с ним.


И хотя пока он не предпринимал конкретных шагов в данном направлении, ограничиваясь лишь пристальным разглядыванием девиц, с оголенными для всеобщего обозрения прелестями, но до бесконечности так продолжаться, не может. Сколько он продержится, не согрешив с какой-нибудь смазливой обитательницей студенческого общежития? Неделю, две, а затем обязательно случится то, чего она опасалась.


Не смотря на взаимовыручку, процветающую в стенах общаги, каждая девица в первую очередь заботилась о собственной выгоде. И у каждой есть мечта, обольстить городского парня, чтобы, выйдя замуж, навсегда остаться в городе, и не возвращаться в родное захолустье. А если и возвратиться, то только в качестве гостя, с детьми и мужем. Любая девчонка из общежития, не упустит случая подцепить ускользнувшего из рук подруги парня.


Девчонка прекрасно понимала, что так оно и случится, если она и впредь будет под надуманными предлогами отказывать парню в интимной близости. Нужно удовлетворять его мужские потребности, чтобы не потерять любимого, не подтолкнуть к другой. Но живот, раздувшийся как мячик, не очень заметный под одеждой, без нее очень даже отчетливо выпирает, выдавая ее интересное положение.


Самое время рассказать обо всем будущему папаше. Но она боится неизбежного за признанием объяснения и в очередной раз откладывает разговор на потом. Чтобы любимый не сбежал к одной из общежитских девчонок, более доступных в плане секса, ей приходится удовлетворять его иными способами, исключающими лицезрение ее округлого животика. И плевать на то, что после такого секса, ее выворачивает наизнанку, а задница ноет от жгучего жжения. Раз за разом все становится лучше. Проходит тошнота, да и задница более благосклонно отвечает на вторжение в ее глубины возбужденной мужской плоти.


Но если в интимном плане все стало налаживаться, с другой стороны начались неприятности. Настойчивее и чаще стали звучать призывы деканата рассчитаться с «хвостами», реальнее становилась угроза отчисления за неуспеваемость. В те редкие дни, когда она все-таки появлялась в институте, пыталась утрясти возникшие проблемы с учебой, что-то сдать, что-то пересдать, что-то договориться перенести на более поздний срок. Она крутилась как белка в колесе, стараясь справиться с проблемами на личном фронте и в учебе. Продолжая уделять неослабное внимание своему парню, не отпуская далеко во избежание соблазнов, и стараясь что-то учить, сдавать экзамены и зачеты, и хоть изредка посещать лекции.


Но, нельзя делать две вещи одинаково хорошо. Что-то получится лучше, что-то хуже. Несмотря на все ухищрения, выкрутиться из ставшей запутанной ситуации с учебой, не вышло. С каждым днем, проблемы связанные с учебой, нарастали как снежный ком, готовый в любой миг рухнуть ей на голову.


Выпущенный на время из рук любимый, начал странно себя вести. Подозрительно переглядывался с темноволосой, кареглазой студенткой с большой грудью, с параллельного потока. Пару раз она застукала его в общежитии в неурочное время, когда ее там, заведомо быть не могло, о чем он был прекрасно осведомлен. Но зато в это время в общежитии находилась кареглазая девушка, глаза которой всегда подозрительно блестели при встрече. И хотя ее возлюбленный оба раза удачно выкрутился из создавшейся ситуации, найдя убедительные оправдание своему пребыванию в общаге, чувство тревоги все нарастало. И хотя она поверила любимому, настолько убедительны были его аргументы, на душе остался неприятный, горький осадок.


Женским чутьем она подозревала, что ее парень не так честен с нею, как прежде. Врет правдиво, неустанно повторяя о том, что у него к ней неизменные чувства. Но сердцем она понимает, что с каждым днем чувства истончаются, теряя былую прочность. Пройдет еще немного времени и он перестанет утруждать себя придумыванием отговорок, ограничиваясь наглым и циничным враньем. А потом просто пошлет ее подальше, объявив, что нашел другую. Более интересную, привлекательную и сексуальную, устраивающую его во всех отношениях.


И девчонка наконец-то решилась, тем более что скрывать беременность и дальше, не имело смысла. О ее беременности знала не только вся общага, но и половина института, а другая половина, включая преподавательский состав, догадывалась об истинном положении дел нерадивой студентки.


Однажды случилось то, что должно было когда-нибудь произойти. Вернувшись в очередной раз с лекций раньше обычного, она застукала своего любимого спускающимся с этажа, где проживала та самая кареглазая девица. И если раньше его глаза при подобной встрече виновато бегали по сторонам, то теперь они горели победным огнем. Он даже не пытался скрыть полученное удовольствие, добившись того, чего уже давно хотел. Вкусил свежего сочного плода и не скрывал удовлетворения от проведенной дегустации.


Она поняла, что настала пора открыть глаза на интересное положение, в котором она оказалась не без его участия, пока не стало слишком поздно. Для полной убедительности и наглядности, затащила его в свою комнатушку, пока соседки исправно грызли гранит науки. Демонстративно разделась перед ним, чего не делала уже давно. Не стала раком, не опустилась на колени, чтобы поработать губами и доставить любимому удовольствие. Она просто стояла перед ним обнаженная, выпятив живот, скрыть который было уже невозможно. С радостью, волнением, еле скрываемой опаской, с надеждой заглядывая в его глаза, в ожидании реакции, на столь наглядную демонстрацию его будущего отцовства.


А он продолжал смотреть тем же взглядом, с которым спускался от шлюшки с большой грудью, что живет этажом выше. Понимая, что наглядная демонстрация интересного положения не произвела любимого должного впечатления, она решилась на разговор. О совместной жизни, пеленках-распашонках, свадьбе, кольцах и цветах. Она говорила без умолку, и с каждым словом, в ее голосе все отчетливее звучала тревога. Глаза человека, которого она прочила в мужья, оставались по-прежнему смешливыми и безучастными, словно он не расслышал ни единого слова из того, что она сказала. И в его смеющихся глазах отчетливо читался запечатленный там образ кареглазой, и большегрудой шлюхи с верхнего этажа.


Выдохнувшись, она закончила страстный монолог, к ее разочарованию, так и не превратившийся в диалог двух любящих сердец. Замолкла, пристально вглядываясь в его глаза. Увиденное настолько напугало ее, что она начала все по новой, убеждая себя, что ее избранник просто ошалел от счастья, узнав о беременности, о том, что скоро станет отцом. Но повторная речь была грубо прервана в самом начале. Он прекрасно слышал все, что она наговорила ему минутой раньше, и не имел ни малейшего желания, выслушивать всю эту чушь еще раз. Он смеялся ей в лицо, насмехаясь над ее глупыми и наивными мечтаниями.


С чего она вообще взяла, что у нее будет свадьба, цветы и обручальные кольца? У него и в мыслях не было жениться на какой-то деревенской дуре и шалаве, приехавшей в город поразвлечься. А что касается ребенка, то нужно еще доказать, что он имеет отношение к ее пузатости. Знает он деревенских шалав. Она уже не первая, и не последняя, побывавшая в его постели. Он прекрасно осведомлен об их планах, заполучить городского мужа. Но только дудки, не на того напали. Ему и даром не нужна деревенская лярва. Просто развлечься, получить от деревенщины то, что ему нужно и пользоваться, пока не надоест. А она уже порядком надоела, тем более, что у него появилась новая пассия с большими постельными талантами, массой телесных достоинств, и симпатичной мордашкой.


Насчет отцовства. Он никоим образом не относит себя к ее будущему ребенку. Слишком хорошо он знает деревенских шалав, что ошиваются по клубам и дискотекам, и трахаются со всеми подряд по темным углам и туалетам. Он припомнил, где и при каких обстоятельствах они познакомились, и что произошло спустя 20 минут после знакомства. Даже припомнил позу, в которой происходило их самое первое, близкое знакомство. И теперь она хочет женить его на себе, да еще повесить на шею своего ублюдка? Ну, уж хрен на рыло, не на такого нарвалась. Он уходит от нее. И ему плевать, что будет с ней и ее ублюдком. Пусть ищет другого дурака, рассказывает ему байки о своей непорочности и порядочности, вешает на уши лапшу о свадьбе, и обручальных кольцах.


А затем он ушел, на прощание, хлопнув дверью, оставив ее одну, невидящими глазами таращиться в пустоту перед собой. Так и простояла она голая, уставившись в никуда, неизвестно сколько, пока громыхнувшая поблизости дверь, не привела ее в чувство. Очнувшись, механически оделась. В голове всего одна мысль. Что делать, как дальше жить? И чем больше она думала над этим, тем очевиднее становился ответ, что ответа как раз таки нет.


Решение возникло само. Голос разума отключился, она действовала на подсознательном уровне. Ноги принесли ее к ящичку с импровизированной аптечкой. Руки скрутили крышки на пузырьках с лекарствами, насыпав в протянутую ладонь пригоршню разноцветных таблеток. А затем проглотила их, в несколько приемов, механически запив водой из графина. Далее в ход пошли упаковки таблеток всевозможных расцветок. Она не читала названий, а если и прочла мимоходом, то все равно не уловила смысла этих названий, поскольку разум молчал, отключенный обрушившимся на нее ударом.


Когда аптечка оказалась пуста, она легла на койку, оставив на полу гору бумажек и пустых пузырьков из-под лекарств. Прикрыла глаза, отдаваясь мягким волнам ласкающего небытия, подхватившим ее. А за секунду до этого, блеснуло в воздухе, найденное на дне аптечки лезвие. Хлынула ослепительно-алой струей кровь из вскрытых на руках вен. И уходила кровь, шепча тихо на «не покидай меня». Но она была глуха и безучастна к голосу крови. Забытье молочным туманом окутало ее, и мягко покачивая на своих волнах, уносило туда, где нет боли, обид и печалей, туда, где нет вообще ничего, лишь мрак и забвение.


Но ей суждено было жить. Она не умерла. Соседки по комнате вернулись с занятий на пару часов раньше. Преподаватель одной из дисциплин заболел, лекцию перенесли на другой день. Подружки, радуясь лишним часам свободы, весело щебеча, обсуждая девчоночьи дела, ввалились в комнатенку, ставшую родной на долгих 5 лет. Радостное возбуждение, мгновение спустя, исчезло без следа, когда они разглядели мертвенно-бледное тело подруги, безжизненно распростертое на залитых кровью, простынях. С перерезанными венами, из которых продолжала сочиться кровь, нехотя покидая умирающее тело. А затем они подняли истошный визг, переполошивший всю общагу.


Спустя несколько минут, карета скорой помощи увезла бездыханное тело девушки в реанимационное отделение городской больницы, провожаемая едва ли не всем общежитием. Невольный виновник этого переполоха, пряча от всех глаза, тенью выскользнул из общежития, и растворился средь городских улиц, клятвенно пообещав позабыть сюда дорогу. Тем более что в городе имелся еще один ВУЗ, в котором не меньше сельских красавиц, столь падких на городских парней.


И лишь кареглазая и большегрудая пассия ветреного парнишки, какое-то время поскучала, попереживала по поводу его внезапного исчезновения. Но печаль была легка и скоротечна, неделю спустя она была замечена в компании с другим молодым человеком, пожирающим влюбленными глазами аппетитные формы и округлости. Он, так же, как и предыдущий ее поклонник, был горожанином, быть может менее нахальным и более влюбленным.


В отношении него, у нее были далеко идущие планы и поэтому красавица не позволяла парню ничего лишнего, оставляя все это на потом, не желая оказаться в незавидном положении дуры, проживавшей этажом ниже, которая из-за беременности и измены любовника, решилась на самоубийство. Она все сделает иначе. Нынешний избранник вдоволь насладится роскошными прелестями позже, когда в паспорте появится заветный штамп о регистрации брака. Тогда он будет вправе требовать всего, а сейчас пусть ограничивается вздохами, держанием ее за руку, да прощальным поцелуем в щечку. Она умнее, и непременно добьется своего, не в пример той бестолковой дуре.


Она не умерла. Врачи спасли ее, буквально вытащив с того света. Задержись соседки по комнате минут на 15, забеги в библиотеку, или буфет, прежде чем идти домой, время было бы безвозвратно упущено, и ее было бы не спасти. На ее счастье они заявились домой в тот самый критический момент, когда она находилась на грани между жизнью и смертью.


Врачи спасли ее жизнь, но не ребенка. Он родился мертвым в результате преждевременных родов. И еще некоторое время ей суждено было провести в больничных стенах, лечась от отравления, заживляя резаные вены. Все это время находилась под присмотром психиатров, наблюдающих за состоянием ее психики, чтобы она вновь не наложила на себя руки, узнав о потери ребенка. Но ей на ребенка было наплевать. Это даже и к лучшему, что он родился мертвым. Что бы стала она с ним делать одна, без мужа, без работы, в чужом городе?


Зачем он ей, если от него отказался отец, обозвав ублюдком, а его мать, — деревенской шлюхой. С ним ей в городе не выжить, а возвращение в деревню с ребенком на руках и без мужа, станет позорным клеймом на всю жизнь. С таким пятном на репутации невозможно найти нормального мужа из числа сельских парней. Ее уделом станет какой-нибудь алкоголик и бездельник, что будет сидеть на ее шее всю жизнь, пить и жрать за ее счет, да еще и поколачивать, уча уму-разуму.


Ребенок в отсутствии мужа в ее планы не вписывался. Она готова была оставить его в роддоме, подписав все необходимые бумаги, или попросту удрав оттуда, оставив ненужное чадо на попечение государству. Хорошо, что ребенок родился мертвым, избавив ее от лишних хлопот, которых и без того предстояло множество. Пока она в больнице, неприятности терпеливо ожидают ее за пределами больничных стен. Но стоит ей покинуть их пределы, как они всем скопом обрушатся на нее.


Так и случилось. Едва она угодила в коматозном состоянии в больницу, в адрес администрации ВУЗа поступил тревожный звонок. А затем были еще звонки, и прежде чем неудавшаяся самоубийца пришла в чувство, институтское начальство, было в курсе всего, что произошло, и делало определенные выводы. Администрации ВУЗа, не нужны проститутки и алкоголички с неустойчивой психикой, портящие репутацию учебного заведения. К тому же деревенская шалава, понаделавшая переполоху, закоренелая прогульщица, что теперь, когда вскрылся ее истинный образ жизни, было не удивительно. Поскольку она регулярно прогуливала лекции, то и училась соответственно, с двойки на тройку. А когда копнули глубже, обнаружили за ней множество «хвостов», которых с лихвой хватило бы и на нескольких нерадивых студентов.


Гнать нужно было такую студентку в шею, а не цацкаться с нею, даруя необоснованным поблажки, результатом чего и стало ЧП. Не церемонься они с ней раньше, не попали бы в столь щекотливое положение. Чтобы подобного не повторилось впредь, они приняли соответствующие меры. Когда неудавшаяся самоубийца вернулась из больницы в общагу, ее ожидал сюрприз.


Приказ коменданта общежития о том, что ей надлежит в течение 24 часов собрать вещи и покинуть помещение, освободив койку для новой жилицы. Распоряжение общежитского коменданта было лишь дополнением к институтскому приказу об отчислении за неуспеваемость, систематические прогулы и аморальное поведение.


Пытаться оспорить приказ об отчислении, было бесполезно. Оставалось одно, собрав вещички отбыть восвояси, в деревню, поставив крест на карьерных планах, что сулило высшее образование. И еще нужно придумать убедительную причину, чтобы оправдать в глазах родителей и односельчан, свое возвращение в родные края. Конечно, ее версия случившегося в ВУЗе, продержится недолго, пока не прибудут на каникулы сельские девчонки. Они обязательно, по секрету, с еле скрываемым злорадством, поведают деревне о неприглядной истории, случившейся в ВУЗе. И хотя перед отъездом из общаги они клялись, что сохранят в тайне историю, предшествующую ее отчислению, им она не верила. Лично она, став обладательницей подобной пикантной истории, при первой же возможности растрезвонила бы от этом по всей округе, нисколько не заботясь о чувствах человека, доверившего ей сокровенную тайну. И поэтому она не надеялась на слово, данное подружками из села, зная предел их молчания, которое закончится, едва они достигнут родного Шишигино.


И поэтому нельзя медлить. Срочно устроиться на работу в колхоз, поступить в местное ПТУ, осваивая нужную на селе профессию. И заодно присматривая жениха из имеющегося контингента. Отныне ее жизнь будет связана с колхозом, и поэтому нужно нормально устроиться, не повторить ошибок, что она понаделала в городе.


Когда истинная история ее отчисления всплывет на свет, она придумает свою версию случившегося, в которой предстанет чем мученицей и героиней. Конечно, на первых порах проблем не избежать. Сельчане, наслышавшись о ее похождениях, начнут коситься и оглядываться на нее. Парни из группы, станут делать недвусмысленные предложения. С родителями она разберется. Покричат, пошумят пару дней, и успокоятся, тем более что дочка взялась за ум, хорошо учится и встречается с парнем из соседнего села. На односельчан, вообще насрать, пусть пялятся на нее сколько влезет, ей не привыкать. Девка она видная и симпатичная, с прекрасной фигурой, и массой прочих достоинств. Парней она быстро поставит на место, ее острый язычок, заткнет за пояс любого.


Когда с последствиями скандала будет покончено, она примется строить свое будущее. С мечтой о городе и высшем образовании, не стоит прощаться. И если в ВУЗ, из которого она с позором вылетела ее однозначно не примут уже никогда, можно попытать свои силы в другом ВУЗе, где о неприглядной истории ничего не знают. Имея за плечами училище, поступить ей будет проще, чем прочим соискателям, штурмующим ВУЗ со школьной скамьи.


Погулять она всегда сможет, только на этот раз будет благоразумнее, чтобы не догадался ни о чем любимый, оставшийся на селе. Учиться придется теперь на заочном отделении, и приезжать в город только дважды. На 10 дней зимой и на 30 летом, чтобы сдать сессию и прослушать курс лекций на очередной семестр. О дневном обучении можно забыть. Ни один мужик, имеющий больше одной извилины, не отпустит жену учиться в город на целых 5 лет. Даже законченному идиоту ясно, что за это время он в лучшем случае станет обладателем огромных и ветвистых рогов, в худшем может вообще лишиться жены, уведенной городским хахалем. И тогда самому придется варить борщ, штопать носки, сносить насмешки и издевки сельчан. Заочное обучение, это все, что он мог позволить супруге, не опасаясь потерять ее. Хотя для того, чтобы стать рогоносцем и этого времени, более чем достаточно.


3.3. Парни из сельской глубинки


Но не только девчонки рвались в город, в надежде получить высшее образование. В не меньшей степени к этому стремились и парни. Но если девчонки помимо получения диплома о высшем образовании преследовали еще одну цель, — выйти замуж за горожанина, то для юношей главной целью поступления в ВУЗ, было отмазаться от армии. Не хотелось им вычеркивать пару лет из жизни, чтобы тянуть солдатскую лямку.


Не пойти в армию по причине физической неполноценности, было позором. Такой человек обречен на презрение односельчан. Ни одна более-менее симпатичная девчонка, не свяжет свою жизнь с неполноценным. Да и не каждая страхолюдина захочет взять такого в мужья, если только дефектная, подстать ему. И тогда рождается союз двух ущербных людей, плодящих на свет божий убогое потомство.


Каждый мужчина обязан вернуть Родине, непонятно когда и за что приобретенный долг. Большинство сельских парней все-таки отдавали этот невесть кем придуманный долг, длиною в два года. Приходилось служить, поскольку прослыть убогим никому не хотелось, а поступить в ВУЗ, удавалось немногим. Откосить от армии по причине обучения в ВУЗе, считалось престижным. Это говорило о парне, как о человеке с мозгами, думающем о будущем, прибавляя ему весу в глазах девчонок. Тем более что его не нужно ждать целых 2 года из армии, писать длинные любовные письма. Стоит только поплотнее взять его в оборот и желанная добыча, отчаянно бьется в умело раскинутых, любовных сетях. Главное охомутать, заставить жениться, родить ему первенца и спокойно посиживать, ревностно следя за карьерой супруга.


Парни, хоть и не были настроены столь прямолинейно, как девчонки, на поиск спутника жизни в городе, и больше времени посвящали учебе, а не дискотекам, но в глубине души были не прочь, остаться в городе. Но если девчонкам иногда удавалось осуществить задуманное, окрутить кого-нибудь из городских парней, женить на себе, и на законных основаниях остаться в городе, то ребятам подобное не удавалось. Слишком избалованы и привередливы были городские барышни, чтобы польститься на парней из глухого села. Они привыкли к благам цивилизации, и в их планы не входило менять город, на захолустную деревушку.


Конечно, и они не были лишены внимания со стороны женщин, но оно исходило в основном от обитательниц студенческого общежития, иногородних девиц, для которые парни из глубинки, были нормальным явлением. Хватало подружек и в городе, когда они были при деньгах, и выдавали себя за горожан. Но едва заканчивались деньги, или обнаруживался обман, очередная пассия, исчезала в неизвестном направлении, покинув неперспективного жениха.


Но иногда среди сельчан встречались ребята гренадерских размеров и обличья. Потомок тракториста и доярки, верзила в два метра ростом, косая сажень в плечах. На них заглядывались, облизываясь, городские барышни. Причем не пигалицы-ровесницы, а женщины значительно старше, годящиеся красавцам-студентам в матери. Как правило, разведенные женщины, вкусившие однажды семейной жизни, не устроившей их по ряду причин. Эксперимент с замужеством завершился не совсем удачно, и повторять подобную глупость они не желали.


Сельские парни славились не только физической силой, но и более бережным отношением к женщинам, нежели горожане. И поэтому у некоторых из них оказывались покровительницы из числа горожанок значительно более старших по возрасту, охочих до секса, и ни к чему не обязывающих отношений. Деревенские гераклы оказывались на содержании богатых дамочек. И такая жизнь была куда интереснее, нежели прозябание в опостылевшей общаге. Избранные богатыми дамочками ребята только числились в студенческой общаге, обитая в другом месте. Там, где их прикормили покровительницы.


Каждое утро их подвозили до ВУЗа на личных автомобилях барышни, еще не утратившие былой привлекательности, но заметно старше своих юных любовников. Они же забирали ребят вечером, после занятий и доставляли домой, дабы мальчики не устали в дороге, не потеряли физических кондиций, которые будут задействованы ночью. Дома их ждет приготовленный заботливыми дамочками ужин, культурная программа и пару часов на приготовления к занятиям. Когда же наступала ночь, двери хозяйской спальни распахивались и стареющая нимфа, еще не утратившая былой прелести, в эротическом, кружевном белье, встречала любовника, чтобы в его объятиях провести бурную ночь. С молодым любовником, возможно, все, казавшееся ранее несбыточным. Удовлетворить терзающую тело похоть изысканным, или извращенным способом. После бурных объятий и умопомрачительного секса, они, обнявшись, полные расслабляющей неги, засыпали.


А утром завтрак, приготовленный мурлыкающей хозяйкой, с подачей его в постель. Затем следует бурный секс, пока дама не переоделась и мелькает через прорези в халате аппетитными бедрами, и упругой попой, когда ее груди зовуще выглядывают наружу, то и дело, выскальзывая из халата. И никуда ей не деться из молодых, крепких и требовательных рук. Да она особенно и не стремится вырываться, отдавшись на волю чувств, бушующих внутри, в такт мощным толчкам кожаного стержня, неутомимо снующего между ног. А затем горячая волна оргазма сотрясает ее, заставляя тело содрогаться в сладостных судорогах, одновременно с изливающимся в нее, партнером.


Пара минут на расслабленное созерцание потолка, и она преображается, превращаясь в деловую женщину, которой будет весь день, до наступления вечера. И поэтому быстро в душ и одеваться. Ей на работу, в руководящее кресло одной из городских контор, а милому птенчику в институт, грызть гранит науки. В будущем, возможно, он сделает карьеру. Станет начальником, и также будет подвозить по утрам к стенам ВУЗа молоденьких девочек-студенток, стыдливо именуемых племянницами.


Дамы подвозили ребят прямо к парадному входу в ВУЗ, по-матерински чмокали в щечку, или лобик и уезжали на службу, оставив парней в компании сверстников. Им все завидовали. Каждый был бы не прочь хоть немного пожить в сладкой кабале, отъестся, и отоспаться за чужой счет. Но, только редким единицам удавалось стать избранниками охочих до горячей и страстной любви, дамочек бальзаковского возраста. Претендент на роль альфонса, должен был обладать внешностью Аполлона, телосложением Геракла, чтобы заинтересовать богатых и любвеобильных дамочек.


Но сладкая и сытая жизнь не могла длиться вечно. Ее хватало на год, полтора. Редко кому удавалось протянуть в роли альфонса дольше этого срока. Молодые самцы прискучивали дамочкам, и они переключались на поиск мужчин более близкого возраста, обходящихся дешевле, с более скромными запросами. А когда наскучивали зрелые мужчины, дамочки вновь обращали взор в сторону ВУЗа, подыскиваю новых, горячих и согласных на все, парней. И тогда очередной счастливчик, занимал вакантное место вблизи роскошного женского тела, и прилагающейся к нему кормушки.


По ВУЗу ходила, ставшая легендой история о том, как одному парню, с внешностью Аполлона и телосложением Геракла, удалось настолько покорить одну из влиятельных дамочек, большую любительницу молодого мяса, что она буквально сошла с ума от любви. К ногам молодого возлюбленного она бросила все, чем владела. Шикарный дом, машину и деньги в дополнение к руке и сердцу. Рассказывали, что этот счастливчик по-прежнему живет в городе, стал очень большим начальником. От него все так же без ума стареющая супруга, а также все женское поголовье возглавляемой им конторы, и ни одна не миновала роскошного кожаного дивана в кабинете начальника.


......Годы учебы в ВУЗе пролетали незаметно и по прошествии 5 лет, с заветным дипломом в кармане, перед парнями открывались радужные перспективы на будущее. И нет в них места такому понятию как армия.


Но подавляющее большинство сельских парней были проще и не стремились покорять заветный ВУЗ. Они не видели впереди иной жизни, кроме родного села, и работы, которой жили отцы и деды. Их путь лежал в соседнюю деревню, более крупную, чем Шишигино являющуюся районным центром. Там находилось профессиональное училище, которое готовило кадры, для работы в колхозах и совхозах. Здесь учились будущие трактористы, комбайнеры, доярки и птичницы, представители иных, не менее востребованных на селе профессий.


Три года пролетали гораздо быстрее, нежели институтские 5 лет. И вот он, долгожданный выпуск, торжественный вечер с вручением дипломов и напутственными словами во взрослую жизнь. А спустя пару недель по окончании училища, парням вручались бумаги иного рода. Предписывающие явиться в райвоенкомат, для прохождения медицинской комиссии на предмет отправки в армию. Отдать родине двухгодичный долг. А еще через неделю, вчерашние выпускники профессионального училища, подстриженные под ноль, набившись в плацкартные вагоны, тряслись по железным дорогам необъятной страны, уносясь за тысячи миль от родного дома, служить на благо любимой Отчизны.


Был и третий вариант использования оставшегося после школы времени, до призыва в армию. Им и воспользовался Лешка, ожидая повестки. Он не пошел учиться ни в ВУЗ, ни в училище. Устроился на работу в колхоз, где благополучно и отработал до тех пор, пока не принесли повестку в армию.


3.4. Армейский сборный пункт


После получения повестки, время полетело в стремительном галопе. Медицинская комиссия, сборы и проводы, на которых гуляло все село. К этому дню Лешка готовился заблаговременно, задолго до получения повестки, определяющей его дальнейшую судьбу на ближайшие 2 года.


Лешкин дед, умерший внезапно, в одночасье с бабкой, не успел открыть любимому внуку, ревностно оберегаемый секрет приготовления ядреного самогона, признанного лидера на селе, средь подобного рода продукции. Самогоном дед не торговал, не желая гробить «высокое искусство» ради удовлетворения потребностей страждущих.


Торговая хватка деда проявлялась в другом месте, с другим товаром. Дед отменно торговал на городском рынке изделиями из меха лесного зверя, всегда возвращаясь, домой с прибытком. Никогда он не возвращался домой с пустыми карманами, всякий раз ему удавалось хоть что-то продать. Торговля была деду по душе. А по сердцу изготовление самогона, слава о котором гремела по селу. Ядреность напитка и его отменный вкус могли подтвердить те, кому довелось испить любовно приготовленного дедом зелья.


Секрет приготовления самогона дед передал в свое время Лешкиному отцу. И сам Лешка в свое время непременно стал бы обладателем дедова рецепта. Но он был недостаточно взрослый, когда умер дед. Старинный рецепт приготовления отменного пьянящего напитка, так бы и ушел вместе с дедом в могилу, если бы не наблюдательность Лешки. Не раз приходилось ему становиться свидетелем таинства, по приготовлению домашнего алкоголя. Лешка прекрасно запомнил немудреную технологическую цепочку, получения горячительного пойла. Труднее было запомнить необходимые ингредиенты для получения конечного продукта, их количественное соотношение. Плюс к этому основной дедовский секрет, — особые добавки, делающие самогон единственным в своем роде, равному которому не было на селе.


Эти знания Лешке пригодились, оказавшись как нельзя, кстати, когда он получил повестку в армию, с требованием явиться в назначенное время, с необходимым минимумом вещей по указанному адресу, для прохождения медицинской комиссии. Пара фляг отборного самогона, ожидали своих почитателей. По мнению Лешки, снявшего пробу с изготовленного с соблюдением дедовского рецепта самогона, качество его было отменным.


С помощью друзей была завалена свинка, а за компанию с ней несколько гусей и кур. Соседские девчонки, Машка и Варька, давно положившие глаз на хозяйственного и симпатичного соседа, приняли активное участие в их ощипывании и разделке, а также приготовлении. К вечеру на Лешкином подворье были накрыты собранные по соседям столы, на которых весело шкворча и, издавая умопомрачительные ароматы, сгрудилось свежеприготовленное мясо различных сортов, перемежаясь с бутылями самогона.


Гулянка длилась всю ночь, пока не была обглодана последняя кость, пока не исчезла в чьей-то глотке, последняя капля самогона. А утром, все еще пьяные от гуляющего в голове хмеля, друзья загружали Лешку в рейсовый автобус уходящий в район, где его ожидала отправка в армию. Уезжал из деревни Лешка один, его друзья и одноклассники, получили отсрочку от армейской службы, в связи с учебой. Хозяйство оставил на попечение родственников с материнской стороны. Они заверили его, что присмотрят и за хозяйством, и за домом, пока он служит.


До возвращения домой была целая вечность армейской службы, и где она будет проходить, он не имел ни малейшего представления. Приходил к ним в школу пару лет назад офицер в КГБешной форме, ткнул пальцем в Лешку и еще двух парней, буркнул что-то о службе в пограничных войсках. Больше он в школе не показывался. Лешка уже и думать забыл о возможности служить в элитных пограничных войсках, куда попадали только лучшие из лучших. А после того, как отец загремел в тюрьму, он и не мечтал о службе в войсках КГБ. Кто позволит сыну убийцы, охранять священные рубежи советской Родины.


Но случилось то, о чем Лешка уже и не мечтал. То ли при распределении парней по родам войск произошла ошибка, то ли человек, ответственный за оформление документов в них даже не заглядывал, не потрудившись ознакомиться с биографиями призывников. Лешка ничего не скрывал, честно написав в автобиографии и про отца, и про статью, по которой он был осужден. Но какова бы ни была истинная причина принятого призывной комиссией решения, но попал Халявин служить в войска, о которых мечтали все парни, воспитанные советской пропагандой. Пограничные войска КГБ СССР. Зеленые фуражки, автомат за плечом, собака на поводке и вперед по следам нарушителя, которому не уйти.


Но от призывной комиссии, до армейских казарм, было очень далеко, и это расстояние измерялось сутками, и сотнями километров. Прибыв по повестке в район, будущие защитники отечества автобусами доставлялись в город, где им предстояло провести еще несколько дней. И снова медицинская комиссия, словно что-то могло расстроиться в молодом организме за минувшие сутки. А затем ожидание, длиною в несколько суток. И ждут сформированные из вчерашних школьников команды, приезда представителей воинских частей, в которых предстоит им тянуть армейскую лямку ближайшую пару лет.


И хорошо, что на улице конец весны по календарю, и лето по погоде. Когда полно зелени, а воздух наполнен пением птиц, и в солнечном мареве можно различить, танцующие в воздухе пылинки. Хорошо, развалившись на мягкой, бархатистой траве, просто лежать, уставившись в ослепительно-голубое небо, в котором неподвижной точкой, в самой выси, застыло крохотное, белоснежное облако. И ни о чем не думать. Они солдаты. Почти. А значит, в ближайшие пару лет, думать им не придется, обо всем позаботятся командиры.


Время на сборном пункте тянулось медленно, в бездумном однообразии. Целыми днями, валялся Лешка на изумрудного цвета траве, строя в голове планы дальнейшей жизни, что обязательно случится спустя пару лет, когда он рассчитается с долгами перед Родиной. Что это будет именно так, Лешка не сомневался и то обстоятельство, что где-то за пределами родной страны шла очередная война, в которой принимала активное участие советская держава, его мало смущало. Он пограничник, а значит его обязанностью на ближайшие пару лет, будет охрана рубежей державы от нарушителей. Война, не затронет его никоим образом. А если волею судьбы он все-таки окажется, втянут в эту передрягу, то не испугается, примет войну, как должное.


На сборном пункте среди его команды уже распространился невесть откуда взявшийся, но кажущийся убедительным и достоверным слух о том, что служит им, придется на китайской границе. Кто был этого родоначальником слуха, никто не знал, но он оказался верным.


Несколько дней Лешка сотоварищи, попавшие в пограничную команду, провалялись на травке сборного пункта, ожидая «покупателя», представителя воинской части, в которой им предстояло служить. Под его контролем все они, переписанные и пронумерованные, отправятся к месту несения службы. Покуда «покупателя» не было, они отлеживали бока на траве, бессмысленно таращась в безоблачное небо, ни о чем, ни думая и постепенно погружаясь в сон. В таком полусне, полудреме, они пребывали по много часов, пока окружающую сонную тишину не распарывала команда на построение. Они нехотя поднимались, и недовольно бурча, строились.


Сопровождающий их офицер военкомата, проверял наличие призывников по фамилиям, чтобы количество остриженных голов соответствовало заявленным в списке. Завершив перекличку, офицер отдавал команду на выдвижение, и они направлялись по дороге, ведущей через лес к близлежащему городку, в заведение общественного питания, гордо именуемое рестораном. От ресторана в нем не было ничего, кроме названия. Обшарпанные стены, ободранный пол, широкие деревянные столы в темно-бурых пятнах неизвестного происхождения. Убогую обстановку дополняли неопределенного цвета, стираные сотни раз шторы, прикрывающие грязные окна сего малопочтенного заведения. Стекла были настолько загажены и засижены мухами, что создавался эффект тонирования. Похоже, со дня открытия заведения, которое, судя по запущенности и убогости было очень давно, еще в прошлом веке, в самом его начале, окон, открывающих посетителю вид на природу за окном, ни разу не касалась рука уборщицы. Гадили на стекла бесчисленные поколения мушиного рода-племени, загадив до такой степени, что нужда в шторах, как таковых, практически отпала. Сними шторы и ничего не изменится, ни один солнечный луч не проникнет в ресторанное царство убогости и нищеты. Разве только нарушится привычная картина внутреннего интерьера и все.


Шторы продолжали висеть, создавая внутри обеденного зла полумрак, призванный улучшить аппетит посетителей и скрыть кулинарные недостатки. Меню учреждения общественного питания не отличалось разнообразием и по убожеству, вполне соответствовало внутреннему ресторанному ничтожеству. Быть может посетители, из числа тех, кто платит звонкой монетой, питались иначе, но на будущих солдатах, приходившихся кормиться туда трижды в день, это никоим образом не отражалось. Как не сказывалось на времени их прихода меню, навечно застывшее для данной категории посетителей с незапамятных времен.


А поэтому, суп гороховый на первое, чтобы тишина лежания на траве не была столь оглушительной и время от времени разнообразилась звуками живого человеческого организма. На второе неизменная перловка, с изредка попадающимися в ней, не иначе как по ошибке, или недогляду повара, мясными комочками. И в довершение перлового великолепия, тяжеленный дух второго блюда перебивал запах прогорклого масла, что по доброте душевной напихал повар в солдатскую кашу, для придания ей неповторимого, и ни с чем не сравнимого вкуса. Прогорклое масло, оставляло после себя незабываемые впечатления. И начинались они на обратной дороге на сборный пункт, бурчанием в животах и резью, усиливающейся с каждым шагом.


Смешиваясь в желудке с гороховым супом, они образовывали гремучую смесь, готовую в любой момент разорвать человека изнутри, или, по крайней мере, выбить дно. Кто-то из будущих защитников Отечества оказывался сильнее и терпел до самой базы, кто-то слабее и был не в состоянии нести в себе несколько километров, бурчащую и клокочущую бомбу. Такой боец с жалобным стоном, бережно поддерживая разрывающийся от боли живот, откалывался от колонны, растянувшейся по дороге в направлении сборного пункта, и исчезал в придорожных кустах. И только здесь, бурно облегчившись, он мог спокойно оглядеться по сторонам. Место, в котором укрылся боец, спасаясь от опасности быть разорванным изнутри, даже при беглом осмотре оставляло впечатление часто посещаемого. Более того, было любимым природным объектом, посещаемым бредущими по дороге, по направлению к базе парнями, с автографами о посещении в виде вонючей размазни рыжего цвета.


Но, единожды отметившись в импровизированных придорожных сортирах, еще не значило окончательно распрощаться с ресторанным обедом. Минимум пара посещений столь популярного места, как толчок, за оставшееся до ужина время, гарантированы всем. А на ужин то же питательное, калорийное великолепие. Гороховый суп, перловая каша на прогорклом масле, да светло-желтый чай, лишенный намека на сладость.


Неделю провалялся Лешка на зеленой травке сборного пункта с будущими сослуживцами, собранными в одну команду. В начале второй недели ожидания, на сборный пункт съехались представители различных родов войск. Мелькало множество лиц, фуражек, разноцветье погон, за которыми, понуро опустив головы, шагали подстриженные на ноль, а от этого удивительно однообразные, фигуры парней.


Самое печальное зрелище представляла группа будущих моряков. Если можно говорить о каком-то везении, то у них его было меньше, чем у кого-либо еще. Если прочим «должникам», пресловутый армейский долг исчислялся двумя годами то для этих бедолаг, должок увеличивался на половину, составляя 3 года. Глядя на уныло бредущих за своим командиром будущих моряков, Лешка в душе ликовал, что его минула чаша сия и вместе с ней лишний год службы. Он с улыбкой вспоминал о том, как на сборном пункте при перекличке, каждый страшился того, что его имя прозвучит в команде моряков. И хотя все они были приписаны на службу в пограничные войска, но тем не менее. В жизни случаются всякие странности и несуразности, и ни в чем нельзя быть уверенным до конца.


3.5. Дорога в часть


Еще вчера, казавшиеся бесконечными дни бездумного валяния на траве, закончились. И время, словно пытаясь взять реванш за тягостное течение в недавнем прошлом, внезапно сорвалось в бешеный галоп. У команд появились командиры, отдающие приказания, создающие некое подобие порядка в разношерстной массе призывников.


Перекличка, сверка имеющегося в наличии количества голов со списочным составом, короткий инструктаж и они отправились за новым начальником к пищевому складу, расположенному на окраине сборного пункта. В помощь офицеру, призванному довезти новичков в сохранности к месту службы, были приданы пара солдат с автоматами, при зеленых погонах, и такого же цвета фуражках. Бывалые солдаты, служить которым осталось ровно столько, сколько времени потребуется для того, чтобы доставить разношерстное стадо, на место службы.


Это им по дороге предстоит давать салажатам первые наставления и напутствия, рассказывать пацанам о том, что их ждет впереди, в чем заключается солдатская жизнь. Дело свое они знают и за пару дней нагонят салагам такой жути, что от нынешней веселости и шумливости не останется и следа. Она испарится даже у закоренелых оптимистов, едва перед глазами замаячат ворота части, символизирующие окончание гражданской жизни и начало армейских будней.


Прибыв на продуктовый склад, они пристроились в хвост огромной очереди из других команд, прибывших сюда раньше, для получения пайка, которым им предстоит питаться по дороге. О ресторанах, даже таких занюханных, как в этом городке, можно было забыть.


По количеству полученных продуктовых пайков, можно было судить о продолжительности пути группы. Были среди них те, кто при получении довольствовался одной коробкой, но также и те, кто отходил от склада с ворохом упаковок, по количеству которых можно было предположить, что пилить бойцам по необъятным просторам родины, как минимум неделю. Лешка по количеству полученных пайков, оказался где-то в золотой середине. Не слишком много, не слишком мало.


Получив картонные коробки с провиантом, которые тут же перекочевали в рюкзаки, команда будущих пограничников, вслед за командиром, устремилась к поджидающим за воротами, автобусам. А спустя полчаса безжалостной тряски по здешним дорогам, грузились в поезд.


......И замелькали перед глазами бесконечные просторы необъятной Родины, в непрестанной череде вокзалов, перронов и мельтешении лиц. Вагон пассажирского поезда получила в распоряжение пограничная команда. Но этого оказалось ничтожно мало для того, чтобы разместить всех хотя бы с минимумом удобств. Людей оказалось вдвое больше, чем лежачих мест. Сидячих хватило всем, слава богу, что к ним не подселили еще каких-нибудь горемык, также спешащих отдать Родине двухгодичный, а то и трехгодичный срок.


Сидеть на одном месте и пялиться до рези в глазах на мелькающие за окном пейзажи надоедало. Даже самые выносливые не могли продержаться на месте больше пары часов. Да и от долгого сидения начинало нестерпимо ломить задницу, и организм настоятельно требовал прогулки, дабы размять затекшее от сидения, тело. Требование организма невозможно проигнорировать, и тело поднималось с места, приступая к разминке. Хотя разминаться было особенно негде. Максимальный маршрут продвижения, пролегал до туалета и еще пару шагов до тамбура.


Вагон был последним, и болтался бесполезной погремушкой в хвосте состава, готовый в любой момент отделиться от временного пристанища. С одной стороны вагона, ограниченной тамбуром, лежала бескрайняя ширь родных просторов, ежеминутно убегающая вдаль на целый километр, а то и более. Земля мелькала перед глазами с сумасшедшей быстротой, как бы говоря отчаянной голове, что рискнула бы ступить на нее, как она быстротечна и ненадежна. Но, глядя на стремительно убегающую из-под ног землю, вряд ли бы у кого возникло желание прыгнуть с поезда в бесконечно убегающую даль. Вот если только во время остановки, когда состав на несколько минут затихал, скрежеща тормозами на очередной станции, чтобы выпустить из чрева очередную группу пассажиров, а затем принять в гостеприимно распахнутое дверями нутро, новую партию людей, стремящихся в неведомую даль, по одним им ведомым делам.


Иногда состав останавливался на крохотных полустанках, где не было иного жилья, кроме крохотного домишки путевого обходчика, или стрелочника, ведущего уединенный образ жизни. На полустанках из поезда никто не выходил и не садился в него. Поезд просто стоял и ждал. Иногда ожидание длилось всего несколько минут иногда растягивалось на несколько часов. Но и многочасовому ожиданию приходил конец и промчавшихся мимо товарняк, прогудев басовито, давал знать о том, что проход открыт и пассажирский может продолжать движение.


Заскрипев, состав трогался с места и уже спустя минуту, набрав привычный темп, монотонно стучал по рельсам.


Мыслей о побеге ни у кого не возникало. Времена были не те. Каждый в душе гордился, что его призвали на службу, тем более ни в советскую армию, в так называемые «шурупы», а в элитные, пограничные войска КГБ СССР, служить в которых было заветной мечтой любого парня. Мечта близка к воплощению. С каждым километром, оставшимся позади, они приближались к заветному часу, когда на плечи упадут зеленые погоны, а голову украсит зеленая же фуражка. В душе они опасались только одного, как бы все в последний момент не переигралось. И забравший команду пограничный представитель не поделился бы частью ребят с каким-нибудь охотником до солдатских душ, что неминуемо привело бы к крушению заветной мечты.


Но километры продолжали убегать вдаль, а ничего не менялось. Иногда поезд останавливался на какой-нибудь станции, испещренной десятками путей, пересекающих ее во всех направлениях. Подкативший маневренный паровоз, отцеплял вагон от состава и куда-то тащил, бесконечно петляя по переплетению железнодорожных путей. И казалось, бесконечному кружению на пятачке железнодорожной станции не будет конца, и они обречены остаток дней провести в блуждающем по лабиринту путей, вагоне. Но по прошествии некоторого времени труженик-паровоз завершал казавшееся минуту назад бессмысленным кружение, и, пыхнув дымком на прощание, упирал вагон в хвост очередному составу, за которым им предстоит продолжить дальнейший путь. А затем, издав прощальный гудок, паровоз исчезал в хитросплетении рельсов и столбов, навсегда скрываясь из глаз.


А затем вновь следовало ожидание, которое заканчивалось всегда одинаково. Состав медленно трогался с места, и словно крадучись покидал приютившую его на время, железнодорожную станцию, чтобы, миновав ее, вновь начать стремительный бег за горизонт. Парни продолжали сидеть и таращиться за окно, или валяться на полке, кому как повезло. Или совершать прогулки до тамбура, чтобы, покурив, и понаблюдав на простирающиеся за окном пейзажи, вернуться на место.


Если какой-нибудь отчаянной голове и пришла бы мысль покинуть пределы отведенного им для жизни на ближайшие трое суток вагона, вряд ли бы что из этого вышло. Покинуть вагон было невозможно, даже ночью, даже на безлюдном полустанке. Причиной этому были парни в зеленых фуражках и с оружием в руках, зорко следящие и ночью, и днем, за тем, чтобы никто из дурости своей, не покинул прицепного вагона.


Поезд мчался вперед, по мере уменьшения количества банок с пайком в рюкзаках будущих солдат, приближая их к окончанию пути длинною в тысячи километров.


Привычные, милые сердцу леса, остались далеко позади. Перед глазами раскинулась центральная часть России, с многочисленными городами, возделанными полями, множеством рек и речушек, озер и водоемов, кишащих рыбой и пернатой братией, обитающей в густых прибрежных зарослях. Проходящий вблизи речных лент поезд, вздымал бесчисленные сонмы пернатых, застилавших солнце, заставляющих Лешкино сердце сжиматься в сладостном томлении.


Ему, с детства привыкшему бродить по лесу с ружьем, в надежде добыть обитающего в лесу, на земле, или в небе, зверя или птицу, невыносимо было видеть многообразие непуганой дичины. Глядя на проплывающие мимо бесчисленные реки и озера, Лешка мысленно пообещал себе, когда-нибудь вернуться сюда. Он обязательно посетит эти места позже, когда отдаст родине, армейский долг. Он покажет этой пернатой, непуганой живности, кто есть царь природы и повелитель животного мира. И никакие запреты и угрозы наказания, не остановят его в заветном желании пальнуть из обоих стволов мелкой дробью в затмившее солнце, курлыкающее крылатое сообщество.


......Вскоре центральная полоса России осталась позади. Под колеса поезда легла южная часть, необъятной советской империи. Потянулись за окном унылые пейзажи сухих, выжженных солнцем степей, лишенных даже намека на какую-либо растительность. За исключением серо-бурой травы, да одиноких колючих кустарников, столь корявых и неказистых, что ими невозможно было прельстить ни одно живое существо. По обе стороны состава простирались унылые, выжженные солнцем степи. Настолько мертвящие, что трудно было поверить в то, что в этом безжизненном пекле, может быть какое-то подобие жизни. В саму возможность существования жизни здесь, в прокаленных солнцем местах, верилось с трудом.


И все-таки жизнь существовала и там. Конечно, жизнь эта не шла ни в какое сравнение с жизненным многообразием в центральной части России, с ее молчаливой суровостью в лесных краях, откуда прибыл Лешка. Но она существовала и была по-своему разнообразна и многочисленна.


Иногда они останавливались на каких-то заброшенных полустанках, где-то в глубине прокаленной пустыни, изнемогая от палящего зноя, от которого нет спасения, ожидая начала движения, сдвигающего с места плотные слои раскаленного воздуха, создающего ветерок, пусть и яростно-жгучий, но это все же лучше, чем застывшее в неподвижности знойное марево.


Прильнув к окну в полудремотном от невыносимой жары состоянии, уставившись застывшим взглядом в точку, лежащую за несколько метров от вагона и замерев в неподвижности на несколько минут, можно было заметить, что этот раскаленный мир не такой уж пустынный, как могло показаться на первый взгляд.


Он также наполнен жизнью, и в нем кипят нешуточные страсти. Пробежит по раскаленному песку шустрая ящерка, преследуя добычу, большого рыжего паука. Серой тенью мелькнет мимо стремительная молния песчаной змеи. Прошмыгнет мимо неведомый зверек, смешно прыгая на двух длинных задних лапах, смешно сложив на груди короткие передние. И вновь все надолго затихает, и сонное марево обволакивает сознание, погружая в сон.


Лешке повезло. Он оказался шустрее многих будущих сослуживцев. Не стал любоваться красотами, раскинувшегося за окном лесного края. Проигнорировал и прелести центральной части России, что приводили в восторг его товарищей. На подобное любование вполне хватало времени, что он затрачивал на прогулку в туалет, и обратно. А затем он забирался на предусмотрительно занятую в начале пути третью полку, где, подложив под голову рюкзак с вещами и остатками продуктов, погружался в сон, или в мечтательные грезы. Лешке понравилось спать в поезде, когда колеса размеренно стучат по рельсам, унося человека в неведомую даль. Приятно и необычно осознавать, что, уснув, проснешься, утром за многие сотни миль от того места, где глаза напоследок захватили кусочек опустившейся на мир темноты. И мечталось на третьей полке плавно и легко, по сравнению с бедолагами, что купившись прелестями раскинувшегося за окном мира, заняли нижние полки.


Так и ехали они всю дорогу сидя, по три-четыре человека на одной полке и не было никакой возможности даже на время сна изменить болезненное вертикальное положение, на горизонтальное. И с каждым оставшимся позади километром, задницы все сильнее разламывались от нестерпимой боли, и все чаще они покидали седалища для того, чтобы размяться. Отправляясь гулять по вагону, с завистью поглядывали на счастливых обладателей вторых и третьих полок. У них не было подобной проблемы. Помимо боков, которых два, в отличие от одной-единственной задницы, существовали еще живот и спина, отдыхать на которых было не менее удобно. И поэтому у обладателей верхних полок не было ни малейшего желания, поменяться местами с бедолагами, оказавшимися внизу из-за глупости и чрезмерной любознательности.


