# Вечера у камина

Лев и Шаргородские

Александр и Лев Шаргородские


ВЕЧЕРА У КАМИНА


Сельма нервно смотрела на часы. Самолет опаздывал. Наконец он появился в утреннем небе, приземлился и подали трап.

Струйка людей потянулась вниз.

"- Он выйдет последним, - думала она, последним..."

Оскар вышел последним. Он не торопился. Он остановился в дверном проеме и начал болтать со стюардессой. Та смеялась...

"- Так он торопится к сестре, которую не видел 44 года! - подумала она, - такой же, как и был, годы ничего не меняют".

Потом Оскар начал спускаться по трапу, не торопясь, насвистывая.

Сельма видела все это в бинокль. Она б убила его. Она опаздывала - оставалось десять минут.

- Оскар, - завопила она, - Оскар!

Он шёл по летному полю с молодой женщиной.

"- Может, он женился, - думала она, - совсем сдурел! Я же пригласила его одного. Куда я дену двоих?"

Появился он минут через двадцать, слава Богу, один. Они обнялись.

- Ну, как ты здесь, сестричка? - спросил он.

- Побежали, я тебе все расскажу по дороге.

Они понеслись к машине. Оскар еле поспевал.

- Куда мы так торопимся?

- На кладбище, - сказала она.

- На кладбище?! - он застыл.

- Да, да, - она подтолкнула его, - я покупаю место на кладбище.

- К-кому?

- Себе, мужу, я знаю.

- Ты себя плохо чувствуешь? - спросил он.

- При чем здесь здоровье?! - удивилась она, - земля дорожает!

За последний год на 7 процентов! Представляешь, сколько она будет стоить, если я еще протяну десяток-другой?

Она забросила его в голубой "Вольво", нажала на газ.

- А-а, черт! - ворчала она, - сколько машин! Час пик. Сейчас у нас круглые сутки час пик.

Она чертыхалась, била рукой по рулю, клаксонила.

- Куда ты так торопишься? - спросил он, - мы не виделись 44 года.

- Там чудесный участок, - сказала она, - его могут отдать. Ты не мог чуть быстрее выйти из самолета?

- Я уже давно никуда не тороплюсь.

- Ты - нет, а я - да. Это чудесный участок, в тени, последние годы я на солнце чувствовала себя не очень...

Она наконец вырвалась на простор и погнала.

- У тебя 160! - сказал он.

- У нас нет ограничений, ты не знаешь?

- Ты всегда так водишь?

- С чего ты взял? Ты же знаешь, куда мы едем!

- Ты летишь на кладбище, как на первое свидание, - сказал Оскар.

... Место действительно было в тени. Сельма внимательно изучала его. Оскар печально сидел на своем чемодане.

- Вот мое место, - показывала Сельма, - вот мужа, вот детей, тут внуки... - Она указала на место чуть поодаль, - Хочешь?

Оскар вздрогнул.

- Не стесняйся! Дарю!

- Не надо, - Оскар замахал руками, - это же дорого, что ты!

- Для брата?! Что жалко для брата?!!!

- Я понимаю... И все же... Подари мне что-нибудь попроще. Баночку кофе...

- Понимаю, - протянула она, - ты уже купил себе место в Риге...

- Нет, - признался он.

- Понимаю, - опять протянула она, - у вас нет и кладбищ! Ни мяса, ни мыла, ни кладбищ.

- Сестрица, - сказал он, - я впервые на Западе, мы не виделись 44 года, давай поговорим о чем-нибудь другом.

- Ты прав, я совсем обалдела. Расскажи мне о себе, все, все, подробно!

Он покосился на памятники, могильные камни.

- Может, в другом месте?.. - спросил он.

- Почему-бы и нет? Сейчас оформлю - и поедем. Так тебе брать или нет?..

Они снова мчались, на этот раз к Копенгагену.

- Ты странный тип, Оскар, - говорила она, - не думаешь о будущем - не купил место на кладбище! Не составил завещания! Ты легкомыслен, Оскар. Каким был, таким и остался ветрен и легкомыслен.

- Легкие мысли лучше тяжелых, - сказал он.

- Как вы там все живете, - продолжала она, - только настоящим, не думаете о будущем.