Теперь они жестоко расплачивались за излишнее любопытство. И хотя всем, оказавшимся в поезде в это время, было нелегко, но хуже всего приходилось несчастным обладателям нижних полок. Днем, за стуком колес и беспрестанным брожением по вагону будущих солдат, это было не сильно заметно. Но ночью, когда вокруг воцарялась тишина, и прекращалось всякое движение, поднимались к небесам мысленные мольбы несчастных парней о скорейшем окончании мучительного путешествия.


Что касается Лешки, то он был не против продолжения поездки и был готов, провести на своей полке еще несколько дней, благо оставшиеся в рюкзаке консервы, позволяли это. Из-за изматывающей жары, есть совершенно не хотелось, а только пить. Выпитая вода, минуту спустя испарялась из организма, выходя наружу вместе с потом, и человеку снова мучительно хотелось пить. Многодневная жажда была, пожалуй, единственным отрицательным моментом, отравлявшим его, в общем-то, неплохое путешествие.


По прошествии нескольких дней ночные моления страдальцев достигли таки небес, и их мучениям был положен конец. Рано утром состав остановился на железнодорожной станции большого и красивого азиатского города. По отрывкам речей звучащих снаружи, по еще более закопченным и худым, скуластым и узкоглазым лицам, снующим за окном во всех направлениях, можно было догадаться, что за минувшую ночь они миновали Казахстан, с его бесконечными и надоедливыми степями, и полупустынями.


Фрунзе. Большой азиатский город, столица Киргизской ССР, о чем они, вчерашние школьники, были прекрасно осведомлены. Поезд, дернувшись в последний раз суставчатым вагонным телом, замер на перроне, а из его чрева повалил на привокзальную площадь разнообразный люд груженый баулами. Площадь зашумела, пришла в движение. Все куда-то спешили, суетились, сталкивались друг с другом в непрестанном движении, которое со стороны казалось хаотичным и лишенным смысла. Но все же в движении был определенный смысл, о чем свидетельствовала опустевшая спустя несколько минут площадь, вновь погрузившаяся в сонное оцепенение, готовая в любой момент взорваться шумом и гамом.


Очередной город, множество которых повстречалось на их пути. Они не удостаивали его особым вниманием, ожидая, когда подползет шустрый маневренный паровоз, и потащит прицепной вагон по лабиринту стальных путей, на встречу с новым составом, с которым они продолжат дальнейший путь. Но время шло, а паровоза не было. Более того, самыми глазастыми было передано по цепочке сообщение о том, что сопровождающий офицер-пограничник, покинул купе проводников, где безвылазно обитал последние три дня. И направился прямиком к зданию вокзала. Такого за ним ранее не наблюдалось и это могло свидетельствовать только о том, что либо путешествие закончилось, либо близко к завершению.


Спустя полчаса, офицер в сопровождении человека в штатском, вышел из здания вокзала, и направились к прицепному вагону, одиноко торчавшему на опустевшей привокзальной площади. Штатский остался на перроне, таращась на одинокий, и оттого такой нелепый вагон. Хлопнула тамбурная дверь, послышался короткий доклад солдата, охранявшего выход на улицу, после чего дверь, ведущая в вагон из тамбура, распахнулась и в дверном проеме нарисовалась довольно улыбающаяся физиономия офицера.


А затем последовала команда на выход с вещами и построение на перроне, команда, которую многие уже не чаяли услышать в ближайшем будущем. И хотя она ясно давала понять, что многодневное ничегонеделание подошло к концу, и вскоре их ожидают суровые армейские будни, они рады были ее услышать. Настолько они устали за трое суток отлеживать бока и отсиживать многострадальные задницы.


С любопытством поглядывая по сторонам, они вслед за провожатым, отправились куда-то внутрь железнодорожного вокзала. Идти пришлось не долго, и вскоре они грузились в старенький автобус, который и должен доставить их в конечную точку назначения, где на ближайшие пару лет им обеспечена совсем иная жизнь, воспоминания о которой, останутся в памяти на всю оставшуюся жизнь.


Парни с интересом прильнули к окнам, разглядывая проплывающие за окном пейзажи. Даже несчастные сидельцы, с задницами разламывающимися от невыносимой боли, на время позабыли о страданиях, увлекшись красотами раскинувшимися за окном. Чем дальше они уезжали от столичного города, с его многолюдьем и многоголосьем, тем картины открывающиеся взору становились все привлекательнее.


Любоваться действительно было чем. Ведь автобус проезжал не абы где, не по глухим киргизским деревушкам, где и разглядывать ничего с их серостью и убогостью. Автобус вез их словно на экскурсию, через гордость и красу Киргизской ССР, центр отдыха и туризма. Озеро Иссык-Куль, растянувшееся в гигантской долине меж горных хребтов на сотни километров. Жемчужина Киргизии, всесоюзная здравница. Блистающую гладь вод, по берегам сплошь облепляли бесчисленные дачи и корпуса санаториев, пансионатов и домов отдыха, куда приезжали приятно провести отпуск, люди со всех уголков необъятной советской страны. Здесь отдыхалось неплохо, учитывая мягкий климат, щедрое на ласку солнце, близость манящих объятий исполинского водоема. Глядя на озеро, теряющееся где-то в необозримой дали, на белеющие на другом берегу горные кручи в голове вырисовывались самые фантастические картины.


Можно только представить, какое сказочное зрелище открывалось глазам бесчисленного множества отдыхающих вечером, когда изрядно потрудившееся за день светило, устало опускалось на ночлег за горные кручи, расположенные на другом берегу Иссык-Куля. Озарив напоследок засыпающий мир багряной вспышкой, делая все вокруг нереальным, неземным, словно пришедшим сюда из иного мира. И в эти несколько волшебных, закатных минут, в голову лезли самые невероятные мысли. Стоило лишь на мгновение зажмурить глаза, как в голове всплывали легенды о Лох-Несском чудовище, живущем за тысячи миль отсюда, о прочих невероятных существах, возможно доживших до нынешних дней. В таком сказочном и невероятном месте должны, просто обязаны водиться не менее невероятные существа, которых нет нигде в мире. И быть может, им и принадлежала бы честь их открытия, если бы неугомонный старичок автобус, остановился передохнуть на ночь у голубой водной глади. Окунувшись в прохладу вод, охладив в глубинах озера свое горячее, стальное сердце.


Но, увы, не суждено им было полюбоваться красотами погружающегося в сон заповедного озера Иссык-Куль, жемчужины и гордости Киргизии. Автобус, деловито жужжа, увозил их все дальше, и ему не было никакого дела до красот, раскинувшихся по сторонам. А может, и было ему до них дело, когда-то давным-давно, в прошлом, но красоты приелись, примелькались, стали чем-то обыденным, на что перестаешь со временем обращать внимание.


Басовито гудя, автобус мчался по ровной, асфальтовой дороге, лежащей вдоль красавца озера, облепленного бесчисленными корпусами санаториев, пансионатов и домов отдыха, в которых отдыхали простые люди советской страны, съехавшиеся сюда со всех уголков необъятной державы. По другую сторону дороги, в паре метров от границы серого, прокаленного солнцем асфальта, росли зеленые насаждения. Подобных насаждений им встречалось превеликое множество и в центральной части России, и в родных краях. Высаживались они не ради чьей-то прихоти, или большой любви к природе. Они призваны были защищать дорогу от пыли, песка и прочего мусора принесенного издалека, который оседал в своеобразном зеленом фильтре. Помимо защиты от песка и пыли, зеленые насаждения корнями прочно удерживали на месте грунт по краям дороги, препятствуя ее разрушению и осыпанию.


Везде, в любом уголке страны, зеленые насаждения играли одинаковую роль. Отличие было в другом. Если все видимые ранее живые фильтры состояли из обычных деревьев и ничем не примечательного кустарника, то здесь все было иначе. И деревья здесь были необыкновенными, и расположившийся меж них кустарник, был не прост. И дело не в том, что они были какие-то экзотические. Как раз наоборот, они были очень известны, и узнаваемы. Яблоневый лес, раскинувшийся вдоль дороги на многие километры. На яблоневых ветвях красовались налитые соком, восхитительно прекрасные и такие манящие плоды. Ветви согнулись под тяжестью, не имея возможности стоять гордо расправившись. То же самое можно было сказать и о кустарнике, который оказался вишневым при ближайшем рассмотрении. Он был усыпан крупными, кроваво- красными ягодами, при одном взгляде на которые, рот наполнялся тягучей слюной.


Их заинтересованные взгляды на раскинувшееся снаружи великолепие, не могли остаться незамеченными. Вперившиеся в яблочно-вишневое изобилие глаза парней, не имевших в своем рационе последние несколько дней ничего, кроме опостылевших каш и сухарей, не заметить было трудно. Уловив всеобщий настрой, сопровождающий офицер, решил сделать ребятам подарок, устроить им напоследок, праздник живота. Подобного изобилия фруктов, а это он знал наверняка, им вряд ли придется увидеть ближайшие пару лет.


По команде старшего, автобус остановился, распахнув двери, приглашая желающих выйти и освежиться. Данных офицером 15 минут, хватило оправиться, покурить и набрать целую гору ароматных яблок, успеть заглотить пару пригоршней спелой вишни.


Дальнейший путь был более веселым. И чем больше парни поглощали набранных во время остановки витаминов, тем оживленнее они становились. Весь их путь, от места остановки до ворот части, куда они прибыли по прошествии нескольких часов, можно было проследить по яблочным огрызкам, устлавшим дорогу. Но едва скрипнули ворота части и солдатики на КПП открыли доступ внутрь, веселье и напускная бравада, покинули новобранцев. А когда автобус остановился, распахнув двери, и прозвучала команда строиться, остатки былого веселья, испарились бесследно.


3.6. Начало армейской службы


Сопровождающий офицер, посовещавшись о чем-то с пришедшими встречать транспорт с молодым пополнением прапорщиками, передал ребят на их попечение и удалился в неизвестном направлении. Один из прапорщиков оказался старшиной учебного пункта, где им предстояло провести ближайшие два-три месяца. Второй был начальником склада, где им предстояло одеться, сменить гражданский разнобой, на казенное однообразие.


Построив ребят, прапора повели их первым делом в баню, чтобы смыть грязь вольной жизни, привести головы в должный порядок, а также избавиться от гражданского барахла, сменив его на военную форму. В бане их уже ждали. Банщик, парикмахер, каптер, все из числа солдат срочной службы. Они чувствовали себя бывалыми людьми и держались, подчеркнуто высокомерно перед новичками, у которых все впереди. При подходе к бане, было замечено еще несколько лиц облаченных в военную форму, пристально разглядывающих новобранцев, словно оценивая их прикид. Заметив прапоров, сопровождающих бредущую вразнобой колонну, наблюдатели в форме поспешно ретировались, но как показало время, недалеко и ненадолго. Пропустив в баню последнего из будущих защитников родины, они шустро скользнули за ними внутрь.


Впереди ребят ожидало множество различных процедур. Сперва опорожнялись рюкзаки и мешки, на предмет удаления из оных посторонних вещей, которые больше не пригодятся. А не понадобиться могли в первую очередь продукты, которых оставалось изрядное количество. И полетели на пол жестяные банки с кашами, пакеты с сахаром и чаем, хрустящие пачки галет и прочий съедобный мусор, которого было в избытке в полученных на сборном пункте пайках. Чем больше опорожнялось солдат, тем солиднее становилась наваленная на пол, гора снеди. Чем выше становилась куча продуктов, тем ярче блестели глаза каптера, в предвкушении поживы. А новобранцы все шли, и с каждым новым человеком продуктовая гора росла вверх и вширь, грозя рухнуть вниз, погребя под кучей снеди довольно потирающего руки, каптера.


Едва минул каптера последний молодой солдат, плотно прикрыв за собой дверь, как из соседней комнаты выскочило несколько парней с мешками, которые принялись торопливо набивать продуктами. Приходилось торопиться, на все про все, им отведено всего несколько минут, пока в комнату не войдет кто-нибудь из прапоров. Чтобы не оказаться застигнутым врасплох, каптер занял место на стреме у дверей, прильнув глазом к замочной скважине, наблюдая за подходами к каптерке.


При появление прапорщика, он подавал сигнал, и его друзья незримо и неслышно, словно тени, исчезали за дверью, из-за которой появились, прижимая к груди изрядно отяжелевшие мешки с консервами. Стараясь не шуметь, они покидали баню и выбирались на улицу. Теперь оставалось только припрятать мешки до вечера и поочередно караулить, дабы какой-нибудь шустрик, не оказался прошареннее их, и не спер добытое съестное.


Вошедший в помещение прапорщик оценивающим взглядом окинул возвышающуюся в центре комнаты гору продуктов, и, не говоря ни слова, вышел. Этих нескольких секунд, что он потратил на оценку кучи, было вполне достаточно для того, чтобы запомнить все. Каптер знал про феноменальную память прапорщика, а значит бесполезно пытаться стянуть из кучи даже завалящую консерву. Пропажа тотчас же будет обнаружена и ее придется вернуть, плюс к этому неизбежна основательная выволочка, с угрозой лишиться такого теплого места, как каптер.


Прапор первейший жулик и расхититель армейского добра, был патологически жаден. Солдат воспитывал, как честных служак, дабы не случилось ему конкурентов на жульническом поприще. Солдаты исправно выполняли установку на честность, не предпринимая попыток стащить что-нибудь из того, что имел возможность лицезреть их начальник. Об его феноменальной памяти в отряде ходили легенды. Прапорщик, первостатейный жулик, одержимый одной идеей, что бы стырить с территории части и повыгоднее продать, не выносил воровских замашек среди подчиненных. При малейшем поползновении нарушить его монополию на ограбление части со стороны солдат, принимал к провинившимся жесткие меры. Самым суровым наказанием было отлучение от должности каптера, одной из самых лакомых и престижных в отряде.


Но это вовсе не значило, что в подчинении у прапора служили лишь ангелы в погонах. Скорее наоборот, настоящие демоны, в ангельском обличии. Тащили все, что плохо лежит, и сбагривали за забор. Главным условием для того, чтобы удачно провернуть дельце было то, чтобы прапор еще не видел того, что они собирались умыкнуть. Только в этом случае их дело выгорало. Если же они нацеливались украсть то, на что успел положить взгляд товарищ прапорщик, из этой затеи ничего хорошего выйти заведомо не могло, зато крупные неприятности всем участникам, были гарантированы. Не один лишь любитель халявных каш и тушенок, находился в подчинении у бравого прапорщика. В его подчинении имелось не мало и прочего воинства.


Следующей комнатой, куда загоняли большую часть будущих бойцов непобедимой Красной Армии, была парикмахерская, в которой работали двое солдат срочников. Они ловко управлялись машинками для стрижки волос, превращая роскошную шевелюру, в ровный шарик, щетинившийся крохотным ежиком волос. Процесс приведения голов к армейским стандартам, не занимал много времени. Пара минут и очередной, остриженный под ноль салага, спешит дальше. К кабинету, в котором скрылись товарищи, избежавшие стрижки. Парни, что позаботились о прическе еще на гражданке, прибыв на призывной пункт, сверкая отражающей солнечные блики, лысиной.


В соседнем с парикмахерской помещении, их ожидала очередная куча. Но только не продуктовая, а вещевая. В комнате не было ничего, кроме стен, да груды вещей в центре, где вперемешку валялось всякое барахло, начиная от грязных башмаков и заканчивая застиранными трусами. В углу, возле двери, ведущей в смежное помещение, стоял здоровенный чурбан, об который опирались, упершись в ручки топоров, двое солдат. Их назначение становилось понятно, глядя на то, как они берут из кучи очередную вещь и, разложив на плахе, несколькими ударами топоров, превращают в бесформенную ветошь.


Но если постоять и понаблюдать, став на время невидимкой, можно было заметить, что далеко не все вещи, подвергаются жестокой экзекуции. Причина столь разного отношения к вещам, была весьма очевидна. Не все из призывников поехали в армию в заведомом тряпье, которое не жалко и на выброс. Кое-кто отправился служить в довольно приличных вещах. Хорошие вещи и становились добычей солдат орудующих топором, превращающих одежду в ветошь. Приглянувшаяся вещица, споро перекочевывала в гору ветоши в целости и сохранности, закапываясь поглубже. Меры предосторожности предпринимались на тот случай, если в комнату заглянет кто-нибудь из прапоров, желая проверить работу. Не хотелось лишнего шума, поэтому действовали они ловко и аккуратно, по заранее отработанной схеме. Остро отточенный топор, продолжал безостановочно ухать, делая свою работу, в то время, когда напарник рубщика сортировал добычу, извлекая из кучи тряпья одежду и обувь, которую не стыдно оставить себе.


Накапливались под кучей ветоши вещички, в которых не стыдно и в городе показаться, во время ближайшего «самохода». Облачение в гражданку, практически на нет, сводило усилия, бродящего по городу патруля, в задачу которого входил поиск и задержание солдат, устроивших себе увольнительную, без соответствующего разрешения. Глаз у патрульных был наметанный, они издалека могли уловить мелькнувший силуэт, облаченный в форму. И начать преследование, которое в зависимости от расстояния и рассеянности солдата, могло оказаться не в пользу последнего. При поимке, ему была гарантирована на несколько суток гарнизонная гауптвахта, и как минимум на месяц, лишение увольнительных.


Боец, отправившийся в «самоход» в гражданке практически гарантировал себе спокойную жизнь. Патруль не обращал ровным счетом никакого внимания на парней, чьи телеса не покрывала камуфлированная форма. Можно было пройти встречным курсом мимо патруля, без каких-либо последствий. Для этого всего лишь нужно обладать отменной выдержкой и силой воли, чтобы, прошествовать мимо офицера и солдат с повязками патруля на рукавах, и при этом ничем себя не выдать. Даже малейшего смятения, было вполне достаточно для того, чтобы привлечь внимание. А затем следует неминуемое задержание подозрительного гражданского и доставление его в часть, на предмет возможного опознания. И если таковое случалось, отловленный нарушитель, становился постояльцем гауптвахты на более длительный срок, и рассчитывать на законные увольнительные, ему не приходилось гораздо дольше.


Был еще вариант, «запалиться» в «самоходе». И здесь не могла помочь и самая железная выдержка и редкое самообладание. Можно нарваться на знакомого офицера или прапорщика в составе патруля. Тогда никакие одежды не помогут проскочить мимо незамеченным. Гуляка непременно будет задержан и доставлен в часть, для понесения заслуженного наказания. В подобную передрягу старые и опытные служаки, никогда не попадали. Прежде чем отправиться в самоход, они наводили справки о том, кто из офицеров и прапорщиков, заступает в патруль. И если боец имел несчастье быть лично знаком с данным типом в погонах со звездами, то легко отказывался от выхода в город в этот день, с легкостью перенеся его на другой.


Припрятанная в ветошь приличная одежонка, призвана помочь в плане отдохнуть и расслабиться в городе в тайне от начальства, и потому пользовалась устойчивым спросом, особенно среди старослужащих. Ей было уготовано стать не только камуфляжем для «самоходчиков», но и чем-то большим. Армейский срок службы 2 года, которые в самом начале кажутся нескончаемыми, однажды, неожиданно для солдата, кончаются. Впереди дембель, путь домой, и новая, гражданская жизнь. И здесь оказывается как нельзя, кстати, сделанный еще в армии запас гражданской одежды.


Не нужно тратить денег из скромных солдатских сбережений. Выбранная по душе и по размеру одежда и обувь, послужат и на гражданке. Она же позволит избежать патрулей, что рыщут по приграничным, и просто большим городам, в поисках нарушителей. А придраться к дембелю проще простого, ведь он для этого значимого в жизни события, трудился, не покладая рук, несколько месяцев. А это неуставной китель, ботинки, рубашка. Все, в чем он должен предстать дома перед родными и близкими, изумленными девчонками и восхищенными парнями из числа тех, кому служба в армии еще только предстоит. Припасенная загодя гражданская одежонка, позволяла с наглой мордой миновать патрули и добраться без помех до родного города, и уже там переодеться в любовно приготовленную для такого случая, армейскую форму, чтобы явиться домой во всей красе.


И поэтому усердно тюкали топорами солдаты, сортируя под шумок приличную одежду от откровенного барахла, которому только и место, что под топором. Когда все стихнет и толпа новобранцев, увлеченная новыми начальниками, покинет сие заведение, начнется уборка, а заодно дележка добычи.


Раздевшись в комнате рубщиков, ребята без промедления направлялись в очередной дверной проем, где оказывались перед врачихой, проводящей наружный осмотр. И хотя она была по большому счету женщиной, но, глядя на ее рожу, не возникало и мысли застыдиться, попытаться прикрыться. Огромная, жирная туша, с большими грубыми руками, хриплым прокуренным голосом, не вызывала иного чувства, кроме омерзения. И это чудовище их бесцеремонно разглядывало, вертело перед собой, ставило раком, заглядывало в раздвинутые по команде, ягодицы. Не найдя компрометирующих высыпаний, она грубым голосом восклицала неизменное «следующий», производя привычные манипуляции.


Проскочив кабинет с тушей в белом халате, будущие воины оказывались в предбаннике, где их дожидались тазики, мочалки и мыло, а из неплотно прикрытых дверей, доносилось приглушенное урчание воды. Воде они были несказанно рады, после стольких дней, проведенных в пыльной духоте вагона. И поэтому в руки первый попавшийся тазик, мочалку и кусок мыла, и скорей туда, где шумит вода, и раздаются оживленные голоса.


Поплескавшись в душе, смыв грязь, дурное настроение и усталость, они оказывались в другом помещении, где на входе стоял солдат со стопкой вафельных полотенец в руках. Ими надлежало вытереться насухо и выбросить здесь же, в высящуюся на углу кучу. Затем новичок делал несколько шагов к стойке, находящейся под присмотром вездесущего прапора. И тут начиналось самое смешное. Один из солдат выдавал новичку белье и тот делал шаг вперед, второй выдавал штаны и китель, еще шаг вперед, далее следовали сапоги и шапка, и движение по направлению к очередной двери.


Там не было ничего, кроме расставленных вдоль стен лавок, на которые надлежало приземлиться для переодевания. На выходе из этого, невесть какого по счету помещения, лениво курил, безразлично глядя на одевающихся, солдат. Усталость и отрешенность сквозили в его взгляде, словно он прожил не одну тысячу лет, и все интересное в жизни, было уже позади.


Больше никуда не гнали, из чего был сделан вывод, что сие помещение является последним. Там они провели около часа, надевая полученное обмундирование, смеясь друг над другом. Настолько комично выглядели они, лысые и лопоухие в форме, которая явно была не по размеру, кому-то маловата, а для кого-то и велика. Эти недостатки им надлежало устранить чуточку позже, в казарме, куда их и доставил один из прапорщиков.


Это был даже не учебный пункт, а карантин, где учили азам всего, что их ждет на службе. Основное это дисциплина, умение выполнять приказы не раздумывая, и как можно быстрее. В карантине учили быть солдатами внешне, и внутренне. Чтобы ко времени торжественного принятия присяги на верность служению Родине, они не выглядели стадом баранов, а представляли собой некое подобие подразделения.


Жизнь в карантине текла с запланированной скоростью, в заданном направлении. Политическая подготовка, строевая, физическая и все это с утра и до позднего вечера, с перерывами на завтрак, обед и ужин, с ежевечерним просмотром программы «Время» и часом личного времени, когда тебя никто не строит, не заставляет что-то делать. Когда ты волен делать все, что хочется, в пределах дозволенного. В этот час набегавшиеся за день салаги, собравшиеся в ленинской комнате усердно скрипели ручками, спеша отправить домой очередную весточку о своей героической службе.


Поначалу и Лешка кинулся вместе со всеми строчить письмо на Родину, но вскоре остыл. Ведь писать-то ему было некому, не с кем поделиться ни горем, ни радостью. Умерла мать, бабка и дед, сгинул без вести отец, пропав в зыбком и зловещем мареве таежной аномалии. Лешкины друзья затерялись еще на призывном пункте районного центра, и где они служат, он не знал. Поэтому, пока его товарищи по службе усердно корпели над письмами, Лешка в тишине ленинской комнаты листал газеты, которых имелось множество подшивок.


Лешка не старался к кому-нибудь привязываться и заводить друзей. Он был прекрасно осведомлен о том, что и эти друзья-товарищи вскоре затеряются, многих он уже никогда не увидит. В первый же день пребывания в карантине, замполит учебной роты объявил о том, что так называемый карантин, продлится ровно 10 суток. По его окончании их ждет присяга на верность служения Родине и отправка в многочисленные учебки, где им надлежало провести по полгода, чтобы стать специалистами в своем деле и получить знаки различия младших командиров.


3.7. Сержантская школа


В бесконечной учебе и муштре означенные 10 суток, пролетели словно миг. Вскоре все осталось позади, и учебная застава с присущей только ей дуростью, и торжественное стояние на плацу с автоматом в руках, и зачитывание красивой бумажки со словами клятвы в верности советской Родине. «И пусть постигнет меня презрение товарищей, если я нарушу слова клятвы», — так заканчивались слова присяги, по которой им надлежало жить ближайшие два года.


Но сперва его ожидала сержантская школа, где надлежало провести первую четверть отмеренного срока, а это целых шесть месяцев. Ему, в отличие от большинства, ехать, никуда не пришлось. Учиться надлежало здесь, в Пржевальском пограничном отряде, входящем в состав Краснознаменного Восточного Пограничного Округа.


Спустя пару часов после торжественного принесения присяги, началась для него, и новых товарищей, в большинстве прибывших из других отрядов КВПО, совсем другая жизнь. Время проведенное в карантине, тогдашняя муштра и дурь показались детской шалостью в сравнении с тем, что они имели сейчас. Гоняли их так, словно поставили цель не подготовить младших командиров, а извести под корень. Хотя было тяжело, порой невыносимо, когда хотелось орать от злобы, обиды на весь мир, невыносимой усталости, парни терпели. Закаляли характер, с каждым прожитым днем приближая маячащий где-то вдалеке день, когда закончатся их многомесячные мытарства, и они получат сержантские лычки на погоны.


Все когда-нибудь заканчивается, даже казавшийся бесконечным кошмар. Когда все оказывается позади, и ты пребываешь в новой реальности, становится казаться, что так было всегда, и не было никакого кошмара, лишь страшный сон. Промчались месяцы и вслед за первыми снежинками, упавшими на землю, чтобы украсить белоснежным ковром, на Лешкины погоны легли сержантские лычки, чтобы золотым блеском украсить скромное, зеленое сукно погон.


Выпускные экзамены остались позади в таком далеком прошлом, что и вспоминать об этом не хотелось. Лешка, всегда отличавшийся прилежностью и упорством, преуспел и здесь. И хотя было тяжело, старался делать все точно так, как того требовали от курсантов наставники. Лешка был сельским парнем, не избалованным бездельем и праздностью городской жизни, с детства привычный к физическим нагрузкам. В этом отношении ему было гораздо легче преодолевать нагрузки, по сравнению с парнями, оказавшимися в этом дурдоме прямиком из города. Когда становилось невыносимо тяжело, и хотелось бросить все и послать всех к чертовой матери, он бросал взгляд на товарищей по несчастью. И по глазам окружающих явственно читал, что им не лучше, даже еще тяжелее и горше.


И он продолжали ползти, или бежать, в зависимости от полученной вводной. Стиснув зубы, Лешка устремлялся вперед, увлекая за собой остальных. Он никогда не был слабаком дома, не собирался становиться и здесь. Покинуть сержантскую школу, расписаться в немощи он не мог. Он обязан был закончить ее, преодолев все трудности. Это он наглядно продемонстрировал на экзаменах, где не было ему равных ни в стрельбе, ни в беге, ни в ориентировании на местности.


Парню, с детства обученному бродить с ружьем по таежным дебрям, подобные дисциплины были раз плюнуть. Сложнее было другое, нудная зубрежка воинского устава, бестолковой книжонки, что едва ли когда ему пригодится, но без знания которой, аттестационных испытаний не преодолеть. Но, когда нужно, Лешка становился на редкость упрямым. Не все предметы в школе, которую он с блеском закончил, давались ему одинаково легко. Не все он понимал, но то, что не мог понять умом, брал зубрежкой.


Точно также обстояло и с воинским уставом, которого он не понимал, но основные положения выучил наизусть. Итоговые испытания Лешка выдержал на отлично. В знак высокой оценки за продемонстрированные знания и навыки, он получил не две лычки на погоны, как большинство его товарищей, а сразу три, став по окончании курсов сержантом.


Успешными итогами экзаменов Халявин настолько расположил членов комиссии, что получил приглашение остаться в сержантской школе, в качестве командира отделения, обучая новобранцев премудростям службы, будущего младшего командира. И хотя для Лешки было лестным, признание его заслуг со стороны начальства, но он отказался. Он представлял службу в пограничных войсках несколько другой, нежели бесконечная муштра в учебном пункте. Ему хотелось с оружием в руках служить на передовых рубежах советской Родины. Ловить ползущих на родную землю нарушителей и перебежчиков, пытающихся удрать за границу, чтобы на Западе продать подороже, украденные тайны.


В этом благородном стремлении, ему отказать не могли. И вскоре он с группой бойцов, закончившим учебные пункты в других городах и по иным специальностям, «поднялся» на комендатуру, чтобы уже оттуда распределиться на заставу. А до заставы путь был не близок.


3.8. Дорога на заставу


До комендатуры пришлось добираться по безлюдной, гористой местности, километров 200. где не было ничего, ни селений, ни растительности, ни зверья. Лишь мелькнет где-нибудь на горе одинокий архар, с тысячелетним безразличием во взгляде уставившийся куда-то в пустоту, застывший на месте, словно выточенный из камня. Промелькнет высоко в небе, распластав двухметровые крылья, белоголовый орлан, паря над кажущейся безжизненной, каменистой пустыней. На самом деле она вовсе не была таковой, доказательством чему было его присутствие здесь. Он парил над сонным, погруженным в вековую спячку миром, высматривая обитающую средь нагромождения камней, живность. А это и тушканчики, эдакие карликовые кенгуру, так смешно скачущие на задних лапках, прижав к груди короткие передние и выставив, как антенну вверх длинный, с кисточкой на конце, хвост. Это и суслики, что рыжими столбами застыли в каменистом безлюдье, осматривая нагромождение камней, на предмет возможной опасности, что может помешать в важнейшем деле, накоплении запасов пищи и нагуливании жира. И невдомек рыжим, глазастым столбикам, резким свистом, предупреждающим сородичей об опасности, что смерть наблюдает за ними не из-за россыпи серых, покрытых мхом валунов, не из-за нагромождения камней, где почудилось какое-то движение, заставившее прервать обгрызание вкусных кореньев. Смерть парили в небесах, наблюдая с заоблачных высот, подбираясь к бестолковому суслику, исполняющему роль стража, которого она давно приметила.


Парящий в небе орлан, наблюдает за сусликом, уставившимся куда-то в нагромождение камней, обратившимся в зрение и слух. И невдомек рыжему наблюдателю, что быстрокрылая смерть над головой поставила на его жизни, жирный крест. Сужает орлан круги, готовясь к смертоносному пике, после которого унылая каменистая пустыня станет еще безлюднее. Зато у хищной птицы будет сытный обед и заслуженный послеобеденный отдых. А затем новый полет и наматывание кругов над раскинувшейся внизу россыпью каменных обломков, на предмет обнаружения очередного местного жителя, годного в пищу.


А в пищу ему годились практически все здешние обитатели. Будь это бестолковый суслик, что должен стать сегодняшним обедом, что смешной попрыгунчик, — тушканчик, скорее завтрак, нежели обед, что пресмыкающийся в ничтожестве змей. Водились здесь существа и покрупнее, но встречались крайне редко и представляли по большей части чисто теоретическую опасность.


Одно из подобных существ, с песчаного цвета шкуркой, притаилось в нагромождении камней, не дыша, не шевелясь, дабы не издавать ни малейшего звука, могущего спугнуть добычу. Добыча итак настороже. Суслик или что-то заметил, или почувствовал, но он перестал грызть сладкий корешок, настойчиво таращась в сторону затаившегося хищника. Лисе не оставалось ничего другого, как прикинуться камнем. И пребывать в столь безжизненном состоянии столько времени, сколько потребуется рыжему грызуну для того, чтобы успокоиться и вернуться к прерванному занятию.


Наблюдая за застывшим в неподвижности сусликом, лиса успевала краем глаза отслеживать и перемещения парящего в небесной выси орлана, слишком часто бросающего вниз заинтересованные взгляды. Пернатый хищник высматривает добычу, и возможно нашел ее. Вот только кого он выбрал в качестве закуски? Кого бы хищная птица не заприметила, себе на обед, это в любом случае не устраивало лису. Если намеченной жертвой окажется суслик, то с обедом придется повременить, многие часы уйдут на выслеживание новой добычи. С подобным итогом лиса была не согласна, как еще более не согласна с тем, если в качестве добычи, парящая в небесах хищная птица присмотрела не суслика, а именно ее.


Оба варианта лису не устраивали, поэтому она не сводила с птицы глаз, готовая при малейшей опасности пуститься наутек, наплевав на обед. В конце концов голодной, тем более летом, которое царит здесь почти круглый год, она все равно не останется. Мышей здесь водится, видимо-невидимо, просто придется побольше побегать, чтобы наловить достаточно мышатины на обед. Она продолжала прикидываться камнем, не сводя глаз с суслика, замершего в неподвижности. У лисы был шанс заполучить желаемую добычу, и она не желала его упускать. Тем более что суслик перестал быть неподвижным столбом, как минуту назад. Время от времени, он отрывался от пристального разглядывания нагромождения камней в десятке метров перед собой, бросая короткие взгляды на землю, где валялся в пыли вкусный корешок, который он с таким аппетитом грыз, пока его внимание не привлек мелькнувший в камнях, рыжий силуэт.


Все было тихо, и грызун постепенно склонялся к мысли о том, что тревога оказалась ложной, и никого там нет, кроме его беспочвенных страхов. Минуту спустя зверек и вовсе позабыл о заставившем его насторожиться, движении. Он опустился к земле и с увлечением продолжил прерванное из-за досадного недоразумения, занятие. В передних лапах грызуна оказался вкусный корешок, который он с удовольствием грыз крепкими зубами. Он совершенно позабыл обо всем, что творилось вокруг, слишком увлеченный сочным корешком, чтобы обращать внимание на всякие глупости, творящиеся в округе. Не заметил он и молниеносного движения, родившегося в камнях. Лишь краткий миг длилось оно, но этот миг стал последним в жизни рыжего грызуна.


Метнувшаяся из-за камней лиса не промахнулась. Слишком долго она ждала, буравя суслика взглядом. Для лисы не остались незамеченными изменения в поведении грызуна, свидетельствующие о том, что намеченная жертва успокоилась, перестав тревожно озираться по сторонам. Выждав с минуту для верности, лиса совершила стремительный бросок, закончившийся так удачно. Суслик, так и не успевший доесть злополучный корешок, стоивший ему жизни, безжизненно застыл в лисьих лапах. Из прокушенного горла, на пыльную каменистую землю стекала тоненькая струйка крови, оставляя след на рыжей шерсти хищника, цепко державшего в пасти, честно заработанный обед.


Все-таки она оказалась первой. Опередила парящего в небе орлана, суживающего круги над добычей, чтобы в стремительном пике, обрушиться с небес. От острых когтей птицы, разящего клюва, не будет спасения. И поэтому лиса не торопилась приступать к трапезе, пристально уставившись на парящего в небесах хищника, словно пытаясь угадать его замыслы. Что-то лисе не понравилось в птичьих движениях, что-то насторожило. Сжав покрепче в зубах бездыханную тушку суслика, она скользнула в россыпь камней, откуда недавно предприняла удачную вылазку. И только там, поудобнее устроившись меж валунов, она смогла спокойно пообедать, не опасаясь за свою шкуру.


Жизненный финал грызуна, не ускользнул от внимания орлана. Зорким взором он давно приметил притаившуюся в камнях рыжую конкурентку, явно позарившуюся на суслика, которого он присмотрел на обед. Знал он, что и лиса, хитрая бестия, наверняка заприметила его, и время от времени поглядывает в небо, опасаясь. Правильно делает. При благоприятном стечении обстоятельств, он не преминет вонзить когти в ее шкуру, а острым клювом за считанные секунды раздолбать хитрый рыжий череп, превратив его в сплошное месиво из костей и крови.


Голод оказался сильнее страха, и лиса совершила стремительный бросок из каменистой засады, и в результате имела на обед потерявшего бдительность грызуна. А затем она с добычей в зубах, чтобы более не искушать судьбу, в лице разгневанного подобным нахальством орлана, юркнула в нагромождение каменистых обломков, скрывшись с глаз.


Орлан не мог не выразить разочарование подобным исходом, так удачно начавшейся охоты. Тишину сонной долины огласил клекот разгневанной и раздосадованной птицы. Клекот, прозвучавший подобно раскату грома в оглушительной тишине долины.


Дремавшая под камнями гадюка, укрывшаяся там от солнечного зноя, тревожно подняла голову, прислушиваясь к звукам, доносящимся извне. Звуки сказали ей о том, что в солнечном мире затаилась опасность. И змея решила действовать, тем более что место, где она спала, свернувшись черными тугими кольцами, было тесноватым для ее габаритов. Впереди, всего в паре десятков метров от ее нынешнего лежбища, она заприметила приличное нагромождение камней, где прохладно, уютно и просторно. Там она сможет расположиться вольготно, и в относительной безопасности. Полной безопасности в этом мире не существовало вообще, каждое место таило в себе угрозу. Камни наверняка привлекают внимание и прочих обитателей солнечной долины. А значит, у большой черной гадюки появится отличный шанс поохотиться прямо там, а то после сна что-то заурчало в брюхе от голода. Дождавшись, когда замерли отголоски орлиного клекота, змея, выбралась из убежища и заскользила по пыльному, каменистому дну долины, к привлекшему ее внимание нагромождению камней.


А место сие давно не пустовало. Именно там укрылась торжествующая победу лисица, закусывая добытым сусликом. С камней не сводила зоркого взгляда парящая в небесах птица, решившая посчитаться с наглой тварью, умыкнувшей ее обед. Орлан терпелив. Он подождет, когда насытившаяся рыжая бестия покинет укрытие, отправившись по своим делам. Что это случится когда-нибудь, он не сомневался. Не просидит же она там остаток дня. Рано, или поздно, она обязательно выберется из камней и тогда он не упустит момента, и хищник, для которого суслик стал обедом, превратится в обед для большой птицы.


Орлан парил над каменистым укрытием лисы, не сводя с него пристального взгляда. В поле его зрения были и несколько десятков метров прилегающей к камням территории, куда мог выскочить рыжий обидчик. Появившаяся на контролируемом участке черная, ползучая стрелка, не могла остаться незамеченной. Большая черная гадюка, достаточно редкое лакомство в здешних краях. Тварь чертовски опасная, но исключительно вкусная. Вкусная настолько, что можно пренебречь опасностью, ради обладания изысканным трофеем.


Рыжая плутовка лиса, укравшая обед у орлана, была напрочь забыта. У хищной птицы появилась новая цель, гораздо более привлекательная, нежели прежняя, упускать которую, она была не намерена.


До спасительной россыпи камней оставалось около метра, когда сверху пришли шум и движение, а следом за ними безумная боль. На гадюку свалилось нечто огромное, обдав воздушной волной гибкое змеиное тело. Ударившие с огромной силой стальные когти, прошили гадюку насквозь, затопив крохотный злобный мозг, дикой болью. А еще мгновение спустя змеиное тело, стиснутое в смертоносных птичьих объятьях, начало стремительно возноситься ввысь. И если бы не безумная боль, разлившаяся по всему телу, гадюке впору было ликовать. С каждым мигом она становилась все выше и выше, с презрением отвергая извечный закон о том, что рожденный ползать, летать не может. Но она смогла и стремительно возносилась ввысь, и только боль во всем теле, мешала ей ликовать.


А когда земля осталась где-то далеко внизу, когти державшие змеиное тело в стальных тисках, внезапно разжались, отпуская добычу. Резкая боль внезапно схлынула и змея вновь ощутила полет, но теперь не вверх, а вниз. И с каждой секундой полет становился стремительнее, а земля все ближе. Гадюка уже отчетливо видела камни, в которых она спешила укрыться, пока не обрушилась с небес быстрокрылая смерть. Камни приближались с катастрофической быстротой, но черная гадина была не в силах остановить стремительное падение. И она ударилась о камни, в их прохладной глубине, ее злобный разум нашел умиротворение и покой, разбросавшись по самым дальним углам убежища.


Ошметками разлетевшихся мозгов, шлепнуло по затылку лису, только то закончившую трапезу. Рыжая плутовка, разомлевшая после обеда, и совсем было решившая отдохнуть, после столь грубого прикосновения, поменяла решение. Лисица рыжей молнией метнулась из камней и пулей понеслась по каменистой долине, к другой каменной куче, где наверняка найдет покой и отдохновение, где на голову не будет падать всякая мерзкая дрянь.


Орлан заметил метнувшуюся из камней лисицу, проследил траекторию движения, отметил в памяти укрытие рыжей плутовки. Ему было недосуг заниматься рыжей плутовкой. Внизу, в камнях его поджидал изысканный обед. Он не желал терять его, оставив на поживу другому хищнику, ради призрачной надежды удачно поохотиться на затаившуюся в камнях рыжую тварь, хитрое и коварное существо.


Орлан спикировал вниз, а затем, зажав в когтях безжизненно обвисшее змеиное тело, взмыл на выступ ближайшей скалы. Зажав поудобнее добычу в когтистых лапах, приступил к обеду, острым клювом отрывая здоровенные куски сочного, обильно смоченного кровью мяса, отправляя их в рот. Спустя несколько минут голод, терзавший хищную птицу, был удовлетворен. На смену голоду пришло сонное оцепенение. Опустив крылья вдоль сильного тела, большая птица смежила веки и погрузилась в чуткий сон, слыша каждый шорох. Дабы не прозевать появление единственного хищника в округе, что рискнул бы напасть на него, спящего. Так и застывал орлан на вершине скалы неподвижным изваянием, словно выточенный из камня, лишенного даже слабых признаков жизни.


И вновь жизнь в долине замирала, словно ее и не было здесь никогда. И такое ощущение длилось часами, все то время, пока Лешка трясся в кузове ГАЗ-66, направляясь к месту службы. Позади осталось несколько перевалов настолько крутых, что невольно захватывало дух, а глаза, словно магнитом, тянуло к краю пропасти. Где-то далеко внизу несла мутные воды горная река, с диким грохотом разбиваясь о камни, пенясь и рыча. Но в вышине, не было слышно ее безумного рева, и с высоты ядовитые хлопья рыжей пены казались легкими и пушистыми.


А машины медленно ползли в гору из последних сил. Словно хотели сказать, «Смотри человек, мы делаем все, что в наших силах, ради твоего спасения. Но сил может не хватить и тогда...А тогда смотри человек повнимательнее вниз, на пену, на реку, на камни. И думай о чем-то большом, вечном. Для чего ты, ничтожный червь оказался здесь, на вершине мира. Где на всем лежит печать тысячелетий, где властвуют ветер, да вольные птицы». И сидели они в кузове, молчаливые и подавленные, и не было слышно веселого смеха, и дружеской болтовни. Все притихли, пораженные величием и красотой раскрывшегося пред ними мира, со всей наглядностью продемонстрировавшего царям природы, всю их мелочность и ничтожность.


Три перевала позади. Осталась в прошлом и огромная долина меж гор, с затерявшейся в глубине ее, дремучей деревушкой, словно вынырнувшей из глубины веков на поверхность бытия. Стены домишек в деревушке, слепленные из глины и соломы, не крашенные, не беленные, производили удручающее впечатление. Особенно на фоне деревень, чистеньких и опрятных, что встречались им ранее, до подъема в горы, расположенные в равнинной части Киргизии. Но если разобраться, к чему здесь эта красота, для чего людям выпендриваться друг перед другом. Все были одинаковы и по настоящему равны. И не было здесь ничего лишнего, только то, что необходимо для жизни, как и бесчисленному поколению предков, живших в этих краях.


Уже давно не видел Лешка линий электропередач, несущих одно из главнейших благ цивилизации в дремучие места. Не было электричества, а стало быть, и телевизоров, и как Лешка предполагал, радио и газет. Люди здесь жили так, как жили их предки столетия назад, и не было им никакого дела до цивилизации, лежащей за пределами их старинного мирка. Жизнь текла ровно и неторопливо в сонном царстве, казалось выпорхнувшем из толщи веков.


Ничто не могло поколебать сонного спокойствия. Ни пролетающие мимо машины, испускающие клубы вонючего дыма, не светловолосые и голубоглазые существа, разглядывающие их из кузова смердящего железного чудовища. Как и многие сотни лет назад, паслись в долине бесчисленные овечьи отары, табуны коней, гоготали во дворах гуси, кудахтали куры. Все было в точности так же, как и тысячи лет назад. Ничто не менялось в этом мире, да и не тянуло этих людей, спокойных и каких-то отрешенных, что-то в своей жизни менять. Тем более что возраст жителей деревни был далеко не тот, когда жаждешь перемен и радуешься им.


Молодежь поразъехалась учиться. В город, в крупные селения, где имелись интернаты, для учеников с гор. Едва ребенку исполнялось 7 лет и наступало время учебы, он отправлялся ближайшим транспортом на равнину. Там начиналась для него новая жизнь, длиною в девять месяцев. Лишь на время летних каникул возвращались они в родную деревню, проведать своих стариков, помочь по хозяйству, и со спокойной душой вернуться обратно, в школу.


Осенние, как и весенние каникулы, слишком скоротечны, чтобы тратить их на поездку в горы. Школяры предпочитали проводить их в интернатах, где горных деревушек, их жители были далеко не бедными, и по количеству звонкой монеты, могли заткнуть за пояс любого равнинного богатея. В горах деньги девать было некуда. Лежали они дома мертвым грузом и некоторое их количество ничуть не жалко отдать любимому чаду, дабы оно ни в чем не имело нужды в далеком городе. И родные чада пользовались возможностью, живя на полную катушку.


Окончив школу, они продолжали обучение в училище, или в институте. По окончании их вставал выбор, остаться в городе, или вернуться в горную глушь. И почти всегда выбирался первый вариант, тем более что ко времени подобного выбора, не стесненные в средствах кавалеры, как правило, имели даму сердца, а девчонки поклонника и воздыхателя. Только неудачники возвращались обратно, не найдя себе места в большом мире. Возвращались обратно и упертые фанатики родной долины, привозя с собой семью, да непреодолимое желание что-то изменить в сонном мире. Но в окружении величественных гор, взирающих скалистыми кручами на мир, раскинувшийся у подножия, с суетящимися внизу букашками-людьми, очень быстро пропадало желание что-то менять. И все возвращалось на круги своя, и долина продолжала жить также тихо и неторопливо, как и тысячи лет назад.


И пролетающие мимо, грохочущие металлические чудовища машины, испускающие сизые клубы ядовитого дыма, и сидящие в них голубоглазые и светловолосые парни, не могли поколебать сонного спокойствия долины, и ее жителей. Они скользили безразличными взглядами по пролетающим мимо машинам, не выпуская изо рта неизменных трубок. И дымили неторопливо, прокапчивая и без того смуглые, продубленные солнцем и ветрами, лица.


Деревня оставалась позади, и вновь по сторонам от машины тянулись бесконечные горы, каменистые равнины, да захватывающие дух перевалы, когда нет никакого желания смотреть по сторонам, когда глаза утыкаются в пол, а в голове всего одно заветное желание, чтобы поскорее заканчивался, чертов перевал. Лишь когда очередная горная круча, с начинающейся в метре от колеса пропастью оказывалась позади, переводился дух, и обреталась способность вновь созерцать унылый окрестный пейзаж. Хотя разглядывать там было особенно нечего. Однажды взглянув на это каменистое безумие и запомнив увиденное, можно добрую сотню миль проехать, не открывая глаз, не боясь пропустить что-нибудь интересное.


Еще несколько часов тряской дороги по бесконечным горным кручам понадобилось для того, чтобы добраться до ближайшей заставы. Здесь Лешка и попрощался с ребятами, которым надлежало ехать дальше, на расположенные вдоль линии границы, заставы. Именно здесь предстояло Лешке провести ближайшие два года, дабы отдать Родине, невесть как оказавшийся за ним, долг.


3.9. Пограничная застава «Узенгегуш»


Застава оставляла благоприятное впечатление. Красивое двухэтажное здание казармы, длинный ряд кирпичных боксов, и соединенные с ними дизельная и кочегарка, по одному краю заставы. Конюшня, склады, собачий питомник и баня, по другому краю. По периметру пограничная застава «Узенгегуш», опоясана двухметровой бетонной стеной, с многочисленными бойницами по всей длине. Поверху натянута колючая проволока, для того, чтобы осложнить жизнь незваному альпинисту, возжелавшему штурмовать сию рукотворную высоту.


За пределами бетонных стен оказывалась пара строений. Небольшой двухэтажный домик, где проживало местное начальство с семьями. Другим строением, места которому не нашлось на территории заставы, был сенник, в котором хранились запасы сена для живности, несущей службу, или просто проживающей на заставе. Осталось упомянуть еще о двух помещениях, без которых жизни на заставе не было уж точно.


Примыкающий одной стороной к конюшне, а другой к собачьему питомнику, открытый со всех сторон угольный склад. Летом он был не нужен, и пустовал. Но с приходом осени, к складу выстраивались в очередь вереницы машин, и солдаты, переодевшись в подменку, вооружившись лопатами, опорожняли их одну за другой. Кто-то из бойцов уходил в наряд, кто-то возвращался со службы, включаясь в разрешение топливной проблемы. До позднего вечера, слышались голоса на складе, а лопаты продолжали методично вгрызаться в уголь. Работы не прекращались до тех пор, пока последняя из машин не оказывалась порожней.


Те, кому удалось разгрузиться пораньше, уже давно умчались с заставы, стремясь засветло пройти перевалы и выйти в равнинную часть Киргизии. Разгрузившиеся позднее и не успевавшие миновать перевалы засветло, оставались на заставе ночевать в своеобразной гостинице для приезжих. Одна большая комната, штук 6 кроватей, прихожая, ванна и туалет. Вполне сносные условия для отдыха, ну а ужин и завтрак за счет заставы.


Выезжать в горы, на ночь, глядя, не решались даже опытные водилы, проведшие за баранкой не один десяток лет. Слишком рискованно и неразумно пытаться миновать перевал ночью. В свете фар увиденное порой так обманчиво, нереально и зыбко, что недалеко и до беды.


Куда торопиться, когда можно с утра пораньше, без спешки покинуть заставу и рвануть по холодку в отряд, за новой порцией угля, которого для нормального функционирования заставы в зимнее время, нужно очень много. И будут идти на протяжении нескольких дней машина за машиной, до тех пор, пока пространство угольного склада не будет заполнено под завязку и не потекут на улицу ручейки черных, горючих камней.


Эпопея с углем будет завершена, но это не значит, что разгрузочная компания на этом исчерпала себя. Она всего лишь достигла апогея. В это самое горячее на заставе время, и угораздило Лешку начать службу. Вливание в коллектив прошло на удивление быстро. Сноровисто работая лопатой, он легко нашел общий язык с сослуживцами, с которыми предстояло провести полтора года. С кем-то доведется служить меньше, с кем-то больше, но эти стены станут ему родными на весь отмеренный долгом срок.


Вслед за углем приходили машины с картошкой, морковью, капустой и свеклой, а также луком и всем тем, что необходимо для нормального питания солдат. Даже машина с мясом, под завязку набитая говяжьими и свиными тушами. Им место на пищевом складе, на крючьях, чтобы не добралась до них разная хвостатая нечисть.


Было и несколько машин со свежесобранным картофелем, прибывшим на заставу прямиком с полей. Шефский подарок киргизских студентов, — русским солдатам, охраняющим их покой. Подарок нужно рассортировать и перебрать, чтобы за месяцы хранения он не превратился в склизкую, дурно пахнущую, подгнившую субстанцию. Во избежание этого нужно отделить нормальную картошку от поврежденной при копке ножами маципуры. Картофель рассыпался на большой площадке, между боксами и конюшней. И теперь там, примостившись на корточки, в окружении ведер, пребывали свободные от несения службы бойцы, занимаясь общественно-полезным делом. Ведра наполнялись подрезанной, располовиненой картошкой, что не пригодна для длительного хранения, срок жизни которой несколько дней. После чего она не пригодна даже на корм скоту.


Прошедшая отбор картошка засыпалась в мешки, а затем грузилась в заставской ГАЗ-66, который и доставлял ее к воротам пищевого склада, где она высыпалась в специальные картофельные секции, рядом с заполненными секциями капусты, лука, моркови и свеклы. Картошка, не прошедшая конкурсный отбор, забракованная солдатами, ссыпалась в отдельную кучу у стен конюшни, и ей предстояла особая участь. Часть ее, самая незначительная, закончит земной путь достойно. Ее перечистят, и она уйдет на ужин, гарниром к жирной, аппетитно шкворчащей на сковороде котлете, гуляшу, или поджарке. На усмотрение главного человека на заставе, — повара, дружить с которым стремился каждый.


Основной массе отбракованной картошки уготована иная участь. В конце концов, она тоже окажется в желудках пограничников, но гораздо позднее, придя туда более извилистым путем. Основная масса забракованной картошки варилась другим поваром, — звериным. Несколько дней подряд, он мог побаловать вверенную на попечение живность вареной картошкой, которую та поедала с превеликим удовольствием, даже полусырую и с кожурой. На заставе, помимо лошадей и коров, имелось два десятков свиней, предназначенных на корм солдатам. И покуда они не дошли до кондиции, их нужно кормить и иногда баловать такими деликатесами, как картошка, или иной, забракованный овощ.


Когда подходил к завершению продуктовый сезон, приходящий на смену угольному, начинался третий этап заготовительных работ. Теперь он касался звериного поголовья, обитающего на заставе, и несущего службу. Приходили машины с овсом для лошадей. Овес сгружался в специальное хранилище, так называемый овсяник, откуда его потом черпал конюх.


Помимо лошадей, чьим основным кормом было сено и овес, от данного злака не отказывались и свиньи, тем более что выбора у них и не было. Раз в день их кормили деликатесами, когда приносили с кухни емкость с отходами, картофельными очистками, объедками и черствым хлебом. Это у них случалось, как правило, на обед. На завтрак и ужин, свинячьему племени была уготована похлебка из муки с овсом. В двухсотлитровую бочку, до половины заполненную водой, засыпалось несколько ведер муки низшего сорта и столько же ведер овса. Все это тщательно перемешивалось и этой бурдой кормилось вечно визжащее, и требующее пищи, свиное племя.


Выгружались машины с зерном и мукой, а затем наступал черед сенника. Сено, упакованное в брикеты, аккуратными штабелями укладывалось внутри вынесенного за пределы заставы, строения. Зимой сено пойдет в ход, причем не только на корм скотине.


Когда запасы продуктов были сделаны, на заставу прибывал очередной караван машин, который опорожнялся без солдатского участия. Вереница бензовозов, каждую осень прибывала на заставу, чтобы слить содержимое, в ее бездонные емкости. Как пчела над цветком, крутился возле машин старшина заставы прапорщик Рева, блестя глазами и радостно потирая руки предвкушая навар, который после дележки с начальником, обещал быть отменным.


Осень, заполненная хозяйственными делами, отнимавшими все свободное от службы время, пролетела незаметно. Не успел Лешка толком осмотреться, как на заставу свалилась зима, со всеми полагающимися ей неприятностями, вроде пронизывающего ветра, мороза. Сама обстановка вокруг с наступлением зимы мало изменилась. Те же угрюмые скалы, редкая чахлая растительность в виде колючих кустов барбариса, жухлая рыжая трава.


Внешне изменилось только одно. Стало гораздо тише. Реки, сбегающие с горных круч и постоянно грохочущие, стихли. Стремительное безумство вод сковал толстый лед, через толщу которого наружу не доносилось ни единого звука. Отныне тишина будет царить над крохотным человеческим мирком, затерявшимся где-то в горах, до самой весны. А когда на улице станет тепло и воздух прогреется до определенных температур, в уснувшей под ледяным одеялом реке начнется движение. Река начнет взрываться, и вся округа оглохнет от грохота лопающегося под нажимом талых вод толстенного льда. Несколько дней и ночей будет грохотать над рекой канонада. С каждым новым днем, силы зимы, зажавшие реки в ледяные тиски, будут слабеть. И однажды ледяной панцирь не выдержит. Сначала треснет, зальется мутными речными потоками, а потом, взорвавшись, развалится на множество осколков. Освободившаяся от ледяных оков река, с радостным рокотом унесет обломки вниз по течению, к китайцам.


Но до весны еще далеко, а у наступивший зимы, свои правила и законы, по которым надлежало жить несколько бесконечно-долгих месяцев. Зима была скупа на снег. За полтора года, что провел Лешка на заставе, снега он так и не увидел, если не считать заснеженных горных пиков на сопредельной территории. Но горы слишком далеки и высоки, белоснежные снеговые шапки венчали их вершины даже летом. И хотя на снег зима была жадна, на все остальное, она не скупилась. Холодно было до жути. Но, если взглянуть зимой на термометр и на основании его показаний судить о том, что находится за пределами теплых стен казармы, то можно было решить, что на улице теплынь. Термометр редко пересекал отметку в 10 градусов ниже нуля, большую часть зимы, расположившись в пределах от 5 до 10 градусов мороза.


Но это, ровным счетом ничего не значило. Не зря по пути к заставе они преодолели несколько перевалов и бесчисленное множество горных круч. Теперь и застава, располагались на одной из таких круч. Застава «Узенгегуш» считалась высокогорной, располагаясь на отметке 3800 метров от уровня моря. А это значит разреженный воздух и недостаток кислорода. Присутствие двух речек, одной вблизи заставы, а второй вплотную граничащей с ней, делали воздух влажным и стылым.


Все эти компоненты прекрасно дополняли друг друга, формируя ни с чем не сравнимый климат. В горах при 5 градусах ниже нуля, легче обморозиться и замерзнуть насмерть, нежели в долине при минус 30. Прелесть горного климата Лешка ощутил на собственной шкуре, едва зима дошла до кондиции, сковав ледовым панцирем, бурные горные реки.


Если пеший наряд «дозор» можно было выдержать, без риска замерзнуть насмерть, то с другими видами нарядов, все было не так просто. Пеший «дозор» зимой, — милое дело. Пройтись пешочком по свежему воздуху 10, 15, а то и 25 километров в один конец, а затем вернуться обратно на заставу, что может быть полезнее для молодых организмов. Тем более что ветер не препятствовал прогулкам, потому как в ущельях его практически и не было, бродил он где-то высоко над горами. Гораздо хуже, если назначался конный наряд. То, что хорошо летом, зимой не вызывало восторга. Езда только шагом, при этом голова должна крутиться на 360 градусов, чтобы видеть все, что делается впереди, по бокам и сзади. Не потерялся ли ведомый, не подкрадывается ли с тыла коварный враг.


Сидеть два, а то и три часа в седле неподвижным истуканом, у которого движется только голова, удовольствие не из приятных. И хоть одет ты в шубу и валенки, в утепленный зимний комбинезон, но холод всегда находит лазейку. Проскальзывает сквозь нагромождение свитеров и начинает свое пакостное дело. К тому времени, как конный наряд прибывает к конечной точке маршрута, нет у бойца более заветного желания, как спрыгнуть на землю и побегать, или упасть и отжаться, сделать кучу нелепых на первых взгляд телодвижений, призванных разогреть застывшую кровь.


Лошади прячутся в специально приспособленное для них укрытие, в то время как наряд приступает к несению службы непосредственно на месте. И выглядывают из каменных капониров внимательные и сосредоточенные лица солдат, наблюдающих за сопредельной стороной, откуда в любую минуту может появиться враг. А враг все медлит, не желая показаться на глаза, предпочитая стылой зимой отсиживаться дома в тепле, нежели шастать по горам, с намерением пересечь границы Советского Союза. И время тянется мучительно долго. Хотя и здесь, ноги и руки, немилосердно мерзли, но на земле холод переносить было гораздо легче, чем верхом на коне. Можно приседать и отжиматься сколько угодно, выполнять любые упражнения, лишь бы согреться.


Команда старшего наряда о возвращении, воспринимается как райская музыка. Мгновение и все в седле, и начинается обратная дорога, в 2-3 часа длиной, но теперь на заставу, где их накормят и обогреют. И даже ветер становится уже не таким пронизывающим, и холод без прежней жадности лапает молодые тела. С каждым пройденным метром, уменьшавшим оставшееся до заставы расстояние, поднималось настроение бойцов. И грезилась им столовая с чаем обжигающим ладони, и сушилка, в которой тепло, как в бане. И когда, вынырнув из-за очередного поворота дороги, они оказывались в пределах видимости заставы, им стоило большого труда сохранять прежний темп, а лицам придать напускное безразличие.


Последние метры позади, и застава радушно встречает своих обитателей. С лошадей снимается сбруя, они водворяются на конюшню, где конюх Сайко, казах по национальности, задает им приличную порцию овса, вполне заслуженную. Лошади замирают в стойлах, лишь изредка поводя ушами, с удовольствием жуя угощение. А парни мчатся на перегонки в казарму, чтобы поскорее сдать дежурному оружие и боеприпасы, специальное снаряжение, что брали в наряд. Поскорее отчитаться о наряде и нырнуть на кухню, где их ждет горячий обед, вдвойне вкусный, после длительной прогулки по морозу.


После непродолжительного отдыха, начинались будничные дела. «Узенгегуш» застава приличная, в два этажа, а здешний старшина, прапорщик Рева, мастер придумывать бойцам задания, чтобы те не слонялись без дела. И «шуршали» солдатики день-деньской, выполняя бесконечные распоряжения прапорщика Ревы, а скорее делали вид, что выполняют. Торопиться что-то делать, не было резона. Не успеешь закончить одно дело, как неугомонный прапорщик найдет иное занятие, ничуть не лучше прежнего. Главное, как хорошо усвоил Лешка, откозырять начальству и с бравым видом приступить к выполнению поставленной задачи. Далее, в полную силу работает фантазия, чтобы выполнять порученное, как можно дольше и с наименьшими усилиями.


Нужно создавать рабочий вид, чтобы не вызвать неудовольствие старшины и тянуть до конца.


В 18.45, никакой прапорщик не вправе приказывать. Время для хозяйственных нужд истекло. Недоделанное сегодня, перейдет на следующий день, тем более что всех дел, никогда не переделать. Эти 15 минут предназначались для того, чтобы солдат привел себя в порядок, побрился, пришил свежий подворотничок, надраил до блеска сапоги. Ровно в 19.00 в фойе на первом этаже, происходило построение личного состава заставы, не занятого в данный момент несением службы. Зачитывались поступившие на заставу сообщения, подводились итоги дня, ставились задачи на день грядущий. А затем, начальник заставы капитан Бурдин, зачитывал лист нарядов на завтра. Но больше всего ожидалось, когда прозвучат номера счастливчиков, кому выпал на завтра выходной.


В выходной можно просидеть за экраном телевизора не до 22.00, времени официального отбоя, а значительно дольше, хоть всю ночь. И спать будешь не столько, сколько отведет назначенный наряд, или прихоть прапорщика Ревы, а сколько заблагорассудится. И после подъема не нужно прятаться от старшины, стараясь не попадать ему на глаза, что чревато получением работы. В выходной человек действительно отдыхал. От всего. От службы и от хозяйственных дел. Целые сутки можно было бездельничать и отлеживать бока.


Единственная обязанность выходных, в качестве общественной нагрузки, чистка картофеля. Целый мешок предстояло почистить выходным, с помощью ночного повара. Засиживаются они на кухне далеко за полночь, за чисткой картошки и неспешными разговорами, перемежающимися традиционными чаепитиями. Ночной повар выставлял на стол все вкусности, которые только могут быть в солдатской столовой. А это масло, сгущенка и джем, что так легко уходили с чаем. Для гурманов типа Лешки, у повара, рядового Давиденко, всегда был припасен продукт иного рода, без которого Халявин не мыслил своего существования. Сало! Его он мог, есть и днем, и ночью, и даже без хлеба.


Засиживались на кухне далеко за полночь. Сперва ночной повар помогал им бороться с картошкой, затем они, помогали ему управляться с тестом, замешанным в начале дежурства. Заполняли тестом многочисленные формы и ставили в печь, где им надлежало превратиться в хлеб, которого должно хватить на ближайшие сутки. На следующую ночь все повторялось. В этом заключалась важнейшая часть работы ночного повара. Еще на утро он должен приготовить завтрак для офицеров, которые питались здесь же, в отдельном кабинете. Завтрак на 5 офицеров, побольше чаю и хлеба с маслом бойцам, кто заглянет на кухню с утра, чтобы перекусить.


Как такового завтрака на заставе не было, как и специального времени для него. Не было общего подъема, солдаты вставали и ложились в соответствии с полученными нарядами. Кто-то приходил за завтраком ночью, кто-то утром, а кто-то вообще не заглядывал на кухню. Единственные, кто обязательно посещал столовую утром, это дежурная смена. Дежурный по заставе, связист, связист — секретчик, дизелист, кочегар, конюх.


Что касается последнего, он посещал кухню с черного входа, а на заставе появлялся только на вечернем построении. Хотя, по мнению большинства, его отсутствие было предпочтительнее присутствия. Слишком товарищ был вонюч. Он не был грязнулей и замарашкой. Его мундир, надеваемый раз в сутки на15 минут, что длился боевой расчет, был просто идеальным, даже для придирчивого взгляда прапорщика Ревы. Дело в другом. Уж слишком специфичен был контингент тех, с кем по долгу службы приходилось общаться Сайко, здоровенному, добродушному, не очень умному, но исполнительному казаху. «Глуп, но предан», — не раз говорил о нем капитан Бурдин, начальник заставы. И Сайко оправдывал эти слова, содержа свое непростое, а для городского человека и вовсе непосильное хозяйство, в идеальном состоянии.


У него во всем был порядок. Конюшня подметена, у свиней убрано. Лошадиные кормушки заполнены овсом, не привлеченные в наряд лошади, неторопливо жевали в стойлах, предложенное угощение. Пришедшим с наряда лошадям, полагалась двойная порция, которую они в полной мере и незамедлительно получали. Даже свинтусы, ненасытные хрюкающие и постоянно гадящие создания, были накормлены и напоены, и полеживали, похрюкивали в тепле.


В пристрое к конюшне, где располагался свинарник, отопления не было. Чтобы свиньи не замерзли зимой, в отведенных им помещениях были установлены печки-буржуйки, которые не требовали большого количества дров, чтобы в помещении было тепло. Главное вовремя растопить печурки и не забывать время от времени подбрасывать очередную порцию дров. У Сайко с этим был полный порядок. Живность, вверенная на его попечение, находилась в тепле, чистоте и сытости, благодаря неустанным стараниям конюха.


Каждый день он вывозил из конюшни и свинарника полную телегу навоза и свинячьего дерьма, что щедро выделяли за ночь его питомцы. Впрягшись в телегу, словно конь, затаскивал ее на середину моста, в десятке метров от парадного входа на заставу. Затем опрокидывал телегу набок, вываливая ее содержимое в бурные воды горной реки, несшей свои воды в сопредельное государство Китай. Вода вскипала, желтела дерьмом, но спустя считанные секунды, вновь была девственно чиста. Звериное дерьмо уносилось вдаль, растворяясь в тысячах кубометров воды. В паре десятков километров ниже по течению, китайский пограничник зачерпывал воду во фляжку и жадно пил, не находя в ее вкусе ничего необычного.


В результате подобной заботы о живности, обитающей на заставе, что несла службу наравне с людьми, кормила солдат мясом и поила молоком, он пропитался животным духом насквозь. До такой степени, что никакие шампуни, мыла и одеколоны, были не в состоянии перебить въевшийся запах. И корчили рожи, и отводили носы в сторону бойцы, стоящие в строю рядом с ним, согласно присвоенным номерам. Даже начальник заставы, зачитывающий график нарядов на день грядущий старался держаться подальше от пахучего бойца. И все вздыхали с облегчением, когда боевой расчет заканчивался и Сайко покидал казарму, оставляя на месте своего недолгого стояния стойкий запах, который не выветривался еще пару часов. Стоявшие рядом с Сайко бойцы, спешили ни улицу. Но вовсе не для того, чтобы проводить Сайко до конюшни и пожелать спокойной ночи. Выскакивали, чтобы проветриться, прогнать прочь въедливый запах свинарника.


Сайко покидал казарму, чтобы вернуться через сутки, в 19.00, специфическим ароматом напоминая всем о своем существовании. Спать вместе со всеми он давно перестал. С тех пор, как Лешка прибыл на заставу, он ни разу не видел ночующего там конюха. Похоже, уже давно, он получил от товарищей, соответствующие разъяснения. После одной ночи в подразделении, принесенное зловоние, пришлось бы выветривать неделями. Ночующим в спальном помещении обеспечена головная боль от вони, пропитавшей все вокруг.


Но Сайко не больно то рвался ночевать в казарму. Сложившееся положение его, выходца из бедной казахской семьи, всю жизнь проведшего в кочевье с лошадьми и баранами, с трудом окончившего школу, вполне устраивало. Он бы вообще не показывался там, если бы не необходимость посещать боевой расчет. Он так бы и просидел на конюшне все 2 года, чтобы, вернувшись на родину, вновь заняться баранами и лошадьми.


В конюшне Сайко очистил от мусора и хлама, одно из помещений. Обустроил, отмыл и очистил от грязи, придал ему жилой вид. Собственными руками смастерил стол и стулья, а также топчан, обитый кошмой. Вдоль одной из стен понаделал полок, куда складывал свои нехитрые богатства. Все, что нужно для жизни, у него было. Здесь он, спал, отдыхал в свободное от чистки конюшни и свинарника время, в перерывах между кормлением скотины.


Кормился он, как и все в солдатской столовой, хотя внутрь не заходил. В назначенное время, конюх подходил к служебному входу в столовую, и повар выдавал ему обед, или ужин. А иногда Сайко просто брал на кухне продукты и готовил себе сам, все в той же каморке, служившей и рабочей мастерской, и спальней. Для этого он приволок найденную на помойке и отремонтированную им плитку.


В ведении Сайко находилось два десятка местных лошадей и с десяток присланных к ним на зимовку с заставы «Каракоз», где не было обогреваемой, зимней конюшни. Но даже при таком обилии лошадей, конные наряды случались не каждый день. Необходимым условием для назначения конного наряда, было то, чтобы все бойцы оказались из первого, кавалерийского отделения. И хотя начальство старалось придерживаться этого принципа, не всегда это удавалось. Если же в наряд заступали бойцы из разных отделений, лошадям давался выходной день.


3.10. Особенности несения пограничной службы


Отправившимся в пеший дозор бойцам, предстояла прогулка длиною в несколько часов. Зимой из-за этого, никто особенно не переживал. Зимой лучше пройтись пешком, так, по крайней мере, не замерзнешь. Гораздо хуже летом, когда на улице невыносимая жара, переться куда-то на своих двоих, за десятки километров.


Помимо дозоров имелись и другие наряды, требующие терпения и выносливости. Самый нудный, что зимой, что летом, часовой заставы. На службу нужно выходить дважды в день, по 4 часа каждый раз, с перерывами между службой в 8 часов. Если у начальства в отношении бойца имелись определенные планы, то перерыв между нарядами мог быть и 4 часа, а время заступления на службу, самое что ни на есть препоганое. К примеру, выйти ночью с 24.00 до 04.00, а затем утром с 08.00 до 12.00.


Это был самый ненавистный наряд. По закону солдатский сон должен равняться в сутки 8 часам. А это значит, что, заступив в этот наряд, боец должен ложиться спать в 21.30 с тем, чтобы, проснувшись в 23.30, готовиться к заступлению на службу. Затем, по возвращении со службы, с 04.30 и до 07.30, он спит еще 3 часа, а затем до 08.00 готовится в наряд. Вернувшись с него в очередной раз, вновь ложится спать с 12.30 и до 15.30. Так по кускам и набираются необходимые 8 часов, после которых болит голова и весь остаток дня, неудержимо клонит в сон. А чтобы боец не свалился, не уснул где-нибудь в уголке, существовал прапорщик Рева с его нескончаемыми, хозяйственными делами.


Но даже если боец заступал часовым по заставе по нормальному графику с положенными промежутками между несением службы, этот наряд никто не любил. Не нравился он и Лешке, нудностью и однообразием. В светлое время суток, боец, произведя заряжание оружия, под присмотром дежурного по заставе, покидал ее пределы и направлялся к ближайшей горе. Именно на нее, поднимаясь вверх шустрой змейкой, пересекая мост, уходит ведущая на заставу дорога. На гребне горы находится шлагбаум, поднимать и опускать который обязанность часового. При этом должен вытягиваться по стойке смирно перед проезжающей мимо машиной. Но прежде обязан позвонить на заставу и доложить дежурному о появлении машины, чтобы тот открыл ведущие на заставу ворота, пропустив ее внутрь.


Взобравшись на гору и поравнявшись со шлагбаумом, боец сворачивал в сторону, где на расстоянии в несколько десятков метров, располагалась сколоченная из досок и выкрашенная в зеленый цвет, наблюдательная будка. В ней находился телефон, а также журнал наблюдений, где часовой отмечал все перемещения, в трех просматриваемых направлениях, людей и машин. Здесь же, приколоченная на стену, красовалась таблица сигнального оповещения, какими ракетами и какие сигналы подавать, если возникнет такая необходимость. Больше в будке не было ничего, если не считать приколоченной доски, которая служила для сидения, а особо наглым и для лежания.


Зимой доска не пользовалась спросом. Когда настолько холодно, что ноги непроизвольно начинают выбивать чечетку, совсем не до сидения, и тем более не до лежания. Двигаться как можно больше, чтобы хоть чуточку согреться, не околеть за долгие 4 часа. И вертеть головой на 360 градусов, чтобы не проглядеть ничего на наблюдаемых направлениях. А когда до окончания службы остается минут 15-20, особое внимание начинает уделяться дороге, ведущей с заставы. И одна лишь мысль крутится в голове, когда же появится долгожданная смена?


Смена неторопливо поднимается в гору, в то время как заключенный в будке боец, скачет внутри, пытаясь согреться, мысленно подгоняя ползущего, как черепаха, сменщика. И вот кислая, от предстоящего 4 часового торчания на холоде рожа, наконец-то приближается к наблюдательной будке. Короткое приветствие и смененный пулей летит вниз, и уже спустя минуту, разрядив автомат, следом за дежурным по заставе, спешит в казарму, где тепло, где его ждет кружка горячего чая, и бутерброд. Попив чаю для сугрева, не тратя слов на болтовню, часовой спешил в спальное помещение, где, наскоро раздевшись, нырял под одеяло, если по графику был положен сон. Ночной часовой заставы, также изрядная мерзость. Долгих 4 часа бродить вдоль забора, либо наматывать бесконечные круги по периметру, таращась в пустоту.


Развлечением было встретить, или проводить на службу, самый тяжелый, особенно зимой наряд, — часовой границы. Это вообще какая-то жуть. Как правило, наряд состоит из трех бойцов, которые выдвигаются под покровом ночи в означенное место, чтобы приступить к охране государственной границы Союза Советских Социалистических Республик. Этот наряд требовал от солдат выносливости, и летом, и зимой. Летом труднее всего было не уснуть. Когда вокруг тепло и тихо, глаза слипаются, пытаясь погрузить человека в сон. На протяжении многочасового сидения, каждый боец, находящийся в персональном капонире, делает все возможное, чтобы не уснуть.


Для молодых солдат, в ходу были страшилки о событиях, в которых принимали участие китайцы. Суть страшных историй в том, что уснувшие наряды пропускали группы вражеских диверсантов, не подняв тревогу. Уснув на службе, они становились первыми жертвами, крадущегося в ночи неприятеля. Вырезав часовых границы, диверсанты также тихо, снимали часового и проникали на заставу. Спустя минуту дежурный заставы и связист, пополняли скорбный список погибших.


Больше нет на заставе бодрствующих людей. Ничто не в силах помешать врагу, проникнуть в спальное помещение, где отдыхают не занятые службой бойцы. Не слышат они острожных, крадущихся шагов, а мгновение спустя им уже не дано вообще когда-нибудь, что-нибудь услышать. Не суждено им более проснуться, вновь увидеть рассвет. Они умирали во сне, один за другим, не успев понять, почему в цветистом сне разлилась беспросветная тьма. Удар шомполом в ухо, и все кончено. А затем незваные гости уходили прочь. И когда над заставой всходило солнце, некому было любоваться переливами его лучей. Застава была безнадежно мертва, ее защитники спали беспробудным сном, пробуждения от которого нет.


Напрасно названивали на заставу из комендатуры, зазря комендант ругал последними словами связистов, ответом ему было гробовое молчание. Когда застава не отвечала и по секретной связи, до тупого служаки, коим являлся типичный комендант, начинало доходить, что случилось что-то страшное. И тогда выезжала на заставу, поднятая по тревоге комендантская рота, назначением которой, было участие во всякого рода непредвиденных ситуациях. По приезду на место, выпадало им хоронить умерших, временно принимать на себя охрану государственной границы.


И жили они там столько времени, сколько требовалось, для того, чтобы укомплектовать солдатами и офицерами, штат заставы. Затем комендантская рота убывала восвояси и жизнь на заставе входила в привычное русло. Хотя теперь она никогда не сможет стать прежней. Долгие годы будут помнить солдаты о ночной трагедии, делая все возможное, и невозможное для того, чтобы подобное, не повторилось впредь. И хотя на заставе, где служил Лешка, подобного кошмара не случалось никогда, но такое бывало в их краях прежде, и память об этом, была еще достаточно свежа.


Чтобы подобного не случилось, каждую ночь, а то и по несколько раз за ночь, офицерами проводились проверки несения службы нарядами. И поэтому бдели, не поддавались на позывы уснуть часовые границы. И поэтому зорко поглядывал по сторонам часовой, наматывающий бесконечные круги по периметру. Встретить проверяющего офицера, доложить обстановку, значит заработать очередной плюс в послужной список. Не дай бог прозевать его выход, не выскочить из темноты с докладом, и тогда неприятностей не избежать. Даже если удастся придумать уважительную причину, наказания не избежать. Ближайшие несколько дней провинившемуся предстоит нести службу часового по заставе, в самое неудобное время, лишающее человека сна, отдающего его в распоряжение прапорщика Ревы. Неугомонного старшины, озабоченного только одним, не дать солдату отдохнуть лишнюю минуту.


И сидят, и пялятся в темноту часовые границы. И не понятно, куда больше, на границу, откуда могут появиться нарушители, или на дорогу к заставе, откуда в любой момент может показаться проверяющий. И неизвестно, что страшнее, пропустить нарушителя, или проверяющего. Но, даже задержав проверяющего как положено, нельзя быть уверенным в том, что остаток ночи пройдет спокойно. Дежурный офицер мог маяться бессонницей, или гореть служебным рвением, и заявиться с проверкой еще раз.


Зимой подобной проблемы вообще не существовало. Хотя и надевали бойцы в наряд изрядное количество теплой одежды, помогало это мало. Теплые штаны — комбинезон с пуговками на груди, заправленный в валенки, пять армейских свитеров и поверх всего тулуп. Венчала всю эту неповоротливую и громоздкую конструкцию зимняя шапка с опущенными ушами. В подобной экипировке, даже самый хилый боец, казался эдаким увальнем, колобком с автоматом на плече.


Получив приказ на охрану государственной границы, пограничный наряд покидал пределы заставы, направляясь к месту несения службы, по возможности медленнее. Выбранный для передвижения темп был настолько медленен, что вздумай какая-нибудь черепаха пробудиться от зимней спячки и потягаться в скорости с пограничным нарядом, она стала бы победителем за явным преимуществом. Расстояние длинною в километр, в летнее время они прошли бы минут за 10, зимой преодолевали его в течение часа. И тому была вполне объяснимая причина. Хоть и крайне медленное, но это движение, а значит и тепло для организма.


Но как бы не замедлял движение ведущий группу старший наряда, километр заканчивался. И вот они, выложенные из камней укрытия, в которых суждено провести ближайшие несколько часов, наблюдая границу. Хотя на дворе была зима, снега не было и в помине. Те же голые скалы, куски рыжей, пожухлой травы. Вдобавок ко всему еще и тишина. Не слышно оглушающего летом шума, от протекающей в десятке метров от укрытия, реки. Река как и прежде несет воды вдаль, но теперь все происходит под толстым слоем льда, заглушающем всякие звуки. Единственное, что есть белого в киргизской зиме, это ледяной панцирь горных рек.


Зимой реки молчат. В застывшем, неподвижном воздухе слышен каждый шорох, падение камня из-под копыт карабкающихся по скалам архаров, с нескрываемым интересом наблюдающих за неуклюжими двуногими существами у подножия горы. На архаров солдаты не обращали внимания. Дикое зверье было вне человеческих законов. Ему позволялось бродить в любом направлении, хоть по десять раз на дню пересекая государственную границу. С архарами еще предстоит серьезный разговор, но это случится позднее, где-то в середине зимы. Когда на заставе закончится мясо, а личный состав нужно будет чем-то кормить. Вот тогда-то отцы-командиры вспомнят о рыжих, любопытных зверюгах, и воздадут им по заслугам. Пока же эти, наглые рыжие бестии бродили на воле, с интересом поглядывая на солдат, размышляя, чем можно поживиться с них. Не углядев ничего, что могло бы вызвать их заинтересовать, они теряли к наряду всякий интерес и вновь продолжали щипать на горных склонах, редкие клочки порыжелой травы.


Прибывший на место наряд, расходился по капонирам, приступая к охране государственной границы. Запаса тепла хватало минут на 30-40. Затем промозглая сырость пробиралась и под тулуп, и под пять свитеров, пробирая до костей. Пребывать в неподвижности и глазеть по сторонам, не было никакой возможности. Чтобы не околеть, каждый согревался по-своему. А способов для этого, было не особенно много. Можно ползать вокруг капонира. Это хоть и согревало, но создавало некоторый шум, и вдобавок терялся необходимый обзор. Можно было, заняться силовыми упражнениями, используя вместо гантелей, снаряженный автомат. Этим можно было убить сразу несколько зайцев. Продолжить наблюдение, согреться и заодно накачать бицепсы. Можно было принять положение лежа и отжиматься от земли, продолжая наблюдение за местностью.


Подобные мытарства продолжались до тех пор, пока старший наряда не подавал сигнал о возвращении. И вновь им предстояла дорога длинною в километр, и продолжительностью в час. У входа на заставу, их уже давно поджидал часовой, которому изрядно надоело наблюдать за их неспешным возвращением. Он за это время успел намотать по заставе не один круг. Короткое приветствие и наряд чуть не бегом мчится к месту разряжания оружия, а затем, ведомый дежурным, спешит на заставу, поскорее сдать оружие и снаряжение. А затем, на кухню, попить горячего чаю, пожевать хлеба с маслом и завалиться на боковую, на законные 8 часов.


И вновь граница пуста, и охраняет ее всего один солдат, часовой заставы. И бродит, как неприкаянный, туда-сюда, в ожидании рассвета, когда можно будет покинуть надоевшие от бесконечного хождения пределы, и забраться в наблюдательную будку, где и просидеть до окончания наряда, наблюдая за бродящими в паре десятков метров, архарами.


Эти горные козлы, летом лишь изредка мелькающие где-нибудь на горной круче, осторожные и пугливые, зимой теряли чувство страха. Они спускались с горных вершин едва ли не к самому подножию и бродили стадами в нескольких десятках метров от заставы. До поры, до времени, их близкое присутствие терпели и не устраивали по отношению к ним карательных акций. Но время шло и отношение к мохнатым соседям, менялось кардинальным образом.


Это только здесь, на пограничной заставе не было снега. Километров за 200 отсюда, там, где располагаются крутые перевалы, которые нужно преодолеть, чтобы попасть из равнинной Киргизии в горную ее часть, можно увидеть совершенно иную картину. Перевалы покрыты толстым слоем снега, который будет лежать до весны, являясь непреодолимым препятствием для машин, дерзнувших зимой, штурмовать горные кручи. Несколько месяцев перевалы будут непроходимы, и если бы не вмешательство снегоуборочной техники районной администрации, снег в горах пролежал бы до лета. Этого нельзя было допустить, иначе помрут с голода, лишенные самого необходимого не только пограничные заставы, но и редкие киргизские селения, расположенные в горной местности.


Вся надежда зимой на «вертушки», но они, за редким исключением, не занимались доставкой продуктов. Они могли забрать с заставы раненого, или очередную партию дембелей, срок службы которых подошел к концу. Машины зимой не ходят, на «вертушки» в плане продуктов рассчитывать не приходилось. Да и вообще зимой на них, не стоило полагаться. Они летают в это время года не чаще одного, двух раз в месяц, остальное время нелетная погода.


Вот тогда-то офицеры, и солдаты, несущие службу на затерянной высоко в Тянь-Шаньских горах заставе, начинали по-другому смотреть на бродящих поблизости, рыжих и рогатых тварей. И однажды утром случалось то, что рано, или поздно, но обязательно должно было произойти. И плевать на кучу законов, что понапридумывали умные головы по данному поводу. Голод не тетка, и поэтому законы пусть отдыхают, впадают на зиму в спячку.


И выходит утром из помещения заставы здешний главный начальник, сжимая в руках пулемет, выискивает глазами ближайшее к заставе стадо архаров. А затем следует длинная пулеметная очередь, в центр пасущегося стада. И разбегается в панике, напуганное грохотом выстрелов, свистом пуль, стадо. Долго еще плюется пулемет им вдогонку свинцовой смертью, внося в рыжее сообщество, еще большее опустошение. В лучшем случае, только половине пожирателей жухлой травы, удавалось подобру-поздорову унести ноги. Но и из числа тех, кому удалось выжить, не всем суждено было дожить до следующей зимы. Кое-кого укусила свинцовая муха, которая будет грызть, и жечь зверя изнутри, пока он не ослабнет, и не протянет ноги. Или не станет жертвой хищника, который легко справится с ослабевшим козлом.


В ущельях у подножия гор бродили волчьи стаи в поисках добычи. Запах свежей крови мог погнать их в горы, хотя обычно они предпочитают искать добычу не так высоко. По вершинам скалистых гор крались, выслеживая козлов снежные барсы, сильные и красивые хищники, оказавшиеся на грани полного исчезновения, и занесенные в красную книгу. А высоко над горами, парили орланы. И хотя со здоровым и взрослым козлом пернатый хищник не справится, совладать с молодым козленком, или раненым козлом, он в состоянии. Лишь малая часть из числа тех, кого зацепила шальная пуля, смогут оправиться и выжить, чтобы следующей зимой, вновь вернуться сюда.


Смертельно раненые звери даже не пытались спасаться бегством. Они просто лежали на залитых кровью склонах горы, слабо подергивая конечностями, бессмысленно таращась в пустоту подернутыми мутной пеленой приближающейся смерти глазами. Они, вкупе с теми, для кого жизнь уже закончилась, должны послужить пищей для солдат и офицеров, а также собак, несущих наравне с людьми, нелегкую службу по охране государственной границы.


Следом за пулеметной очередью, сержанты гурьбой мчались в гору, за мясом. Некоторые туши, несогласные с уготованной им участью, пытались брыкаться, жалобно при этом блея. Но попытки сопротивляться, или разжалобить бойцов, пресекались ударом ножа в горло. И в этом кровавом деле, Лешка превзошел всех. Парень он был деревенский и до армии, перерезал глотку не одной свинье. Что касается более мелкой, такой как кролики, или куры живности, ее он истребил немерено.


Завершив дело, сержанты перетаскивали окровавленные туши на заставу, где они сортировались и разделывались. Лучшие куски на кухню, в распоряжении повара. Требуха и мясо, что похуже, на питомник, на корм собакам, несшим службу на заставе. Их служба была бессрочной и на их собачьем веку, поменялось не одно солдатское поколение. А сколько их еще будет впереди, одному собачьему богу известно. То, что не было нужно ни на солдатской кухне, ни на собачьей, в срочном порядке доставлялось в котельную, для немедленного уничтожения. И бросались останки рыжих тварей в печь, где они превращались в пепел, скрывая следы преступления.


Добытого мяса хватало на месяц-другой, затем история повторялась вновь и так до тех пор, пока перевалы не открывались, не становились проходимыми для машин, что привезут на заставу необходимые припасы, мясо и иные продукты.


Чтобы хоть как-то разнообразить меню бойцов, погрязших в козлятине в зимнее время, находили смерть и несколько свиней. А свинья, это не просто мясо, но также и сало, без которого не могла существовать солдатская братия. Зимой сало являлось главным украшением солдатского стола. Закончившееся сало служило сигналом начальству, что пора прирезать, или пристрелить, очередного его носителя.


Насчет кормежки на заставе был полный порядок. Она не шла ни в какое сравнение с тем, чем потчевали солдат в отряде. Прижившись на заставе, Лешка порой поражался тому, как он находил в свое время питание в отрядной столовой, сносным. С тех пор, как он начал служить на заставе, ему доводилось несколько раз спускаться с гор в отряд. Его попытки отобедать в солдатской столовой, заканчивались провалом. Повторных попыток он более не предпринимал. Питался Лешка, как и другие солдаты, прибывшие с застав, отвыкшие от отрядного убожества, исключительно в гарнизонном кафе. Где не было столь любимых Халявиным пельменей, да и сало встречалось не часто, но зато в изобилии было печенья, газированных напитков, соков и колбасы.


Командировка в отряд заканчивалась, и Лешка вновь оказывался на заставе, среди сала и разных разносолов, на которые были большие мастера заставские повара, Давиденко и Матвеев. Такому различию в кормлении защитников советской родины, было свое объяснение. Одно дело отряд, где нужно накормить несколько сотен солдат и уйму офицеров и прапорщиков. И совсем другое дело застава, где два десятка солдат, да плюс 5 офицеров и прапорщиков. Но главное различие было в другом. Хотя в приготовлении блюд участвовали одни и те же продукты, казалось бы, все должно быть одинаковым, на деле все обстояло иначе. В отряде существовали две столовые, для солдат и для офицеров. Все, что получше, шло на откорм офицеров, что похуже, на прокорм солдат. Соответственно и готовили, одним с душой, боясь взбучки, другим абы как, все равно сожрут. Ну, а кого не устраивает солдатская еда, добро пожаловать в «Тополек», кафе, где можно всегда перехватить что-нибудь по своему желанию.


Но не всем было разрешено посещать подобное заведение. Вернее всем, за исключением небольшой, самой бесправной части солдат. Тем, кто пребывал в карантине, или еще не окончил учебку, посещать гарнизонное кафе запрещалось категорически. Для нарушивших запрет, существовала целая система наказаний. Чтобы офицерам легко было вычислить нарушителей из общей солдатской массы, одевали молодых солдат, не закончивших обучение, отлично от других. Если часть в холодное время года разгуливала в «ПШ», то учебка продолжала ходить в камуфляже. Летом, когда все ходили в камуфляже, учебка в «ПШ», или в «ХБ». Одного взгляда на отоваривающегося в кафе солдата, было достаточно для того, чтобы определить нарушителя заведенного в части порядка.


Помимо запрета на посещение кафе, не положены им были и увольнения в город. Когда вся часть, за исключением наказанных и назначенных в наряд, готовились к увольнительной в город, учебка жила по расписанию. Разве что в эти дни занятий было поменьше, а отдыха побольше, только и всего. Рвануть в самоход, даже при наличии такой возможности, было полнейшим безумием. Первый же патруль отловит смельчака, даже не задаваясь вопросом, есть ли у него увольнительная. Ибо ответ был заранее известен, одного взгляда, на форму задержанного было достаточно для ответа.


За шесть месяцев учебы в сержантской школе Лешке так и не удалось побывать в городе. Их выпустили в город, когда осточертевшая учебка осталась позади. В тот день, стоя в бытовке перед расположенными во всю стену зеркалами, он с гордостью поглядывал на свое отражение, с блистающими на погонах, сержантскими лычками. Их выпустили в город в награду за сданные экзамены и в ознаменовании нового периода в армейской службе.


Город Пржевальск не оправдал Лешкиных ожиданий. Так себе, даже и не город по большому счету, большая деревня. Десяток кирпичных пятиэтажек, множество домой индивидуальной застройки. Одна большая площадь в центре, с почтой, видеосалоном, парой кафе да небольшим, по-восточному шумным базаром. Лешка посидел в закусочной, с удовольствием полакомился лагманом. Блюдом, которое прежде пробовать не доводилось, тем более шикарным, после скудных солдатских харчей. Плотно покушав, окинув оценивающим взглядом площадь, решительно направился в видеосалон, где просмотрел несколько фильмов подряд. Чтобы убить время, которого до конца увольнительной, было более чем предостаточно.


Проголодавшись за просмотром видеопродукции, Лешка направился в кафе, последнюю из достопримечательностей на центральной городской площади. В кафе он прекрасно провел полчаса, в обществе сочных мантов, и ароматного местного напитка. Название напитка он так и не запомнил. Даже повторить название он был не в состоянии, из-за его сложности для русского языка.


Покончив с трапезой, без особого интереса прогулялся вдоль торговых рядов местного базара, где торговли всякой всячиной. Возле выхода, его внимание привлек книжный лоток с пожилым киргизом, где, после некоторого колебания, выбрал пару книг, показавшихся интересными.


В сержантской школе с чтением было плохо. Не было иного чтива, кроме устава караульной службы, да немногочисленных газет в ленинской комнате, выдержки из которых зачитывал замполит, во время политзанятий. В части имелась библиотека, но вход туда Лешке и прочим салагам был заказан. В библиотеку Халявин не ходил из-за школы младших командиров, не записался и по окончанию учебы, до отправки на заставу оставались считанные дни. Они ожидали колонну с грузами, сопровождать которую и будут.


Книжки и впрямь оказались интересными, и доставили немало приятных часов не только Лешке, но и многим бойцам с заставы, тем, кто испытывал тягу к подобного рода времяпрепровождению. По большому счету, кроме как читать, на заставе делать нечего, особенно во время выходных. Был, конечно, телевизор, но он показывал один-единственный канал. Имелся и магнитофон, включать который разрешалось на пару часов в сутки, в строго отведенное для этих целей, время.


Была на заставе и библиотека, если можно таковой назвать небольшую 2 на 3 метра комнатенку, забранную у входа металлической решеткой, с рядами полок вдоль стен, на которых ожидали своего читателя несколько сотен книг. Имелся даже вечно сонный библиотекарь, которого если и можно было застать бодрствующим, то только после обеда. Подходить к нему раньше было бесполезно, так как библиотекарь, он же повар, ефрейтор Давиденко, вел преимущественно ночной образ жизни, отсыпаясь днем. И хоть выбор чтива на заставе был не особенно велик, но Лешке хватило на целых два года, тем более. Если учесть, что времени для чтения было не так уж много.


Два года пролетели, словно один день. И хотя в начале они казались вечностью, но вечность миновала, оставив в памяти массу воспоминаний. Хотя встречались среди них и неприятные, но плохое забывается, а все хорошее, остается в памяти навсегда.


В отпуск Лешка так и не съездил. Да и не рвался он домой. Если бы и предоставило начальство подобную возможность, он бы без тени сомнения, уступил отпуск кому-нибудь из сослуживцев. Ему все равно не к кому ехать. В родном Шишигино, никого не осталось. Родители умерли, дед с бабкой также отошли в мир иной. Любимая девушка укатила в столицу с московским чиновником, старым, толстым и лысым бабником, и с тех пор о ней не было никаких известий. Даже ее родители не знали, что с ней, жива ли она и вообще прибыла ли в столицу. Или, быть может, была высажена где-то по дороге из поезда столичным чиновником. Выброшена, как красивая, но надоевшая игрушка. Быть может, живет сейчас в каком-нибудь зачуханном придорожном городишке, влача убогое существование, не смея вернуться домой и показаться на глаза родителям, коих ославила отъездом на всю округу.


Друзей в Шишигино также не осталось. Те, что посмышленее, учатся в городе, в институте, променяв армию на жизнь студента, одним махом убив сразу двух зайцев. И служить идти не нужно, и высшее образование с престижной специальностью в кармане. Ребята попроще, кому не удалось поступить в институт, как и Лешка, тянут армейскую лямку, где-то на необъятных просторах советской родины.


3.11. Московская проверка


Отпуска Халявин так и не получил, как не получил его вообще никто, за два года на заставе. Это в отряде, с его многолюдьем, отпуск был обыденным явлением и случался в солдатской жизни, как минимум один раз. На заставе все обстояло несколько иначе. 20 человек, это не 500 и не 1000. Каждый боец на счету. На заставах отпуска были большой редкостью и давались они за большие заслуги. Даже поимка нарушителей границы, не была достаточным основанием для того, чтобы всерьез рассчитывать на отпуск. В этом Халявин убедился лично.


Чтобы заслужить отпуск, нужно совершить нечто покруче, желательно при наличии множества свидетелей, из числа какой-нибудь высокой комиссии. И уж тогда начальству придется отправить отличившегося бойца в отпуск. Лишь однажды на Лешкиной памяти, уехал с заставы боец в отпуск, причем им оказался человек, от которого мало кто ожидал особых отличий. Отличился местный изгой, конюх Сайко, общение которого с миром людей, по ранее приведенным причинам было весьма ограничено.


Случилось следующее. Летом на заставу нагрянула комиссия из столицы, проверить, как осуществляется охрана государственной границы, на заданном направлении. Итогом закулисных переговоров и интриг, когда каждый начальник заставы, пытался свалить на другого встречу столичных гостей, было принятие решения провести комплексную проверку, на пограничной заставе «Узенгегуш», самой новой в плане постройки и наиболее комфортной, для проживания и несения службы, по сравнению с прочими.


Не везти же столичных гостей на заставу «Каракоз», находящуюся на левом фланге. При одном ее виде, высокая комиссия заскучает и начнет собираться в обратную дорогу. Застава размещена в палатках. Жилище солдат, кухня, офицерские апартаменты, связь, склады и прочие хозяйственные помещения, были палатками различного калибра с печурками, установленными внутри по мере надобности. А это осенью и весной постоянная сырость, летом жара и сквозняки. Зимой тепло только тем, кому посчастливилось занять место поближе к печке. Показывать подобную убогость столичной комиссии, было бы верхом абсурда.


Не многим лучше «Каракоза», выглядела и застава «Безымянная», чьи владения располагались на правом фланге. Иного названия из-за своего убожества, она и не заслуживала. Личный состав располагался в длинном и сыром одноэтажном строении, некогда бывшем конюшней, переделанной под жилье. Напротив жилого корпуса располагался еще один длинный сарай, в котором располагались склады, технические службы и конюшня. В довершении ко всему построенная гораздо позже котельная, обогревающая эти унылые и однообразные строения.


Застава была очень старой и стояла здесь с зарождения советской власти, а может и раньше. Эти бараки и в лучшие времена не мечтали о том, что когда-нибудь станут носить гордое звание пограничной заставы. В лучшие свои годы, это была огромная конюшня на несколько сот голов, которую держал местный богатей, занимающийся разведением племенных лошадей. Революция и случившаяся затем гражданская война, попутали ему все планы. Новая власть, нарушившая вековой уклад жизни в этих пустынных местах, посягнувшая на богатство местного конезаводчика, не пришлась ему по вкусу. И появился в здешних краях очередной противник советской власти. И заметался средь Тянь-Шаньских гор, очередной курбаши с отрядом верных людей. На прекрасных племенных лошадях, вооруженные до зубов, они вырезали немногочисленные красноармейские гарнизоны, разбросанные по редким горным деревушкам.


Удаленность от обжитых мест, горная местность и незнание тайных троп, делало для советской власти войну с басмачеством делом весьма непростым, хотя доставали они ее изрядно. Искоренение басмачества в регионе потребовало от молодой советской республики, нечеловеческих усилий, растянувшись по времени на долгие годы. Последняя банда в здешних краях была уничтожена в 1933 году, и с басмачеством было официально покончено. Как все обстояло на самом деле, никто не знал. Сколько их, непримиримых, ушло за кордон, сколько потом вернулось обратно с далеко не мирными целями. Сколько погибло пограничников в стычках с ними, об этом официальные источники, умалчивали.


Кто знает, быть может в прошлом, на том самом месте, где сейчас мирно жуют овес заставские кони, стояли кони басмачей, а там, где спят на двухъярусных кроватях солдаты, когда-то дрыхли прямо на полу, положив под голову седло, бородатые басмачи.


С тех пор здесь мало, что изменилось. То, что отвалилось от времени, приделано на место. Все аккуратно окрашено и заштукатурено, внутри, и снаружи. Но, несмотря на постоянное обновление покраски и побелки, застава «Безымянная», все равно выглядела убого. И не шла ни в какое сравнение с построенной сравнительно недавно, пограничной заставой «Узенгегуш».


Желание не ударить в грязь лицом, и заставило отрядное начальство, отправить столичную комиссию на заставу «Узенгегуш», хотя она не считалась передовой, в плане боевой и политической подготовки. В этом плане пальму первенства держал «Каракоз». Но начальство предпочло закрыть на это глаза, ради сохранения престижа.


Комиссия начала проверку в полную мощь, обеспечив заставе веселую жизнь на целую неделю. Наряды тащили службу, как проклятые. Тому, кому по службе положено было стоять, даже и мысли не допускал о том, чтоб присесть. Кому положено было идти, и не помышлял о том, чтобы остановиться. Кому положено было лежать, и не мыслил о смене позиции, благо на дворе было лето и не приходилось бороться с пронизывающим тело, холодом.


Главнейшим этапом являлась проверка тревожной группы. Для этих целей был запущен учебный нарушитель, которого должна обнаружить и задержать, выехавшая по тревоге, поисковая группа. Лешка, будучи часовым заставы, в состав поисковой группы не попал, но все случилось на его глазах. Из ворот заставы выехал принадлежавший комиссии «УАЗ». Халявин пулей слетал к шлагбауму, проводив его, как положено. Затем вернулся в будку, продолжив созерцание окрестностей. Где-то через час обнаружился «уазик» с московскими номерами, движущийся в обратном направлении. Краткий доклад на заставу, пробежка к шлагбауму, и возвращение в будку.


Едва Халявин перевел дух после очередной пробежки, как на плац перед заставой, высыпали бойцы в полном боевом снаряжении, выстраиваясь в ряд. Минутой позже в строй стали и примчавшиеся с питомника собаководы, с подопечными. После краткого инструктажа, они споро грузились на «ГАЗ-66». Конца погрузки Лешка не видел, потому, как, чертыхаясь, во весь опор мчался к шлагбауму, чтобы встретить отправившуюся на поиск учебного нарушителя, поисковую группу. От того, насколько удачно они сработают, какую оценку получат от столичной комиссии, зависело многое, и в первую очередь, будущее заставы. Если оценка будет положительной, то и отношение вышестоящего начальства будет соответствующим. В случае получения неудовлетворительной отметки, о последствиях лучше не думать. Никто не в состоянии предугадать всех неприятностей, что посыплются на их головы в случае провала.


Машина с поисковой группой, вздымая тучи пыли, промчалась мимо Лешки, застывшего истуканом возле шлагбаума. Следом пролетел «УАЗ» с московскими номерами, с сытыми, холеными мордами проверяющих внутри, среди которых имелся даже генерал, начальник комиссии.


Миновав мосты, что обозревались из будки часового, машины умчались дальше. Где-то вдали, учебный нарушитель отметил начало движения, воткнув в землю флажок. Оттуда и начнется преследование нарушителя, от поимки которого, зависело многое.


Халявин знал, где скрывается нарушитель. От него не мог укрыться одинокий путник, столь неуместный в здешних краях, спешащий к ближайшему от наблюдательного пункта мосту. Оглядевшись, неизвестный проворно нырнул под мост, где и затаился.


Лешка тотчас же позвонил на заставу с докладом. Хотелось сообщить своим, где скрывается проверяющий, которого им надлежало поймать. Он сделал попытку, хотя был уверен, что ничего не выйдет. Слишком легко бы все получилось. Сопровождали столичного генерала отнюдь не полные кретины, чтобы сморозить подобную глупость. Надо быть очень наивным, чтобы всерьез рассчитывать на то, что часовой заснет на посту, и не заметит подозрительного типа. К тому же облаченного в специальный костюм, предназначенный для общения с собаками, которые всегда настроены агрессивно по отношению к чужаку. Если же звонка на заставу не последует, можно давать отбой поисковой группе. Сон на посту, это ЧП такого масштаба, отмыться после которого, будет невозможно. Последующие годы погрязнут в бесконечных проверках и комиссиях, при которых нормальная жизнь на заставе, будет в принципе невозможна.


И поэтому Халявин, отличник боевой и политической подготовки, награжденный знаками «Отличник ПВ» 2 степени, «Старший пограннаряда», «2 класс», в звании старший сержант, занял место на наблюдательном пункте, чего уже давно не делал, заступая в наряд дежурным по заставе, или старшим дозора. Капитан Бурдин надеялся на толкового сержанта, и Лешка оправдал надежды. Доклад о нарушителе последовал незамедлительно, как только тот показался из-за поворота скалы, по дороге к первому из двух наблюдаемых мостов.


Предупредить своих о нарушителе Халявин не смог, как и предполагал. На связи дежурил один из проверяющих, которому он и доложил о неизвестном, показавшемся в поле видимости. Спустя несколько минут, Халявин доложил тому же человеку о том, что нарушитель скрылся под мостом. После этого и прозвучал сигнал тревоги, который послужил началом, завершающего этапа проверки. Человек из комиссии и дальше продолжал дежурить на связи, в чем Лешка убедился, когда спустя час доложил на заставу, что он наблюдает идущую по следу нарушителя, поисковую группу.


След взят, и они движутся в верном направлении, а это уже хорошо. Прекрасно вдвойне, что для успешного продвижения по следу, даже собаки не потребовалось. Ибо в приближающейся к Халявину процессии, голову колонны возглавляли не они. Хваленые заставские нюхачи и следопыты, держали в гонке 2-3 места. Впереди всех мчался огромными прыжками конюх Сайко, невесть как оказавшийся в составе поисковой группы.


Чуял ли он след по запаху, как собака, или его гнало вперед неведомое внутреннее чутье, неизвестно. Как бы то ни было, а поисковую группу вел именно Сайко, собакам отводилась лишь роль статистов. Их от конюха отделяло не менее десятка метров, в то время как они оторвались от основной группы, на добрую сотню. И если собаки иногда опускали морды к земле, принюхиваясь, словно опасаясь потерять след, Сайко не отвлекался на подобные мелочи. Он продолжал мчаться вперед, будто и не было на нем понавешано всего, от чего у товарищей, отставших на добрую сотню метров, повываливались языки.


Сайко не обращал внимания на подобные мелочи, он мчался вперед, не чувствуя усталости. Халявину оставалось лишь гадать, тормознет ли конюх у моста, или, не сбавляя скорости, промчится по нему к заставе. В этом случае он выиграет забег, а нарушителя найдут отставшие собаки. Тогда им заслуженная честь и хвала, а чемпиону по бегу-конюху, насмешки до самого дембеля.


Но, неспроста Сайко развил такую скорость. И если внутреннее чутье уверенно гнало его вперед, то оно должно и отправить под опоры моста. Так все и случилось. Не снижая скорости, Сайко кубарем скатился под мост и спустя секунду, вытащил оттуда за шиворот отчаянно упирающегося, молотящего руками и ногами воздух, облаченного в дресскостюм, человека. Несмотря на отчаянное сопротивление, здоровенный конюх без труда вытащил его на дорогу и швырнул в придорожную пыль, тыкая здоровым кулачищем в спину всякий раз, когда тот предпринимал попытку подняться. И не отчаянные вопли, не отборный русский мат, сыпавшийся на голову рассвирепевшего конюха, не могли остудить его пыл.


Так и провалялся он в дорожной пыли, хватая ртом горячий воздух, пока не добежала до него, вконец запыхавшаяся поисковая группа. Темп их бега на последней сотне метров изрядно замедлился при виде того, как конюх Сайко, выбивает дурь из заезжего полковника, не давая тому стать на четвереньки. При этом лицо Сайко было таким свирепым и злым, что даже собаки, наконец-то узревшие нарушителя, облаченного в любимый для покусания костюм, в которого они бы с удовольствием вцепились при других обстоятельствах, не решались приблизиться. Они уселись в нескольких метрах от валяющегося в пыли проверяющего. Высунув языки, тяжело вздымая бока, они с интересом разглядывали корчащегося в пыли и вопящего дурным голосом, человека. Видя, какими увесистыми тумаками награждает его Сайко, приблизиться поближе они не решались, чтобы не схлопотать промеж ушей, хотя им чертовски хотелось куснуть это дергающееся и визжащее существо.


Подоспевшая спустя несколько минут поисковая группа, возглавляемая начальником заставы, спасла поверженного полковника от дальнейших побоев и унижений, хотя капитану Бурдину, стоило некоторого труда остановить вошедшего в раж бойца. Сайко в пылу погони напрочь позабыл о том, что перед ним нарушитель учебный, а поэтому волтузил его от души, приняв за настоящую вражину. Быть может в автономном существовании на конюшне, он и не подозревал о присутствии на заставе комиссии из Москвы, а если и знал, то не предполагал, что ловить будут одного из проверяющих.


За те несколько дней, что комиссия провела на заставе с проверкой, Сайко вообще в казарме не появлялся. Он даже был освобожден начальником заставы на это время от посещения боевого расчета. Не хотелось на общем приличном фоне, явить высоким гостям, столь благоухающую персону. И хоть мундир Сайко был чист и опрятен, белоснежно подшит, поскольку одевался крайне редко, пропитавший конюха специфический аромат был настолько силен, что сводил на нет все усилия, сравняться с остальными бойцами. Чтобы не портить общую картину, Сайко был освобожден от боевого расчета.


Теперь опального конюха, увидеть в казарме было невозможно, хотя и раньше, он не особенно баловал ее вниманием, предпочитая проводить время в конюшне. С утра он наводил порядок на вверенной ему территории, вывозил навоз и свинячье дерьмо, в специально отведенное для этих целей, место. А находилось оно за территорией заставы, метрах в 50 от сенника, где хранились зимой запасы сена, летом пустовавшего. Это создавало конюху лишние затруднения, но как доходчиво объяснили командиры, с этим он должен смириться, пока на заставе проверка. Уберутся высокие гости восвояси, и он может вновь безбоязненно удобрять реку, несущую воды в сопредельное государство Китай, широким спектром отходов жизнедеятельности животных, вверенных ему на попечение.


Утром, он первым делом выгонял из конюшни лошадей, не назначенных в наряд, чтобы они паслись на воле, неподалеку от заставы. Им разминка, и экономия овса, да и ему меньше хлопот. В течении дня в конюшне чистота и благодать, и даже самому придирчивому из числа проверяющих, не к чему придраться. Выгнав лошадей Сайко, оставлял лишь заслуженного ветерана по кличке Бросок, коня изрядно потрудившегося на благо Отечества, оставленному доживать на заставе свой век на заслуженном пенсионе. Остались в прошлом у бравого коня дальние походы, подкравшаяся старость перевела его в разряд нестроевых. Но он еще мог кое на что сгодиться, исправно таская нагруженную навозом и дерьмом тележку, на свалку и обратно. Когда конюшня, свинарник и коровник сверкали чистотой, Бросок отпускался на вольные хлеба. Опустив голову к земле, словно принюхиваясь, он потихоньку трусил в сторону, где пасся лошадиный табун.


Сайко обошелся бы и без него. Не было у конюха желания постоянно запрягать в тележку, а потом выпрягать из нее заслуженного ветерана. Но на этом настояли отцы-командиры и все дело в этой дурацкой проверке. Для него было гораздо проще самому впрячься в телегу, слегка поднатужиться и отволочь ее хоть в реку, хоть на свалку, хоть черту на рога. Но, чтобы показать, что на заставе все так, как и должно быть по инструкции, он запрягал лошаденку в груженную дерьмом телегу и выезжал на свалку. Но и здесь Сайко не мог удержаться от того, чтобы не подсобить ветерану. И если уж он не мог впрячься вместо него, то никто не мог ему запретить немного помочь коняге, подталкивая телегу сзади. Поскольку Сайко был парнем здоровым, лошади оставалось только торопливо перебирать ногами, чтобы поспевать за телегой, напирающей сзади усилиями конюха. И если при движении на свалку они двигались нормальным шагом, все-таки телега была полна дерьма, то обратно, они почти бежали, так как ничто не препятствовало давлению, оказываемому конюхом на телегу.


Во время московской проверки, общение Сайко с окружающим миром, ограничивалось посещением столовой с черного хода, где он получал отходы для свиней, консервы для себя и последние известия происходящего на заставе из уст повара. И то ли повар вовремя не предупредил его о нарушителе, то ли Сайко в пылу погони напрочь забыл о том, что враг не настоящий, но случилось то, что случилось. Начальнику заставы стоило немалых усилий, отбить полковника из рук разбушевавшегося конюха.


Наверняка у столичного гостя после подобного инцидента, пропало всякое желание впредь добровольно вызываться на роль нарушителя. Теперь он наверняка найдет сто причин, чтобы отказаться от возможного повторения столь унизительных для него событий. Над ним, не скрываясь, потешались солдаты инспектируемой заставы, глядя на то, как он отгребает тумаков от их товарища, глотает песок, корчась в пыли у его ног. Даже в глазах уставившихся на него собак, мерещился смех. Казалось, пройдет еще миг, и оскаленные собачьи морды, расползутся в довольной ухмылке, а из пасти послышится смех. Над ним потешались, показывая пальцами и члены комиссии, во главе с генералом, которому он, ничтожным барахтаньем в пыли, доставил несколько приятных минут.


Генерал со свитой появился у шлагбаума на горе примерно через полчаса после того, как с заставы выехала тревожная группа, чтобы лично наблюдать задержание нарушителя, если таковое случится вообще. Задержание действительно случилось, да еще какое. Генерал смеялся до слез, над копошащимся в пыли полковником, тщетно силившимся стать на четвереньки, с каждой попыткой вновь тыкаясь мордой в пыль. Зрелище было комичным, особенно если учесть, что полковника в генеральской свите недолюбливали, за скверный характер. Смех несущийся от шлагбаума, был настолько громок, что его слышал даже Лешка, умирающий от смеха в наблюдательной будке, разглядывая картину в мельчайший деталях, через мощный армейский бинокль. Возможно, его отголоски доносились и до распластавшегося в пыли полковника, еще более сатанеющего от этих звуков.


Когда ему все-таки удалось принять вертикальное положение, он не смог сказать и слова ни начальнику заставы, ни конюху. Злоба переполняла его, застревала комом в горле, прорываясь наружу булькающими звуками, в которых не было и намека на живую речь. Бешено вращая глазами, столичный полковник запрыгнул в кабину ГАЗ-66.


Мгновение спустя все пришло в движение. Генерал со свитой спускался на заставу с горы. К шлагбауму во весь опор мчался Халявин, чтобы встретить победителей и посмотреть на рожу опозоренного полковника в кабине. ГАЗ-66 с бойцами карабкался в гору, по направлению к заставе, где произойдет разборка задержания, по результатам которого и будет выставлена итоговая оценка заставе в целом, и всему отряду в частности.


Как узнал часом позже сменившийся с наряда сержант Халявин, застава проверку сдала на отлично, остались небольшие детали, которые улаживались за праздничным столом. Еще с утра, пара выделенных специально для этой цели солдат, навела порядок на месте будущего банкета, очистив его от следов банкета прошлого. Они же накололи дров для шашлыка, притащили все необходимое, чтобы не пришлось прерывать мероприятие из-за какой-нибудь досадной мелочи.


Сразу же после получения заставой отличной отметки, столичные гости, комендант, начальник заставы с замами, а также отрядное начальство, дружной гурьбой направились к месту проведения банкета. Где их поджидало нарезанное и насаженное на шампуры мясо, поджариваемое на угольях прапорщиком Ревой, и огромное количество водки, охлаждаемой в тазах с водой.


До полуночи веселился, облаченный в погоны со звездами люд. В ходе совместного застолья были сглажены последние шероховатости. Даже опозоренный полковник всех простил, неоднократно изъявляя желание лично обнять и поблагодарить за службу, пленившего его конюха. Перейти от слов к делу помешали присутствующие на банкете офицеры, едва ли не насильно удерживая его на месте.


Геройский поступок конюха не мог остаться без награды. Тем более что Сайко сработал и за себя, и за ту собаку, которая должна быть впереди. Генерал был уверен, пока на заставе служат подобные уникумы, за границы советского государства можно не беспокоиться. Высочайшим указанием было велено отправить выдающегося бойца в отпуск, сроком на 10 дней, плюс дорога.


Утром, опохмелившись и перекусив, столичная комиссия погрузилась в «УАЗ» и отбыла с заставы, в сопровождении коменданта и отрядного начальства, по направлению к г. Пржевальску, для окончательного подведения итогов комплексной проверки и отбытия в очередной, намеченный для инспекции, отряд.


Следом за комиссией засобирался и вскоре отбыл в отпуск конюх Сайко, чтобы провести десяток дней, в родных казахстанских степях.


3.12. Хобби пограничников


И вновь потекла на заставе привычная, размеренная жизнь. Комиссии подобного уровня, заставу больше не посещали, а, следовательно, не было у бойцов шанса отличиться, чтобы заслужить отпуск. Много позже побывал на заставе один генерал, но он там лишь ночевал, имея дела с заставой «Каракоз», которая не соответствовала проживанию там, столь высоких чинов. Генерал вел там дела, а вечером возвращался на «Узенгегуш», поужинать и отдохнуть.


Однажды генерал изъявил желание осмотреть приютившую его на время заставу, и капитан Бурдин организовал экскурсию, знакомя высокого гостя с достопримечательностями. Визит в дизельную едва не стал в генеральской карьере последним посещением чего-либо вообще. Дело в том, что там нес службу вечный дневной дизелист Ерлан, казах по национальности. В отличие от Сайко, данный представитель казахского народа, роста был 1,5 метра и веса килограммов 40, эдакий мальчиш-плохиш. Был он спокоен, как удав, и флегматичен до одури. К тому же имел одну интересную привычку, о которой была осведомлена вся застава, за исключением офицеров. Если бы они догадывались, чем занимается Ерлан во время несения службы, они бы не повели генерала на экскурсию в дизельную, а если бы и повели, то окружным путем, через котельную.


Было у Ерлана любимое занятие, которому он предавался неторопливо и основательно все 12 часов службы. Была у него одна слабость, он очень любил метать топор. Но где им особенно раскидаешься, особенно в помещении, напичканном громоздкими, громыхающими дизелями. Он нашел выход из положения. Напротив входа установил стул, на котором и восседал. В руках топор, которым долго и основательно целился в намеченный дверной фрагмент. Затем бросок и точное попадание в цель. С минуту, полюбовавшись попаданием, Ерлан поднимался с места, и не спеша, шел выдергивать, прочно укоренившийся в дереве топор. Выдернув его, также неторопливо возвращался к стулу, где вновь замирал в неподвижности, тщательно прицеливаясь для очередного броска.


Генерал, вместе с начальником заставы принял на грудь грамм 250 водки. Наверное, именно принятие горячительного, и стало побудительной причиной, что сподвигла генерала на посещение производственных помещений заставы. Эти же граммы, спасли Ерлана от наказания, поскольку после принятия оных, генерал был настроен весьма благодушно и миролюбиво. Даже на топор, пролетевший над его головой, отреагировал не совсем адекватно. Прикрыл дверь, не говоря ни слова, развернулся, и сопровождаемый взглядами оцепеневших от неожиданности офицеров, направился к столу с угощением, продолжать праздник, прерванный ради генеральской прихоти. Ничто не успело остыть, поскольку прогулка заняла всего пару минут. В плане экскурсии, дизельная значилась под номером один, как ближайший к месту застолья, объект. Остальные номера экскурсии отпали сами собой, так что прапорщику Реве, оставшемуся охранять съедаемое и выпиваемое добро от дикого зверя и вездесущей солдатни, скучать в одиночестве пришлось не долго. К его огромному удивлению, шумная и говорливая компания вернулась неожиданно быстро, странно молчаливая и понурая, кроме, самого генерала. Но вскоре водка прогнала угрюмость с их лиц, и вскоре за столом была прежняя шумная компания, говорящая на повышенных тонах, в стремлении перекричать собеседника.


Генерал уехал и история с пролетевшим над головой топором, осталась в прошлом. Лично для Ерлана она не имела последствий, кроме воспитательной беседы в кабинете начальника, закончившейся конфискацией у дизелиста всего, что могло быть использовано в метательных целях.


Почти у каждого бойца на заставе имелось хобби. У кого-то метание топора, у кого изготовление мумия, выделка рогов архаров, которых было полно в горах, и из них получались отличные сувениры. После конфискации метательных орудий, Ерлан увлекся изготовлением сувениров из рогов. Данное увлечение требовало времени, терпения, умения работать с едкими веществами. И, в первую очередь, для этого необходимо наличие рогов, без которых умения и навыки, ничего не стоили. Нужны рога, но где их взять вечному дневному дизелисту, который все светлое время суток проводит в дизельной.


Конюх Сайко тоже имел хобби, и испытывал потребность в необходимом сырье. Сайко не занимался рогами. Запах постоянно окружающий его, наводил на мысль о том, что и хобби должно быть таким же грязным, и вонючим. Оно таковым и было, на взгляд Лешки. Сайко занимался изготовлением мумия, столь ценимого на гражданке лекарства, которое разливал в пузырьки различных калибров, собранные на помойке. Поскольку настоящее мумие трудно отыскать в природе, особенно в местах, где на протяжении долгих лет живут люди, приходилось довольствоваться полуфабрикатом, который нуждался в дальнейшей переработке. Благо подобного сырья, лет десять назад было обнаружено целое месторождение. Но даже туда, не так-то просто было попасть.


Найдено оно было случайно, лет 10 назад, а может больше, одним из ценителей природы, любившим в свободное время обследовать горы. Находилось это потайное место километрах в пяти от заставы, если идти по узкой расселине между гор, в сторону китайской границы. Собственно и сама граница была видна с потайного места. Оттуда до ближайших китайских гор лишь небольшая, ничейная долина, по центру которой и проходила незримая граница. Ни советские пограничники, ни китайские, туда нарядов не выставляли, находя для охраны более уязвимые участки. Если там и можно было предположить чье-либо присутствие, то только браконьера, корнекопателя, или золотоискателя, коих регулярно отлавливали обе стороны. Первый человек, побывавший в той пещере, и был тот самый любознательный пограничник.


При ближайшем рассмотрении, сокровищница бесценного природного сырья представляла собой ничем не примечательную расселину, трещину в горе. В самом начале и где-то на протяжении 7-8 метров, она была настолько узка, что передвигаться можно было только боком. Преодолев узкое пространство, человек оказывался в просторной пещере, длинной в два десятка метров и с десяток шириной. Пещера, как пещера, если бы не одно существенное различие. Халявину приходилось раньше посещать пещеры, поэтому он сразу уловил отличие. В обычной пещере, под ногами скалистый грунт и ничего более.


В этой пещере дно, конечно же, было и наверняка такое же скалистое, как и в других местах. Но только попавший сюда человек, этого не чувствовал. Основание под ногами было мягким и податливым. Ощущение, словно идешь по болотным кочкам, которые мягко пружинят под ногами, предательски желая столкнуть человека в трясину.


Но здесь не было ни трясины, ни кочек. Вообще ничего, кроме толстого, в метр высотой, слоя мышиного помета, плотным ковром устлавшего дно пещеры. Лешка уже успел познакомиться с этими мышами, даже пленил одну и доставил на заставу, на общее обозрение. Побыв некоторое время в центре всеобщего внимания, она была благополучно выдворена за пределы казармы. Не мешкая, мышь скрылась в ближайшем нагромождении камней, не дожидаясь, пока кто-нибудь вновь не проявит нездоровое любопытство к ее персоне. Тогда-то Халявин и узнал, что эти крупные представители семейства мышиных, называются мумиевками. А раз они носят такое название, значит, каким-то образом причастны к столь популярному, и дорогому лекарству, которому народная молва приписывала чудодейственные свойства. И действительно, мышь оказалась причастна к производству мумия самым непосредственным образом. Что такое мумие? Это пот скал. Под влиянием происходящих в недрах процессов, горы «потеют», выделяя смолу черного цвета. Вот эта смола и есть настоящее мумие. Но где она находится и в каких количествах? А количество ее порой ничтожно мало для человека, но вполне приемлемо для мышей.


Мыши находили эту смолу повсюду и съедали на десерт, после множества иных, разнообразных блюд. После насыщения, следовал процесс опорожнения кишечника. Из мышиных экскрементов и готовилось столь популярное в народе чудодейственное лекарство, под названием мумие. В комнатушке на конюшне, Сайко колдовал над чашкой с мышиным дерьмом, чтобы получить заветный результат. Он никогда и никому не рассказывал технологического процесса, получения дорогостоящего лекарства, из мышиного дерьма. Да и не было особого желания узнать его тайну. Халявину не охота было заниматься столь вонючим делом, а прочие обитатели заставы, не заходили на конюшню без надобности, посещая ее лишь для того, чтобы забрать коня на службу, а по возвращении поставить его обратно, в стойло.


Лешка не пытался разузнать секрет Сайко, но иногда помогал ему. Он не участвовал в вонючем процессе, но время от времени приносил Сайко мешок с мышиным дерьмом, для производства лекарств, которых тот решил наготовить на все родное селение, к тому же на много лет вперед. Лешка бескорыстно помогал Сайко в благородном стремлении излечить от болезней казахскую степь, пусть и с помощью мышиного дерьма. Тем более что хобби Лешки, хоть и не переплеталось с увлечением Сайко, но шло в попутном направлении.


В редкие выходные, выпадавшие на долю старшего сержанта Халявина, ему не сиделось на заставе. Не прельщал телевизор и книги. Его неудержимо влекли горы, со всех сторон окружавшие заставу. Манили скалистые пики, стоя на которых ощущаешь себя властелином мира, глядя, как где-то внизу проплывают облака, да сереют горные гребни. Казалось, стоит поднять руки вверх, и они достигнут пределов заоблачного мира. Подтянувшись вслед за руками, окажешься в другом мире, иной реальности. Но пока еще достичь заоблачного мира, ему не удалось. Быть может вход в иную реальность в другом месте? И Лешка снова и снова штурмовал горные вершины, в надежде найти дорогу в заоблачную высь.


Но если дорога в заоблачную страну ему так и не открылась до конца службы, то дорогу в подземный мир, он определенно нашел. Средь гор он нашел одну, в которой была точно такая же расселина как и в хранилище мумия. Только вход в нее был попросторнее, не нужно протискиваться боком. Войти можно по нормальному, бок о бок с кем-нибудь, кто рискнул бы составить Халявину компанию, в его рискованной авантюре. Но, увы, иных исследователей на заставе не было. Выходные дни счастливцы предпочитали проводить или в кровати, отсыпаясь на неделю вперед, или в ленинской комнате, уставившись в телевизор. Желающих лазать по горам в заслуженный выходной, найти было невозможно. И поэтому все свои экспедиции, Лешка вынужден был совершать в одиночку. Ему претило праздное времяпрепровождение на заставе, где все знакомо до мелочей.


Доведись ему служить лет десять назад, в то время, когда была найдена пещера с мумием, у него непременно был бы единомышленник и соратник. Ведь именно одиночка обнаружил пещеру с мышиным дерьмом, что служила верой и правдой уже не одному поколению солдат, и скольким послужит еще. Запасов мышиного дерьма, хватит на десятки лет, при подобных темпах его переработки редкими умельцами. Сколько лет потребовалось небольшим зверькам, чтобы засрать на такую глубину далеко не маленькую пещеру, трудно было представить. Наверняка эти сроки исчислялись даже не столетиями, а тысячами лет.


Одно интересовало Лешку, первооткрыватель пещеры обнаружил там мумие в чистом виде, или его глазам предстало то же, что и Халявину. Часто Лешка жалел, что не родился на десяток лет раньше. Они бы непременно нашли с тем парнем общий язык, облазили бы окрестности вдоль и поперек, заглянули бы под каждый камень, в каждую пещеру, покорили бы все горные вершины в округе. Но, увы, это только мечты. Поэтому походы он совершал один, без дружеского плеча, на которое можно опереться в случае необходимости. Особо остро он пожалел об отсутствии единомышленника, когда обнаружил заветное. Вход в подземный мир, расположенный в расселине одной из безымянных, Тянь-Шаньских гор.


Увиденное поражало великолепием и масштабностью. Гора была словно полая изнутри. Он будто попал в темный зал гигантских размеров, зайдя туда с ярко освещенной улицы. Границы зала были невидны, из-за царящей здесь на протяжении веков, непроглядной тьмы. Он, зачарованно застыл на пороге, несколько бесконечно-долгих минут созерцая чернильную мглу. Когда глаза немного привыкли к темноте после яркого света дня, он стал различать более темные массы там, где располагался свод подземного зала. А вот окончания пещеры, он, как ни напрягался, разглядеть не смог. Темный тоннель вел куда-то вдаль и вниз.


Лешка постоял еще с минуту, прислушиваясь, а затем сделал первый шаг в темноту. Пройдя, десятка два метров, он вынужден был остановиться. Тоннель уходил резко влево и вниз, и что его ожидало там, одному богу известно. За поворотом он терял из вида вход в пещеру, оставаясь один на один с царящим здесь на протяжении тысячелетий, мраком. В непроглядной глубине гор, жили совсем иные существа, нежели на поверхности. Враждебные всему живому, в лучшем случае холодно-безучастные. Лешка прислушался. В напряженном мозгу рождались звуки. Чудилось ему, что где-то в недрах горы, загрохотали боевые барабаны орков, почуявших человека, вторгшегося в их владения. И виделось ему, как они сбиваются в стаи, и вооруженные дубинами и топорами, карабкаются тайными подземными переходами наверх, разобраться с пришельцем.


Леденящий ужас окутал Лешку, сжав сердце костлявой лапой. Он начал отступать. Он пятился назад, со страхом таращась в наполненную пугающими звуками темноту, сжимая в руке штык-нож, единственное имеющееся оружие. Он даже не заметил, как оказался снаружи, ослепительно-яркий свет ударил по глазам, на мгновение ослепив. А затем он еще несколько минут простоял у чернильного провала в чреве горы, силясь перевести дух, и унять бешено бьющееся сердце. Но стихли боевые барабаны орков, оборвалась воинственная песнь. Не слышно топота множества обутых в грубые башмаки ног, и постукивания дубин и топоров о каменные стены. Звуки исчезли. Вокруг царила умиротворяющая тишина, такая же, как и сотни лет назад.


Постояв еще некоторое время в нерешительности, он сделал выбор. Круто развернувшись, ушел прочь от этого места. Он сюда обязательно вернется, с единомышленником, которого все равно найдет. И будут у них при себе и фонари, и оружие. И тогда полчища орков, и прочих подземных тварей, будут обращены в позорное бегство. Ну а пока, пусть исчадия адской бездны празднуют победу. Он не забудет про них, он обязательно вернется.


Пока мозг размышлял о грядущих походах к центру земли, ноги сами принесли к официальной цели вылазки в горы. Из кармана извлечен матерчатый мешок, выданный конюхом Сайко, куда он найденной здесь же жестянкой, нагрузил мышиное дерьмо, которого было в изобилии в расселине. Нагрузив полный мешок дерьма, Лешка взял курс на заставу, дабы поскорее порадовать Сайко очередной добычей и поискать напарника для повторного похода вглубь горы.


Но, родственную душу, разделяющую его страсть к исследованиям, найти так и не удалось. Тайна тоннеля, ведущего к центру земли, так и осталась неразгаданной. Быть может, позже найдутся люди, что рискнут проникнуть вглубь горы.


Но не только Сайко получал подарки после вылазок Халявина в горы. Не забывал он и про Ерлана, и про полуфабрикаты для его поделок. Немало в горах разбросано костей. Были среди них и ветвистые рога архаров. Рога Халявин отшибал от черепа и доставлял Ерлану. Когда же не получалось отбить рога с черепа, он доставлял их в комплекте, предоставив дизелисту решать этот вопрос самостоятельно.


Полюбил Лешка горы и очень жалел, что в его родных краях их нет совсем, если не считать таковыми холмы, поросшие лесом. Жаль, что выходные, которые можно было использовать для похода в горы, выпадали не часто. То понаедут на заставу проверяющие, то припрется полудурок комендант со свитой. В такие дни о походе в горы не стоило, и заикаться, будь хоть трижды выходной. Сиди на заставе и радуйся, если в этот день удастся просто нормально отдохнуть, безо всяких неприятностей, на которые большой мастак, придурковатый майор Дворник. И если в день приезда коменданта на заставу, не выбежал на плац хотя бы раз по команде «Тревога», или «В ружье», не пробежал кросс длиною в несколько километров, считай тебе повезло.


Помимо визита на заставу коменданта существовал еще один вариант, из-за которого можно было не только испортить выходной, а вообще потерять его. Халявин никогда не понимал, да так и не понял до окончания службы, какое он имеет непосредственное отношение к его законному выходному. Им сообщалось, что где-то, за тысячу миль отсюда, кто-то, откуда-то сбежал. И якобы, прежде чем бежать, этот тип в приватном общении со своим окружением, высказал намерение уйти в Китай. И не успел он убежать, как по всей границе шел приказ об усилении несения службы, что автоматически отменяло выходные, вплоть до снятия усиления, которое продолжалось не один день. Вот и выходило, что в месяц, вместо положенных четырех выходных, удавалось отдохнуть в лучшем случае дня два-три.


3.13. Заставские развлечения


Чтобы отдохнуть и развлечься, приходилось искать способы на заставе. Одним из развлечений стала придуманная Лешкой верховая езда. Конечно, сама по себе идея была далеко не нова. Каждый день отправлялись с заставы в дозор конные наряды. Но езда на лошадях, уже не была столь интересна, как в начале. Требовались развлечения иного рода. Для этих целей послужила пара коров и бычок, на которых стали испытывать навыки наездников, некие лихие головы. В результате столь пристального к себе внимания коровы, да и бычок, предпочитали проводить светлое время суток подальше от заставы, возвращаясь ближе к вечеру, дабы избежать участи верховых животных. В противном случае, на травоядных, норовили проехаться верхом все, кому не лень. К вечеру активность заставского населения снижалась, сходя на нет после боевого расчета, когда на заставе наступало свободное время, которое бойцы предпочитали проводить либо перед телевизором, либо занимаясь личными делами. И ни кому в голову не могла прийти мысль кататься на корове верхом.


Но вскоре и темное время суток, перестало быть для них спокойным. Сонное спокойствие нарушил Халявин, привнеся на заставу нововведение, вносящее в жизнь, больше разнообразия. В его голову пришла идея, восторженно подхваченная собратьями по оружию.


Бродя часовым заставы из одного ее конца в другой, что даже при самом медленном темпе занимало, не слишком много времени, умирая от скуки, он обратил внимание на спящих у сенника коров. Мозг тотчас же переключился на увиденное, и вслед за этим возникла идея. Воплотить пришедшую в голову мысль, помогло то обстоятельство, что этой ночью в котельной дежурил Серко, Лешкин приятель из далекой Хохляндии. С ним-то, заскочив на пару минут в котельную, и поделился Халявин идеей. Долгая четырехчасовая служба, обрела смысл, и время потекло гораздо быстрее, нежели прежде.


Мирно спящая корова была разбужена, поднята на ноги, и пинками под зад совместными усилиями часового и кочегара, загнана в котельную. Там животное и застыло, недоуменно озираясь по сторонам, жуя неизменную жвачку. Ждать своей дальнейшей участи, ей пришлось не долго. Ровно столько, сколько потребовалось Лешке для того, чтобы пробраться на конюшню и стащить оттуда лошадиную сбрую, седло и уздечку с трензелями. Сбруя тотчас же оказалась на корове. Не прошло и минуты, как в центре кочегарки, возвышалась новая боевая единица заставы, — верховая, кавалерийская корова.


Жуя вместе со жвачкой металлические трензеля, вздымая опоясанные подпругами бока, корова имела невероятно глупый, комичный вид. Коровий облик был настолько смешон, что друзья хохотали минут 15, не в силах перевести дух. А затем к ним присоединился и зашедший по какой-то надобности в котельную, дизелист.


Минутой позже, корова была выведена из котельной, и Леха оказался в седле. Но напрасно он стучал каблуками кирзовых сапог по раздутым коровьим бокам. Она специально раздувала их, словно барабаны, игнорируя таким образом все поползновения человека, заставить ее идти. Это грозило Халявину поражением, чего он никак не мог допустить. Выход из сложившейся ситуации вскоре был найден. В дело пошел шомпол от автомата, ставший на время хлыстом погонщика. Одного удара по коровьей заднице хватала на то, чтобы она довольно бодро прошагала несколько десятков метров. После чего требовалось очередное приложение шомпола к коровьему заду, чтобы она снова пришла в движение.


Подобным образом Халявин и прослужил остаток ночи, изобретя новый вид наряда, верховой часовой заставы. Время пролетело незаметно и для него, и для заступившего на смену бойца. Утром корова была расседлана и отправлена на волю досыпать, хотя спать ей оставалось недолго. С утра на заставе закипала жизнь. Каждый проходящий мимо солдат считал своим долгом пинком поставить ее на ноги, и использовать возможность прокатиться верхом на рогатой говядине.


Спустя пару недель насыщенной жизни, когда в светлое время суток на корове ездят все кому не лень, а ночью на ней несут службу часовые, рогатая тварь просто стала выпадать из реальности. Время отдыха и сна у нее окончательно перепуталось, постоянная усталость и хроническое недосыпание, не могли не сказаться на ней. Она могла прямо на ходу свалиться на землю и заснуть, а спустя несколько минут ошалело вскочив на ноги, продолжить путь. Странное поведение коровы не могло ускользнуть от проницательных глаз прапорщика Ревы. Странности в поведении коровы не могли не насторожить, тем более что он не догадывался об истинных причинах ее более чем странного поведения. Попытки расспросить солдат, не внесли ясности в данный вопрос. По общему мнению, причина в том, что корова слишком стара и дряхла.


При упоминании преклонного возраста находящейся на подотчете животины, прапорщик Рева развил бурную деятельность. Он ни в коем случае не мог допустить того, чтобы пропала пара сотен килограммов говядины, сдохнув ненароком в один из дней. Пока мясо окончательно не пропало, он засуетился, чтобы заручиться разрешением начальства, на коровий расстрел. Вскоре добро было получено, и прапорщик Рева из личного табельного пистолета, прикончил ни в чем не повинное животное, которое было далеко не старым. Жить бы еще коровенке да жить, если бы не развлечения солдатской братии, доведшие ее до изнеможения. Но и после кончины, она послужила на благо заставы, целый месяц, кормя солдат из той доли, что выделил повару хитрый, и вороватый прапорщик. Большую часть туши, он по обыкновению кому-то загнал, положив выручку в карман.


И хотя до ближайшей деревушки было 300 километров пути и несколько перевалов, торговые дела прапорщика процветали. Прапорщику Реве было чем поживиться. Помимо пищевого склада, владел он еще и вещевым, а во время отсутствия прапорщика-техника, имел доступ и к хранилищу горюче-смазочных материалов. И уж тогда водители заставы трудились в поте лица. Целыми днями просиживали в кабинах ГАЗ-66, наматывая вручную на спидометрах сотни километров. И с каждым накрученным километром, очередная денежка опускалась в бездонный карман ушлого прапорщика.


Еще одним развлечением на заставе, преимущественно ночным, была охота на хряка, который большую часть времени предпочитал проводить за пределами конюшни, вне общества прочих свиней. В свинарник заявлялся только во время кормежки. Поев, не спеша, исполнял кабаньи обязанности, осчастливив за один визит сразу несколько свиноматок. Покончив с делами, свин покидал пределы свинарника, предпочитая вести вольную жизнь, пусть и более опасную, но свободную.


Кабанья свобода и служила источником развлечений для скучающих по ночам бойцов, кому выпала доля нести службу часового заставы. Это весьма утомительно, четыре часа кряду бродить от одних ворот к другим, вновь и вновь преодолевая расстояние, длиною в пять минут, а при самом медленном темпе, максимум десять. Болтаешься, как неприкаянный, четыре часа туда-сюда, думая об одном, когда закончится осточертевший наряд и можно будет насладиться законным отдыхом. Однообразие утомляет и вызывает сонливость, глаза слипаются, и нести бремя службы становится все труднее. Нужно как-то встряхнуться, взбодриться, чтобы хватило сил, донести службу до конца.


И в этой ситуации на помощь людям, сам того не подозревая, приходил хряк. Конечно, он бы с превеликим удовольствием отказался от подобной чести, оставшись незамеченным, но это было не в его власти. И если часовые боролись со сном, то хряк и не думал этого делать, пребывая в блаженном забытье. Но не суждено было сну продлиться слишком долго, уж очень лакомой мишенью, был он сам.


Умирающий от скуки часовой со слипающимися глазами, чтобы хоть как-то встряхнуться, спешил туда, где любил отдыхать после многотрудного дня, хряк. А отдыхать он предпочитал в сеннике. Зимой сена в складе становилось с каждым днем все меньше. Вот там-то постоянно и дрых хряк-производитель, набираясь сил для нового дня. Лежал на боку, вытянувшись во весь рост и бока его вздымались в такт дыханию. Ноги вытянуты перпендикулярно телу. Гордость и несчастье свободолюбивого кабана, — его яйца. Огромные и красные, они просто не помещались во время сна у зверя между ног и в ночное время существовали почти отдельно от хозяина. Огромной красной массой, они покоились где-то в районе хвоста, наподобие кучи дерьма. Но только это дерьмо было живое и чрезвычайно чувствительное, в чем мог убедиться очередной, направляющийся к хряку солдат. Два огромных красных шара в районе свинячьей задницы, притягивали пристальный взгляд бойца.


Сперва он освещал спящего кабана лучом ФАСа, — мощного армейского фонаря, на предмет того, спит ли зверюга, или просто лежит в ожидании возможных неприятностей. Как правило, при первом освещении кабан продолжал безмятежно спать, не обращая внимания на скользнувший по роже, луч света. Убедившись, что кабан спит, солдат подкрадывался к нему, чтобы не разбудить хряка нечаянным звуком, не испортить забавы. Бесшумно подбирался боец к спящему хряку, к заветной цели, — паре здоровенных, волосатых, красных шаров. А затем нога заносилась назад и вверх, и стремительно падала вниз.


На ближайшие несколько часов кабан напрочь забывал про сон. От мощнейшего удара кирзовым сапогом, кабаньи яйца отлетали к самой морде и звонко шлепали хряка по рылу. От дикой боли кабан взвывал несвинским ревом и, не видя ничего на своем пути, с налитыми кровью глазами, устремлялся прочь из этого жуткого места. Лобастой башкой, с разгона, сносил предусмотрительно прикрытые часовым ворота сенника, бежал на заставу, тряся красными с желто-фиолетовым отливом, распухшими от удара, яйцами.


Но на этом его ночные треволнения не заканчивались. Это было только начало, самое болезненное, в процессе травли кабана. Предстояло ему нарезать несколько кругов по заставе, подгоняемому пинками под зад для скорости, преследующим его часовым. Картину ночного забега нужно было наблюдать воочию, особенно когда бегуны выходили на очередной круг. Кабан бежал, тяжело дыша, роняя на дорогу пену из приоткрытой пасти. Немного позади, натужно дыша, исходил потом облаченный в ватные штаны, тулуп и валенки солдат, пожелавший развеяться, а заодно и согреться столь необычным способом. Время от времени пограничник делал рывок, расстояние между ним и преследуемым хряком сокращалось до минимума. И тогда ему удавалось отвесить по жирному свинячьему заду увесистый пинок, придающий зверю ускорение, вновь увеличивая их разрыв.


Намотав несколько кругов, получив под зад изрядное количество пинков, кабан менял тактику. Вместо того чтобы закладывать новый вираж и выходить на очередной круг, кабан покидал пределы заставы, исчезая в непроглядной ночи, в том самом направлении, куда недавно ушел наряд часовой границы. Спустя десяток минут, кабан не сбавляя скорости, проносился мимо пораженных бойцов и скрывался вдали. Только там, за несколько километров от заставы, он мог отдохнуть, выспаться, унять боль в отбитых яйцах.


Но как бы не был кабан напуган и избит, покинуть пределы государства советского, превратившись в нарушителя государственной границы, он не мог. Слишком далеко находилась граница от заставы, в любом из трех направлений. Даже самого мощного забега едва хватало на то, чтобы покрыть чуть больше трети дистанции.


На границе, укутанной многометровой ширины полосой МЗП (малозаметное препятствие), пограничников поджидали иные подарки, от звериного рода-племени. Если для кого подобное препятствие и являлось таковым, то лишь для архаров. Неоднократно, пограничным нарядам, приходилось извлекать из МЗП, запутавшихся там рогатых, копытных субъектов. Проволока эта представляла собой подобие ковра из металлических кругов, соединенных между собой в единое целое. Стоило ноге попасть в центр круга и продолжить движение, тотчас вокруг нее затягивалась стальная петля и нога оказывалась в капкане. Так было в теории, на практике все было несколько иначе. Халявин неоднократно, ради интереса, переходил с одной стороны на другую через МЗП, безо всяких для себя последствий. Но он был человек, а не глупое животное.


Их извлекали совместными усилиями из металлического плена и, наподдав на прощание кирзачом под зад, направляли в сторону гор, к пасущейся на вершине, стае. Летом пограничники архаров не стреляли. Мяса на заставе было полно и кухня, а заодно и собачий питомник, в козлятине не нуждались. Бывало, правда, пальнут со скуки в козла-наблюдателя, застывшего каменным изваянием где-нибудь на скалистом выступе, высматривающего опасность, могущую угрожать пасущемуся рядом, стаду. По такой крохотной мишени, можно было палить сколько угодно, не опасаясь, что она исчезнет. Так и было. Стреляли по мишени, пока не надоест, или пока шальная пуля не коснется рогатого наблюдателя, заставив того покинуть пост. Радость меткого стрелка безгранична, туша рогатого жителя скал, остается валяться где-то в подоблачной выси.


Но долго проваляться ей не дадут даже там, всегда найдется желающий полакомиться на дармовщинку. Это и наматывающий круги возле самого солнца орлан, это и крадущийся в поисках добычи снежный барс, редкое и красивое хищное животное, занесенное в красную книгу. Не прочь полакомиться козлятиной и прочее хищное зверье, калибром поменьше.


Летом козлов стреляли из спортивного интереса, зимой для пропитания, но их популяция, никоим образом не уменьшалась, так много было вокруг гор, и так мало людей.


Некоторым козлам везло. Это касалось тех, кто стал пленником МЗП. Козел, прежде чем оказаться на воле, на время становился фотомоделью. На глаза надевались темные очки, на голову водружалась пограничная кепка, тело опоясывалось пулеметной лентой. Довершал картину водруженный на козла автомат, превращая того в Рэмбо с рогами, и такого же безмозглого. После фотосессии, он принимал исконный вид, а затем, направленный добрым солдатским пинком, исчезал в горах.


Иногда вместе с козлом попадались козлята. Маленький, пушистый, рыжий шарик, весивший между тем килограммов десять, попал в руки солдат во время Лешкиной службы. Козленок был доставлен на заставу, почищен, отмыт и поставлен на довольствие. Словно собачонка бегал по казарме, радостно виляя куцым хвостом завидя пограничников, подносящих ему что-нибудь съестное, или просто желающих потрепать по холке. Козленку застава пришлась по душе. Столько помещений, что необходимо срочно исследовать, что он и делал, с не меньшим, чем у собаки, любопытством. Он сделал для себя два важных открытия. Нашел помещение, где всегда можно вкусно поесть, а неподалеку другое, где можно поспать в тепле и покое.


Так и торчал он целыми днями на кухне, преданными глазами следя за перемещениями повара, в надежде получить кусочек повкуснее. Лакомый кусок доставался ему не раз. Обедающие в столовой бойцы не оставляли без внимания козла, караулящего подачку и то же угощали. Вскоре козел с туго набитым брюхом, медленно направлялся к сушилке, где всегда было тепло и тихо, где у него был свой угол с брошенной на пол фуфайкой. На нее он и укладывался. Дрыхнуть он был способен много часов кряду, лишь три вещи, могли заставить Мишку, так назвали козленка в честь одного заставского сержанта, проснуться и покинуть сушилку. Если захотелось, есть, приспичило опорожниться, или в казарме появился его мучитель, пятилетний сын начальника заставы.


Зайдя в казарму, мальчонка начинал донимать солдат вопросом, « — где Мишка?». Заслышав голос мучителя, Мишка начинал дрожать всем телом и искать угол потемнее, чтобы остаться не замеченным, и не найденным. Но насколько Мишка не хотел, чтобы его нашли, настолько мальчонка желал обратного. Как правило, победу праздновал человек. Либо он сам научился находить все, казавшиеся Мишке надежными укрытия, либо ему помогали солдаты, но всякий раз козел был найден и подвергнут экзекуции. Под торжествующий визг пацаненка, сопровождаемый отчаянным блеяньем, козел вытаскивался за шиворот, или за уши из убежища и волоком таскался из одного угла казармы, в другой. Валяние козла по полу продолжалось до тех пор, пока ему не удавалось вырваться из цепких рук мучителя, что был выше его ростом, всего на голову. Когда козлу удавалось освободиться, он, задрав победно хвост, кубарем слетал с лестницы и выскакивал из казармы на улицу. Если силой он не мог тягаться с мальчишкой, то в беге ему не было равных.


Не смотря на юный возраст, козленок был смышленым существом, он быстро привык к людям, и теплой, сытой жизни. Горы, раскинувшиеся в десятке метров от заставы, его не прельщали, более того, внушали смутное беспокойство и тревогу. Манило козла другое, — наполненная запахами кухня, где всегда так вкусно кормят, где легко можно перехватить кусочек- другой, даже в неурочное время. Притягивала к себе и сушилка, где так хорошо спать в тепле и сухости. Что хорошего в этих горах? В памяти о них остались лишь смутные воспоминания. Он помнил лишь о том, что там всегда было холодно и голодно. Жухлая и безвкусная рыжая трава, которой они питались, не могла утолить голод, лишь на время, притупляя его. И только теплое материнское молоко, согревало и кормило. Он смутно помнил это большое и ласковое, рыжее существо. Но, в последнее время он все реже и реже вспоминал о ней. Молока ему и здесь хватало, а также всяких вкусностей, которых ему никогда бы не пришлось отведать, не случись в его жизни, столь судьбоносного поворота.


Сбежавший от мучителя козленок не уходил далеко, слоняясь поблизости от входа в казарму. Козел выжидал, когда его враг, влекомый за руку длинноволосым существом с нежным голосом и ласковыми руками, что так любили трепать его за холку и угощать конфетами, покинет помещение. И едва ноги мальчонки переступали порог казармы, как из-за угла выскакивал Мишка, и стремглав летел на кухню, чтобы подкрепиться после перенесенного нервного потрясения. Плотно набив брюхо, козел неторопливо выдвигался в сторону сушилки, чтобы вздремнуть, благосклонно принимая по дороге поглаживания и похлопывания людей.


В сушилке Мишка засыпал. И снились ему радостные и цветные сны, а на душе было легко и умиротворенно. И только голос начальника, зычно зовущий его по имени, мог заставить Мишку проснуться и побежать. Он чувствовал, что от этого большого человека, зависит его вольготная жизнь на заставе, и являлся по первому зову. Даже если предназначался зов не ему, а тезке, человеку и сержанту по имени Мишка, нередко заступающему дежурным по заставе.


У начальника, в связи с соседством двух Мишек, человека и козла, иногда появлялось желание развлечься. Из канцелярии, раздавался зычный крик « — Мишка!», а затем очевидцы, держась за животы от смеха, наблюдали за тем, как мчались наперегонки на голос, человек и козел. Козел вылетал из сушилки, человек из дежурки. Иногда забег выигрывал человек, иногда козел. Очевидцы прикольной гонки старались не расходиться, чтобы не пропустить продолжения веселья. А основное веселье было впереди.


Козел и человек одновременно врывались в кабинет начальника заставы, и заставали его открывающим банку концентрированного молока, любимого блюда козленка Мишки. Козленок Мишка начинал радостно вилять куцым хвостом в предвкушении угощения, а у сержанта Мишки, эти манипуляции, вызывали серьезнейшее беспокойство. Назревало чувство, что он будет выставлен полным придурком. В итоге козел получал молоко, налитое в специально приготовленное для него блюдце, а сержант недоуменный вопрос начальника о цели прибытия в канцелярию.


Чувствуя себя полнейшим идиотом, дежурный по заставе докладывал, о прибытии по приказанию начальника. Состроив удивленную гримасу, начальник поучительным тоном сообщал глупому подчиненному, что вызывал он не тупорылого сержанта, а умного козла, который и явился на зов без промедления. Получив команду «кругом» и «бегом марш», сержант с рожей перекошенной от обиды и злости, пулей выскакивал из канцелярии, усаживаясь в дежурке. Там он и сидел, надувшись, как мышь на крупу, красный, как рак, пуская дым из ушей. Невидящими глазами, наблюдая за тем, как потешаются над ним сослуживцы, согнувшись от смеха. Долго еще их смех отдается в ушах обидным звоном, а в голове звучат насмешливые и язвительные слова в его адрес начальника заставы.


Постепенно обида и злоба концентрируются в нем, прессуются в черный комок, готовые выплеснуться на каждого, кто окажется поблизости и в первую очередь на гнусного козла, от которого все его мучения. Он настолько поглощен мысленными картинами расправы над ненавистным козлом, что не видит ничего вокруг. Он настолько погружен в раздумья, что не слышит, как из канцелярии вновь доносится знакомое « — Мишка!». Он только краем глаз улавливает, выскочившее из сушилки и понесшееся в направлении канцелярии, рыжее парнокопытное. «Ну и черт с ним, пускай бежит, пьет свое паршивое молоко», — злобно думает он, продолжая тупо созерцать стену перед собой. И только зычный голос начальника, появившегося на пороге канцелярии, возвращает его в реальность.


То ли это был очередной прикол начальника, то ли сержант действительно был нужен ему, а на вызов прибыл козел, неважно. Главное то, что Мишка сержант вновь был не прав и отрабатывал неправоту, наматывая круги вокруг заставы в противогазе. В качестве дополнительного наказания, надлежало сержанту до конца наряда находиться в противогазе. Оставшиеся до окончания службы часы, дежурный был всеобщим посмешищем. Над ним бы продолжали смеяться и так, даже будь он без противогаза. Вся застава знала о приколе, пересказывая его на все лады, с каждым разом добавляя в историю множество красочных подробностей, что низводили человека до уровня козла, и наоборот. И в данном случае, надетый на красную Мишкину рожу противогаз, был ему к лицу, никто не мог созерцать перекошенной злобой рожи. И только наступление боевого расчета, спасало Мишку от дальнейших унижений.


Капитану Бурдину всегда нравилось, когда его подчиненные бегали и совсем не важно, были ли они при этом облачены в противогазы, или нет. Это не главное. Главное сам процесс бега. Будучи часовым по заставе, неся службу в расположенном на склоне ближайшей горы наблюдательном пункте, Лешка не раз становился свидетелем внедрения на заставе, здорового образа жизни. Не раз доводилось ему становиться очевидцем забега, старт которому давал капитан Бурдин, прямо от входа в казарму.


Группа бегущих взбегала по серпантину, ведущему к будке часового с тем, чтобы спустя пару минут предстать перед его глазами. Быть может бойцам, бегом преодолевшим довольно крутой подъем и было не до смеха, но Лешкина физиономия всегда светилась от удовольствия, при виде бегунов. А затем следовал растянутый во времени цикл вопросов и ответов, которые по большому счету и не нужны вовсе, так как все равно провинившимся предстояло бежать вновь. Но задание есть задание. Бегуны спрашивали часового, чем он заполняет журнал наблюдений, ручкой, или карандашом? Получив ответ, группа срывалась с места и скатывалась с горы, по направлению к заставе, где курил у входа в казарму капитан Бурдин, ожидая их возвращения.


Доложив начальнику, залетчики получали новое задание, и вновь бежали в гору с очередным идиотским вопросом, типа какого цвета в авторучке чернила, видна ли на горизонте Красная Армия? Количество забегов и глупых вопросов, на которые приходилось отвечать часовому, зависело от настроения начальника, решившего повоспитывать нерадивых подчиненных. Бывало, оболтусы ограничивались одним забегом, а бывало, бегали и по несколько часов кряду.


Но свидетелем подобного рода забегов, Халявин становился не часто, так как редко заступал часовым заставы. Сержант, отличник боевой и политической подготовки он почти каждый день заступал на охрану государственной границы Союза Советский Социалистических Республик старшим пограничного наряда. В один из таких выходов, Халявин едва не стал обладателем медали «За отличие в охране государственной границы», или, по крайней мере, заслужил бы отпуск домой. Но обстоятельства сложились несколько иначе, чем должно было быть.


Нарядом, возглавляемым сержантом Халявиным, в ущелье был задержан «УАЗ» с браконьерами. Тяжело нагруженная машина, оставляла за собой кровавый след. Это истекали кровью туши множества сурков, уложенных в «собачник». Кровавый след и привлек внимание Лешки. Именно из-за него, он подкорректировал маршрут движения наряда немного в сторону. В награду обнаружение и задержание браконьеров. Нарушители были досмотрены, оружие конфисковано, а сами они доставлены на заставу, с полным багажником вещественных доказательств незаконного промысла.


На заставе в это время находился комендант, майор Дворник, тупой и примитивный мужик родом из Харькова, любящий совершать инспекционные поездки по подчиненным заставам. Проверить уровень боевой и политической подготовки солдат, поорать на всех, указывая на недостатки, а главное пожрать на халяву шашлыка и попить дармовой водочки, на которую не скупилось заставское начальство.


Он уже успел наорать на всех, обозвать оболтусами и долбоебами, сделать внушение начальнику и его заместителям, а также обоим прапорам. Но ближе к вечеру его пыл угас, а когда на углях зашипели, разбрызгивая сок ароматные шашлыки, а в ведро с холодной водой опустилось несколько бутылок водки, настроение майора Дворника, пошло на поправку. К моменту возвращения Халявина с докладом о задержанных нарушителях, пирушка шла полным ходом, а комендант пребывал в том градусе подпития, когда все люди на свете кажутся если и не братьями, то просто хорошими людьми.


Доставленным на заставу браконьерам повезло так сильно, насколько не повезло Лешке. Будь комендант трезв, он бы наверняка заинтересовался личностями задержанных и доставил их в комендатуру, для последующего разбирательства. Он бы непременно сообщил в отряд о произведенным пограничным нарядом задержании, чтобы получить указания относительно дальнейшей участи задержанных. И там бы решили, отпустить их с миром, или привлечь к ответственности за нарушение режима пограничной зоны. Задержавший нарушителей наряд непременно был бы отмечен отрядным начальством.


Но Халявину не повезло. К моменту доставки задержанных на заставу, майор Дворник был изрядно пьян и настроен весьма миролюбиво. Он даже не стал допрашивать нарушителей. Осмотрел груз и отдал относительно его, соответствующие указания.


Два последующих часа задержанные, под наблюдением дежурного по заставе, разделывали туши забитого зверья. Их уверенные и быстрые движения, выдавали настоящих профессионалов, для которых разделывание туш, не в диковинку. С сурков снимались шкурки и раскладывались на траву вдоль забора. Тушки отправлялись туда, куда по обыкновению сплавлял конюх Сайко, лошадиное и свинячье дерьмо. Уносили бурные воды горной реки тушки вниз по течению, в сопредельное государство, куда они и прибывали в виде бесформенных, расколошмаченных о камни, кусков мяса.


Закончив с разделкой тушек, задержанные вопросительно уставились на дежурного, ожидая дальнейших распоряжений, касаемо их участи. После доклада дежурного окончательно окосевшему коменданту, был получен приказ гнать узкоглазых в шею. Приказ был в точности исполнен, и по прошествии минуты, даже пыльный след от машины, исчез из поля зрения, дежурившего на наблюдательном пункте, часового заставы.


Итогом задержания стало следующее. Нарушители отделались легким испугом и конфискацией незаконно добытого зверья. Комендант участка стал обладателем двух десятков великолепных шкурок пушного зверя, которые осталось только выделать, а потом можно смело пускать хоть на шапку, хоть на шубу. Капитан Бурдин козырнул перед комендантом бойцами, мимо которых и мышь не проскочит незамеченной. Халявину с напарником даже спасибо не сказали, за отличное несение службы. Это был единственный Лешкин шанс заслужить отпуск на Родину, но он был упущен, благодаря хроническому пьянству коменданта участка, тупоголового хохла, майора Дворника.


3.14. Воронья эпопея


Нередко, стоя на наблюдательном посту рано утром, когда только-только рассветает, Лешка слышал гул самолетов. Он выскакивал наружу, чтобы определить количество и тип летательных средств, а также направление, в котором они идут. Вовсе не из любопытства. Просто согласно инструкции, он обязан докладывать об этом на заставу, по возможности давая более подробную информацию. Но сколько бы не выскакивал Халявин из будки и, выпучив глаза, ни шарил ими по небу, ни самолетов, ни вертолетов, ему обнаружить так и не удалось. Хотя летающие цели, издающие рокочущие звуки были, и сразу несколько штук. Шли они цельным звеном на предельно малой высоте, проносясь всего в паре метров над наблюдательным пунктом.


Вороны, здоровенные, чернявые бестии, с огромными долбаками-клювами, и размерами с хорошего гуся из Лешкиной деревни. Таких крылатых монстров из семейства вороньих, раньше ему видеть не доводилось, и Лешка был уверен, что вряд ли он увидит впредь. Здоровенные, размером с гуся, шумом крыльев они издавали звуки не отличимые от тех, что доносятся от рокочущего в небе самолета.


Неторопливо проплыв над наблюдательным постом, вороний клин лихо планировал вниз, на свалку, где всегда можно поживиться чем-нибудь съестным. И выброшенному пришедшим с небес рокотом из будки часовому, оставалось лишь материться и плевать вслед пикирующим на свалку пернатым.


Но бесцельно махал руками Лешка только в самый первый раз. Второй вороний визит, он встретил во всеоружии. Аккуратные горки камней, высились у входа на пост наблюдения, на плоском камне в форме стола, как нельзя более приспособленного для размещения всякого рода метательных приспособлений. Стоило Лешке вместе с первыми солнечными лучами уловить знакомый, несущийся с небес рокочущий звук, как он стремглав вылетал из будки, нанося удар по воздушным целям. И воронам не удавалось грациозно развернуться над наблюдательным пунктом, чтобы затем, расправив крылья, плавно спланировать на свалку. Слаженность полета была порушена внезапным камнепадом, что устремился на них с земной тверди.


Камни хоть и не могли убить, но были в состоянии ранить. Особенно если метатель Халявин, охотник с детства, бивший мишень камнем также точно, как и из ружья. Правоту этого утверждения испытала на своем брюхе, башке и крыльях, ни одна из пикирующих бестий. Их извечный утренний ритуал рушился, когда восход на наблюдательном посту, встречал сержант Халявин. Они вертелись в воздухе, уворачиваясь от камней, как ничтожные воробьи и им уже не было дела до красоты и слаженности полета, добраться бы до помойки, и не важно как.


Но и они старались не оставлять без ответа злобной выходки со стороны человека, всякий раз адекватно на нее реагируя. Вот только неприятель был удачливее их. Из той тонны дерьма, что обрушили они с небес, ни единой капли не коснулось ненавистного метателя, хотя и вся будка, и окрестности вблизи ее, были засраны напрочь пернатой братией. Вонючие бомбы рвались совсем рядом, но Халявин всякий раз умело уворачивался, не прекращая обстрела. Посрамленное пернатое воинство, смешав ряды, обращалось в беспорядочное, паническое бегство по направлению к свалке, чтобы позавтракать и залечить душевные раны.


Но даже там, на твердой земле, среди обилия разбросанных повсюду вкусностей, они не могли чувствовать себя в безопасности. И здесь приходилось крутить клювастыми головами по сторонам в поисках возможной опасности, могущей обрушиться на них со стороны двуногих. Пернатые не могли взять в толк, какая радость, или необходимость у двуногих в том, чтобы швырнуть в них камень. Вместо того, чтобы спокойно пройти мимо, они обязательно стараются запустить в них камнем, подбирая валун покрупнее, поувесистее.


Убедившись, что рядом нет злобных двуногих, пернатые приступали к трапезе, выискивая на свалке множество вкусных и полезных для организма, продуктов. Но двуногие оказались гораздо зловреднее и хитрее. Осознав бесполезность метания камней, они избрали иную тактику изничтожения птичьего поголовья, в чем изрядно преуспели. Дежурный кочегар объединился с дизелистом в гнусном намеренье извести под корень воронье племя. И надо признать, их план сработал отменно, популяции ворон в Тянь-Шаньских горах, был нанесен изрядный урон.


Смысл злодейского плана заключался в следующем. В самом лакомом для ворон месте, там, куда конюх Сайко вываливал лошадиное дерьмо, во время приезда на заставу различного начальства, устраивалась ловушка. Двуногие выкопали в толще слежавшегося лошадиного дерьма яму, глубиной около метра и примерно такой же ширины. На дно ямы, в качестве приманки было насыпано отборное зерно, принесенное с конюшни. Наверху, нависая над ямой, стояла плетеная проволочная решетка опирающаяся на палку, удерживающая ее от падения. К основанию палки привязан провод, который уходил от ямы прочь и терялся внутри одной из бойниц в стене, опоясавших по периметру территорию заставы. Достаточно было слегка потянуть провод на себя и решетка, лишенная опоры, падала вниз, прикрывая своей тяжестью и яму с зерном, и находящуюся в ней живность.


Странная конструкция, сооруженная на свалке, тревожила воронье племя, вызывала подозрения. Слишком плохими были предчувствия пернатых при взгляде на нее. Чувствовало воронье, что неспроста она здесь, таит в себе угрозу, и нужно держаться от нее подальше. Но как это сделать, когда на дне ямы, по меньшей мере, ведро отборного зерна. Желание полакомиться столь редким для этих мест деликатесом, оказывалось сильнее страха и присущей воронам осторожности.


Сперва самый отчаянный из пернатых, походив вблизи нависшей над ямой конструкции, не выдерживал соблазна покоящихся на дне вкусностей и прыгал вниз. Пернатая стая замирала в ожидании. Но ничего не происходило, только оказавшийся в яме смельчак, споро подбирал здоровенным долбаком, рассыпанное там угощение. Спустя некоторое время, ему компанию составлял очередной смельчак, решивший урвать долю дармового угощения. Вскоре в яме становилось тесно от набившихся туда пернатых. То и дело слышался чей-то гневный клекот, постоянно вспыхивали драки за зерно которое катастрофически уменьшалось под натиском дорвавшихся до дармовщины, птичек.


Но есть у людей одна пословица, знать которую не дано пернатым. Бесплатный сыр бывает только в мышеловке, за все в жизни нужно платить. И они платили, наивысшую цену, отдавая жизнь за угощение. Когда в яме накал страстей достиг апогея, палка, удерживающая махину решетки, приходила в движение. И прежде чем пернатые успевали что-то сообразить, ловушка захлопывалась. Решетка, придавившая яму своей тяжестью, не давала пернатым ни малейшего шанса на спасение.


Склоки и дрязги в яме прекращались, как по команде. Вороны застывали, как вкопанные, вперившись в решетку, прикрывшую от них спасительное небо. А затем временный ступор проходил и они, толкаясь и шпыняясь, пытались выбраться наружу. Но отчаянные попытки откинуть решетку, призывы к сородичам о помощи, не в силах были им помочь.


Сородичи помочь попавшим в беду были не в состоянии. Спустя мгновение, оглашая свалку истошными воплями, прощаясь с сородичами и проклиная людей, стая поднималась на крыло, спеша, прочь. К яме мчались во весь опор кочегар и дизелист, предвкушая солидный улов. Он оказался даже больше ожидаемого. Десяток матерых, размером с хорошего гуся ворон, задрав головы, смотрели на них, поблескивая бусинками хитрых карих глаз, выжидая невесть что. Быть может, продолжали надеяться, что все образуется, поднимутся они еще в небеса, поспешат вослед ставшей на крыло, стае.


Но их участь была предрешена. Немногим удастся вновь взлететь в небеса и полет этот не будет столь красив и грациозен, как прежде.


Пара отчаянно пытающихся вырваться пленников, извлечена наружу. Оставшимся в яме стало посвободнее, но отнюдь не спокойнее, страх с каждой минутой увеличивался и рос, заставляя отчаянно биться птичье сердце.


Первой вороньей паре предстояло пройти самое мучительное испытание, не дающее шанса выжить. Им предстояло повторить подвиг красного командира Лазо, заживо сожженного в паровозной топке. На заставе паровозов не было, но зато имелись топки, целых две штуки, работающие в холодное время года, в полную силу. Каждая топка кочегарилась по-разному и поэтому там, не могло быть одинаковой температуры. Не было и приборов, чтобы определить, какая топка жарче. Но между друзьями, — истопником и дизелистом, всегда был спор, чья топка дает более высокий градус, ведь в растопке одной из них, иногда принимал участие и дизелист, когда ему наскучивало одинокое сидение в своей комнатушке-мастерской.


Поскольку приборов измеряющих температуру в топке не было, а спор был слишком стар, они нашли оригинальный способ его разрешения. Отчасти именно по этой причине, была выкопана на свалке яма, принесено с конюшни ведро зерна, приготовлена для пернатых, ловушка. Ибо именно им, суждено было разрешить застарелый спор приятелей.


Первая пара отловленных пернатых пошла в дело. Они синхронно забрасывались в нутро гудящей топки, прямо в центр бушующего пламени. Не долог был вороний век в огненном аду. Не удавалось им сделать и шагу, как они превращались в огненные шары, а еще секунду спустя, в горстку пепла. Чтобы упрочить результаты спора, требовалась не одна пара пернатых, ибо эксперимент занимал считанные секунды. Чтобы получить более-менее точные результаты, эксперимент нужно было повторить, как минимум десяток раз.


Но одним только разрешением споров по поводу котлов, участь ворон не ограничивалась. У солдат была богатая фантазия, много чего интересного шло им на ум, от чего совсем не в восторге было плененное воронье. Устраивали они среди пернатых состязания на дальность полетов. Но птички, которым посчастливилось принять участие в состязании, хоть и отпускались на волю, но не просто так. В этом конкурсе шанс выжить был ничтожно мал, но все-таки был.


Отловленные особи, коим предстояло принять участие в соревновании, обильно смазывались оружейным маслом. Поджигались и подбрасывались в воздух. Затем эти огненные шары, отчаянно размахивая крыльями, подгоняемые ужасом и болью, уносились от заставы прочь. Вот только сжигающий их жар был чрезмерно силен, даже сильный встречный ветер не мог сбить жгучее пламя. И птицы падали вниз огненным шаром, расцвечиваясь при ударе о землю разноцветными сполохами. Редко кому удавалось пролететь более 100 метров, хотя бывали и рекордсмены.


После очередного запуска, дизелист и кочегар отмечали место падения засланцев, сравнивали полученные результаты. По их итогам, проигравшая сторона несла выигравшую на закорках, из помещения котельной, в казарму. Проигравшая сторона жаждала реванша и поэтому решетка, нависающая над ямой с зерном, всегда была призывно приподнята, приглашая гостей.


Были среди ворон и рекордсмены по дальности полета, и те, кому удалось выжить в смертельном испытании. Это те счастливцы, что, не разбирая дороги от раздирающей тело боли, отчаянно махая крыльями, преждевременно оказывались на земле. Причем те, кто падал на землю, помирали также мучительно, как и те, кто принял смерть в полете. Но некоторые падали в воду. Хотя и водная гладь была немногим лучше земли. Вода сбивала пламя, а ледяной холод горной реки притуплял боль. Но бешеное течение, бесчисленное множество камней на пути, делало речной нрав диким и беспощадным ко всему живому.


С безумным ревом неслись воды с гор вниз, вздымая клочья пены над бесконечными валунами, расцвечиваясь на солнце мириадами разноцветных брызг. Ничто живое, попавшее в бешеные потоки горной реки, не могло уцелеть. И не важно, зверь это, птица, или человек. В долину, где течение реки было поспокойнее, приплывало лишь бесформенное месиво, или отдельные фрагменты. Упасть в реку, значило умереть.


Но можно упасть и у самого берега, где была узкая полоса спокойной воды, без бешеных скоростей и смертоносных, каменных преград. Туда удалось свалиться одной из ворон, погасив пожирающее тело пламя. На узком пятачке суши, скрытым за высоким бугром, она провела много дней, чтобы достаточно окрепнуть для того, чтобы вновь подняться в небо. Выбираться из своего убежища она опасалась, из-за боязни вновь угодить в руки людей. В ее птичьих мозгах на всю оставшуюся жизнь отпечатался ужас перед двуногими, и всем, что с ними связано. Приблизься человек к ее убежищу, она без раздумий бросится в клокочущий речной поток, предпочтя смерть в его стремнине, плену.


Ворону никто не заметил и спустя пару недель она, скособоченная, худая, на плохо слушающихся крыльях, покинула укрытие. Короткими, в несколько сот метров перелетами, устремилась к месту, которое служило домом и постоянным жилищем, вороньей стаи. Туда она явилась живым свидетелем тех ужасов, что творят с ее сородичами злобные двуногие.


Было у кочегара с дизелистом еще одно развлечение, связанное с птицами, устраиваемое на потеху собравшейся публики. Участвующие в представлении пернатые, имели неплохие шансы выжить, где-то 50 на 50. Но окончательное освобождение требовало времени, выносливости, и, конечно же, везения. Прикол заключался в следующем. На ноги воронам привязывались гирлянды из пустых консервных банок, издающих ужасающий грохот. После этого, птичьи лапы еще и связывались между собой. После подобной манипуляции, воронья тройка составляла единое целое и для того, чтобы выжить, она и действовать должна, как единое целое. А вот с этим-то все обстояло гораздо сложнее.


Связав птичек соответствующим образом, их подкидывали вверх. Затем бойцы, хватаясь руками за животы от смеха, наблюдали за тем, что творится в небе. Повеселиться от души, было над чем. Связанные воедино, пережившие смертельный ужас, вороны старались изо всех сил, отчаянно хлопая крыльями. Но поскольку каждая особь тянула в свою сторону, и все они здорово мешали друг другу, то это только усугубляло их незавидное положение. Привязанные к лапах пустые консервные банки отчаянно гремели, внося панику в птичью тройку. Вороны в беспорядке махали крыльями, но земля все приближалась, медленно и неуклонно. А внизу ждали покатывающиеся от смеха двуногие, наблюдающие за их мучениями.


Вновь попадать в руки людям пернатые не желали, и чем ближе становилась земля, тем отчаяннее сопротивлялись вороны падению. Иногда им удавалось подобрать некое подобие синхронности и тогда получалось набрать высоту, и скрыться из глаз наблюдающей за полетом, публики. Но это был только первый шаг на пути к освобождению. Оставалось присесть где-нибудь на скалы и заняться узлами, которыми их опутали люди. С их здоровенными долбаками, лишиться пут было делом нескольких минут.


Но, как правило, этих самых минут и не хватало. К тому же, отчаянно гремящие при каждом взмахе крыльями жестянки, не способствовали спокойствию. И безумной гонке на пределе возможностей, не было конца. До тех пор, пока одна особь из птичьей тройки, не перегорала. Птичье сердце не выдерживало нагрузки, и ворона умирала прямо в полете. Взмахнет пару раз по инерции крыльями безнадежно мертвое тело и затихнет. Ставшее вдруг необычайно тяжелым тело, стремительно потянет вниз, отчаянно сражающуюся за высоту, пару. Уже, будучи на земле, они еще некоторое время будут безуспешно пытаться взлететь, оторваться от смертельно опасной земной тверди. Пройдет не мало времени, прежде чем они поймут, что это бесполезно, и успокоятся.


И вот тогда-то у них и будут те несколько минут, что так нужны для освобождения. Главное не растранжирить их, таращась друг на друга. Отведенные им минуты истекают и в самое ближайшее время, в дело могут вмешаться иные силы. Нет им дела до вороньих страданий, но есть к птицам определенный интерес.


Большинству птиц, времени не хватало. В то время, когда одна из птиц, что старше и мудрее, крепким долбаком стремилась добыть свободу, ее более молодая и неуравновешенная товарка, продолжала отчаянно махать крылами и скакать из стороны в сторону, сводя на нет все ее усилия освободиться. Иногда птице все же удавалось избавиться от стягивающих лапы, гремящих металлических гирлянд, но чаще нет. Третьи силы, со всех ног спешили к месту падения птичьей тройки, чтобы вмешаться в происходящее.


Слишком громогласен был полет, чтобы не привлечь внимания хищников, рыскающих повсюду в поисках поживы. Дикая какофония звуков, пришедшая с небес, никого не могла оставить равнодушной, а судорожные, невпопад движения крыльев, полет рваными рывками, то вверх, то вниз, давал хищникам определенные надежды. И они не спускали голодных глаз с шумной троицы, отчаянно пытающейся удержаться на лету. Не смотря на отчаянные старания, странная птица-тройка оказывалась на земле. И теперь главное не упустить момент, не дать добыче снова подняться в небо. И несутся хищники, рыжие и проворные, в надежде на поживу и секундомер вороньей жизни, начинает отсчитывать последние, оставшиеся пернатым минуты.


По прошествии нескольких минут, на месте падения птичьей тройки, вздымалась пыль столбом. Окрестный простор оглашался отчаянным предсмертным писком. И вместе с пылью взлетали вверх, а затем медленно оседали на землю, окровавленные перья. И рыжие хищники, споро уплетали добычу, торопливо глотая кровавые мясные куски вместе с пухом и перьями. Спеша заглотить побольше пока в дело не вмешался припозднившийся соискатель, рассчитывающий на свою долю добычи.


И вновь над сонным горным ущельем разливалась тишина, и не было в целом мире иных звуков, кроме торопливого чавканья хищников. Спустя несколько минут затихали и эти звуки. На месте птичьего падения, оставалась лишь горстка перьев и пуха, пропитанная кровью земля, и гирлянда пустых консервных банок. И еще долго гуляющий по ущелью ветер, будет перекатывать банки с места на место. А они будут грохотать, пугая живность в округе, заставляя ее настороженно прислушиваться.


Немало вороньего племени, истребила за полгода пара советских солдат, кочегар и дизелист. Они почти вывели под корень глупое птичье племя, так и не сообразившее, куда деваются их сородичи, и, не смотря на катастрофическое уменьшение численности стаи, продолжающее с завидным упорством нырять в яму с зерном. Незатейливая ловушка, всякий раз выдавала своим создателям солидный улов бестолковых, клювастых птиц. Поголовье крупнейшей на сотни миль окрест вороньей стаи, стремительно уменьшалось. И если в начале этой истории популяция достигала нескольких сотен голов, то спустя полгода их оставалось немногим более сотни, и численность стаи продолжала сокращаться.


Так могло продолжаться до полного изничтожения вороньего поголовья в Тянь-Шаньских горах. Но птицам помог случай. Тот самый, редкий и практически невероятный случай, когда одна из исчезнувших птиц вернулась обратно в стаю. Вид ее был настолько ужасен, что перья вставали дыбом на вороньих загривках, и кусок не лез в глотку. Рассказ пережившей смерть птицы был ужасен, а вид ее вызывал дрожь настолько, что стаю проняло, и пришло понимание.


Вскоре после возвращения в стаю, обезображенная огнем ворона умерла. Ее организм, мобилизовавший все силы для того, чтобы вернуться домой, полностью исчерпал себя. Ворона не прожила и суток. Но дело свое, она сделала. Стая стала умней, к ней пришло понимание того, как уцелеть, и вновь стать многочисленной и многоголосой.


С тех пор, установленная на свалке ловушка, перестала радовать своих создателей. Она продолжала также исправно падать вниз, прихлопывая угодивших в ловушку птиц. Но только на смену воронам, пришли вездесущие воробьи и прочая птичья мелочь, возня с которыми не доставляла особого удовольствия. Вскоре ловушка была напрочь забыта и заброшена, по причине отсутствия достойного улова.


Наученная горьким опытом стая, на веки вечные зареклась посещать смертоносную свалку, предпочитая для трапезы искать места поспокойнее и побезопаснее. При одном виде пограничной заставы «Узенгегуш», в рядах пернатого братства, начинался переполох. Вороны начинали истошно сучить крыльями, спешно разворачиваясь и меняя направление полета, чтобы не только не приземляться, но даже не пролетать вблизи злополучной заставы.


Развлечения с пернатыми, привлекающие множество любопытствующих, были прекращены. Потребуются годы, чтобы из вороньей памяти стерлась информация о притаившейся на заставе смерти. В стае сменится несколько поколений, прежде чем она вновь станет беспечной и глупой. Хотя и потом случались пленения ворон и смертельные развлечения с их участием, но это были единичные случаи, происходящие вдали от заставы. И, как правило, жертвами пограничников становились молодые вороны последнего выводка.


Любили бойцы в отдаленных нарядах развлекаться установкой ловушек, которые делали из небольших решеток, на которых разогревали консервы. В качестве приманки служила открытая и разогретая банка тушенки, источающая пленительные ароматы по всей округе, заставляющая ручьем течь слюну у притаившейся в камнях, наблюдающей за людьми, лисы. К мясному аромату не могло остаться равнодушным и воронье, особенно то, что помоложе.


Сделав над ловушкой несколько кругов, смельчаки опускались на землю и начинали скакать вокруг решетки, силясь дотянуться клювом до содержимого банки, не оказавшись при этом под сенью решетки. Иногда это удавалось. Они умудрялись дотянуться сбоку, а чаще зайдя за наклоненную решетку, и сквозь ее прутья, длинными заостренными долбаками, выуживать из банки мясо. Но, подобное пиршество и заканчивалось единственным, выхваченным куском. Выросший словно из-под земли человек прогонял ворон и сидя на корточках, колдовал над банкой тушенки. Затем человек исчезал, затаившись в одном из сложенных из камней блиндажей, поглядывая сквозь бойницы за ловушкой, сжимая в руке телефонный провод, ведущий к подпирающей решетку, палке.


Спустя некоторое время вороны, отдыхающие на ближайшем скалистом выступе, с интересом наблюдающие за манипуляциями человека, возвращались обратно. Выхваченное из жестяной банки было настолько вкусно, что у отведавшего угощения, пропадал всякий страх перед человеком. Вкусивший тушенки ворон не видел ничего, кроме заветной банки, в которой была уйма вкуснятины, до которой нужно лишь дотянуться. Но сделать это теперь, после вмешательства человека, оказалось не так-то просто. И напрасно пернатый вор скакал вокруг решетки, нависшей всей своей тяжестью над добычей. Напрасно пытался дотянуться сбоку. Тщетно пытался пролезть с тыла. То, что удалось сделать в первый раз, повторить не было никакой возможности. И чем недоступнее становилось желанное мясо, тем сильнее терял пернатый голову. Вскоре алчность становилась сильнее осторожности, и ворон нырял под решетку, пытаясь захватить клювом банку, чтобы затем, в безопасном месте, насладиться ее содержимым.


Пара мгновений отводилась пернатому на столь рискованный шаг. И он вполне бы успел уложиться в отведенное время, если бы не человек, наблюдающий через амбразуру блиндажа, с полевиком в руке, готовый в любой момент, потянуть провод на себя.


Вороний рывок внутрь и держащая решетку палка, приходила в движение. Еще мгновение и ворон лежал, распластав крылья придавленный грузом, не в силах пошевелиться, с банкой тушенки в клюве. А затем ворон умирал, страшной и мучительной смертью, уготованной ему человеком. Его товарищи, вместе с которыми он обнаружил злополучную банку, были уже далеко. Они не слышали его отчаянного предсмертного крика, уносясь вдаль, в поисках более безопасных развлечений и пищи, за которую не нужно платить жизнью.


3.15. Крах семейной жизни лейтенанта Егорова


Жизнь на заставе была разнообразна, не чета серым и унылым будням в отряде. И хотя не ходили солдаты с заставы в увольнения, так как не было поблизости города, но служба летела словно ветер, а не ползла, как в отряде, медлительной черепахой. Два года, поначалу казавшиеся бесконечными, пролетели, словно один миг. Казалось, он еще только вчера приехал на заставу зеленым салажонком, а сегодня уже считал последние, оставшиеся до увольнения в запас, деньки. Вышел приказ министра КГБ СССР об увольнении в запас солдат Халявинского призыва.


Спустя месяц после опубликования приказа в печати, на заставе огласили список очередности на увольнение. Халявин, отличник боевой и политической подготовки, специалист «1класса», награжденный всеми возможными знаками отличия, в том числе нагрудным знаком «Отличник погранвойск 1степени», подлежал увольнению с заставы первым. Жалко лишь, что в так называемую «показуху», никого с заставы не отправляли. Ко времени дембеля Халявина, застава впала в немилость. Оказавшись на крючке у отрядного начальства, она была лишена такого вида поощрения, как увольнение в показную партию, отправляемую домой за неделю до первой, куда попадали лучшие из лучших.


Лешкин дембель вообще оказался в серьезной опасности, благодаря одному из молодых лейтенантов, недавно закончивших военные училища и обосновавшихся на заставе. Заместитель начальника заставы по боевой подготовке лейтенант Петров был неплохим человеком, и никогда не делал пакостей солдатам, чего нельзя было сказать о его коллеге. Лейтенант Егоров, выпускник Галицинского погранично-политического училища, заместитель начальника заставы по политической части, попил не мало солдатской крови. И, как казалось Лешке, он нашел причину столь разного поведения офицеров.


Лейтенант Петров прибыл на заставу с супругой, молодой симпатичной девушкой, одних с Халявиным лет, имеющей годовалого сына. Женщина была так красива и мила, так вызывающе молода, что всякий раз, когда появлялась по каким-либо делам на территории заставы, или вблизи ее, солдаты сворачивали набок шеи, стремясь запечатлеть в памяти, пленительный образ. С ее приездом, на заставе стало две женщины. Больше всех ее приезду обрадовалась жена капитана Бурдина, также воспитывающая маленького сына. Единственные представительницы прекрасного пола на заставе, населенной десятками особей мужского, они чувствовали себя королевами. Всякий раз, выйдя с детьми на прогулку, катя неторопливо коляски в гору по дороге ведущей к шлагбауму, они были уверены, что ни один их шаг, ни одно движение не останется незамеченным. Что в это время, десятки глаз жадно вперившихся в окно, неотрывно наблюдают за ними. Мечтая о тех временах, когда они вернутся домой и красивые девчонки, будут доступны им не только в мечтах и ночных эротических видениях, но и наяву.


Если на улице было жарко, девушки одевались соответственно погоде. Юбки прелестниц были настолько коротки, что казалось, вот-вот из-под них мелькнет узкая полоска трусиков, а у наблюдающих за прогулкой солдат, случится сердечный приступ. Пока они неторопливо дефилировали вдоль заставы, жизнь на ней останавливалась, перемещаясь к окнам. И только когда женщины исчезали из виду, скрывшись в подъезде офицерского дома, жизнь на заставе оживала, и все приходило в движение.


Лейтенанта Петрова, после работы ожидали дома красавица жена и сын. У него было все, что необходимо для нормальной жизни и, наверное, поэтому он и был человеком. У лейтенанта Егорова, ничего этого не было. Он был гол, как сокол и семьей ему еще только предстояло обзавестись, что, служа на заставе, за сотни миль от ближайшего населенного пункта, сделать не просто. Глядя на семейную жизнь Петровых и Бурдиных, лейтенант Егоров в душе страшно завидовал и злился, и поэтому был совершенно невыносим. Злость и раздражение нужно куда-то девать и он выплескивал отрицательные эмоции на солдат, делая их и без того не сладкую жизнь, невыносимой.


Самое обидное в том, что старше их он был всего года на два, от силы на три. Попадись на гражданке, с подобными закидонами такой тип, отгреб бы по полной программе в первый же день. Рога бы ему махом поотшибали. А если бы не врубился с первого раза, ввалили бы ему снова и снова, и так до тех пор, пока не придет понимание.


В армии все иначе и сопляк лейтенант пользовался этим, дабы окончательно испортить людям жизнь. Он понимал, что как бы он ни изгалялся, ни издевался над бойцами, никто ему не даст по рукам, тем более по роже. Все знали, чем это чревато. Неповиновение, связанное с насилием, заканчивается трибуналом и дисбатом. О дисбате же рассказывали такое, что волосы вставали дыбом.


Однажды на личном фронте лейтенанта Егорова, замаячили кое-какие проблески. Случилось это после того, как замполит съездил на партийную конференцию в отряд. Неделю пожил в городе, где и встретил красавицу-девицу, к которой воспылал пылкой страстью, оказавшейся взаимной. Неделя пролетела словно миг. Потерявший от любви голову, лейтенант Егоров не замечал насмешливых взглядов офицеров части, когда прогуливался с избранницей под ручку по городу, водил ее в кафе и рестораны.


Время для него не просто шло, оно стремительно летело и чем меньше его оставалось до неизбежной разлуки, тем сильнее терял рассудок замполит Егоров. Перед отъездом на заставу он решился и сделал Галочке предложение, от которого та не смогла отказаться. Предложение, которого она ждала всю жизнь.


Предложения офицеров, а знала она весь гарнизон и большую часть заставских, сводились лишь к выпивке и постели. Галочка была милой и воспитанной девушкой и не хотела никого обижать отказом. К тому же любила выпить и красиво отдохнуть. При таком легком характере, не было отбоя от желающих приятно провести время в ее компании. И не только холостые офицеры части посещали ее, чтобы расслабиться, не мало было среди ее постоянных друзей-клиентов и тех, кого дома ждали законные супруги. Но одно дело опостылевшая жена, признающая в постели лишь классическую позу и совсем другое Галина, молодая, смазливая, фигуристая, с большой грудью, приемлющая в постели все. Про таких, как она, говорят, — девушка хоть куда. Ей было все равно как давать, лишь бы доставить удовольствие кавалеру.


Но с появлением в офицерском городке лейтенанта Егорова, развратная дочка одного штабного полковника, сделала многочисленным любовникам, временный отворот. Все свое внимание, женскую ласку и обаяние, она обрушила на молодого лейтенанта, совсем зеленого, лет на 5 младше ее, не испорченного местными сплетнями, даже не подозревающего о том, кто во всем Пржевальске, наипервейшая блядь. Она ловко опутали его женскими чарами, намертво привязав сопляка к себе. А когда за день до отъезда лейтенанта на заставу раздвинула перед ним роскошные ноги, он совсем ошалел от счастья, и не обратил никакого внимание на то, насколько она опытнее его по части секса.


Страшась потерять найденное в пыли киргизского города сокровище, не желая расставаться с ним всю жизнь, поспешил сделать Галочке предложение, которого ей так и не довелось услышать от сонма окружавших ее кавалеров, супругов на одну ночь. С ними неплохо было развлекаться, проводить время за бутылкой, но Галине хотелось стабильности, стать чьей-то женой, матерью и быть может совсем немного, любовницей.


Галина дала лейтенанту Егорову согласие стать его женой и разделить с ним все тяготы и невзгоды армейской жизни, пообещав быть верной и любящей женой. Окрыленный согласием, Егоров потащил невесту в ЗАГС, где и оформил все подобающие бумаги. Галина стала невестой и до того дня, когда она должна станет супругой по закону, оставался ровно месяц.


Окрыленный грядущим семейным счастьем, вкусив перед отъездом потрясающую ночь любви и еще более уверившись в правильности принятого решения, Егоров отбыл на заставу, утрясать связанные с предстоящей свадьбой, дела. А сделать нужно многое. Но главных моментов, было два. Составить список приглашенных на свадьбу, и занять недостающую сумму денег, для того, чтобы свадьба стала незабываемой для всех присутствующих.


Пока лейтенант Егоров занимался свадебными хлопотами, его невеста не теряла времени даром. Устроила девичник, только вместо девчат, дневали и ночевали у нее офицеры части, сразу по несколько человек. Галя весело и с пользой проводила время. Было море водки и секса во все, используемые для любовных утех, отверстия. Галочка развлекалась по полной программе, словно намереваясь за оставшийся до свадьбы месяц набраться приятных впечатлений на всю оставшуюся жизнь. Она отдавала себе отчет в том, что, став офицерской женой и поселившись на заставе, она распростится с веселой жизнью, к которой привыкла в городе. Не будет больше шумных гулянок, обильных возлияний, группового секса. Отныне ее удел быть послушной и добропорядочной супругой, посвятившей жизнь любимому мужу.


Внутренне, она была готова к столь резкому изменению в своей жизни. За прожитые годы, она погуляла изрядно, и чувствовала потребность остановиться, и измениться. Она была готова стать добродетельной спутницей жизни молодого, глупого офицера. А пока до изменения ее социального статуса оставался целый месяц, отрывалась по полной программе, чтобы в полной мере насладиться всеми прелестями жизни, многие из которых вскоре будут ей недоступны.


Прознавшие об ее скором замужестве кавалеры, спешили лично поздравить Галочку со статусом невесты, а заодно и помочить напоследок кончик в столь гостеприимном, и вожделенном лоне. С одной стороны они были рады тому, что Галочка, выходит замуж и не будет более донимать их дурацкими вопросами о женитьбе. Но с другой, она выходит замуж за офицера с заставы, а значит, покинет городок, и им придется искать новый подходящий объект для любовных утех.


Месяц, отведенный ЗАГсом, подходил к концу. Пресытившаяся водкой и сексом Галина, разогнала ухажеров, строго-настрого запретив навещать ее, пообещав в будущем, лично отблагодарить каждого за понимание, любым способом. Галина чувствовала, что запаслась зарядом положительных сексуальных эмоций, как минимум на полгода. За это время, она не раз побывает в отряде, с мужем, или без него. И в любом случае найдет время, чтобы навестить кого-нибудь из прежних любовников. И насладиться настоящим сексом, на который сопляк муженек, не способен. Если возможности вырваться в город не будет, а желание хорошенько потрахаться настолько сильно, что хоть вой, то и из этого положения можно найти выход.


Галина была опытной блядью, способной склонить к сексу любого мужчину, даже если он женат. В последнем случае, сделать это даже проще. Женатые мужики давно устали от заботливых женушек и мечтают об одном, гульнуть на стороне, наставить супруге рога. И застава не исключение. Здесь каждое новое женское лицо, моментально приковывает пристальное внимание мужского поголовья заставы. Ей даже не нужно кого-то обольщать. Достаточно поманить пальцем кого-нибудь из солдатиков, и тот побежит за ней без оглядки, хоть к черту на рога. Ради обладания ее роскошным телом исполнит любую, самую изощренную, сексуальную фантазию.


Но, солдатиками лучше не увлекаться, это чревато излишними разговорами. Однако подыскать для души одного, посимпатичнее, повыносливее, не болтливого, очень даже стоит, особенно если муж перестанет уделять супруге должное внимание. В таком случае пусть пеняет только на себя, рога отрастут, как у матерого оленя. Найдется немало желающих понаставить лейтенанту Егорову развесистых рогов.


Но это в будущем и пока не стоило забивать голову подобными пустяками. Нужно в оставшиеся до приезда жениха дни навести в квартире порядок, убрать следы существовавшего здесь на протяжении почти месяца, борделя. Выбросить пустые бутылки, окурки, ворох завалявшихся под кроватью использованных презервативов. Выветрить из квартиры стойких запах мужских разгоряченных тел, который так нравился Галине. Затем все отмыть до зеркального блеска и пропылесосить, чтобы к приезду любимого, квартира выглядела как уютное гнездышко, а не гнусный притон. И Галочка с тем же азартом, с которым еще вчера предавалась любовным утехам, принялась наводить глянец и чистоту в квартире, считая часы до приезда, будущего супруга.


......Лейтенант Егоров сообщил коллегам о грядущем величайшем событии в холостяцкой жизни, которое перевернет всю его жизнь. Они уже почти месяц знали о том, что лейтенант Егоров решил скрепить себя узами Гименея с русской девушкой, из киргизского города Пржевальска. Из последней поездки в отряд, он вернулся сам не свой. Невооруженным глазом было видно, случилось что-то очень важное в жизни лейтенанта. Если хорошенько подумать, что может случиться такого, из-за чего глаза предательски блестят, а лицо нередко принимает задумчивое и мечтательное выражение. Очередная звезда на погоны не светит ближайшие пару лет. Богатого родственника, готовящегося отдать богу душу где-нибудь в Америке, тоже не имеется. С подобной родней его бы и близко не подпустили к войскам КГБ СССР. Оставалось одно, — женщина. Это, пожалуй, самое главное в жизни молодого мужчины, волею судьбы заброшенного служить в горы, в удаленные от обжитых мест, края. Женщина, только она могла скрасить унылое и однообразное существование. Оставалось лишь узнать, кто она, прекрасная незнакомка, пленившая их коллегу.


В Пржевальске было не много русских, а девушек на выданье вообще единицы и почти все они, дочки офицеров служивших в отряде, или гражданского персонала, работающего там же. Многих проживающих в офицерском городке, расположенном сразу же за забором воинской части, заставские офицеры знали по имени и в лицо. Многих не только знали, но и имели, во время краткосрочных отлучек в отряд. Дочки офицеров, избалованные вниманием охочих до женского пола мужчин в погонах, в большинстве своем были откровенными блядями. Вели свободную, разгульную жизнь, и лет до 30 оставались незамужними, пока на этих шалав не западал какой-нибудь глупый офицерик, из числа только что прибывших на службу.


Захомутав такого олуха, бывшая шалава, начинала корчить из себя добродетель, порядочность и неприступность. А когда рождались дети, в особенности девочки, мать, в недавнем прошлом первая шлюха, воспитывала их в чрезвычайной строгости, не разрешая заглядываться на парней, запрещая встречаться, без серьезных намерений с их стороны. И боже упаси дочери прыгнуть в чужую постель до свадьбы. За это добродетельная мамаша может проклясть и выгнать из дому непутевую дочку, опозорившую ее честное имя.


Со временем муженек добропорядочной матроны, по крупицам собирал полную информацию о бурном прошлом дражайшей половины. И становились, понятны усмешки, двусмысленные реплики и насмешливые взгляды, всякий раз бросаемые на них, стоило им где-нибудь появиться вдвоем. Прежде он не придавал им значения, тем более что жена вела себя так независимо, делая вид, что все это ее не касается. Глядя на нее, успокаивался и он, не относя насмешки на свой счет. Но из отрывков пьяных разговоров и откровений офицеров, вырисовывалось истинное лицо добродетельной супруги.


А затем шумный скандал и выяснение отношений, вплоть до драки, заканчивающийся слезами и мольбами, стоянием на коленях и сексом в честь примирения. При здравом размышлении, поздно что-то менять. С тех пор прошли годы, в семье подрастали дети. Их мать за все это время ни в чем предосудительном замечена не была, пьянки и шатания остались в прошлом. Да и глава семьи был к тому времени далеко не ангел, имел порочащие советского офицера связи с особами женского пола из военного городка, с гражданскими сотрудницами, работающими в части. И если в мужской среде слухи, и сплетни, распространяются не очень быстро, то среди женщин, все тайное, очень скоро становится явным. Доброжелательные кумушки быстро разносят информацию о том, чей мужик и к кому шляется.


Так что в случае семейных разборок и у той, и у другой стороны были весомые аргументы в споре. Споры, как правило, заканчивались ничем. Но и терпеть постоянные насмешки и издевки не было сил. Нужно что-то менять. Город, часть, страну. Рапорт о переводе на стол начальнику части, доверительная беседа с ним же, с глазу на глаз, за бутылкой коньяка, и проблема решена. Перевод подписан, согласован. Время паковать чемоданы и перебираться в другой город, где их никто не знает.


Лучший вариант для офицерских дочек-поблядушек, выйти замуж за офицера с заставы. Тогда и он останется в неведении о прошлом любимой женушки, да и она будет уверена в том, что ее благоверный не уйдет на сторону, по причине невозможности уйти налево. Слишком ощутим на заставе дефицит женского пола. Каждый владелец подобного богатства, стережет его как зеницу ока, и не подпустит к нему на пушечный выстрел, прочих любителей женского тела. На заставе можно забыть о бурном прошлом, живя размеренной семейной жизнью, что часто грезилась после очередной грандиозной попойки и сексуальной оргии.


Галине повезло, и она последнее время летала как на крыльях, не обращая внимания на насмешки и язвительные замечания отвергнутых любовников. На них наплевать, скоро ее жизнь изменится коренным образом. Из презираемой всем женским миром молодой, разбитной, сексуально раскрепощенной девицы, она превратится в уважаемую, замужнюю женщину, и будет также осуждать, и обсуждать молодых шалашовок, крутящих мимолетную любовь с офицерами из военного городка.


Приглашенные на свадьбу коллеги лейтенанта Егорова, вытянули-таки имя его возлюбленной. Галина. Это имя говорило о многом и в то же время ни о чем. Требовалась более подробная информация об этой самой Галине. И вскоре они ее получили. Влюбленный лейтенант так красочно и подробно описал невесту, словно она все это время стояла у него перед глазами. Обрисовал слишком хорошо, может только чуточку приукрасив, да немного округлив в самых привлекательных местах.


Преисполненный гордости от выпавшего на его долю сокровища, обладателем которого он станет спустя неделю, лейтенант Егоров довольно поглядывал на товарищей. Наверняка завидуют выпавшему ему призу в виде стройных ножек, упругих грудей, симпатичной мордашки, и аппетитной задницы. Он еще более уверился в том, видя, как вытянулись лица приятелей, предоставивших воочию, какую красотку он отхватил. Довольный произведенным эффектом, и желая окончательно сразить коллег наповал, он предъявил им фотографию возлюбленной. Профессиональный снимок, где на фоне городского парка были запечатлены влюбленные, лейтенант Егоров и Галина. Фотограф сделал отличное фото, передав все нюансы игры света и тени, и даже настроения людей запечатленных на снимке. Счастливая пара, сияющая радостью и любовью. Фотография излучала колоссальный заряд положительной энергии. У любого человека при одном взгляде на нее, смягчалось угрюмое выражение лица, и улыбка появлялась на сурово сжатых губах.


Именно такого эффекта, должно было добиваться солнечное фото. Так оно и было, до того момента, как его увидали сослуживцы. Удивительно, но оно вызвало прямо противоположный эффект. При взгляде на фото и без того вытянутые лица коллег, приобрели какое-то испуганное и дикое выражение. Словно лейтенант Егорова прижимал к груди не очаровательное и воздушное создание, а кровожадного монстра с другой планеты. Что-то в их глазах было такое, что у Егорова засосало под ложечкой от нехороших предчувствий.


Взглянув на фотографию, коллеги сухо попрощавшись, ушли. С их уходом, тревога еще сильнее стала давить на жениха. Его пугала неизвестность, что с этим снимком связана какая-то нехорошая история, которой он не знает. А может лучше ему этого и не знать, и просто плыть по течению? Отбросив, прочь тревоги и сомнения готовиться к свадьбе, после которой жизнь круто изменится и в его квартире появится чудесное, голубоглазое создание. Но, с другой стороны, история может быть настолько ужасной, что от знания ее, или не знания, зависит дальнейшая судьба.


Мучимый вопросами, лейтенант Егоров промаялся до вечера, не сделав ничего, из запланированного на день. И после боевого расчета, не успокоился, а еще больше накрутил себя. Он нуждался в объяснениях, которые получит, во что бы то ни стало. Даже если это стоить ему будет всего водочного запаса, припасенного на свадьбу, должную состояться в конце следующей недели.


Он едва дождался окончания боевого расчета. Прихватив бутылку водки, решительно отправился к дверям, дабы обойти участников сегодняшнего просмотра фотографии, и узнать правду. Даже если с каждым придется распить по бутылке, он не отступится от задуманного. А если свалится, так ничего и, не узнав, то, проснувшись, непременно продолжит прерванное отключкой дело, но своего обязательно добьется. Чего-чего, а упрямства ему не занимать. Благодаря этому качеству, он и закончил Галицинское пограничное училище, по такой нудной специальности, как замполит. Он, своего добьется. Он начнет поиск истины с квартиры напротив. Вот только откроет назойливому посетителю, трезвонившему в дверь.


Гость был не один. И это был не солдат с заставы, засланный с каким-нибудь сообщением. На пороге квартиры, с сумрачными лицами, стояли его сослуживцы, и у каждого была бутылка водки. Они пришли поговорить. И он понял, что грядущий разговор не сулит ему ничего хорошего. Он почти физически ощутил, как где-то в глубине души, пронзительно звякнула, дав трещину, его хрустальная мечта о счастье.


А потом был разговор по душам и пьянка, длиною в целую жизнь. На многое у него открылись глаза, и он уже по иному смотрел в будущее. Мечта об уютном семейном гнездышке с красавицей Галиной, дала трещину при их появлении, а спустя пару минут превратилась в ничто, похоронив под грудой ослепительных осколков его любовь. Он узнал такое, что даже одна мысль о женитьбе, вызывала ужас. И только ударная доза спиртного удерживала его от того, чтобы не совершить какую-нибудь глупость, о которой будет жалеть всю оставшуюся жизнь. Он не бросился ей звонить, пытаясь выяснить отношения. Это было бессмысленно и глупо. Сослуживцы не могли так жестоко над ним подшутить, в правдивости рассказанных историй, он не сомневался. Они поведали ему множество пикантных подробностей сексуальных пристрастий избранницы, о которых мог знать лишь человек, имевший с нею близкие, интимные отношения. Она все время лгала ему, обманывала и дурачила на каждом шагу, строя из себя скромность и добродетель, будучи самой развратной и похотливой сучкой, во всем военном городке. Теперь стали понятны двусмысленные взгляды, бросаемые им вслед, значение которых он тщетно силился понять раньше.


В военном городке Галочку знали все. Любовники-офицеры и их рогатые половины, рогами обязанные Галине, и ей подобным. Знали об ее планах выйти замуж за молодого и глупого лейтенанта, который даже не представлял, с какой шалавой связался, какая прожженная блядь и проститутка, скрывается под напускной личиной добродетели.


Все обитатели военного городка знали о намерении Галочки выйти замуж. Знали, но помалкивали, участвуя в своеобразном заговоре молчания против молодого лейтенанта, попавшего на крючок распутной бабенки. Как у мужчин, так и у женщин, были свои причины помалкивать, не раскрывать зеленому лейтенанту глаза на его возлюбленную. Мужчин устраивало ее будущее положение законной супруги. С замужней женщине проще заниматься любовью. Дама не станет распространяться о своих любовных похождениях. Не станет предъявлять права на очередного любовника. Не станет шантажировать, вымогать деньги и подарки угрозами обо всем рассказать жене. Подобные отношения устроят всех и в первую очередь ее любовников, у которых и в мыслях не было отказываться от великолепного секса с молодой, приятной во всех отношениях любовницей, из-за такой малости, как замужество. Да и она, как им думалось, вряд ли променяет их общество, на унылое, лишенное красок существование в роли непорочной жены зеленого лейтенанта, не смыслящего ничего ни в жизни, ни в любви.


Нужно только, чтобы муженек очаровательной Галочки, поскорее перебрался в отряд. И они приложат все усилия для того, чтобы походатайствовать о его переводе. Галочка не откажется поучаствовать в этом, имея очевидный выигрыш. И жить она будет среди друзей, любящих ее столь трепетно и нежно, и карьера мужа пойдет в гору, во многом благодаря ее стараниям. А значит, вскоре они смогут перебраться в город побольше, и побогаче. Это гораздо лучше, чем жить за сотни километров от ближайшего занюханного кишлака, в окружении гор и диких зверей, тратя годы на унылое просиживание в четырех стенах, и ублажение успевшего стать ненавистным, супруга.


Женская половина военного городка, также была кровно заинтересована в том, чтобы шлюшка Галочка поскорее вышла замуж и убралась подальше. Поэтому они и помалкивали, завидя Галину под ручку с влюбленным воздыхателем, лейтенантом, втихомолку хихикая им вслед. Они приложат максимум усилий для того, чтобы шалава Галочка, поскорее убралась из города и никогда не возвращалась обратно. Используют свой богатый арсенал воздействия на мужчин, чтобы добиться своего. И Галина им в этом поможет, по крайней мере, не будет препятствовать, под угрозой разоблачения ее прошлого, которое далеко не безупречное, как думалось влюбленному лейтенанту.


Благодаря сослуживцам лейтенанта Егорова, открывшим ему глаза на женщину, в которую он был влюблен, кому собирался посвятить жизнь, ни чаяньям мужской половины военного городка, ни женской, не удалось сбыться. Ненавистная одними и обожаемая другими, она не вышла замуж ни за лейтенанта Егорова, ни за кого другого. Да и прожила после жизненного краха, совсем недолго.


После того, как в назначенный день жених не объявился в городе, Галина решила, что-то случилось, и он приедет завтра. Но когда Егоров не появился и на следующий день, в душу закралась тревога. Предчувствуя худшее она засела за телефон воинской части, использовав свои соблазнительные прелести для проникновения на военный объект. Начальник телефонного узла части, был давним ее почитателей, и договориться с ним, было пустячным делом. Получасовое уединение в его служебном кабинете и секретный узел связи в ее полном распоряжении.


Она засела за телефон, чтобы выяснить причину задержки возлюбленного, ведь свадьба оказалась под угрозой срыва. В голове мелькало разное, что могло послужить причиной задержки, все за исключением истинной причины. Ей даже и в голову не пришло, что он не приехал потому, что все о ней узнал. Но, он знал про нее все. Он так и сказал, когда она все-таки дозвонилась. И еще он высказал все, что о ней думает, и где он видел таких двуличных и лживых тварей. А затем бросил трубку, не пожелав выслушать ее оправданий, которых у нее, как и у любой женщины, вагон и маленькая тележка.


Если бы он только выслушал, она бы доказала, что любит его одного. Все, что было раньше, навсегда останется в прошлом, ее сердце целиком принадлежит только ему, и впереди их ждет счастливая жизнь. Она бы покаялась, залила телефонную трубку слезами, на коленях вымолила прощение, сделала бы все возможное и невозможное для того, чтобы свадьба состоялась. Она бы непременно добилась своего, если бы он выслушал. Но он бросил трубку, давая понять, что все кончено.


Но она не желала сдаваться так легко. Снова и снова крутила диск телефона, набирая заветный номер. Но всякий раз в трубке слышались короткие гудки. Лишь по прошествии нескольких часов, капитан-связист, прервал ее очумелый, механический набор заветных цифр.


Дальнейшего она не помнила. Как дошла до дома, как накупила целый пакет спиртного. Как потом напилась в одиночку, в хлам, как свалилась на пол в полной отключке. Она продолжала ждать лейтенанта еще несколько дней, в глубине души надеясь на то, что он образумится, и примчится к своей Галочке, любимой и единственной, которой нашептывал на ушко нежные слова, и стоя на коленях, делал предложение руки и сердца.


Лейтенант Егоров в военном городке так и не объявился. Не прибыл он и в назначенный для свадьбы день, не появился и позже. И Галина запила. Одна. По черному. И не нужны были ей ни друзья, ни подруги. Она засыпала со стаканом в руке. Месяц беспробудной пьянки, превратил красивую, соблазнительную женщину в обрюзгшее, опухшее существо, пугающее своим видом окружающих. В этом создании, некогда бывшем стройной и соблазнительной красавицей Галочкой, не осталось ничего женского. Прекрасная половина военного городка могла спать спокойно. Существо, в которое превратилась некогда первая красавица Галочка, не могло вызвать иного желания, кроме омерзения. Подобно страшному призраку, едва держась на ногах, она выползала рано утром из своей квартиры по направлению к ближайшему ларьку. Закупив полный пакет спиртного, возвращалась обратно. И в течение нескольких последующих дней не казала носу наружу, пока выпивка не подходила к концу, и ей волей-неволей, вновь приходилось выбираться на улицу. С каждым разом она становилась все страшнее, свидетелями чему были продавцы ларька, с ужасом отмечавшие происходящие с ней метаморфозы.


Галине нужно было остановиться, но она, проклятая родителями за распутный образ жизни, жила одна и остановить ее падение, было некому. Не было у нее настоящих друзей, и подруг. Было в ее прошлом в избытке любовники и подруг на одну ночь, но не более того. Но и они исчезли, как предрассветный туман, как только Галина ушла в запой. Остановить ее падение было некому. Жизнь с каждым прожитым днем, все стремительнее катилась под откос, в зияющую пустотой пропасть под названием небытие.


В очередной раз, уснув прямо за столом, сжимая в руке недопитый стакан, она больше не проснулась. Никто не заметил ее исчезновения, за исключением ларечницы, так и не дождавшейся прихода Галины за очередной партией водки. Своими опасениями она поделилась с местными бабами, но те просто отмахнулись. Много ли нужно бабе, пьющей беспробудно целый месяц, чтобы снова надраться. Стакан водки и она будет валяться в беспамятстве. С каждым днем, доза, необходимая для того, чтобы дойти до кондиции, только уменьшается.


Тогда они просто отмахнулись от обеспокоившейся отсутствием Галины ларечницы, но спустя пару дней, и сами забили тревогу. По подъезду, в котором жила Галина, начал распространяться тошнотворный, гнилостный запах. И шел он, как раз из-под дверей ее квартиры. Теперь ни у кого не оставалось сомнений, что там случилось что-то страшное.


Участковый, вместе с добровольными помощниками, взломал запертую дверь. Войдя внутрь квартиры, люди обнаружили труп. Волна любопытных отхлынула от двери, едва она, отброшенная в сторону, освободила людям дорогу. Она же выпустила на волю и удерживаемые ранее в квартире «ароматы». Тошнотворный запах разлагающегося тела, даже у самых любопытных напрочь отбил желание лицезреть источник омерзительного смрада.


Участковый и понятые при виде распухшего, гниющего тела, не смогли удержать содержимого желудков. И хлестал из них завтрак, фонтаном заливая комнату блевотиной. Натужные позывы к рвоте не прекратились и тогда, когда и блевать стало нечем. Все съеденное недавно, растеклось бесформенной массой по грязному, давно немытому полу.


Если бы участковый не знал наверняка, что это за тело, он бы никогда его не опознал. Ничто, даже отдаленно не напоминало красавицу Галину в разбухшем, оплывающем гноем, трупе. Невозможно было понять, мужчина это, или женщина, и сколько лет этому существу. Разлагающееся тело было уже не синюшного цвета, столь подобающего мертвецу, а зеленовато-желтого, с белыми гнилостными разводами.


Ни за какие посулы не удалось бы менту привлечь понятых к выносу тела. Понятые моментально выскочили на улицу, глотнуть свежего воздуха, и зайтись в рвотных позывах из-за увиденного. Придется им с недельку поголодать, пока не выветрился из памяти кошмар, препятствующий нормальному пищеварению.


Участковому по долгу службы пришлось остаться в квартире, в ожидании вызванной по рации похоронной бригады. И напрасно он пытался закрывать лицо платком. Вонь, пропитавшая все вокруг, легко проникала через матерчатую преграду. Она пропитывала все, что попало в радиус ее действия. Платок придется выбросить, с сожалением подумал мент. Форму, наверное, тоже. Вряд ли удастся избавить ее от въевшегося в сукно смрада разлагающегося тела. Да и самому придется безвылазно просидеть в бане с неделю, выпаривая из тела, впитавшуюся мерзкую вонь. Иначе супруга не допустит его к своему телу и на пушечный выстрел.


Спустя полчаса подъехала похоронная команда. Пришлось выносить из квартиры сразу два тела. Мертвое хозяйки квартиры, и впавшего в ступор, обалдевшего от вони мента. Труп погрузили в фургон и увезли в морг, где в соответствии с законом с ним будут произведены необходимые следственные действия, для установления истинной причины смерти молодой женщины. Впавшего в прострацию участкового, оставили отходить на крыльце, где он и просидел несколько часов, бессмысленно таращась в пустоту, и ни на что не реагируя, пока свежий воздух не прочистил ему могли от забившей сознание вони.


Придя в чувство и оглядевшись по сторонам, словно припоминая, кто он и что здесь делает, участковый вскочил с лавки и поспешил домой, чтобы воплотить в жизнь задуманное. Ужасно смердящий носовой платок, полетел в первый же встреченный на пути, мусорный бачок. И хотя жил блюститель законности на другом конце городка, и до дому было два часа ходу, он предпочел добираться пешком, чтобы не нервировать в общественном транспорте пропитавшей мундир вонью, добропорядочных граждан.


Добравшись до дома, он первым делом завернул в баню, где поспешно избавился от провонявшей насквозь формы и только потом, оставшись в одних трусах, прокрался за одеждой. Спустя пару минут баня весело топилась в неурочное для буднего дня время. В веселом блеске пламени, догорала ментовская форма, испорченная сегодняшним вызовом. А затем мент парился, мылся и парился вновь, истязая себя мочалкой и веником до вечера, изгоняя из кожи, въевшийся трупный запах. И только с приходом с работы супруги, несказанно удивленной купанием мужа в будний день, завершилась многочасовая помывка.


Облачившись во все чистое, он вернулся в дом, то и дело с подозрением принюхиваясь. И хотя супруга ничего не учуяла, ему еще с неделю казалось, что от него неудержимо несет мертвечиной. По этому случаю, он оформил больничный и целую неделю просидел дома, леча организм баней и водкой, принимая внутрь минимум еды, стараясь не вспоминать историю, послужившую причиной болезни и запоя. По истечении недели, ментовская рожа была немногим краше, чем у покойника, зато он избавился от преследующего его, ненавистного запаха. Еще пара дней, проведенных исключительно на рассоле и курином бульоне, вновь вернули участкового к жизни.


Галю похоронили быстро и скромно, без излишних церемоний. Родители, оповещенные о смерти дочери, особенно не удивились и не расстроились. Они всегда знали, что их непутевая дочка примерно так и закончит свою жизнь. И единственное в чем они ошиблись, то только в том, что сгорела она от водки не под чужим забором, а в своей квартире. А в остальном они оказались правы. Дочка сгорела от алкоголя, забытая и брошенная всеми. Никого из многочисленных друзей и подружек не оказалось рядом в ее последний час. Но дочь есть дочь, какой бы непутевой она не была. Отказаться от нее родители не могли, оплатив все расходы, связанные с захоронением. На окраине городского кладбища появилась очередная скромная и неприметная могила, которой суждено было, в ближайшее время зарасти бурьяном и сорной травой. Родителям она была не нужна, друзья и подруги отказались от нее, а причина смерти лейтенант Егоров, даже не подозревал о том, что женщина, которой он клялся в вечной любви и с которой намеревался провести остаток жизни, более не принадлежит к миру живых.


Он по-прежнему служил на заставе. Иногда вспоминал о ней, но не было в его воспоминаниях и тени былой любви, лишь всепоглощающая ненависть и злоба. Вдобавок к ним обида за то, что она дурачила его, водила за нос, опозорила перед всем гарнизоном пограничного отряда. Пришедшую на заставу спустя месяц весть об ее кончине, Егоров воспринял спокойно, как нечто само собой разумеющееся. Это даже хорошо, что ее не стало. Мать прислала из дома письмо и фотографию симпатичной девушки, соседки по саду, молодой и незамужней, что была не прочь познакомиться с лейтенантом-пограничником. Жизнь у замполита налаживалась и входила в привычное русло. А остатки негативных эмоций, он выплескивал на подчиненных солдат, благо всегда находился повод применить власть.


3.16. Дембель в опасности


Попал под раздачу и Халявин. Когда ему оставалось служить чуть больше месяца. Уже вышел в свет приказ министра КГБ СССР об увольнении солдат весеннего призыва из армии. К тому времени застава уже не числилась образцовой и показательной, следовательно, увольнения должны начаться позже, чем с передовых застав. Капитан Бурдин на очередном боевом расчете, зачитал график увольнения в запас. Халявину выпало отправляться домой первым. В первую партию, поскольку показательной партии застава была лишена. Обидно, что придется служить лишних три дня, хотя, что такое три дня, когда позади целых два года. Но ничего изменить нельзя, график ухода составлен, приблизительная дата дембеля известна, известное число приближается день ото дня.


Когда до дембеля оставалось всего две недели, Халявин попал под раздачу. По своему характеру Лешке был не склочным, никогда не ругался и не перечил начальству, но, глядя на тупость опухшего от многодневного беспробудного пьянства лейтенанта Егорова, его прорвало. И он ответил на маты замполита своими. И разошлись, каждый при своем мнении. Лейтенант Егоров в канцелярию продолжать дежурство, а Халявин с напарником в дозор, за 10 километров от заставы. И хотя каждый считал правым именно себя, у лейтенанта было гораздо больше возможностей отстоять свою правоту.


В этом Лешка убедился спустя 3 часа после заступления в наряд. Когда на обратном пути, навстречу мелькнул свет фар идущей с заставы машины, он понял, что дела плохи. На проверку прибыл начальник заставы капитан Бурдин, не приемлющий пеших прогулок ни днем, ни тем более, ночью, предпочитающий проверять наряды именно таким образом. Он рассуждал примерно так: «если наряд спит, он и машину прозевает, а если нет, то и крадущегося капитана заметит. И поэтому тратить полночи на хождения туда-сюда не стоит, когда все можно сделать за считанные минуты, не особо утруждаясь при этом.


У каждого из офицеров, была своя манера проверки нарядов, несущих службу по охране государственной границы. Самая лучшая в этом отношении, была у начальника заставы. Довольно трудно ночью не заметить ползущую с включенными фарами машину, ревущую в ночи, словно раненый зверь.


Нравилась и метода проверки прежнего замполита, что служил на заставе до лейтенанта Егорова. Капитан Бакунин был заядлым охотником и рыболовом. Но на горных реках, где в бешеном кипении воды и камней, в принципе не могло водиться никакой живности, рыбалка была невозможна. Вся его страсть и азарт переключились на охоту. Он был готов дни и ночи напролет лазить по горам, высматривая добычу, могущую стать знатным охотничьим трофеем. Дичи в горах водилось превеликое множество, ее нужно было только увидеть. Капитан Бакунин замечал многое, что было недоступно для глаз всех прочих обитателей заставы.


В горах водились ласки, горностаи, и они были не редкими гостями на свалке, куда частенько наведывались в поисках поживы. Если днем они побаивались заставы и обитающих там двуногих, то под покровом ночи, чувство страха перед людьми, исчезало бесследно. Да и некому их было гонять по ночам, за исключением дежурств капитана Бакунина. В те ночи, когда ответственным дежурным по заставе заступал замполит, в районе свалки, то и дело слышались одиночные выстрелы. Капитан Бакунин охотился. Отупевшему от скуки и бесконечного хождения от одних ворот заставы до других, часовому, было развлечение, позволяющее ускорить одуряюще ползущее время службы.


Как правило, капитан Бакунин всегда добивался успеха и если по свалке действительно шастал какой-нибудь меховой хищник, то это была последняя в его жизни прогулка. Лиса, ласка, или горностай, нередко становились добычей. Свежедобытая тушка, немедленно доставлялась на конюшню спящему конюху Сайко и перед ним ставилась ответственная задача выделать шкурку. Конюх Сайко слыл отменным специалистом по этой части, с одинаковой легкостью выделывая и шкуры архаров, и шкурки пушного зверя. Куда их потом девал капитан Бакунин, неизвестно, хотя ходили слухи о том, что он их складывает в мешок, в ожидании отпуска и убытия на большую землю, где шкурки можно без труда обменять на весьма неплохие деньги. Хобби замполита было не просто приятным времяпрепровождением, но и весьма прибыльным делом, приносящим ощутимые материальные выгоды.


В стремлении охотиться всегда и везде, набить плотнее заветный мешок с пушниной, он зачастую пренебрегал многими правилами заставской жизни. И если выпадала очередь капитану Бакунину проверять несение службы нарядами, можно было не сомневаться, что о его приближении будет известно задолго до появления. Главным для замполита, была охота. Даже отправляясь на проверку наряда, он по дороге обшаривал скалы мощным армейским фонарем в поисках притаившегося на склоне зверя. И если удавалось такового обнаружить, немедленно следовал выстрел и, как правило, на этом дальнейшая проверка заканчивалась, так как капитану нужно было доставить тушку на заставу, пока она не окоченела, не потеряла необходимой для разделки, мягкости. И только если по дороге не встречалось достойной мишени, он появлялся перед заждавшимся нарядом, чтобы, задав пару дежурных вопросов, направиться обратно, не забывая обшаривать лучом фонаря, горные склоны.


Гораздо хуже обстояли дела с другими офицерами, проверяющими наряды. Они покидали заставу без лишнего шума, направляясь к месту несения нарядом службы. Здесь главное было не проспать проверку, поскольку появление проверяющего не сопровождалось звуковыми, или световыми эффектами. Не проглядеть его появление, и правильно провести задержание. Старшие наряда в подобных случаях подстраховывались, наказывая дежурному связисту предупредить, если дежурный офицер надумает нанести им визит. И если у старшего наряда со связистом были хорошие отношения, именно так все и происходило. О визите проверяющего становилось известно, едва тот покидал заставу.


Хуже всего обстояли дела с прапорщиком Рева. Здесь были бессильны помочь и связисты. Прапорщик Рева был зловредным и пронырливым типом, уследить за ним было практически невозможно. Если он заступает ответственным дежурным по заставе, то начинает проверку наряда с самого начала. Он не станет дожидаться, пока наряд уйдет в ночь и займет отведенное место. Выйдет крадучись, словно тать, сразу же вслед за бойцами. Где надо присядет, если нужно приляжет, но выявит все нарушения в несении службы.


Проследит, чтобы наряд держал установленную дистанцию и сохранял молчание. Как был прекрасно осведомлен прапорщик Рева, уходящие в дозор наряды, строго придерживались заведенного порядка. Но лишь до тех пор, пока не скрывались из зоны видимости. Едва застава оказывалась укрытой очередным скальным выступом, как заведенный порядок движения, нарушался. Вместо положенной цепочки, получалась общая куча, оживленно болтающая. Чтобы не допустить подобного безобразия, а в случае если такое случится, сгноить нарушителей на хозяйственных работах, и крался за ними в ночи неугомонный прапорщик.


Но заступившие в наряд бойцы, слишком хорошо осведомлены о повадках старшины заставы, и действовали по правилам, даже если и не наблюдалось визуально крадущегося прапорщика. Но однажды терпение лопнуло. Они подкараулили крадущегося проверяющего, затаившись за скалистым выступом. А затем, не ожидавший подобного развития событий прапорщик, был уложен мордой в грязь, по всем правилам задержания нарушителя. Падать в грязь у него не было особого желания, и он назвал себя, чтобы поставить на место зарвавшихся солдат, но напрасно. В ответ на его крики, клацнул передергиваемый автоматный затвор, досылая патрон в патронник. И уже падая мордой в грязь, он успел заметить, как пальцы солдата легли на курок.


Провалялся он в грязи добрых полчаса, пока держащие его под прицелом бойцы не созвонились с заставой, не добудились начальника, поинтересовавшись, действительно ли существует прапорщик Рева, или валяющийся в грязи червь с погонами прапорщика, переодетый шпион. Капитан Бурдин, находящийся не в самом лучшем настроении из-за внезапного ночного подъема, популярно и красочно объяснил им, что он думает о прапорщике Реве в частности, наряде в целом, и о каждом бойце в отдельности, и что сделает с ними по возвращении на заставу.


Поток офицерского красноречия тревожил тишину окрестных скал добрый десяток минут, и все это время поверженный в грязь прапорщик, продолжал лежать без движения, не смея поднять голову, из опасения схлопотать пулю. И лишь после окончания речи начальника заставы, бойцы разрешили старшине подняться. Прапорщик Рева был настолько потрясен случившимся, унижен и опозорен, что не нашел слов, чтобы адекватно ответить поглумившимся над ним бойцам. Молча сгинул в ночи, вынашивая в голове планы мести. Он поклялся, что превратит жизнь бойцов наряда в ад, что они подохнут на полах, а унитазы в казарме будут ежедневно драить до зеркально блеска. С тем и прибыл на заставу, и, не заходя в казарму, отправился домой, чтобы привести замаранную валянием в грязи форму, в надлежащий вид.


Старшему наряда и бойцам находящемся в его подчинении, за подобные шуточки над прапором, могло достаться по полной программе. Гауптвахта, суток на 15, за издевательство над командиром, светила им однозначно. Но на их счастье, начальник заставы недолюбливал хитрого и вороватого старшину, старался по возможности того ущемить. Об его неприязни к прапорщику Реве на заставе были прекрасно осведомлены и пользовались этим обстоятельством по мере возможности. Ночной наряд воспользовался этим на полную катушку. Конечно, начальник поорал на боевом расчете, но сделал это скорее для порядка, что было понятно даже смертельно оскорбленному старшине. На этом взыскания в адрес отличившегося наряда и закончились, так и не успев начаться.


Итогом ночного инцидента стало то, что прапорщик Рева окончательно забил на службу большой и толстый, целиком погрузившись во вверенные ему склады, где всегда можно что-то стянуть, и никакой угрозы получить пулю в лоб. Наряды уходящие в ночь часовыми границы, могли быть спокойны во время его дежурства. Более прапорщик проверять наряды не ходил. Недавний инцидент навсегда отбил у старшины охоту шляться где-то по ночам. Рева здраво рассудил, что в следующий раз он может не отделаться валянием в грязи. Можно было схлопотать пулю, когда до окончания контракта, осталось меньше года.


Впереди его ожидала гражданская жизнь, весьма обеспеченная, с капиталом в несколько десятков тысяч рублей, при средней зарплате по стране две сотни в месяц. Лишиться всего ради соблюдения какого-то пункта устава, ему не хотелось. Прапорщик Рева здраво рассудил, не стоит рисковать жизнью из-за подобной мелочи. И он впоследствии неукоснительно придерживался принятого решения. За несколько месяцев, прошедших с того памятного случая до Лешкиного дембеля, прапорщик Рева ни разу не выносил более свою задницу ночью за территорию заставы.


Заместители начальника заставы по боевой и политической подготовке, несли службу без изысков, об их выходе на проверку, наряды оповещались дежурным связистом.


......Сегодня на проверку прибыл капитан Бурдин, причем не в свое дежурство, а это уже кое о чем говорило. Ответственным дежурным заступил лейтенант Егоров, следовательно, он и обязан проверять несение службы нарядами. Но вместо него не проверку прибыл начальник заставы и это не сулило ничего хорошего. Предчувствия оказались верными. Начальник не орал, не размахивал руками и не брызгал слюной. Он был спокоен, как удав и это спокойствие действовало угнетающе. Он выслушал Лешкин доклад, как старшего наряда, развернулся и юркнул внутрь кабины, на прощание, сказав одну лишь фразу: «Халявин, — ПП!».


Одновременно со щелчком захлопывающейся двери, Лешка задал вопрос, хотя и заранее знал ответ. « — Товарищ капитан, а что такое ПП?». Стекло с пассажирской стороны опустилось и высунувшаяся оттуда довольная капитанская морда, торжественно изрекла: « — ПП, Халявин, — это последняя партия!». Стекло поднялось, и, машина ушла на заставу, предоставив наряду топать обратно еще добрых два часа, а Лешке размышлять о том, какая все-таки сволочь лейтенант Егоров и что бы он сделал с ним, попадись эта гнида ему на гражданке.


Но встретить гниду на гражданке вряд ли удастся, а здесь эта мразь его начальник и ничего он с ним поделать не может, разве только уложить мордой в грязь, как прапорщика Реву. Но с лейтенантов вряд ли прокатит то, что пролезло с прапорщиком. Начальник относился к замполиту гораздо лучше, нежели к прапорщику. А получать за месяц до дембеля суток 15 гауптвахты, ему не улыбалось. В этом случае увольнение в запас станет очень и очень долгим, и вместо месяца, растянется на три, а то и на все четыре.


Ну что ж, последняя партия, так последняя. Впереди целый месяц и возможно капитан Бурдин переменит решение. Так и случилось неделю спустя. Лешке был назначен, так называемый дембельский аккорд, дабы загладить вину и вместо обещанной последней, уйти в первую партию. Халявину предстояло расколошматить вереницу унитазов, намертво вмурованных в бетон на втором этаже. Толчки постоянно забивались, и уже давно требовали ремонта. Все это изрядно надоело, но дело затруднялось наличием бетона, примерно в метр высотой, оставленного далекими строителями места раздумий о вечном.


Раздолбить унитазы Лешка с легкостью мог за пару минут. Но весь прикол состоял в том, что унитазы должны остаться в целости и сохранности, в гордом одиночестве. А вот бетона, окружившего их, не должно быть. На все про все отводилось Лешке ровно две недели, как раз столько, сколько оставалось до увольнения в запас первой партии с заставы. Но глаза боятся, а руки делают. Тем более что на помощь Лешке пришли два десятка ребят, желающих помочь сержанту быстрее справиться с заданием. Двухнедельного срока оказалось слишком много для подобного задания. Спустя два дня обалдевший от подобной производительности труда старшина принимал работу. Дембельский аккорд Халявин выполнил на совесть, с многократным опережением графика.


Лешка мог спать спокойно. Свою миссию он выполнил, оставшуюся часть реконструкции туалета, должны выполнить другие дембеля, на долю которых выпала чистка и ремонт канализационных коммуникаций, восстановление толчка в первозданном виде. Лешке оставалось считать дни, оставшиеся до возвращения домой.


3.17. Демобилизация


И все-таки дембель, столь тщательно подсчитанный, подкрался нежданно. Утром, сдав смену ночного дежурного по заставе дневному, Лешка как обычно отправился в Ленинскую комнату, для просмотра смой популярной на заставе передачи «120 минут». В программе была куча различных новостей из жизни страны, много бестолковой, пустопорожней болтовни, но главное, — музыка. Из-за нее и просиживал Лешка перед экраном два часа, вместо того чтобы завалиться спать, как все нормальные бойцы, которым сон положен по распорядку. Из-за музыки Лешка жертвовал сном, хотя иной раз было чертовски жаль потраченного времени, если на голубом экране так и не показывали ничего, достойного такой жертвы.


Так было и в тот памятный день, вернее утро, когда раздосадованный потерянными часами Халявин отправился спать, тотчас провалившись в глубокий омут забытья, после бессонной ночи. Ему показалось, что он едва успел закрыть глаза, как его грубо разбудили. Спросонья, ничего не соображая, он открыл, было рот, чтобы от души обложить матом того, кто посмел так бесцеремонно, нарушить его покой. Будить дембеля дослуживающего последние денечки, можно и понежнее. Но готовый сорваться с языка отборный мат, умер в горле, так и не успев родиться. Наведя резкость, он обнаружил вместо ожидаемых сержантских лычек, капитанские звезды начальника заставы. Капитан Бурдин собственной персоной, тряс его за плечи, что-то крича. И лишь когда Лешка облачился в форму, а из мозгов выветрились остатки сна, до него дошло, что хочет от него начальник заставы.


Пока Халявин спал, из отряда пришла телефонограмма, предписывающая капитану Бурдину отправить одного бойца в нулевую партию, так называемую «показуху». И надлежало это сделать немедленно, так как вертолет из отряда уже вылетел, и менее чем через час будет на «Каракозе», а оттуда направится на «Узенгегуш». А затем по другим заставам, чтобы забрать и доставить в отряд дембелей, подлежащих увольнению в «показуху». Но если с прочими заставами все было ясно, там об увольнении знали заранее и подготовились соответственно, то с «Узенгегушем», все было гораздо сложнее. Ранее устами высокого начальства было озвучено, что впавшая с недавних пор в немилость пограничная застава «Узенгегуш», не заслуживает подобного поощрения, как показательная партия. Лешкин дембель был в первую партию, идущую спустя неделю после «показухи». Потому Халявин и был спокоен, как удав, в ожидании своего дня.


Но из отряда поступила телефонограмма, игнорировать которую капитан Бурдин не мог. Раз высокое начальство решило отправить бойца в показную партию, значит, так тому и быть. Кого посылать, думать не нужно, надо просто сместить давно распределенные партии, на один шаг вперед. Но нужно поторопиться, вертолет уже в пути, а до вертолетной площадки еще предстоит добраться. А дембель дрыхнет без задних ног, не подозревая, какое счастье ему подвалило. Поручить подъем и сборы дембеля дежурному по заставе, значит наверняка опоздать. И капитану Бурдину пришлось брать увольнение Халявина, в собственные руки. Он поставил его на ноги, заставил мгновенно одеться и умчаться в каптерку за вещами, давно заботливо приготовленными и упакованными. Пока Лешка собирался, водитель Филиппов, тоже дембель, отправляющийся домой в следующую партию, завел и вывел из бокса ГАЗ-66, верой и правдой прослуживший ему целых два года. К тому времени, как Лешка вывалился нагруженный сумкам из казармы, «шишига» уже вовсю травила воздух выхлопными дымами. Помимо друга Фили, как величал Халявин водилу, вокруг ГАЗ-66 собралось все свободные от несения службы, бойцы.


Прощальные объятия, и Леха вместе с начальником в кабине ГАЗ-66, облепленного со всех сторон, словно муравьями, бойцами в камуфляже. Начинался издавна заведенный ритуал, проводы заслуженного дембеля домой. Прапорщик Рева пальнул в ослепительно голубое небо зеленой ракетой, знаменуя начало ритуала. По его команде, облепившие машину бойцы поднатужились, покатили «шишигу» к воротам. Вытолкали машину за пределы заставы, и Филиппов дал по газам. Помахав на прощание ставшим родными за долгие месяцы пацанам, Халявин устремился по дороге ведущей к дому.


Минута, и застава скрылась из виду. И были вокруг только горы, да речка, бурлящая возле самого края дороги. Лешка всеми порами впитывал в себя окрестный пейзаж мира, в котором провел лучшие годы жизни. Запомнил на всю жизнь и эти горы, и реку, и сухой колючий кустарник по склонам гор, и скалы, по которым так любил лазать. В родном Шишигино, этого не было и в помине, и он старался навсегда запечатлеть в памяти окрестные пейзажи, сохранив их красоту в своем сердце.


Путь к вертолетной площадке был не близок, но они успели вовремя, прибыв туда ровно за минуту до того, как по ущелью разнесся гул вертолетных двигателей. Халявин успел покурить и потрепаться с другом Филей, с которым вряд ли суждено увидеться вновь. Последние напутствия капитана Бурдина и Лешка на борту. Вертолет взмывает ввысь. Путь его лежит на соседние заставы, где томятся в ожидании дембеля, которым посчастливилось первыми вернуться домой, честно выполнив долг по охране государственной границы.


Последующие дни промчались незаметно, в беготне, связанной с оформлением документов, получением проездных требований, и некоторой денежной суммы, способствующей, возвращению домой. Вряд ли при зарплате семь рублей в месяц, боец мог скопить деньжат на дембель, а тут целая сотня, с которой можно смело пускаться в дорогу, если тратить деньги с умом, и не напиваться на радостях. Все неприятности случаются из-за выпивки. В том Халявин убедился лично, и хотя не являлся пострадавшей стороной, но был участником пьянки, закончившейся печально для некоторых ее участников.


......Случилось это в городе Фрунзе, ныне Бишкеке, столице Киргизской ССР, границы которой они честно охраняли два года, за что и были поощрены увольнением в «показуху». Именно в Бишкек и доставил их автобус, следующий из Пржевальска. В Бишкеке им предстояло расстаться. В столицу Киргизии они приехали дружной гурьбой, заняв половину автобуса. Толпой посетили железнодорожный вокзал, обменяв армейские требования в воинской кассе, на билеты до дома.


С делами было покончено, можно было подумать и о приятном. Это был последний день, когда все вместе и это нужно должным образом отметить, благо они в городе, где нет проблем со спиртным, как и с деньгами. Полученных в части денег хватало и на дорогу, и на то, чтобы хорошо посидеть в компании друзей. Скинулись по десятке и дюжина бутылок водки, плюс закуска, ожидают своего часа в сумках и пакетах. Половина дела сделана, осталось как-нибудь разобраться со второй.


Нужно найти место, где можно спокойно употребить купленную водку и закуску. Хотя они и уволены в запас, но пока что еще военные. Их может задержать и отправить в комендатуру военный патруль, которых в Бишкеке, полным-полно. Они уже сталкивались с патрулями неоднократно и всякий раз вояки только и искали повод, чтобы придраться к группе дембелей, и избавиться от них, стоило немалых трудов. И если от патруля можно откупиться, купив бойцам сигарет, а офицеру пива, то в подвыпившем состоянии, так просто не отделаешься. А если загремишь в комендатуру, то дембель будет в большой опасности.


У них были на руках билеты с указанной датой отправления. Свой поезд упускать нежелательно, обменять потом солдатский билет на другой невозможно, если не приложить к нему красную, а лучше фиолетовую купюру с портретом вождя. Чтобы приложить к просроченному билету денежные знаки, нужно их иметь. А если залетишь в комендатуру, да еще по пьянке, можешь смело попрощаться с деньгами. Их обязательно вытащит либо дежурный офицер, либо бойцы комендатуры. Попробуй потом что-нибудь докажи, сделаешь себе только хуже. Комендатурские поклянутся, что подобрали тебя, невменяемого на улице и при досмотре карманы оказались совершенно пусты. При досмотре, наиболее прытким задержанным, может неплохо перепасть по роже, почкам, и другим местам. Это им даже на руку. Всем, кто посмеет обвинить их в краже, можно смело заявить о том, что солдат был найден в таком состоянии, пьяный и избитый.


Пускай разбирается милиция, с кем солдат пил, и кто его грабил. Комендатура здесь вообще не при чем и пусть эта неблагодарная скотина спасибо скажет, что они подобрали его, отогрели, накормили, не дали сдохнуть на улице. А уж милиция ни в жизнь не примет такого заявления. У них и без того полно проблем, чтобы навешивать на себя 100% «глухарь». Раскрыть подобное дело невозможно, поскольку в милиции сильно сомневались в честности и порядочности служащих комендатуры. Вот только поймать за руку и привлечь к ответственности вояк, не было никакой возможности.


Человека, посмевшего возвести поклеп на кристально честных сотрудников комендатуры, за подобную гнусность ожидали серьезные неприятности. Без денег, с просроченными проездными билетами, солдат мог застрять в городе на сколь угодно долгое время. Отправка домой бойца, всецело зависела от сотрудников комендатуры, их желания помочь. А о каком желании можно говорить после того, как на кристально честных людей выплеснут ушат обвинений в нечистоплотности. И дело тянулось крайне медленно и то, что в нормальных условиях занимало от силы пару часов, могло растянуться на недели. Пускай почувствует говнюк, что значит возводить напраслину на порядочных людей, бросать тень на репутацию военной комендатуры. И возвратится домой незадачливый дембель намного позже запланированного, голодный, оборванный, затаивший на всю оставшуюся жизнь, злобу к людям в погонах.


Хорошо, если у солдата хватит ума не связываться с комендатурой. Забрать поскорее военный билет и ходу на вокзал, где можно встретить таких же дембелей, спешащих домой, и устраивающих прощальную пьянку. Предостеречь их от посещения комендатуры, а заодно стрельнуть деньжат на билет. Солдат всегда поможет собрату, попавшему в беду, фуражка, пущенная по кругу, всегда возвращается с необходимой суммой.


Встретили и они такого горемыку на перроне, собирающего деньги на билет, утратившему все свои сбережения, после посещения комендатуры. Скинувшись, они купили ему билет и угостили пивом.


Дальше их пути разошлись. Осчастливленный билетом боец остался на вокзале, ожидая поезд, они же отправились приобретать все необходимое для прощального банкета. Хотя своим рассказом горемыка и подпортил настроение, но отказываться от задуманного, они не собирались. Нужно принять меры предосторожности, чтобы не попасться на глаза патрулю, или милиции, тогда им удастся избежать незавидной участи пленников комендатуры. Лучше раскошелиться сейчас, чтобы быть в безопасности, чем, пожалев немногое, потерять все.


Нужно найти гостиницу, недорогую, без изысков. Была бы крыша над головой и постель, на которой можно забыться после обильных возлияний. Но, на практике все оказалось гораздо сложнее. Все гостиницы оказались переполнены, или же они просто не желали связываться с дембелями, что более вероятно. Даже предложение взятки, не продвинуло решение вопроса о пристанище ни на шаг. Конечно, можно скоротать вечер и ночь в парке, или на вокзале, но тогда им гарантировалась встреча с милицией, либо с воинским патрулем.


Перспектива отлично провести прощальный вечер в компании друзей, становилась все более призрачной. Возможно, от планируемой посиделки пришлось бы отказаться совсем, если бы не помог случай. Раздосадованные, покидая очередную отказавшую им гостиницу, в дверях столкнулись со старухой уборщицей. Походя, высказали обиду на гостиницу, посетовав, что теперь им придется ночевать на жестких вокзальных сиденьях. Но разве это сон, сидя, при свете и постоянном мельтешении народа. Да и народ нынче ушлый, не успеешь глаз сомкнуть, того и гляди останешься без вещичек, а ведь там, тщательно собираемый два года «дембель». А также подарки родным и близким, ожидающим их дома.


Мимолетная встреча с бабулей-уборщицей, решила вопрос о проведении прощального вечера. Выход из сложившегося тупика оказался настолько прост, что они могли решить его уже давно, и для этого совсем необязательно было рыскать по городу в поисках гостиницы.


Оказывается, существуют вагоны-гостиницы, в которых за умеренную плату, можно с определенным комфортом, провести ночь. Что такое вагонный комфорт они знали не понаслышке, но это гораздо лучше лавочки в парке, или жестких сидений вокзала. Цена за подобный уют, была гораздо дешевле скромного гостиничного номера. Но даже если в вагоне-гостинице не окажется мест, напутствовала старушка, можно договориться с проводниками ночующего на станции пассажирского состава.


Не мешкая, они вернулись на покинутый вокзал. Оставалось найти вагон-гостиницу и заселиться в нее. А кто, как ни люди в форме железнодорожников, знают о его местонахождении. Они принялись высматривать человека в форме. Вскоре такой человек был найден. Он объяснил компании, как пройти к вагону-гостинице. Но на этом его помощь не ограничилась. Он любезно предложил дембелям-пограничникам, воспользоваться услугами состава, на котором работал, объяснив как добраться и кого спросить, пообещав, что возьмет за ночлег меньше, чем в гостинице на колесах, мест в которой может и не быть.


Проводник оказался прав. Или вагон-гостиница и в самом деле оказался под завязку полон постояльцами, или же и здесь служащие гостиницы, не пожелали связываться с компанией дембелей, позвякивающих сумками и баулами. Подозрительное позвякивание красноречивее любых слов, говорило о том, что ночка будет на редкость шумной и веселой. Сотрудники здраво рассудили, что лучше не досчитаться пары-тройки червонцев, чем получить головную боль на всю ночь и бесконечные жалобы постояльцев.


Оставалось воспользоваться приглашением проводника и отыскать ночующий в отстойнике состав, где и провести ночь за неимением иных вариантов. С помощью вездесущих железнодорожников, они отыскали стоящий в тупике состав и заявились в аккурат к назначенному времени. Постучав в ранее названный вагон, они узрели знакомого проводника. Без лишних слов он проводил их в вагон, предоставив для размещения сразу три купе. От постельного белья и чая они отказались, сразу же заплатив проводнику за ночлег, чтобы быстрее отделались от него, стремясь наверстать упущенное, за часы бесполезного шатания по улицам.


Не успела за благодетелем закрыться тамбурная дверь, как они вовсю звенели извлекаемыми из баулов бутылками, шуршали раскладываемой на столах снедью. Спустя полчаса в вагоне было весело и шумно. Дым стоял коромыслом, отовсюду неслась громкая речь. И лишь далеко за полночь стихли сраженные сокрушительной дозой спиртного, дембеля. Вагон погрузился в сон, и только мощный храп, распарывал ночную тишину.


Никто не слышал, как проскользнула в вагон одинокая молчаливая тень. Минут через 10, тень убралась прочь, осторожно притворив за собой тамбурную дверь.


Скученность, ударная доза спиртного и духота летней ночи, сделали свое дело. И хотя окна вагона давно уже были открыты, это мало спасало от растворенного в воздухе жара. Пришлось раздеваться, иначе человек рисковал свариться, надумай он уснуть в парадном мундире. Да и от валяния на полке внешний вид дембеля мог изрядно пострадать, а домой каждому хотелось явиться в наилучшем виде. Чтобы при виде его загорались огнем прекрасные женские очи и взволнованно ходили ходуном, округлые девичьи груди.


Лешка, тоже снял парадный китель и повесил на крючок, но прежде чем уснуть, извлек из внутреннего кармана кителя деньги, и переложил в рубаху, в которой и завалился на боковую.


Они крепко спали, когда в дверях купе возник вчерашний проводник. Он разбудил их и заставил одеться. Толком, не соображая, не выспавшиеся, полупьяные, они очумело уставились на разбудившего их киргиза в железнодорожной форме, тщетно силясь понять его сбивчивую речь. Не сразу, но им все же удалось понять, что хочет от них этот назойливый человек. Оказывается, через полчаса состав будет совершать маневр. Его на время отгонят в другое место, проведут необходимые профилактические мероприятия, а затем вернут обратно. Он просит их погулять пару часов, подышать свежим воздухом, попить пивка для поправки здоровья, пока составом занимаются соответствующие службы.


На предложение переждать перемещения в вагоне, железнодорожник испуганно затряс головой и замахал руками. Никак нельзя. Не дай бог, кто увидит и доложит начальству о посторонних, беды не миновать. Им то что, их просто выгонят из вагона, а вот ему не поздоровится. Недолго работу потерять, а у него семья, жена, дети.


Спустя десяток минут после неожиданного подъема, они направлялись к вокзалу, до которого было полчаса ходу. Они решили перекусить в привокзальном кафе, попить пивка для поправки пошатнувшегося за ночь здоровья, и вернуться обратно, выспаться всласть, ожидая отправки в родные края. Лучше дождаться поезда, полеживая на полках купейного вагона, чем торчать весь день на вокзале, на жестких сиденьях, если удастся найти свободные. Они обязательно вернутся обратно, тем более, что проводник, в обмен за доставленное неудобство, клятвенно пообещал, что не возьмет с них ни рубля, и они могут отдыхать совершенно бесплатно.


Добравшись до кафе с пельменями и пивом, казавшийся с утра тусклым и бесцветным мир, вновь расцвел, заискрился разноцветными гранями. Жить стало хорошо. Правда, не всем. В привокзальном кафе и проявились негативные итоги вчерашней разгульной ночи. Дембеля потянулись к карманам за деньгами на пельмени и пиво, но не всем суждено было их оттуда извлечь. После некоторой возни по карманам, часть бойцов облегченно вздохнула, обнаружив припрятанную наличность. Те, кто в силу обстоятельств не позаботился о сохранности денег, не смотря на все старания, найти их так и не смогли. И напрасно они, в который уже раз выворачивали карманы, они были безнадежно пусты. Хорошо хоть документы и проездные билеты оказались на месте. Восстановить их, чтобы уехать домой такая морока, связанная с посещением военной комендатуры, что страшно подумать.


Кто-то побывал в вагоне ночью, пока они спали, прошвырнулся по карманам. Хорошо, что ночной гость не решился проверить карманы спящих, а то бы нанесенный дембелям урон, был бы катастрофичным. Тогда бы пострадали все, а это гораздо хуже, чем три человека, что испуганно хлопали глазами, выворачивая карманы в пустом кафе.


Первым побуждением было бежать обратно к поезду, ловить проводника, устроившего их на ночлег и бить морду. Наверняка, в деле облегчения их карманов от наличности, он поучаствовал лично, либо стал наводчиком. В любом случае проводник замешан в этой истории. Скорее всего, он лично пошарил по карманам. Потому, как были обчищены не все, а только оставившие деньги в доступном месте, взять которые не составило особого труда. Из чего следовало, что работал не профессионал, а любитель. Кому, как не проводнику быть подобным любителем, раз представился случай по легкому, без особого напряга, срубить неплохие деньги. Им повезло, что в паре с проводником не «работал» настоящий карманник. Ему бы ничего не стоило почистить карманы у спящих с деньгами бойцов.


Пострадавшие от ворюги были накормлены и опохмелены. Поправив здоровье, все вместе принялись разрабатывать план поимки подставившего их проводника. Главное найти, выцепить его, и он расскажет без утайки о том, кто шастает ночью по путям и лазает по вагонам. Они приложат максимум усилий, чтобы вернуть украденное, в противном случае проводнику не поздоровится и вместо поездки в очередной рейс, он отправится прямиком в больницу.


Состав должен вернуться в отстойник примерно через час. Полчаса займет дорога, еще столько же они посидят на травке, попивая пивко и наслаждаясь летним, погожим днем. Когда состав вернется, они поищут «душевного» проводника. Хотя лично Лешка, в глубине души очень сильно сомневался, что состав вернется. А если даже и вернется, то они, вряд ли найдут человека, с которым жаждали повидаться вновь.


Предположения Халявина оказались верными. Ни через час, ни через два, состав в отстойник не вернулся. Продолжать ждать и дальше, не имело смысла. Теперь и самому упертому из компании стало ясно, что их кинули, как сопливых пацанов.


Оставалось вернуться на вокзал по дороге, длинною в полчаса, под палящими лучами солнца, обкладывая матом подлого проводника. И где бы он не был, наверняка безостановочно икал, так слаженно и смачно вспоминали его дембеля.


Вернувшись на вокзал, они предприняли последнюю попытку отыскать исчезнувший из отстойника состав, описав его приметы дежурному. Мотивируя это тем, что у одного из них, там хороший знакомый, при этом описав внешность давешнего проводника. Как и следовало ожидать, такого человека дежурный никогда не видел. Что касается поезда, он знал его местонахождение и даже вызвался показать его на карте. Состав чуть больше часа назад покинул Бишкек и отправился по обозначенному маршруту, и находится сейчас от станции, на добрую сотню миль.


Теперь стала понятна спешка, с которой проводник выпроваживал их из вагона. А слова о возвращении в отстойник, были ложью, чтобы заманить их туда, пока состав будет находиться на вокзале под посадку, во избежание эксцессов. Участие проводника в ограблении стало очевидным, только от этого было ничуть не легче, им уже никогда не увидеть ловкача, обведшего вокруг пальца, дюжину пограничников. Он все здорово придумал. Все случилось именно так, как он и рассчитывал. Утром, толком не проснувшиеся, наскоро выпихнутые из вагона, они ни черта не соображали, веря всему, что он им говорил.


Он правильно рассудил, что пока они не доберутся до вокзала, никому и в голову не придет шарить по карманам и проверять деньги. Это полчаса времени, а то и больше, если учесть в каком состоянии они находились после бурной ночи. Какое-то время им понадобится на то, чтобы сообразить, что к чему. Если они надумают вернуться обратно, это займет определенное время. Когда они вернутся, состава здесь не будет, он уйдет в другое место, для осмотра и подготовки к следованию. Носиться по путям в поисках исчезнувшего состава они вряд ли станут по причине бессмысленности этого занятия. Останется лишь ждать обещанного возвращения.


Они дождутся назначенного времени, посидят еще немного для верности, прежде чем сообразят, что их кинули, как котят. И лишь после этого побегут на вокзал. Но как бы они не спешили, им все равно не успеть. Указанное время возвращения в отстойник, есть ничто иное, как время отправки состава с вокзала Бишкека по обозначенному маршруту.


Стоило признать, что проводник кинул их, причем кинул мастерски, и наверняка они не первые, и не последние, в карьере мошенника.


Но поезд ушел. Сегодня им предстоит расстаться и разъехаться по разным городам и селам. А путь до дома не близкий, на дорогу уйдут ни одни сутки. И нужно что-то есть, оставить голодными пострадавших товарищей, они не могли. Скинулись по червонцу пострадавшим от вороватого проводника и больше не покидали вокзала, чтобы не влипнуть в какую-нибудь неприятность.


3.18. Возвращение в Шишигино


К вечеру вокзал опустел. Одним из первых, покинул солнечный Бишкек в плацкартном вагоне Халявин Лешка, которому предстояло дорога длиною в несколько суток. До затерянного в таежных лесах Шишигино, где его никто не ждал, кроме осиротевшего, заколоченного досками дома.


Взобравшись на верхнюю полку плацкартного вагона, Лешка провалялся там несколько суток. На дворе была весна, за окном все цвело, благоухало и пело. Можно было бесконечно пялиться в окно, на проплывающие мимо пейзажи. Это зимой, когда за окном лежит безжизненная, белоснежная гладь, и не за что зацепиться глазу, многодневные поездки превращаются в пытку. Если человек не подстраховался и не обложился кипой газет и журналов, купленных в привокзальном ларьке. Но даже летом, когда за окном открываются красочные пейзажи, без газет не обойтись. Раскинувшийся за окном мир наскучить не мог, уставали глаза, следить за бесконечным мельтешением за окном. На помощь Лешке пришли книги.


В сельской глубинке, достать хорошую книгу невозможно, разве только по блату, или за макулатуру. Приезжала в Шишигино из района раз в месяц лавка вторсырья. Принимали в ней тряпье и бумагу. Сдав определенное количество бумаги, или тряпок, можно было получить деньги. Но деньги были небольшие и мало кого интересовали, зато всех без исключения клиентов лавки вторсырья интересовало то, что можно взять вместо них. Хотя выбор предлагаемого в обмен товара был невелик, но он сплошь состоял из дефицита, какого в их селении отродясь не водилось. Достать такое можно было только на городском рынке, причем переплатив несколько раз.


Какая-то умная голова придумала снабжать передвижные точки по сбору вторичного сырья от населения, дефицитом. Без него, возвращались бы машины без улова. Никто не станет связываться с тряпьем, или газетами за копейки. Но заполучить дефицит, желающих находилось изрядно, и лавки возвращались в город полные под завязку.


Только в лавке вторсырья, можно было увидеть на витрине дефицитные в то время вещи. Рыбацкие принадлежности: крючки, лески, грузила, блесны, поплавки, отечественные и импортные, приобрести которые в свободной продаже было невозможно. Здесь же, радость всех мальчишек и девчонок, — жевательная резинка, достать которую можно только на рынке, у барыг, переплатив в несколько раз больше номинала. Было в лавке старьевщика и то, что привлекало не только заядлых рыболовов и детвору. Книги. Отличные книги, стоящие на черном рынке кучу денег, которые невозможно достать в продаже иначе, как по блату. Книги стояли на витрине свободно. И стоили они копейки, вот только купить их было невозможно. Лишь в обмен на сданное в утиль вторичное сырье. И люди тащили на приемный пункт бумагу и тряпье, ради обладания заветными книгами.


Лешка любил заглядывать в лавку старьевщика. Его рыбацкие снасти, как и у прочих сельских пацанов, были именно оттуда. Имелась дома и небольшая коллекция книг, полученная в обмен на бумагу и тряпье, которую он при случае всегда старался пополнить.


Пополнил он свою коллекцию и в Бишкеке. Бродя по привокзальной площади в ожидании поезда, он наткнулся на книжный ларек, торгующий дефицитом по государственным ценам. Пройти мимо Халявин не смог.


Его приятели, на деньги, полученные на дембель, набрали подарков родным и подругам. У Халявина не было ни родных, ни подруг, а значит, не было надобности рыскать по рынку в поисках подарков. Сделать подарок он мог только себе любимому. И сделал, накупив охапку книг, потратив дембельскую сотню без остатка, чем привел в восторг, книжного торговца.


Нескольких рублей оставшихся в наличии, вполне должно было хватить, чтобы добраться до дома.


С чтивом у Лешки был порядок. Литературы он набрал столько, что ее хватило бы, задумай он совершить на этом поезде кругосветное путешествие.


Благодаря книгам, мелькающим за окном пейзажам, и крепкому молодецкому сну, время в пути пролетело незаметно. Казалось еще вчера, он загрузил баул с нехитрыми пожитками в вагон пассажирского поезда, и уже выгружает его из рейсового автобуса, доставившего в родное селение, где Лешка не был долгих два года.


Деревня за это время ничуть не изменилась. Словно и не было двух лет службы, будто бы он съездил в город за покупками и вернулся обратно.


Закинув за плечи баул, Халявин неторопливо побрел по пыльным сельским улицам к родному дому. По дороге ловил завистливые взгляды пацанов, таращившихся во все глаза на пограничную форму и восхищенные взгляды девчонок, бросаемые на завидного жениха. Он почти физически чувствовал, какие мысли роятся в девчоночьих головах, узревших потенциального жениха и мужа. Лешка чувствовал, что в ближайшее время ему придется выдержать с их стороны нешуточную осаду. Он здоровался со стариками и старухами, с утра пораньше оккупировавшими лавочки возле домов. Они кивали в ответ на приветствие, а в глазах явственно читался невысказанный вопрос. Они отчаянно пытались вспомнить, чей это парень, ладный и высокий, объявился на селе.


Когда Лешка был уже далеко, приходило понимание. Доставались из изрядно захламленных уголков памяти истории и россказни, связанные с семейством Халявиных. Обретали вторую жизнь, расцвечиваясь новыми, красочными подробностями, после двухгодичного забытья. Обретало вторую жизнь и сидящее на лавках старичье, вконец одуревшее в глуши, где не происходит ничего, достойного обсуждения. Приходилось бедолагам в сотый раз пережевывать набившие оскомину сплетни. А тут такой подарок судьбы, новое лицо, с семьей которого связано столько историй, по прошествии лет звучащих, как новые. Смерть стариков Халявиных, истории о призраке, обитающем в запретной зоне, за два года позабылись. Но сейчас, извлеченные из пыльных сундуков памяти, старые истории расцвели, заблистали множеством граней.


Лешке было наплевать, о чем судачат за его спиной замшелые сплетники, настолько древнее старичье, что оно всегда было таким, сколько он себя помнит. Они были стары, как мир и на том свете, им уже давно ставят прогулы.


А вот и родной дом, такой же, каким оставил его два года назад. Тогда он распродал всю живность по дешевке, заколотил окна и двери, и попросил соседей присмотреть за домом, чтобы сельская ребятня не забралась внутрь. Но или ребятня нынче пошла не та, или же соседи бдительно несли службу. Визитов незваных гостей, Лешка не обнаружил. Возможно пацаны здесь не причем, они охотно бы пошалила в бесхозном доме. Они бы непременно нашли тысячу способов, оставить в дураках присматривающих за домом, стариков соседей. Ребятня горазда на выдумки, Лешка знал по собственному опыту. Еще несколько лет назад, он и сам был не прочь пошалить, пока невзгоды, не заставили его повзрослеть, распрощаться с детством. Они бы не оставили без внимания такой заманчивый объект, как бесхозный дом, под охраной двух зловредных старцев, приложили максимум усилий, чтобы пробраться внутрь и навести там свои порядки. Лешка был уверен, что вряд ли пацаны изменились в лучшую сторону за минувшие два года, скорее дело в другом.


После визита к соседям, Лешка убедился в том, что его догадка оказалась верна. Устав воевать с ребятней, понимая, что они не в состоянии бороться с пацанами два года, старики пошли на хитрость. Пустили по деревне слух о том, что в доме не чисто. На роду Халявиных лежит проклятие, а поскольку никого из представителей фамилии в доме нет, оно ждет человека, дерзнувшего переступить порог, чтобы обрушиться на него. Слишком свежи были в памяти сельчан истории, связанные с Халявиными, чтобы даже у самого отъявленного скептика, появилось желание в них усомниться.


Ребятня, всегда готовая на авантюру, пошла на попятную, не желая связываться с домом, на котором лежит проклятие. После того, как слух облетел Шишигино, надобность присматривать за домом, отпала сама собой. Так и простоял дом никем не тронутый все два года, до возвращения Лешки со службы.


Вступление Халявина в права наследства не заняло много времени. Несколько минут понадобилось на то, чтобы освободить окна и двери, и занести нехитрые пожитки в дом. Из поклажи был один баул, с немудреными вещами и дюжиной книг, купленных в столице Киргизии.


Уже на следующий день, Халявин писал заявление на работу в колхоз, да присматривал по соседям живность, которую привык держать на подворье, о которой соскучился за годы службы. По большому счету, живность ему была не особенно нужна. Доставшееся Халявину наследство, позволяло жить безбедно, не утруждая себя работой долгие годы. Он был в состоянии купить все, что душа пожелает, не вкалывая на собственном подворье. Но он не привык валяться без дела на диване, тупо уставившись в экран телевизора.


Но даже если бы случилось чудо, и за два армейских года Лешка бы изменился, и смотрел на работу, как на обузу, больше трех месяцев по возвращении домой, отдыхать все равно бы не смог. Статью за тунеядство никто не отменял и каждому, кто бездельничал более трех месяцев, грозил тюремный срок. Конечно, можно было пойти учиться, и тогда на законных основаниях не работать не три месяца, а несколько лет, в зависимости от выбранного учебного заведения.


Но жить за десятки, а то и сотни миль от родного дома, Лешке не улыбалось. Он первым делом устроился на работу, хотя и от учебы не отказывался. Был на примете институт, куда он подаст заявление, только позже. Он поступит на заочное отделение, куда документы принимаются в конце лета. Поступить на заочное отделение гораздо проще, чем на дневное. А если учесть, что Халявин имел льготы, как демобилизовавшийся из армии, о предстоящих вступительных экзаменах, беспокоиться не стоило, место в институте ему обеспечено.


Спустя неделю, по возвращении домой, он вышел на работу в колхоз. Коров и свиней Лешка заводить не стал. Слишком много отнимают времени и сил, а отдача наступит не скоро. Но курей два десятка, да столько же гусей, завел без колебаний, поскольку внимания они практически не требовали, а дело свое знали. Не забывай утром и вечером задавать корму, а в течение дня, они и сами найдут что поклевать. Мясо и яйца, до которых Лешка большой был любитель, всегда в наличии. Если же захочется пельменей, нет проблем. В ящике стола хранятся стариковские пенсии, да в банке открыт на его имя счет с несколькими нулями, наследство, собираемое семейством Халявиных долгие годы. В деньгах он стеснения не знал и мог бы прекрасно обходиться без живности, все необходимое покупая в магазине. Но птичий гомон, целый день, доносящийся со двора, оживлял мертвенную тишину дома, да и у него появилась забота. Вовремя покормить птицу, собрать урожай яиц, вычистить сараюшки от дерьма.


Работа у Лешки в колхозе была не пыльная. Не особо денежная, но зато не отнимавшая много времени. Халявин пошел по отцовским стопам, устроившись в пожарную часть, куда его приняли с распростертыми объятиями, так как она давно нуждалась в притоке молодых сил. Не секрет, что прельститься деньгами, что платят в пожарной дружине, мог либо пенсионер, либо заядлый охотник, которому работа нужна не из-за денег, а ради трудового стажа, без которого одна дорога, — в тюрьму. И поэтому пожарную дружину Шишигино, составляли пенсионеры и охотники.


К замшелым пенсионерам, Халявин себя отнести не мог в силу возраста, к охотникам, запросто. Ожидая в райцентре рейсового автобуса до Шишигино, он от нечего делать слонялся по городу, и забрел случайно в охотничий магазин. Оказавшись среди притягивающих его с детства вещей, Лешка напрочь позабыл обо всем, и в первую очередь об автобусе. Если бы магазин не закрывался на перерыв, Халявин бы продолжал торчать в нем, разглядывая выставленное на продажу оружие и снаряжение. Он бы не ушел оттуда без покупок, будь у него деньги. Но их как раз таки и не было, лишь мелочь, оставшаяся после покупки билета на автобус, на пару чебуреков и лимонад. Деньги остались в столице Киргизской ССР, чьи рубежи он добросовестно охранял два года. На память, о которой, вез домой дюжину книг, достать которые невозможно, не переплатив многократно. Пару штук он успел прочитать в поезде и ничуть не сожалел о покупке. А сколько ему еще предстояло провести незабываемых вечеров, на диване с интересной книжкой.


С покупками можно и повременить, пока он не доберется до дома, и сберкнижки на его имя. Денег любимый дед, заботясь о будущем единственного внука, скопил столько, что Лешка мог ни в чем себе не отказывать.


Работа пожарного, не особенно напрягала. Лешка дежурил, сутки через трое и никакая власть не могла обвинить его в тунеядстве. Заступив на дежурство, вместе со старшими самозабвенно забивал козла, или дрых без задних ног, когда от домино начинало рябить в глазах. Проснувшись и перекусив, он либо вновь погружался в сон, либо присоединялся к забивающим козла сельчанам. Бывалые пожарные, отработавшие в дружине не один десяток лет, могли забивать козла сутки напролет, и это занятие им нисколько не прискучивало. Лешка мог продержаться за игрой пару часов и вовсе не из-за того, что чаще всех оставался козлом, а из-за того, что надоедала сама игра.


И тогда не оставалось иного, как, забравшись в кабину пожарной машины, погрузиться в сон, или мечтания. А помечтать было о чем. Уж больно ему приглянулся в охотничьем магазине карабин импортного производства. Хотя на ценнике значилось целое состояние, он того стоил. Предложи Лешке выбрать между ним и дюжиной лучших отечественных моделей, он бы без сомнения отдал предпочтение ему. Лешка сразу положил на него глаз, а когда подержал оружие в руках, ознакомился с техническими характеристиками, еще больше уверился в правильности сделанного выбора. Выпускать карабин из рук было жалко, тем более оставлять в магазине на неопределенное время. Хотя на ценнике гордо красовалась цифра с множеством нулей, адекватная стоимости автомобиля, в глубине души Лешка опасался, что найдется человек, который не пожалеет выложить за карабин требуемую сумму. Тем более представленное оружие было единственным экземпляром, что отчасти объяснялось внушительной ценой за шедевр оружейной мысли.


В чем-то Халявин оказался прав. Он оказался не единственным знатоком, и ценителем хорошего оружия. Много народу держало карабин в руках, восхищенно цокая языком, и лишь множество нулей в ценнике, позволяло ему удерживаться на витрине. И оно того стоило, с этим трудно было поспорить. Только не каждый человек в состоянии отвалить такую кучу денег за оружие. И вовсе не из-за жадности, а из-за отсутствия необходимой суммы.


У Халявина возникла проблема иного рода. Доставшейся в наследство наличности с лихвой хватило бы на дюжину подобных карабинов. Но с покупкой карабина все обстояло не так просто и деньги играли важную, но не главную роль. Оружие не буханка хлеба и не батон колбасы. Оно хоть и имеется в свободной продаже, но не такая уж она и свободная. Прежде чем приобрести огнестрельное оружие, необходимо предоставить в магазин разрешение, выданное органами внутренних дел, на право его покупки. А чтобы получить разрешение в милиции, нужно собрать и предоставить человеку, занимающемуся их выдачей, целую кипу, заверенных гербовой печатью, бумаг.


Для получения разрешения, необходимо предоставить бумаги из алкогольного, наркологического, психиатрического диспансера, подтверждающие, что вы нормальный человек, и не состоите на учете в одном из перечисленных диспансеров. Что с головой у вас все в порядке, и вместо охоты на обитающее в лесу зверье, не начнете отстреливать людей. И со здоровьем не должно быть проблем. Необходимо пройти полное медицинское обследование в областном центре.


Шишигино было недостаточно крупным населенным пунктом для того, чтобы иметь на своей территории хотя бы одно из перечисленных медицинских учреждений. Все они находились в городе. Потребуется уйма времени, чтобы обойти эти учреждения, и собрать заверенные гербовой печатью бумаги. Нужно время и для прохождения медицинской комиссии. Когда все необходимые справки из диспансеров и медицинская карта будут на руках, с ними нужно посетить участкового, чтобы тот составил бумагу о благонадежности человека.


С этим у Халявина был порядок. Насчет благонадежности можно было не сомневаться. Он только что вернулся из армии, увешанный нагрудными знаками за отличную службу. Да и служил не абы где, а в пограничных войсках КГБ СССР, а это уже говорило о многом. Туда брали только лучших. Людей, которым можно доверить охрану священных рубежей Советской Родины.


С бумагой от участкового проблем не было. С ее подписанием вновь предстояла дорога в город, в управление внутренних дел, где на основании предоставленных документов, решался вопрос о выдаче разрешения на оружие.


Целый месяц потребовался Лешке для того, чтобы собрать все документы и обменять их на заветную бумагу, с гербовой печатью в углу. Разрешение на приобретение огнестрельного оружия. На основании этой бумаги, переписав необходимые данные в специальный журнал, магазин продал Халявину предмет мечтаний, отличный карабин иностранного производства.


Но на этом хождения по инстанциям не закончились. Необходимо было снова нанести визит в районное УВД, чтобы зарегистрировать оружие, получить разрешение на его хранение. А заодно выслушать лекцию о правилах хранения и обращения с оружием.


Когда и эта бумажка оказалась у Лешки в кармане, эпопея с покупкой и регистрацией заветного карабина, оказалась завершена. Мороки и беготни из-за бумажной волокиты было столько, что возникни вновь такая необходимость, он бы сильно подумал, прежде чем вновь пойти по инстанциям. Теперь он понимал сельских мужиков, пользующихся старинным, зачастую еще дедовским оружием, не желающих связываться со всей этой бюрократией. И покупать оружие они предпочитали друг у друга, когда кому-нибудь оно оказывалось ненужным, в силу различных жизненных причин.


Главное с таким оружием, не попасться на глаза представителю власти. Здесь как повезет. Можно отделаться штрафом с конфискацией ружья, а можно влететь и покруче. Все зависит от того, на какого мента угораздит нарваться. Свой, поселковый, просто махнет рукой, в крайнем случае, конфискует ружье. Если мент не местный, а заезжий из района, это гораздо хуже. В Уголовном Кодексе существует статья, касающаяся огнестрельного оружия. Да и статью о браконьерстве, никто не отменял. В совокупности можно было получить столько, что мало не покажется. И хотя на Лешкиной памяти в Шишигино подобных эксцессов не было, но такое случалось в соседних деревнях.


У Халявина уже было два ружья. Одно принадлежало деду, а когда он отошел от охотничьих дел, досталось Лешкиному отцу. Оружие было отлично пристреляно. С ним Халявин средний, превзошел достижения Халявина старшего, по праву считавшегося лучшим охотником в районе.


Когда Лешка достаточно подрос, отец купил и ему у одного старика, древнее, как хозяин, но отменно бьющее ружье. Дед стал слишком стар и слеп, чтобы охотиться, а родственников у него в живых не осталось. Старый охотник пережил и жену и детей, и доживал последние денечки под присмотром дальней родственницы, немолодой женщины, имевшей свой интерес. За неимением близких родственников, дом и все нажитое имущество, старик завещал ухаживающей за ним даме, и ей оставалось лишь дождаться, когда старик перестанет нуждаться в опеке, покинув этот суетный мир.


Халявин средний купил у него ружье для сына, хотя старик, ставший на старости лет непомерно прижимистым, просил не мало. Старик был хорошим охотником, главным конкурентом Халявина старшего, и ружье у него было отменным. Находясь в заботливых и опытных руках, оно забывало о годах, которых было не меньше, чем у хозяина-старика. За неделю до смерти деда, раритет перекочевал к Халявиным. С ним Лешка и постигал охотничью науку.


То ли он был весьма примерным учеником, то ли оружие хранило энергетику прежнего хозяина, но с ружьем они вскоре подружились и не подводили друг друга. Ружье всегда било в цель, не оставляя Лешку без добычи. В свою очередь и он, уделял оружию должное внимание, никогда не забывая почистить и смазать. Ружье верой и правдой прослужило Лешке много лет. Оно было готово служить и дальше, но в доме появился красавец карабин.


Он был гораздо лучше старого ружья. Разница меж ними была, как между деревянными счетами и электронным калькулятором. Но главное отличие, все-таки в другом. Старое ружье, не смотря на почтенный возраст, находилось на нелегальном положении, не зарегистрированное нигде должным образом. Как и отцовское ружье. Купленный в магазине карабин был оформлен по полной программе, хотя вся эта морока и отняла у Халявина уйму времени.


Зато теперь, с карабином на плече, он мог бродить везде, где вздумается, не опасаясь встречи с милицией. Документы на карабин у него всегда были в порядке, с этой стороны опасаться было нечего. Хотя и он рисковал лишиться оружия, но только в том случае, если его застукают в лесу в запрещенное для охоты время. И хотя неурочное время длилось практически круглый год, и на любого зверя, за исключением волка, вероятность того, что его застукают в лесу проверяющие из района, была настолько ничтожно мала, что ее не стоило принимать всерьез.


Новости в деревне разлетались быстро. Стоило объявиться в Шишигино посторонним, как об этом уже судачило все селение. Слухи в первую очередь достигали ушей тех, кто в этом заинтересован. И если цель заезжей комиссии в том, чтобы подловить кого-нибудь на браконьерстве, ей не стоило заезжать в деревню, во избежание огласки.


Остановиться за несколько километров от деревни, и пробираться лесом, в надежде застукать кого-нибудь на месте преступления. Хотя и в этом случае вероятность положительного исхода, ничтожно мала. Лес настолько велик и необъятен, что найти в нем человека с ружьем, задача не менее сложная, нежели отыскать иголку в стоге сена. Но даже если в результате невероятного стечения обстоятельств удастся застукать в лесу человека с ружьем, это вовсе не значит, что они должны набрасываться на него, и заламывать руки. Даже в этом случае, человек с ружьем, таковым и останется. И даже придраться к нему не за что, при условии, что оружие зарегистрировано должным образом, и на него имеются соответствующие бумаги.


Законом не возбраняется человеку гулять по лесу с ружьем. Особенно если учесть, что это не лесопосадка центральной части страны, а настоящие таежные леса. Оружие является обязательным атрибутом похода в лес, даже если планируемая охота «тихая», ягодная, или грибная. На случай, если какой-нибудь хищник возжелает отведать человечины. Помимо хищников, что дерзнули бы напасть, в лесу полно иного зверья, которых человек просто обязан убивать.


Отстрел волков во все времена был поощряемым властями делом. За шкуру убитого хищника выплачивалось вознаграждение, являющееся весомым подспорьем семье удачливого охотника.


Летом волчьи шкуры сдавались более охотно, нежели зимой. Причина подобного рвения в том, что летняя шкура не пригодна для обработки, только на выброс. Иначе обстояли дела с зимней шкурой. Нередко, охотники оставляли ее себе, игнорируя выплачиваемое вознаграждение, даже с учетом того, что зимой премиальные, существенно отличаются от летних, в сторону увеличения.


Заезжей комиссии, встретив в лесу человека с ружьем, практически невозможно доказать, что этот человек браконьер. Нужно поймать нарушителя с поличным, а это из разряда фантастики. Как бы не были хитры и осторожны заезжие представители власти, им редко удавалось подкрасться незамеченными к человеку, с детства водящему дружбу с лесом. Он за версту услышит их приближение, и если имеются улики, на основании которых можно привлечь человека к ответственности, у него в запасе уйма времени, чтобы избавиться от них. Припрятать добычу так, что не знающие о схроне люди, его никогда не найдут. А когда незваные гости удалятся, ничто не помешает извлечь из тайника припрятанную поклажу и доставить ее домой.


Понимая бессмысленность выслеживания охотников, заезжие комиссии уже давно не прибегали к подобным методам. Приехав в деревню, отметившись у председателя и просидев для порядка пару часов в засаде за околицей села, ничего незаконного не обнаружив, комиссия считала свою миссию выполненной. Заполнив все необходимые бумаги, комиссия с чувством выполненного долга отправлялась в следующее селение, обозначенное в маршруте.


О приезде комиссии сельчане всегда были осведомлены. Владельцы не зарегистрированного оружия, не казали носа в лес, за бутылкой самогона пережидая пору временного простоя. Даже те, у кого с документами был порядок, не особо спешили в лес. Зачем идти туда, когда за тобой наблюдает десяток глаз, только и караулящих момент, когда ты подстрелишь то, что по их разумению стрелять ну никак нельзя. Идти в лес охотиться на волков, особого желания не возникало. Летом волчье племя сытое и осторожное, и держится подальше от деревень, и мест, посещаемых людьми. В сытное и теплое время года, серые стараются не конфликтовать с людьми, всегда уступая человеку дорогу, если их пути все-таки пересеклись.


Летом волки осторожны и боязливы, чего не скажешь про зиму, кода встреча с хищной стаей для одинокого охотника означает верную смерть. Летом хищники уходили вглубь леса, где охотились на разное зверье, которого с наступлением теплых дней, развелось превеликое множество. Серые отъедались после голодной зимы, набивая втянувшиеся от голода животы, нагуливая жирок, который пригодится очередной стылой зимой. В это время года в лесу полно добычи для любого хищника. Летом встретить волка в лесной чаще практически невозможно. Специально искать серого хищника, чтобы поохотиться, просто глупо. Какой дурак станет рыскать по лесу ради вознаграждения за шкуру, когда вокруг столько дичи, бегающего, скачущего, летающего мяса, затмевающего любые председателевы деньги.


Пару дней это еще не все лето. Можно их и дома пересидеть без особого убытка, и даже с пользой. Нет, худа без добра, и даже приезд комиссии, мог послужить на благо. Летом, когда лес кишит дичью, настоящий охотник все свободное время проводит на охоте. И от этого страдают дела домашние, нуждающиеся в мужском внимании. Не каждое дело может потянуть женщина. Постепенно дел накапливается изрядное количество, что грозит скандалом в доме, горой разбитой посуды и рукоприкладством разгневанной супруги. До тех пор, пока ворох накопившихся проблем не будет благополучно разрешен.


В этом случае приезд комиссии даже на руку. Сельские бабенки не могли нарадоваться на мужиков, с утра и до вечера возящихся во дворе. Благодаря приезду посторонних в село, вся накопившаяся работа переделана и сделан даже задел на будущее. Но стоило посторонним покинуть Шишигино, как все менялось, причем не в лучшую, для женского населения, сторону. Работа забрасывалась, о мужских обязанностях, забывалось напрочь. Истомившиеся без леса мужики, мчались к припрятанному оружию. Не успевала осесть на дороге пыль, поднятая колесами уехавшей комиссии, а мужики уже спешили в лес, наверстывать упущенное. И вновь о делах забывалось на неопределенное время, но зато в изобилии появлялась разнообразная дичь. Конечно, если добытчик был настоящим охотником, а не сбегал в лес от жены, детей и домашних проблем.


Лешка Халявин, несмотря на возраст, был отличным охотником. Работа у него не пыльная, а график располагал к свободной жизни. Он жил свободно, как и хотел. В выходные дни, которые случались в три раза чаще, чем дни рабочие, пропадал в лесу. Задав с утра дворовой живности корма, прихватив карабин, предмет всеобщих восторгов и зависти, сунув в карман горсть патронов, отправлялся в лес. Его гнала туда не нужда в провизии, как многодетных папаш, не желание укрыться от забот, или опостылевшей супруги, как у большинства бродящих по лесу мужиков. Он один, а торчать в огромном доме наедине с собой, было скучно. Ему нравилось гулять по лесу, наслаждаясь теплом, вдыхать невероятную свежесть раскинувшегося вокруг зеленого мира.


Он не гнался за добычей и не пытался завалить крупного зверя, кабана, или лося, предмет мечтаний бродящего по лесу мужичья. Не прельщало и пушное зверье, лисы, белки и прочие обладатели ценного меха. Тем более что летом мех не стоил того, чтобы тратить патроны. Летом мех пушного зверя ни на что не годен, только на выброс. Зверье линяет и его мех представляет собой весьма плачевное зрелище. Ничто не напоминает тех пушистых красавцев, что щеголяли по белому снегу в роскошных нарядах.


Убийство зверей ради интереса, Лешку не прельщало. Он вырос из того возраста, когда стрельба по живой мишени вызывает дикий восторг. Шишигинские охотники придерживались сходных мыслей. Хищное зверье могли в относительной безопасности нагуливать жирок, охотясь на разную живность, которой полно в летние, погожие дни. У настоящего охотника рука не поднимется, пальнуть в облезлого хищника, с которого летом и взять нечего. Но риск от встречи с человеком, все же оставался, и хищное зверье, старалось не попадаться на глаза человеку. Среди охотников, не мало и молодежи, которой нужна не столько дичь, сколько возможность пострелять по живой мишени. И все равно, кто станет очередной мишенью, облезлая старая лиса, или примостившийся на вершине дерева, ворон. Лишь бы поймать его в перекрестье прицела и нажать на курок.


Лешка предпочитал не палить в лесу без толку и вовсе не из-за желания сэкономить патроны. Ему нравилось в лесной тиши наблюдать природу, отдыхая душой в первозданном, девственном мире. Он иногда пускал в ход оружие, но исключительно в случаях, когда попадался на глаза примостившийся среди ветвей глухарь, или тетерев. Или когда из-под ног вспархивала куропатка, стремясь сбежать от потревожившего ее шума. Добыча небольшая, но вполне приемлемая для человека, не обремененного заботам о пропитании большого семейства. Он такую дичь не упускал. Новенький карабин в умелых руках, был убойной штукой и бил без промаха. На секунду задержать дыхание, поймать в перекрестье прицела затаившуюся в ветвях птицу и плавно нажать на курок. Хлопок выстрела и птица лежит у подножия дерева, так и не успев понять, что случилось, какая неведомая сила ударила ее в грудь, разрывая на части, отправляя в небытие.


3.19. Кот Тихон


Прихватив добытую дичину, Лешка отправлялся домой, где предстояло изрядно потрудиться, чтобы превратить покрытый перьями, окровавленный шар в аппетитное, истекающее жиром, дразнящее дурманящими ароматами, блюдо. К такому великолепному блюду, полагалась добавка. Отец, и дед, никогда не садились за стол с дичиной, без самогона. И хотя бабуля всякий раз морщилась при виде бутылки, но не перечила, не заставляла мужчин отказываться от запивки жаркого. Мужчины аргументировали это тем, что алкоголь помогает лучше усваиваться дичи, и без его помощи, не обойтись. Бабка от этих слов только еще больше морщилась. Жаркое запивали только отец с дедом, для лучшего усвоения. Лешка с бабкой обходились с дичиной и без помощи спиртного, и она усваивалась ничуть не хуже. Жиром они не обросли, и не мчались наперегонки в туалет на дворе. Хорошо усваивалось без допинга жареное, тушеное, вареное мясо, из даров леса. Лешке оно нравилось даже больше, чем домашнее мясо, от живности, в изобилии водящейся на подворье, в основной массе выращиваемой на продажу, но иногда попадающей и на семейный стол. И хоть домашнюю курицу, или гуся, трудно назвать дичиной, разве только дворовому коту Тишке, но когда курица оказывалась на столе, отец с дедом доставали бутылку, для лучшей усваиваемости. Под спиртное курица, или гусь, уходили за один присест и оттого, что когда-то было большой и вальяжной птицей, гордо разгуливающей по двору, оставалась лишь куча костей, предмет вожделения кота Тишки, здорового, мордастого и вороватого котяры.


Он бы не отказался и от мяса, даже сырого с кровью. Но больно большие разгуливающие по двору птицы, и злобные, так и норовят напасть первыми, когда кот, по какой-то своей надобности, проходит мимо. И щиплют больно за пушистые бока здоровенными долбаками клювами, а если оказать сопротивление, могут долбануть по лбу так, что из глаз бедного кота посыплются искры. И гонят поверженного врага по всему двору, презрительно шипя и свистя ему вослед до тех пор, пока кот не заберется на сарай. Там он потом и отлеживается, приводя себя в порядок, следя за нахальными птицами, вальяжно расхаживающими по двору. Наблюдает кот за птицами, и хвост, распушенный от злости, нервно стучит по крыше, распугивая вездесущее воробье, также наблюдающее отовсюду за бродящими по двору пернатыми гигантами. У маленьких серых воришек был иной интерес, нежели у кота. Если кот мечтал о том, как бы полакомиться обидчиками, воробей думал о том, как бы их обокрасть. Стоило пернатому исполину отвернуть устрашающий долбак в сторону, как примостившееся на деревьях и на сараях воробьиное племя, слетало вниз, склевывая предназначенное домашней птице, угощение. Всего несколько мгновений, пока их не прогоняли обратно на деревья, откуда маленькие проныры наблюдали за двором, в ожидании очередного благоприятного момента. Когда подходящий момент наступал, следовала очередная воробьиная атака, и неизбежное отступление.


Находясь в безопасности от задиристых птиц, пригретый солнечными лучами, кот засыпал. И снились ему сны, в которых он, матерый серый котяра рвал в клочья ничтожных гусей, упиваясь видом и запахом крови, вгрызаясь в сочащуюся кровью плоть. Она так вкусна, но на вкус отдает смолой, и с каждым разом острым, как бритва когтям, становится все труднее рвать птицу на части. Сон, поглотивший котяру, под натиском вопроса отступает, и он открывает глаза. И понимание обухом бьет по голове, заставляя вскочить на все четыре лапы, дико отплевываясь. Погожий солнечный день сыграл над ним злую шутку. Слишком глубок был сон и весьма правдоподобен. Только вместо гуся, попавшего под раздачу, в когти котяры попала покрытая толью крыша сарая. Именно толь, он с наслаждением рвал на части, пока не увяз в смоле. Сочные и аппетитные куски плоти поверженного гуся, на деле оказались гудронной смолой, несколько кусочков которой, судя по скверной отрыжке, кот успел сожрать.


Сон покинул серого, пушистого разбойника надолго. Съеденный за время обманного сна гудрон не был тем веществом, что благотворно воздействует на желудок. Более того, действовал удручающе, и несчастный кот то и дело спрыгивал на землю, и спешил за сарай, чтобы облегчить организм от заразы. Его скорострельности в этот день могли позавидовать даже глупые утки, которые могли гадить, не переставая практически весь день. Причем гадили и на ходу, и во время приема пищи. Более гадливых существ коту видеть не доводилось, хотя он, когда было соответствующее настроение, был не прочь побродить по деревне, заглянуть в чужие дворы на предмет поживы, хорошей драки, или любовной интрижки. Зверья насмотрелся всякого, порой экзотического, но такого, грязного и засратого, как утки, ему видеть не доводилось. Но в этот раз кот превзошел их в гадливости, и всякий раз жалобно морщился, когда на задницу накатывали очередные позывы опорожниться. Хорошо, хоть гадил он за сараем, и его никто не видел, в особенности бестолковая и противная птица.


Но бесконечными походами за сарай, мытарства кота Тишки не исчерпывались. И его задница не была единственной пострадавшей стороной во всей этой истории. В не меньшей степени пострадали когти, утонувшие в липкой и приставучей смоле по самые подушечки. Ну и, конечно же, зубы, которыми он выкусывал черную, липучую дрянь, чтобы дать подвижность лапам. Чтобы они не прилипали на каждом шагу к земле, и не тащила за собой всякую гадость. До вечера предстояло котяре мучиться с залипшими в смолу лапами, и до утра с желудком, пострадавшим от обманного сна. И только утром, кот возвратился в дом, изможденный и опустошенный. Через специально сделанное отверстие в двери, результат просмотренных американских фильмов, кот забирался в дом и при необходимости мог покинуть его, не тревожа хозяина мяуканьем.


После бурной и неудержимой во всех отношениях ночи, кот нуждался в поддержке, моральной, и материальной. И то, и другое, получить он мог только от хозяина. И не было других вариантов, поскольку в доме только одно существо холило и лелеяло старого вороватого кота с разбойничьими повадками. Хозяин Лешка, которому кот отвечал взаимностью. Остальные живые существа, обитающие на подворье и в доме, либо до смерти боялись матерого котяру, либо ненавидели, всякий раз норовя ущипнуть, или клюнуть.


Мыши боялись, куры опасались, а гуси ненавидели, и рассчитывать на радушный прием в их владениях, котяре не приходилось. Конечно, он мог проникнуть в птичье логово воровскими лазейками, даже не разбудив глупую птицу, только это не имело смысла. Пища, которой питаются агрессивные пернатые твари, слишком тверда и неаппетитна. Единственное, на что он мог позариться, и из-за чего ненавидели вороватого котяру, это птенцы. Совсем еще крохи, они были желанной добычей для матерого кота. Не раз ему удавалось славно поохотиться в курятнике, или гусятнике, воруя прямо из под носа у бестолковых птиц, их аппетитных детенышей. И хотя, взбешенные вероломным нападением птицы могли забить кота здоровенными долбаками насмерть, добыча стоила того. Ради того, чтобы ощутить ароматный вкус молодой дичины, кот готов был рискнуть собственной шкурой, что неоднократно с блеском продемонстрировал, и не только на родном подворье.


Он вменил себе в обязанность каждую неделю обходить дозором Шишигино. Порой несколько дней уходило на то, чтобы все обойти и разведать, но зато он доподлинно знал, где можно поохотиться на молодняк и пожить пару дней, пока хозяева цыплят, не обратят внимание на бесчинства хищника, и не предпримут меры. Тогда, приходилось уходить в поисках очередного места, где можно поживиться, попутно выясняя отношения с соперниками, и занимаясь любовью с кошечками, охаживать которых он умел не хуже, чем охотиться.


Совсем недавно, котяра вернулся из многодневного похода, где за десяток дворов от своего жилища, обнаружил цыплячий выводок и на удивление бестолковых хозяев. Там же встретил и симпатичную, трехцветную кошечку, с которой у него приключился бурный роман, скрепленный подношениями из свежих цыпочек для возлюбленной. Несколько дней пролетели словно миг, в любви, охоте и пирушках. Но после того, как он перетаскал из курятника с полдюжины бройлерных цыплят, глупые люди наконец-то соизволили обнаружить присутствие хищника и забили тревогу. И приняли меры к его изгнанию со двора. Предпринятые меры по выдворению кота из облюбованного места, были достаточно действенны. И хотя кот любил молодую дичину и симпатичную хозяйскую кошечку, но жизнь и свободу ценил выше, а потому однажды вечером, ушел не прощаясь, вернувшись в родные пенаты.


Дома его ждали. Хозяин только-только изжарил принесенного из леса тетерева, разламывал поджаристую, хрустящую, сочащуюся жиром и соком тушку, когда Тишка заявился в дом, стреляя по сторонам карими бусинками бесстыжих глаз. Картина, которую он узрел, его волне устроила и вдохновила. Он прилег у плиты, зажмурил глаза и погрузился в дрему, ожидая, когда хозяин соизволит обратить внимание на уставшего и оголодавшего котяру. Наевшись до отвала, кот вышел на прогулку, где и был атакован безмозглыми и злобными, клювастыми тварями. А еще немного позже приключился тот самый обманный сон, нанесший серьезный удар по кошачьему организму.


Котяра вернулся в дом, где его ожидали остатки ужина и покой. В жилище безмозглых птиц он заглядывать не стал. Всего пару дней назад кот проинспектировал курятник и гусятник, и не нашел там ничего интересного. Цыплят и гусят не было, а значит ближайшие несколько дней, можно воздержаться от визита к взбалмошным птицам, всегда норовящим побить его, и поднять излишний шум, привлекающий к его персоне ненужное внимание.


Шума котяра не любил с детства, стараясь передвигаться неслышно, словно тень. Это вошло в привычку, став кошачьим жизненным кредо. Он прошмыгнул в дверь, оттуда на кухню, краем глаз успев отметить, как мелькнули в темноте и тотчас же исчезли, две серые тени. Он знал, кому они принадлежат, и что здесь делают. Они покушались на угощение, оставленное хозяином специально для кота. Птичьи кости с кусочками мяса, способные удовлетворить самый изысканный кошачий вкус. Их было столько, что котяре можно валяться у тарелки несколько дней, наслаждаясь жизнью. Но, гнусные серые твари наверняка, пока он боролся на улице с приставучей смолой, успели отхватить самые лакомые куски от угощения. С ними он еще разберется, обязательно разберется, когда придет в чувство после сегодняшнего потрясения.


Немало на своем веку переловил он серых, длиннохвостых и вороватых пройдох, как в доме, так и в дворовых постройках. Охотясь на них, он убивал сразу двух зайцев. Тренировал реакцию для будущей охоты на цыплят и вносил разнообразие в питательный рацион. Серые существа невероятно вкусны, их нежное, ароматное мясо, таяло во рту. И даже кости легко перемалывались крепкими кошачьими зубами. Он пожирал их целиком, от хвоста до головы. Голову не ел, слишком тверда и неаппетитна, но использовал и ее, для отчетности перед человеком.


Мышиные головы он приносил хозяину, выкладывая на стол с книгами, которые человек каждый день берет в руки и подолгу разглядывает. В этом котяра человека понять не мог. Доводилось и ему, любопытства ради, перелистывать лапой книжные страницы, на предмет обнаружения в них того, что хозяин разглядывает часами напролет. Но все кошачьи потуги были тщетны. Ничего интересного для себя, Тишка не обнаружил. Лишь непонятные черные закорючки, заполнившие страницы длинными, прерывистыми линиями. Они ему напоминали следы, в которых он прекрасно разбирался, и для этого глаза не нужны были вовсе. Достаточно было носа, чтобы прочитать любой след и выяснить, куда он ведет. Возможно книги, содержат для человеческого восприятия своеобразные следы, уводящие в другой, непонятный коту, мир.


Кот не желал забивать голову подобными глупостями. Его связь с книгами была более ясна и прозаична. Он оставлял возле них мышиные головы, уверенный в том, что хозяин их непременно обнаружит и сделает правильные выводы. Что не напрасно подкармливает серого разбойника, что и от него есть толк. Поскольку очередную отчетную голову он оставлял хозяину не далее, как вчера, на ближайшие несколько дней можно не заботиться об очередном мышином трофее. Свою отметину он сделал, и, судя по тому, как матерился хозяин, обнаружив голову грызуна на любимой книге, кошачье усердие не осталось незамеченным.


Поужинав оставленным специально для него угощением, котяра устало смежил веки прямо у тарелки, не в силах и шагу ступить из-за навалившейся усталости. Слишком непростым выдался день. Хорошее и плохое так тесно переплелись, что и не понять, чего было больше. Котяра прикрыл глаза, погружаясь в блаженный сон, чтобы, проснувшись, напрочь забыть о происшедших с ним неприятностях. Что так оно и будет, кот не сомневался, тем более, что по пробуждении его ожидает гора аппетитных, хрустящих косточек с кусочками мяса. Пара дней напряженной работы потребуется коту, чтобы справиться с аппетитной горой. Такая работа коту не в тягость, он готов делать ее снова и снова, в одиночку, без всяких добровольных помощников. Если бы не эти помощнички, он бы нашел себе место помягче, но в этом случае их помощи не избежать. Даже во сне кот шкурой чувствовал, как они наблюдают за ним издали, не смея приблизиться. Слышал, как падает слюна из зубастых пастей на пол, чувствовал, как их глаза сверлят распростертое возле миски с угощением серое, в черную полосу, кошачье тело.


И хотя голод находится в постоянной борьбе со страхом, последнее чувство оказывается сильнее. Если бы котяра удалился, они бы не преминули воспользоваться его отсутствием. Но он рядом, а слух кошачий чрезвычайно тонок. Даже когда организм находится в полном покое и расслаблении сытого сна, чуткие уши продолжают жить обособленной жизнью, вылавливая и определяя каждый шорох. У мышей не было ни малейшего шанса на поживу, пока кошмарный серый монстр валяется вблизи от заветной тарелки с костями, сводящей с ума ароматами. Сонное и такое неподвижное тело, может мгновенно превратиться в страшного, и хладнокровного убийцу. Серым пройдохам это было доподлинно известно. Сколько мышиной братии нашло смерть от когтей и клыков полосатого монстра, не счесть. Не зря в их племени на протяжении бесчисленного множества поколений бытует поговорка: «Страшнее кошки зверя нет!».


Уснул притомившийся за день кот, исчезли и мыши, предпочитая искать пропитание в более безопасном месте, подальше от свирепого и безжалостного хищника. Дом погрузился в сон, нарушаемый лишь размеренным тиканьем старинных часов, продолжающих также исправно отмерять время, как и добрую сотню лет назад. Спал и Лешка, уснувший за пару часов до того, как вернулся с прогулки котяра. Сегодня на охоте удалось подстрелить тетерева, что с лихвой обеспечит мясом на ближайшие дни, небольшое семейство, состоящее из двух персон мужского рода. Его и кота Тишки, что, нажравшись дичины, ушел на двор, наводить там порядок.


3.20. Неспешная сельская жизнь


В последнее время, заскучав в одиночестве, Лешка пристрастился к дичи «по-Халявински». Он начал, как это делали отец и дед, прикладываться к дичине в компании бутылки. Предки по мужской линии, предпочитали дичину с самогоном, так как это дешевле и злее. Дед самогон делал отменный, он и в голову бил, и с ног валил, и стоил копейки. Халявин, — старший, по жизни был человеком экономным, если не сказать больше, прижимистым. Рубль к рублю, он откладывал на банковский счет. Семье ни в чем не отказывал, но и не тратился на всякую ерунду, без которой можно было обойтись.


К ерунде относил дед и водку, продаваемую в деревенском магазине, не ставя ее ни в какое сравнение, ни по цене, ни по качеству, ни по конечному эффекту, с напитком собственного приготовления. На это барахло, дед денег не выкидывал, разве что по праздникам, когда и бабуля была не прочь пропустить стопочку-другую беленькой. Несмотря на дедовы увещевания, бабка твердо стояла на своем, его зелье, не станет пить ни в коем разе, и дед, зная характер старухи и ее горячий нрав, никогда не спорил. Быстро собирался и летел в магазин, выполнить старухину прихоть. Долго потом пылилась в шкафу початая бутылка водки, пока однажды дед, не наплевав на предубеждение против магазинной водки, не найдя ничего более стоящего, не заливал в глотку и эту дрянь, исключительно для поправки подорванного накануне здоровья.


Лешке хорошо был известен дедовский рецепт производства в домашних условиях крепкого алкогольного напитка. Имея все необходимые ингредиенты, он подобным промыслом не увлекался. У него не было в том необходимости. Привычки потреблять понемногу каждый день, как у деда, не было. Не употреблял он и как отец, редко, но метко. Вполне хватало и «чекушки», когда прогулка в лес оказывалась удачной, и он приносил дичь. Тех 250 грамм, что вмещала «чекушка», ему вполне хватало, чтобы с аппетитом поужинать, а затем хорошенько отдохнуть. Что касается денег, Халявин нужды в них не испытывал и не видел необходимости экономить. Накоплений, сделанных дедом, при умелом расходовании, хватит на целую жизнь. Тем более жил он один, и тратиться ему было особенно не на что. У него всегда было, что есть и пить, а за нарядами и дорогими, но бесполезными вещами, он не гнался. Единственное, на что он тратил деньги без сожаления, это книги. В эпоху тотального дефицита купить хорошую книгу, даже имея свободные деньги, было не просто, если не переплатить в десятикратном размере, на городском рынке у спекулянтов.


В Шишигино, приобрести хорошую книгу было невозможно. Приходилось ограничиваться посещением сельской библиотеки, которая не могла похвастать особым выбором, но это было лучше, чем ничего. С получки, когда ездил в город за патронами, или еще чем-нибудь, чего в деревне не сыскать, он не отказывал себе в удовольствии потолкаться на рынке. Походить, посмотреть, прицениться на книжных рядах. Подержать в руках, полистать бескрайнее книжное изобилие, от которого рябит в глазах, и, конечно же, прикупить понравившуюся книжицу.


Поездки в город были редки, покупки не слишком затратны, так что денег, зарабатываемых Лешкой, будучи пожарным, вполне хватало на сносную жизнь. Хватало и на «чекушку», и на книги, и на все остальное, необходимое для нормальной жизни. И не только хватало, но даже образовался некий излишек наличности, который складывался в ящик стола, на непредвиденные расходы. В будущем, когда надумает создать семью и обзаведется подружкой, возрастут и его затраты, и тогда-то и пригодятся деньги, ныне откладываемые в ящик стола.


Подружки у него не было, хотя многие сельские девчонки заглядывалась на отменного по сельским меркам, жениха. Работящий, обеспеченный, самостоятельный. О таком можно только мечтать. И они прилагали немало усилий, чтобы привлечь его внимание. Строили глазки, заговаривали при встрече на улице, кокетничали что было сил. Но только все их усилия, направленные на то, чтобы охомутать самого завидного на деревне жениха, были напрасны. Не обращал он должного внимания на их наряды и кокетство.


Сельские девчонки народ упорный и они продолжали борьбу, надеясь, что когда-нибудь все изменится, и он задержится на одной из них, по-мужски заинтересованным взглядом. Дальнейшее дело техники. Охомутать его, и затащить в постель. Побывав в постели, будущий муженек уже не вырвется на свободу. Но до постели было еще очень далеко. Даже привлечь к себе его заинтересованное внимание все никак не удавалось. При встрече Халявин здоровается, отвечая на приветствия, а на попытки завязать разговор, отделывается односложными фразами.


В деревне знают все и обо всех. Знали девчонки, почему Лешка такой молчаливый, неразговорчивый. Он обижен на весь женский род и причина обиды красавица Настя, укатившая несколько лет назад в Москву. И укатила не просто так, а с лысым и пузатым мужичком, столичным чиновником, купившим ее на посулы красивой жизни. С тех пор Лешка искренне считал, что всем бабам в жизни нужно только одно, — деньги, и переубедить его в том было непросто, в чем убедились воочию, многочисленные кандидатки на роль подруги. Он был твердо уверен, что любая из красавиц, что строят сейчас глазки, при удачном раскладе легко променяют его на очередного заезжего типа, если тот пообещает небо в алмазах, и квартиру в столице. Быть может, в чем-то он был не прав. И не все женщины такие, но проверять на собственном опыте верность своих предположений, не хотелось. Слишком глубока была оставленная Настей, кровоточащая сердечная рана, слишком болезненным все, что связано с любовью. Ему не хотелось получить очередную душевную рану, когда предыдущая, только начала заживать. И поэтому он не засматривался на девчонок, не делал выбора, хотя, если признаться честно, было из чего выбрать.


И хотя любой из сельских красавиц было далеко до Насти, ее образ за прошедшие годы поблек в памяти, стал эфемерным. А они, молодые, красивые, у которых и с сопутствующим товаром было все в порядке, были здесь, рядом. Стоило протянуть руку, сделать шаг навстречу и любая, не откажется стать его судьбой. Кто откажется от такого завидного жениха. Молодого, крепкого, красивого, работящего, обеспеченного. Последнее обстоятельство, не меньше чем воспоминания об укатившей в столицу Насте, сдерживали его пыл. Он был молод, и ему не меньше других, хотелось женской любви. Но только он не мог быть уверен, испытывают ли они к нему искренние чувства, или это тяга к деньгам, о которых по деревне давно гуляли фантастические слухи, укрепившиеся после покупки дорогого импортного карабина. Быть может потом, когда он уверится в искренности чувств девчат, с которыми встречается на селе едва ли не каждый день, найдет достойную хозяйку и продолжательницу рода Халявиных.


Но сейчас ему не до них. И не только на сельских девчат он не обращал внимания. Учеба, которой Лешка грезил до армии, всерьез думал во время службы, по возвращении домой, перестала быть целью. Сперва просто было не до того. Не верилось, что он дома, что не нужно больше вставать по команде, хватать оружие и мчаться куда-то сломя голову. Не нужно чистить сапоги, стоять навытяжку перед офицером, выполнять дурацкие приказы и распоряжения. Не верилось, что все это кончилось. Ему, за два года армейской службы не побывавшему в отпуске казалось, что он в нем и находится. Что минует 10 дней, и нужно будет собирать вещи, и отправляться в обратный путь, на границу, тянуть армейскую лямку. Прошло много дней, прежде чем пришло понимание, что все кончено, и долг государству, неведомо, когда возникший, уплачен сполна.


Потом он устроился на работу в пожарную охрану, и жизнь пошла своим чередом. Он втянулся в ее не слишком обременительный ритм. Сутки на работе, трое дома. Вот только в доме ему не сиделось. Он постоянно бродил по лесу, с ружьем, не столько ради добычи, сколько ради общения с природой, что отвлекала от мрачных мыслей. Но и от добычи он не отказывался, если она не была слишком обременительной. Главным достоинством дичины, были ее размеры. Чем меньше и компактнее, тем лучше. Ни к чему Лешке, ни лоси, ни кабаны, ни медведи. Встречи с ними он не боялся, но и не искал. К чему ему такая гора мяса? Съесть ее он не в состоянии даже при самом активном участии пушистого разбойника, кота Тишки. Им вдвоем не совладать и с малой частью туши, прежде чем она испортится, или приестся до невозможности. Выбрасывать мясо Лешка был не приучен с детства, торговать не умел, да и не было в том нужды. Денег у него было предостаточно, и лишняя сотня, ничего не решала. Пускай охотятся на крупную дичину сельские мужики. У них семьи, дети, и лишний кусок мяса, никогда не помешает.


Лешка довольствовался малым. Глухарь, тетерев, куропатка, в крайнем случае, заяц, вот и вся дичь, которой следовало опасаться с ним встречи. Охотник он был отменный, дичь, попавшая ему на глаза, и раньше почти не имела шансов на спасение, теперь, когда он вооружился по последнему слову охотничьего искусства, не имела их вообще. Даже некрупной дичи, ему было многовато одному, и он нередко дарил птицу, или зайца старикам-соседям, присматривавшим за домом во время армейской отлучки. Для него мелочь, для них праздник. Одиноким старикам, чьи дети давно разъехались по необъятным российским просторам и навещали стариков исключительно письмом, или открыткой, внимание молодого соседа было дорого. Он им был, как внук и нет ничего удивительного в том, что внук иногда подбрасывает старикам лесного зверя, и птицу, чтобы разнообразить обеденный рацион.


Соседскому деду праздник вдвойне. По такому случаю можно поставить на стол и бутылку самогона, для лучшей усвояемости дичины. И старуха в этом случае не прочь пропустить стопочку. И длится у стариков веселье пару дней, скрашивая однообразие стариковского существования, наполненное рутинными делами и обязанностями.


Пристрастился и Лешка, для аппетита и лучшей усвояемости дичины, потреблять ее со спиртным. Надо признаться, с водкой процесс поглощения дичины, продвигался гораздо быстрее. Чекушки, как раз хватало, чтобы и наесться, и завалиться спать. Наутро он вставал со свежей головой, полный сил и планов на будущее. И не было у него помятой и похмельной рожи, что привык наблюдать у сельских мужиков, особенно в понедельник утром. Видел он, как маются с похмелья мужики, с какими кислыми рожами таскаются весь день и все валится у них из рук. Работа не клеится, пока кто-нибудь, помоложе и пошустрее, не сгоняет за самогоном. По возвращении гонца, похмельные мужики, с соблюдением мер предосторожности, чтобы не застукал мастер, или бригадир, уединяются в укромном месте. Если осторожно подобраться к их укрытию, и прислушаться, можно было услышать слабый звон бутылок, да приглушенное бормотание страждущей братии.


Десять минут спустя, они выбирались из укрытия. Перемены, происшедшие с ними настолько разительны, что трудно усомниться в целительной силе самогона. Они уже ничем не напоминали медлительных и сумрачных типов с кислыми рожами, что были сутра. Их рожи раскраснелись, на губах заиграла улыбка, работа закипела. Чем ближе к окончанию смены, тем большую активность развивали мужики. А по окончании ее, шумной гурьбой, направлялись к дому торговки горячительным зельем, чтобы, скинувшись, продолжить оздоровление подорванного вчерашней пьянкой, организма.


Как правило, процесс оздоровления затягивался и зависел от наличия в карманах болезных денежных знаков. Если их было не много, то и лечебный процесс был недолог. Но ежели действо происходило после получки, затянуться он мог до утра. Там бы все и остались, уснувши мертвецким сном. Но такого никогда не было на Лешкиной памяти, и не могло быть в принципе. Слишком хорошо знали сельские бабы график выдачи заработной платы в колхозе. Наученные горьким опытом бабенки, дежурили у правления, дабы перехватить непутевых мужей, уличенных в злоупотреблениях горячительным зельем, не дать им возможности загулять. Отловленных мужиков уводили под белы руки домой, обламывая им весь настрой.


Лишь редким единицам, самым пронырливым, удавалось обмануть дежурившее у входа бабье и незаметно улизнуть. Удавалось незамечено пробраться к дому самогонщицы и в течение некоторого времени, безнаказанно принимать на грудь, посмеиваясь над дурами бабами, которых они так ловко провели. Потешаясь над менее везучими дружками, отконвоированными домой, которым, по крайней мере, сегодня, не суждено утолить терзающую нутро, жажду.


Но бабы хоть и дуры, но не до такой степени, чтобы позволить мужикам нажраться до беспамятства и отключиться где-нибудь под забором, с деньгами в кармане. Бабы не хуже мужиков знали все злачные места, куда могут забрести их благоверные. И они их находили, рано или поздно. И тогда праздник на мужицкой улице заканчивался, под крики разбушевавшегося бабья, тем более громкие, чем менее крепко держался на ногах благоверный. Сопровождаемые тычками и подзатыльниками, под аккомпанемент непрекращающейся ни на миг брани супружницы, они доставлялись домой для отсыпу.


А на следующий день мужики вновь спешили на работу и снова на их лицах красноречиво отражались испытываемые ими муки, душевные и физические. И только заначенные от жены рубли, грели душу, напоминая о том, что не все так плохо в этом мире. И снова следовал опохмел, и очередной перебор после работы. И так изо дня в день, из года в год.


Возможно именно из-за беспробудного пьянства процветающего в колхозе, которого Лешка насмотрелся с детства, он и не пошел туда работать. Не захотел спиваться, становиться алкоголиком, подстать большинству сельских мужиков, не имевших иных развлечений, кроме охоты и пьянства. И отчасти из-за того, что не хотел всю жизнь горбатиться на мифического дядю, под названием советский народ. И получать за труд копейки. Пусть эти копейки весомее тех, что он имел, работая пожарным, но все равно, мелочь. В пожарной части, у него было полно времени для личной жизни. Его вполне устраивала жизнь, которую он вел. И в плане денег, ничего не нужно было менять. Благодаря стараниям деда, для него эта проблема была решена если и не на всю жизнь, то на большую ее часть.


В пожарной части, где нес службу Халявин, зарабатывая трудовой стаж, контингент подобрался соответствующий. Любили пожарные свободную жизнь и ничего не хотели менять. Устраивал их и график, и зарплата. Даже если бы и отменили оную, они все равно бы продолжали ходить сюда, работая за интерес, и запись в трудовой книжке. Статью тунеядство никто не отменял и для тех, кто не хотел трудиться, такие организации, были спасением. Хотя, если исходить из этого, из нежелания гробиться на работе, то можно было предположить, что работают там исключительно алкоголики и лентяи. На самом деле, все было совсем не так. Сказать, что все они убежденные трезвенники и сторонники здорового образа жизни, было нельзя. Все выпивали, в том числе и Лешка. Но пили в разумных пределах, не до беспамятства и потери ориентации в пространстве. Ни один из них, не был замечен валяющимся в алкогольной отключке под забором. Никто и никогда, не бродил по селу словно зомби, с не видящими глазами, на автопилоте. И на работе Лешка не видел кислых рож сослуживцев, мающихся с похмелья.


Халявин не болел с похмелья, хотя каждый выходной поглощал по чекушке горячительного зелья. То ли причиной тому молодой и крепкий организм, то ли отменное здоровье, доставшееся в наследство от предков. Но поутру, он чувствовал себя свежим, полным сил, не испытывая и тени негативных эмоций, что отчетливо проступали по утрам на лицах сельских мужиков. Не было у него необходимости похмеляться, поправлять подорванное здоровье. Со здоровьем у него был полный порядок, а похмелиться, если бы возникла такая нужда, у него всегда было. Он брал в магазине ни одну чекушку, а сразу ящик, чтобы не бегать каждый день в магазин за такой малостью, привлекая излишнее внимание.


Вниманием сельчан, особенно слабой половины, состоящей из юных девчат, молодых женщин, не старых еще вдовушек и разведенок, он и так был не обделен. Многие, независимо от возраста и наличия, держащихся за подол сопливых ребятишек, имели в отношении него, определенные планы. По всем параметрам Халявин был первым на деревне женихом. Свободный, не высказывающий никому, особого расположения. Со всеми особями противоположного пола одинаково сдержан, приветлив и любезен, а значит, у всех были одинаковые шансы покорить его. Растопить застывшее сердце молодого мужчины, привязать к себе. Ну а то, что обществу женщин он предпочитает одинокое блуждание по лесу, мало кого волновало. Все это временно. В конце концов, человеку, даже нелюдимому когда-нибудь наскучит уединение, и мужское естество возьмет свое. И тогда он обязательно угодит в умело расставленные любовные сети.


Все дело во времени. Сельские бабы терпеливы и умеют добиваться своего. Тем, кому прискучит ожидание, никто не мешает переключиться на другой, более доступный объект. Только где его взять? Пришедшие из армии парни уже давно заняты, их пассии и на пушечный выстрел не подпустят к любимому соперницу. Даже если они были лучшими подругами, и всегда делились сокровенными девичьими тайнами. Дружба остается в прошлом в ситуации, когда одна подруга обзаводится женихом, а другая нет. Ведь ни для кого не секрет, что наибольшее количество измен, случается со стороны лучших подруг, что, пользуясь положением, имеют возможность чаще других, встречаться с чужим женихом. Нередко подобное времяпрепровождение заканчивается триумфом для одной из подруг, и жизненным крахом для другой. Особенно, если подруга окажется сговорчивее и податливее. А поэтому, когда на примете оказывается потенциальный кандидат в мужья, подруги по боку, пока и они не обзаведется воздыхателями. Только в этом случае, возможно сближение. Только тогда лучшие подруги могут стать прежними, и вновь делиться секретами и сплетнями. При такой дружбе, появляется дополнительный шанс устроить личную жизнь. Если не повезет с собственным избранником, можно охмурить приятеля подруги и плевать, что многолетней дружбе придет конец.


Положение замужней женщины в обществе заметно отличается в лучшую сторону, от незамужней. Общественное мнение всегда в пользу первых, даже если муж дерьмо и алкоголик. Главное, чтобы в паспорте красовалась заветная печать, дающая уважение и почет в обществе. Незамужним, гораздо труднее добиться чего-нибудь в жизни и с каждым прожитым годом, их положение только ухудшается. Все меньше шансов, что-либо изменить. Нужно постоянно работать, чтобы прокормится и одеться, и нет времени на то, чтобы устроить личную жизнь.


И только в молодости, когда все впереди, и морщины, и цепляющиеся за подол сопливые карапузы, можно изменить жизнь к лучшему. Не так много лет отведено бабской породе, чтобы цвести ярким цветом, а затем наступает медленное угасание. На лице появляются первые морщины, на талии жировые складки, упругая задница начинает терять очертания, превращаясь в нечто большое и бесформенное. И пока это время не настало, нужно искать. И по возможности отхватить что-нибудь получше, помоложе и посвежее. Если с самым лучшим не повезло, брать то, что имеется, иначе вообще ничего не останется, кроме алкоголиков и бездельников, от которых никакого проку ни в хозяйстве, ни в постели. Только печать в паспорте. С грузом отрицательного, что тянется за такими вечными женихами, долгожданный штамп покажется купленным слишком дорогой ценой. Сотню раз подумаешь, стоит ли за штамп в паспорте взваливать на плечи такую, подчас непосильную ношу. Не лучше ли подождать и поискать еще. Быть может судьба еще повернется к ищущей лицом и ей наконец-то удастся найти свое счастье. Не слишком старое, в меру пьющее, помогающее по хозяйству, и иногда посещающее супружескую постель.


В Шишигино девчат и баб всегда было больше, чем парней и мужиков, поэтому в холостяках никто долго не задерживался, за исключением горьких пьяниц, и калек, которых и в армию не взяли по болезни, или увечью, врожденному, либо приобретенному. Лешкины приятели, пришедшие из армии, быстро были расхватаны и окольцованы, переведены из разряда вольных птиц, в принадлежность домашнего хозяйства.


Лишь Халявин оставался свободным, хотя чувствовал, что любовные сети, расставленные вокруг, вот-вот накроют и его с головой. Он мужчина молодой и женские прелести, не могли не волновать кровь, а приветливые улыбки и ласковые слова грели душу. Он прекрасно понимал, что окончание его холостяцкой жизни не за горами. С каждым днем становилось все труднее обходиться без женского общества, к тому же готовка, стирка, уборка, все эти исконно женские дела, его вконец достали. Надоело в одиночестве ложиться в постель и смотреть яркие, эротические сны, после которых приходится менять трусы, дабы уничтожить следы нашедшей выход, невостребованной мужской энергии. Надоело слышать в огромном и пустом доме исключительно свой голос, да еще голос кота Тишки, когда тот соизволит почтить его своим присутствием, громогласно требуя угощения. Попробуй не выставить его наглому, здоровому, матерому котяре, обидится насмерть, уйдет искать кормежку в другом месте, и тогда он будет лишен общества даже этого, не слишком разговорчивого и общительного существа.


Тишина действовала на Лешку угнетающе, досаждая больше прочих неудобств, связанных с одиноким существованием. И хотя с детства отдавал предпочтение одиночеству, нежели шумным кампаниям, он никогда не был один. С ним были друзья, семья. Сейчас он остался совершенно один, и нет у него другой семьи кроме кота Тишки, иной компании, кроме себя любимого. Друзья женились, обзавелись семьями, на подходе и их ребятня, а некоторые уже имели детей, женившись на разведенках. До Лешки им теперь дела нет. В семейной жизни хватает хлопот, которых нет в холостяцкой жизни, но которые обязательно появляются, вместе с женщиной в доме. Да и сама причина этих трудностей, в оба глаза караулит муженька, чтобы не вернулся он к прошлой жизни, не сравнил ее с настоящей, и не попытался что-либо изменить.


Халявин был готов сдаться окружающему его со всех сторон, ласковому нажиму. Вот только доделает кое-какие дела, на которые в семейной жизни не будет времени и тогда обязательно осмотрится по сторонам и сделает выбор, обнадежит одну-единственную, чтобы остальные не испытывали никаких иллюзий. Кое-кто ему приглянулся, и среди них были не только молодые девчонки, но и женщины постарше, с детьми, которые также горели желанием осчастливить своим присутствием его одинокую жизнь, наполнить шумом молчаливый дом. Он обязательно сделает выбор в пользу одной из них, в самое ближайшее время, вот только решит одно дело, не дающее ему покоя многие годы. Его он обдумывал каждый вечер, ужиная с неизменной чекушкой на столе, которая помогала лучше думать.


3.21. На штурм аномалии!


Еще несколько лет назад, когда стали гулять по Шишигино истории о призраке его отца, якобы поселившемся в мерцающем мареве, он поклялся разобраться со слухами. Но поглощенный хлопотами, связанными с похоронами деда с бабкой, а затем положенными по русской традиции поминками, на девять дней, сорок, полгода, он не смог разобраться с проклятой аномалией. Затем его забрали в армию, и разборки вновь пришлось отложить на целых два года. Но теперь ему ничто не мешает выполнить данное себе обещание. Нужно только набраться смелости, чтобы сделать шаг, который перенесет его за запретную черту. И нужно решаться быстрее, пока он не обременен семейными узами, и советчицей по всем жизненным делам. Ни одна женщина, не отпустит своего мужика за запретную черту, если он не конченый алкаш и не домашний тиран, которому только там и место.


Нужно решаться немедленно, пока его защита от женских чар, давшая изрядную трещину, не рухнула, погребя его мечту, под руинами несбыточных надежд. И поэтому непременной гостьей на ужине стала чекушка, придающая уверенности в том, что завтра он непременно решится и воплотит задуманное в жизнь. Приходило завтра и он, прихватив карабин, уходил в лес, и бродил там до позднего вечера. Иногда, набравшись решимости, приближался почти вплотную к мерцающему серебристыми сполохами мареву. Но большее его решимости не хватало, и тот самый, последний шаг, так и оставался несделанным. Вечером он возвращался домой, подстрелив по дороге птицу, или зайца, чтобы хоть как-то в собственных глазах оправдать долгое отсутствие, побаловать свежатиной с нетерпением ожидающего его возвращения с охоты хищника, кота Тишку.


Затем разделывал и готовил принесенную с охоты дичь, не прекращая корить себя за трусость и проявленную нерешительность. Он снова был всего в одном шаге от черты, которую поклялся пересечь, чтобы разобраться с тайной аномалии, но этого шага не сделал. Поглощая прекрасно приготовленную дичь, он продолжал терзаться чувством вины. Лишь после того, как пустела стоящая на столе чекушка, он переставал терзать себя. В нем росла уверенность, что завтра он точно со всем разберется. Лишь в самом потаенном уголке мозга, противным писком вещал ехидный голосок, что ничегошеньки завтра не случится, все будет, как и прежде, и он вновь облажается. И не унять, не урезонить противный голосок, тем более что он прав. Уже не раз Лешка, будучи уверен в завтрашнем дне, когда доходило до дела, позорно отступал.


Нужен импульс, толчок извне, чтобы сделать такой невозможный в жизни шаг. И однажды его осенило. Этот самый импульс есть в доме, нужно только протянуть руку и взять его с полки. А можно взять сразу и несколько штук, благо в буфете их оставалось изрядное количество. Чекушка, — вот в чем решение проблемы. Сколько ненужных, навязчивых и тревожных мыслей отметается прочь, стоит замахнуть за ужином стакан водки. Затем он ложится спать, а с пробуждением страхи и навязчивые мысли возвращаются, терзают душу, не давая возможности решиться. Не привык Лешка похмеляться, не имел привычки напиваться с утра пораньше.


Однажды он решился. Наскоро сделав все необходимые по дому дела, позавтракал перед походом в лес. Но эта трапеза отличалась от всех предыдущих. Коренное различие состояло не в наличии на столе необычных, экзотических блюд, а в том, что сопровождает пищу на пути в желудок. На столе появилось то, чего раньше там никогда не было в столь ранний час. Чекушка, которую он выпил с утра пораньше, для придания необходимого настроя. И настрой действительно появился. Преисполненный решимости довести задуманное до логического завершения, прихватив карабин, которому возможно суждено сыграть главную, если не решающую роль в разборках с клубящимся в аномалии маревом, отправился в путь. А чтобы соответствующий настрой не улетучился бесследно, за время пути к границам аномалии, Лешка предусмотрительно прихватил с собой еще две чекушки водки. Никогда ранее он не употреблял более одной штуки за день, но сегодня намеревался приговорить сразу три, хотя и подозревал, что они могут подействовать не менее оглушительно, чем сама аномалия.


И хотя за время движения, принятая поутру порция спиртного порядком выветрилась из мозгов, и в голову начали просачиваться пораженческие мысли, Лешка не торопился раскупоривать вторую чекушку. Нужно потерпеть. Пока он не окажется по ту сторону предательского болота, употреблять спиртного, не следовало. При пересечении болота необходим трезвый ум. Излишняя смелость и пренебрежительность из-за ударившего в голову хмеля, может сыграть дурную шутку. Позабыв об элементарной осторожности, он мог ненароком раскрыть вековую тайну, тщательно хранимую представителями рода Халявиных. Выдать хранимый в семье секрет пересечения болотистой топи по тайной тропе, в места богатые дичью. Лешке секретная тропа по большому счету и не очень-то была нужна, просто дело принципа. Лешке, с его скромными запросами, вообще не было необходимости пересекать болото. То, что он приносил домой в качестве трофея, можно добыть, и, не удаляясь далеко от деревни. И зайца, и птицу, можно подстрелить едва ли не за околицей села.


Он в доме один, если не считать кота Тишку, который помогал ему справляться с добычей, приносимой из леса. Большинству охотников, обремененных семьями и многочисленными отпрысками, такая тропа нужна позарез. Ведь они кормились из леса, что являлось для них существенным подспорьем к домашнему хозяйству. Конечно, у всех дома было полно живности, но она стоит денег и забот, а принесенная из леса добыча почти дармовая, и вкус ее совершенно другой, более приятный. Вот только не зная прохода через болото, добыть крупного зверя почти невозможно. Зверье с наступлением лета перебиралось за спасительную болотную топь в глушь леса, где могло чувствовать себя в относительной безопасности. На этой стороне, осталась разная мелюзга типа зайцев, охотящихся на них лисиц, да разного рода пернатые, свободно перелетающие с одной стороны болота на другую.


Но зайцем, или куропаткой, накормить семью вдоволь невозможно. Суп из птицы, или пирог с зайчатиной, большой семье на один раз. С лисы же летом вообще никакого проку, не стоит она потраченного патрона. Лисье мясо не годится в пищу, летом она линяет и ходит вся облезлая, и шкура ее ни на что не годится. Летом хищные рыжие бестии могли чувствовать себя более-менее спокойно, и даже встреча нос к носу с охотником, не сулила лесной плутовке особенных проблем. Конечно, если в роли охотника не оказывался какой-нибудь молодой балбес, только-только взявший оружие в руки. Такой горе-охотник из-за неуемного азарта легко мог завалить не только облезлую лису, но и драную ворону. Такому охотнику лишь бы пострелять во что-нибудь движущееся, летящее или крадущееся. И пусть результат такой охоты нулевой, зато обеспечит заряд положительных эмоций на много дней вперед, до очередной вылазки в лес.


Охотники со стажем, предпочитали не шуметь в лесу напрасно, не палить почем зря, приберегая заряды для достойной дичи. И только в крайнем случае, за неимением иных трофеев, снизойти до зайца, или куропатки. С такими запросами, очень бы пригодилась заветная тропа Халявиных на другую сторону болота, в край непуганого зверя. Ведь сколько бы не мечтали они о лосе, кабане, мечты таковыми и оставались. Не было крупного зверя по эту сторону болота, не жаждали они близкого знакомства с человеком. И если на дворе стоит лето, солидного зверя охотнику не видать, как своих ушей.


Конечно, существовала и летом возможность завалить крупного зверя, но для этого должен быть соблюден ряд условий. Во-первых, нужно обойти болото, сделать крюк в несколько десятков километров, который не всякому под силу, с учетом того, что и по ту сторону болота придется изрядно побродить в поисках искомого зверя. И еще не факт, что, преодолев такое расстояние и оказавшись в краю непуганого зверя, можно разжиться желанным трофеем, ради которого и предпринят столь затяжной переход. Зверь не сидит и не ждет, когда придет охотник за знатным трофеем. Тем более что они уже имели дело с человеком, и знали, как он выглядит, и что от него можно ожидать. Ведь хоть отделявшее их от Шишигино болото и считалось непроходимым для человека, и для зверя, на деле все обстояло не совсем так. Существовали тайные тропы с одной стороны болота на другую, владели которыми единицы. И хранился секрет, как сокровенная тайна, передаваясь от отца к сыну с наказом, никогда, и не при каких обстоятельствах не выдавать нахождение тропы чужакам. И хотя счастливых обладателей старинной тайны было ничтожно мало в общей людской массе, но они были, и время от времени перебирались на другую сторону болота, тревожа обитающее там зверье.


Человеку, не владеющему заветной тропой, оставалось одно, делать здоровенный крюк вокруг болота, причем без гарантированной добычи. Каким бы человек не был опытным и выносливым охотником, управиться с походом за два выходных дня, было физически невозможно. Одно дело 50 километров по дороге, и совсем другое в лесу, с буреломами и рытвинами, где путь удлиняется из-за естественных препятствий и неудобств, как минимум вдвое, волоча на себе все необходимое для многодневного перехода. Еще нужно найти напарника, горящего желанием поохотиться по крупному, готового ради этого на трудный поход.


Найти напарника не так-то просто. У одного дома дела, которые нельзя забросить ради охоты, у другого жена-мегера, которая ни за что не отпустит мужика куда-то с ночевкой, да еще и на несколько дней. Знает она эти походы. Припрется ненаглядный дня через 3-4, заросший щетиной, пропахший костром, грязный и вонючий, с пустыми руками, и начнет рассказывать байки о том, какого огромного зверя чуть-чуть не завалил. Вот это чуть-чуть и является первейшей отговоркой всех этих охотничков, которым только и надо, что удрать на несколько дней из дома, проболтаться неведомо где, и с кем. Будет соловьем заливаться о том, как устал, сколько километров отмахал сквозь непролазный лесной бурелом, с одной целью, осчастливить семейство богатой добычей. А у самого при этом рожа довольная, глазки так и бегают по сторонам. С чего так радоваться, непонятно. Неужели многодневные мытарства в лесу, для него лучше, чем компания любимой женщины, домашний уют. Быть может этот заросший колючей щетиной охотничек брешет, как сивый мерин, и при этом еще смотрит ей в глаза и нахально скалится. И не был он на самом деле ни на какой охоте, и если и заходил в лес, то только по нужде, а сам навострил лыжи в соседнюю деревню к зазнобушке, с которой проворковал эти дни, предаваясь сладостным любовным утехам. А теперь преданно заглядывая в глаза нагло брешет, рассказывая небылицы так красочно и правдоподобно, что наверное и сам начинает верить рассказу.


Она не такая конченая дура, чтобы верить этим россказням. Свежи в ее памяти рассказы одной из сельских кумушек, что, поехав по какой-то надобности в соседнее село, застукала благоверного в компании с какой-то молодухой. Он тоже отправился на несколько дней в лес, горя желанием осчастливить семью добычей. «Добытчик» был застукан женушкой прямо на месте «охоты», вот только охотился он не на красного зверя, а на молодую и симпатичную селянку, отдыхая в объятиях от опостылевшей супруги.


Крику и визгу было при той памятной встрече столько, что словами и не передать. Гвалт стоял такой, что слышно было за сотни метров от места разразившегося конфликта. Подуй в сторону Шишигино ветер, визг шумной ссоры, был бы слышен и там. Бабы ринулись выяснять отношения друг с другом, вцепились в волосы соперницы, не забывая время от времени царапать ненавистную рожу. Визг стоял такой, что сбежалась вся деревня, поглазеть на битву двух взбешенных фурий. Мужик, из-за которого собственно и разгорелось побоище, поначалу попытался их разнять, но из этого ничего не вышло. Лишь схлопотал пару раз по морде, да лишился клока волос. Благоразумно оставив дальнейшие попытки вмешиваться, он, с интересом наблюдая за происходящим с безопасного расстояния.


Силы соперниц были примерно равны, и вскоре яростная драка стихла. Растрепанные, с исцарапанными лицами дамочки, принялись выяснять отношения на словах, ни на миг, не снижая убийственных децибелов. Настолько громких, что подробное содержание их задушевной беседы, узнало все село. После того, как закончилось обсуждение личности соперницы, ее родных и близких до седьмого колена, они переключились на то, что объединяло их. На причину раздора. Причиной и был тот самый любовник, застуканный законной супругой на месте преступления. Самое поганое в том, что его молодая избранница, знать не знала о том, что он женат. Ей он пел, укладывая в постель, грустную песню вдовца. Что жена его умерла и он свободен. Отведет положенные по славянским традициям поминальные церемонии и женится на ней. От этих слов молодая селянка таяла и шире раздвигала ноги, горячее обнимала и ласкала любимого, мысленно видя себя замужней женщиной.


И вот такой поворот! Мертвая жена оказалась живее всех живых и набросилась на нее с такой злобой, словно намеревалась перевести ее в разряд мертвых. Ей оставалось, лишь отчаянно сопротивляться, чтобы отправить мертвяка обратно туда, откуда он явился. Но уж слишком горячим был оживший мертвец, слишком язвителен его язычок, а глаза метали такие ослепительные молнии, что в ее живости сомневаться не приходилось.


А затем, мертвая жена и не состоявшаяся жена молодая, переключились на объект раздора, с твердым намерением разобраться с ним. Но мужик не стал дожидаться неминуемой развязки, которая его чрезвычайно страшила. Под улюлюканье собравшихся на месте свары зевак, он споро припустил бегом, спасая шкуру, которую могли изрядно подпортить острые бабьи коготки, превратить в труху, если когтистых рук, окажется сразу две пары. И он бежал прочь, не обращая внимание на смех и язвительные насмешки несущиеся вослед, не слыша воплей взбешенных его побегом женщин, приказывающих трусу вернуться.


Так и примчался он в тот памятный день в село, не сделав по дороге ни одной остановки. Промчался через все село к себе во двор и заперся в одном из сараев, в котором и просидел несколько дней, не смея носу казать наружу, сквозь щели сарая наблюдая за марширующей перед дверью супругой с ружьем на плече, и серьезными намерениями во взоре.


Позорно покинув село, где его едва не разорвали на части взбешенные бабы, он кинулся домой, ища спасения. У него и в мыслях не было вернуться к любовнице, которой вешал лапшу на уши, несколько месяцев кряду. Вернуться, когда его обман раскрыт, значит подписать себе приговор. Женщина, жившая надеждой на замужество, никогда не простит ему обмана и публичного позорища, когда во всеуслышание, обман раскрылся, выставив ее полной дурой. Последствия от разборки с молодой любовницей будут гораздо печальнее, нежели с супругой, которая через несколько дней остынет, и простит подлеца. Плевать на ружье и охотничью амуницию оставшуюся в доме любовницы. Не стоят они здоровья, которого можно лишиться, пытаясь их вернуть. Обманувшаяся в самых сокровенных ожиданиях, используемая бесцеремонным образом, просто так она его не отпустит, не убьет, но покалечит точно.


Руководствуясь подобными размышлениями, он мысленно простился с ружьем, прослужившим ему верой и правдой много лет. Оно было дорого ему, но здоровье было дороже. И тем сильнее он удивился, завидев супругу, с ружьем на плече. Поквитаться с ним, она так и не смогла. Он предпринял все возможные меры защиты, чтобы взбешенная супруга, жаждущая поквитаться с похоронившим ее похотливым кобелем, до него не добралась. Она до него не добралась, хотя пару часов, активно пыталась это сделать. И даже разок пальнула из ружья в дверь сарая, продемонстрировав благоверному, что намерения у нее серьезные, как и предстоящий разговор.


Затем был ее гневный монолог, прерываемый редкими, испуганными репликами из-за стен сарая. Звучание монолога было отменным, вскоре вся деревня, в мельчайших подробностях знала все и про этого мерзавца, и про его родственников до седьмого колена, и о том, в чем эта сволочь виновата. Сволочь просидела в сарае еще несколько дней, прежде чем отважилась выбраться наружу, когда гнев супруги несколько поостыл.


После того, как он позорно бежал из села, в котором провел столько незабываемых ночей в постели разбитной молодки, сражение между бабами закончилось, и наступил процесс примирения. Жена и любовница, чуть ли не в обнимку, отправились в дом к последней, где и просидели до вечера за бутылью самогона, проклиная проклятого бабника, ставшего причиной сегодняшнего позорища. Прощались они лучшими подругами, совершенно позабыв о том, что несколько часов назад, едва не выцарапали друг другу глаза. За время совместного застолья они жаловались на горькую бабью долю, делились друг с другом самым сокровенным.


Обманутая супруга доподлинно знала, что и какими словами говорил о ней подлый изменщик. Саму измену, она бы простила, пилила бы при случае, в подходящей ситуации пустила бы слезу, чтобы он чувствовал себя виноватым до конца дней своих, сидел дома, и никуда не рыпался. Попал бы под каблук окончательно и не выбрался бы оттуда никогда. Измену бы она простила, но как простить то, что он называл ее покойницей, а при их нежданной встрече скорчил такую рожу, словно она действительно явилась с того света.


Это было похуже измены. С ним она за это поквитается, стоит только подлому трусу покинуть убежище, куда она не смогла проникнуть, не смотря на все свои старания. Все предусмотрел гад, понимал, что если она доберется до него, то собственными руками удавит подонка, а если не удавит, — то покалечит, оторвет кобелю блудливый инструмент. Тем более что в супружеской постели он пользуется им настолько редко, что его использование можно считать случайностью. Она отстрелит изменщику яйца ружьем, с которым он уходил на свидания в соседнюю деревню, прикрываясь охотой, и заботой о семье. Кастрировав засранца, который в ее глазах уже давно не мужик, а предмет обстановки, она продолжит перевоспитание. На всю жизнь закодирует его от охоты, расколотит в щепки об тупую башку ружейный приклад, сделав и ружье, и его хозяина — кобеля, ни на что ни годными калеками. Вот только доберется до него, улучит момент, когда он, потеряв бдительность, даст ей прошмыгнуть внутрь сарая.


Но дни шли за днями, а сарай оставался, по-прежнему неприступен. Перепуганный насмерть мужик явно вознамерился отдать богу душу, уморив себя голодом, лишь бы не встречаться с разгневанной супругой. Потихоньку переполнявшая ее злоба ушла, оставив холодную неприязнь, которой она будет убивать подлеца много месяцев кряду. Он будет ходить перед ней на задних лапках, чувствуя вину. Раз нет возможности поквитаться с самим виновником, она разберется с его другом, на пару с которым он ей изменял. Высказав перед запертой дверью сарая очередную порцию оскорблений, на глазах муженька, разнесла в щепки его любимое ружье, согнув ствол в бараний рог. Больше не походит подлец в лес за дичиной, не поныряет под юбки простушкам из соседних деревень. Отныне его жизнь, — дом и хозяйство, в котором и надлежит возиться до конца жизни без выходных и походов в лес.


Дерьма на подворье, населенным большим количеством разнообразной живности за дни его затворничества скопилось изрядно. Скотина и птица скоро начнут разгуливать по уши в дерьме, если к уборке в ближайшее время не подключатся мужские руки. Это обстоятельство послужило одной из причин того, что разгневанная супруга сменила гнев на милость, пообещав амнистировать кобеля за ударный труд по очистке скотного двора.


Она сдержала слово. И хотя общалась с испуганно косящимся на нее мужиком сухо и односложно, рук не распускала, и это обстоятельство вселяло в него уверенность в благополучное разрешение конфликта. Хотя с охотой придется проститься надолго, по причине отсутствия оружия, но зато он мог быть спокоен за яйца, отстрел которых отменялся по той же причине.


Работал мужик на совесть, на удивление соседям, не замечавшим в нем ранее особенной тяги к трудовым подвигам. За пару дней не только убрал скопившееся дерьмо, но и вычистил весь двор, наколол поленницу дров, переделал кучу разной работы, до которой раньше руки не доходили. К вечеру третьего дня, уверенный в полном прощении, позволил себе облапить супругу и в кои-то веки приласкать как женщину. Конечно, он ожидал, что будет какая-то реакция, но представить не мог, что такая бурная. Осознать в полной мере допущенную ошибку, он смог только несколько дней спустя. Когда очнулся в больнице после сильнейшего сотрясения мозга. Чем она его так саданула, он не помнил, и не имел особого желания выяснять, во избежание последствий.


Соседку тогда едва не посадили за нанесение мужу тяжких телесных повреждений. Даже завели уголовное дело, и ей грозил реальный срок. Но едва пришедший в сознание мужик узнал об уголовном деле против его супруги, тотчас, невзирая на запреты врачей, помчался в милицию, спасать жену от тюрьмы, куда она едва не загремела по его милости. Вняв мольбам, дело закрыли, а супруга за нарушение больничного режима досрочно выписали из больницы. Живут они теперь душа в душу, он дыхнуть на нее боится, опасаясь последствий, а она помыкает беднягой, как хочет. Яйца ему теперь даром не нужны, от одной мысли о сексе, у него начинает раскалываться голова. К жене с подобными глупостями он больше не пристает, а она привыкла обходиться и без этого.


Такова, вкратце, печальная история охотника, так некстати повстречавшего на охоте собственную супругу. Эта поучительная история быстро облетела все село, и каждый сделал свои выводы. Мужики одни, бабы другие. Бабенки, не уверенные в благонадежности благоверных так закрутили гайки, что про охоту те могли говорить лишь шепотом и только среди своих.


Мужикам, находящимся под каблуком супружниц, об охоте на крупного зверя оставалось только мечтать, довольствуясь зайцами и разной пернатой мелочью. И хотя такая охота многих не прельщала, но она устраивала супружниц, с которыми лучше не спорить. Баба всегда найдет тысячу способов доказать, что она права. Сходить в обход болота за крупной дичью удавалось не каждому. Подобных ходоков было немногим больше, нежели счастливчиков, владеющих тайной секретной тропы через гиблое место. Поэтому живности, обитающей по ту сторону болота, летом опасаться особенно было некого, слишком редко охотники тревожили их покой. Хотя и постреливали, время от времени, чтобы зверье не расслаблялось.


Желающим поохотиться на крупного зверя, приходилось ждать прихода зимы и морозов, которые скуют непроницаемым панцирем предательскую топь, придав ей необходимую прочность. И тогда, на другую сторону болота ломанется толпа мужиков с ружьями, жаждущих оторваться на полную катушку за бездарно проведенное лето, с надоевшими зайцами и куропатками, и прочей, мало достойной для настоящего охотника, дичью.


Зимой можно не осторожничать при пересечении болота, не оглядываться по сторонам, на предмет обнаружения возможных соглядатаев. Зимой дорога открыта всем, и во всех направлениях.


Но летом, осторожность была не лишней, а алкоголь и осмотрительность, вещи несовместимые. Поэтому Лешка держался, хотя с каждым шагом, приближающим его к заветной тропе, все сильнее хотелось выпить. Давненько он не переходил на ту сторону, всякий раз что-то мешало. То он замечал крадущийся силуэт соглядатая, приметившего его в лесу и желающего узнать тайну заветной тропы. То подвернется заяц, или птица, — добыча, на которую он охотился последнее время. Но сегодня был особенный день и ничто не должно помешать ему, осуществить задуманное.


Подойдя вплотную к секретной переправе через гиблое болото, Халявин на минуту замешкался, осторожно оглядываясь по сторонам, в поисках возможного соглядатая. Но все был спокойно. Следить за ним сегодня, никто не собирался, словно осознавая грандиозность его планов, и решимость их осуществить. Напрасно петлял он по лесу запутывая следы, незваных попутчиков так и не обнаружилось, словно они на сегодня взяли выходной, не смея мешать в столь серьезном деле. В лесу было тихо и пустынно, никто не жаждал покуситься на семейную тайну Халявиных. И даже вездесущие зайцы и глупые куропатки, не являлись его взору, словно и они прониклись всеобщим настроем и не желали мешать. А он все стоял и ждал на границе заветной тропы, в тайне на что-то надеясь. Но вокруг было тихо, никто не собирался покушаться на его тайну, и не торопился стать охотничьим трофеем.


Лишь осознав бессмысленность дальнейшего стояния на кромке болота, и не найдя причин могущих помешать сделать первый шаг, он решился, и шагнул на неразличимую глазу тропу, змеящуюся средь гиблых болотных трясин. Последующие полчаса у него не было времени и возможности о чем-либо думать вообще. Все его внимание целиком было поглощено еле заметным приметам, по которым он опознавал дорогу на ту сторону топи. Он не мог и на миг отвлечься от созерцания тропы. Малейшая промашка могла стоить жизни. Шаг влево, шаг вправо от незаметной для непосвященного тропы, мог стать последним. Гиблое место не прощало ошибок и небрежности, свидетелями чему покоящиеся в ее глубинах трупы людей, пренебрегших законами болота и жестоко поплатившихся. Только оказавшись на другой стороне, можно будет отключиться от постоянного разглядывания земной тверди под ногами, которая в случае ошибки, может таковой и не оказаться.


На полчаса Халявин забыл обо всем. И о нестерпимом желании выпить, и о причине, загнавшей его в болото. Шаг за шагом он продвигался вглубь болота, все ближе к противоположному берегу, в нескольких километрах от которого располагалась проклятая аномалия, значившаяся конечным пунктом назначения похода. И обитающее по ту сторону болота лесное зверье, сегодня может быть спокойно, человек, столь редкий летом гость в здешних краях, не станет охотиться. Человеку не до охоты. Едва оказавшись за пределами гиблого места, он повалился в траву, застыв без движения на несколько, бесконечно-долгих минут.


А затем человек устроил банкет. Прямо у кромки болота. Из сумки извлек бутерброды с колбасой и небольшую стеклянную емкость с прозрачной влагой внутри. Затем из сумки появился и пластмассовый стаканчик, в который полилась прозрачная жидкость из чекушки, распространяя по лесу специфический запах доселе в здешних краях неведомый и достаточно резкий. Зверье, притаившееся неподалеку, чутко уловило неожиданный запах, принюхалось, определяя его природу. Но определить его происхождение зверье не смогло, за неимением в лесу аналогов подобному аромату. Одно доподлинно выяснило зверье, — запах неприятен обонянию, и неразрывно связан с человеком, забредшим к ним через болото. Человек опасен и все, что связано с человеком, тоже опасно. А поэтому новый запах появившийся в лесу, был на подсознательном уровне занесен в коллекцию опасных запахов, от которых желательно держаться подальше. От появления запаха до принятия зверьем решения ушло не более минуты. К тому времени, как Лешка доедал бутерброд, закусывая им первую рюмку спиртного, лес вокруг опустел. Дичь из мест, докуда доносился сивушный перегар, переместилась на несколько сот метров в сторону, откуда их тонкое обоняние, не могло уловить водочного зловония.


Тем временем Лешка, даже не подозревая о происходящих вблизи перемещениях, допил остатки спиртного, зажевывая очередным бутербродом. Покончив с водкой, Халявин отдался во власть нахлынувшим чувствам. Страх, сомнение, неуверенность, слетели с него словно шелуха. На смену трусливым мыслишкам пришла уверенность, решимость довести задуманное до конца. Спустя еще минуту, он окончательно окреп в решимости осуществить задуманное, удивляясь, как он мог быть таким нерешительным и малодушным.


Он резко вскочил на ноги, быстрее, чем следовало. Его заштормило, зашатало из стороны в сторону, земля предательски попыталась выскользнуть из-под ног. И ему стоило определенных усилий сохранить равновесие и не оказаться поверженным оземь. С минуту он простоял без движения, прислушиваясь к внутренним ощущениям, привыкая к миру, что стал ярче и красочнее, неизмеримо добрее, чем прежде. Он был готов обнять и расцеловать любого, кто встретится на пути, поделиться всем, что у него есть. Отдать любезному другу последнюю чекушку водки, шикарный карабин, и даже указать заветную тропу на другую сторону болота. Он отдаст гостю все, покажет ему тропу, хотя остатками рассудка Лешка понимал, что сейчас он вряд ли бы рискнул соваться на тропу. Тропа не терпит приблизительности, при ее пересечении нужна предельная точность и собранность, а в его нынешнем состоянии, отдельные детали сливались в единое целое, и это могло сыграть с ним скверную шутку. Он бы и сам сгинул в болоте, и утащил на тот свет любителя чужих секретов, ежели тот рискнул бы довериться нетвердо стоящему на ногах проводнику.


Но поблизости не оказалось никого, кому Халявин мог излить внезапно проснувшуюся любовь к человечеству. Да и порыв любви исчез, так же внезапно, как и появился, стоило Лешке перевести дух и сконцентрироваться. Обозначив себя в пространстве, он определил ориентир, по направлению к которому стоило двигаться, и спустя минуту довольно бодро вышагивал в обозначенном направлении, приближаясь к запретной аномалии.


Чуть больше часа пути по краю непуганого зверя, и он узрел колышущееся марево, внутрь которого намеревался шагнуть. Всего какая-то сотня метров отделяла его от зловещей аномалии, чей многовековой покой он был полон решимости нарушить. Но с каждым шагом, приближающим к цели, приведший его сюда пыл, угасал. Алкогольный дурман потихоньку испарялся, а вместе с ним и решимость. Когда Лешка, превозмогая противную дрожь в коленях, оказался в паре метров от мерцающего марева, он был трезв, как стеклышко. Алкоголь, приведший его сюда, испарился бесследно.


Лешка очень сильно сомневался, что у него хватит духу пересечь запретную черту в трезвом уме. Хорошо, что он предусмотрел подобное развитие событий. Третья чекушка водки ожидала своего часа на пару с единственным уцелевшим после привала бутербродом. Он приговорил их в метре от мерцающего марева, белесого тумана, стреляющего по сторонам сполохами серебристых искр. Посидел минуту неподвижно, чувствуя, как накатывается теплая волна, придавая уверенности и сил. Он больше не страшился ни марева, ни того, что может скрываться в нем. Он был готов к встрече хоть с чертом, и даже поотшибать ему рога, если в этом возникнет необходимость.


Покрепче сжав карабин, набрав полную грудь воздуха, Халявин сделал тот самый шаг, растянувшийся на годы.