- Мы думаем о светлом будущем, - рассмеялся он, - ну, что у тебя нового, сестричка?

- Всё! Муж, дети, дом! И 70 лет! Главная новость... 70 лет! На западе очень быстро бежит время.

- На востоке еще быстрее, - заметил он, - мне 72! Кто твой муж?

- Датчанин, - ответила она.

- Ага... А дети?

- Тоже датчане...

- Интересно, - сказал он. - Мама бы очень смеялась, если б узнала, что ее внуки - датчане.

- Она любила селедку, - заметила Сельма, - может быть, это ее примирило бы с ее внуками.

- Ты единственная еврейка в вашей семье? - спросил Оскар.

- Я датчанка, - ответила она, - тут все датчане. Даже евреи. Еврей здесь не национальность, как у вас.

- У нас тоже не национальность, - сказал Оскар. - У нас это порода козлов - козлы отпущения! Вот сейчас одного старого козла выпустили попастись на датский лужок, пожевать свежей травки. У вас хорошая травка?

- Неплохая, - ответила она.

- Вот пожую - и обратно в хлев...

Они мчались по деревянной дороге. Желтела пшеница. Лежали коровы.

- Пастораль, - сказал он. - Приятно ехать по земле, чей король надел желтую звезду, правда, Сарра?

- Оскар, - ответила она, - возможно, ты не знаешь, но меня здесь зовут Сельма... 44 года...

- Сельма. - протянул он, - очень поэтично - Сель-ма... Папа искал тебе имя год. Полгода - Сарра, полгода Роха, ты была Сарра-Роха. На что папа убил год? Роха ты хотя бы оставила? Сельма-Роха - куда ни шло...

Дом Сельмы оказался замком. Краснели башни. Ржала лошадь. Лежал сенбернар.

- Я - на первом, Свенс с Олафом на втором, муж на третьем.

- А где Гамлет?

Она не поняла. Со стороны замка приближалась белобрысая команда.

- Знакомься, - сказала Сельма, - Свенс, Кристен, Олаф. А это мой любимый брат - Оскар, таскал для меня яблочки из соседнего сада.

Датчане кивали пшеничными головами.

Затем был королевский обед - фарфор, серебро, икра, лосось.

- Нет, нет, Оскар, куда ты садишься, ты слева от меня, Кристен - справа.

- "Как на кладбище", - подумал Оскар и сел.

Все начали молиться. Он налил водку.

- Оскар. - прошептала она, - неприлично, молитва...

- Это - мой Бог, - ответил он.

Первый тост был за королеву.

- Она тоже носила желтую звезду? - спросил Оскар.

- Положить тебе семги? - ответила Сельма.

Оскар ел, пил, дурачился. Рассказывал о своей жизни, о жизни в стране.

- Впервые ем чистыми руками, - смеялся он, - представляете - нет мыла! Один день моем руки, другой - шею, третьи - ноги...

Смеялся только он. Датчане понимающе кивали.

- Живем в состоянии войны, - продолжал он, - в каждой республике - свой фронт, национальный фронт - латышский, литовский.

И всюду - евреи! Почему, скажите мне, любой национальный фронт - это евреи?!! Главный латыш Риги - Абрам Клецкин.

Он от души хохотал. Датчане загадочно молчали.

- Я что-нибудь не то говорю? - спросил он.

- То, то, им очень нравится!

- Почему ж они не смеются?

- Как это не смеются, - Сельма удивилась, - они гогочут!

- Я не вижу, - сказал он.

- В Дании, Оскар, гогочут иначе... Я их давно не видела такими веселыми.

Это заявление прибавило Оскару сил.

- А вот чем, по-вашему, отличаются русские евреи от западных, а? - пошел он в наступление.

Датчане наморщили лбы.

- Да это анекдот, Сельма, анекдот, пусть не думают, чего они наморщили лбы ? Так вот - западные евреи живут на Западе, а русские евреи мечтают там жить.

Опять разнесся только его смех. Датчане серьезно молчали.

- Они сейчас тоже смеются? - неуверенно спросил Оскар.

- Ну, конечно, - ответила Сельма, - отведай омара. Или сыру. Вот с орехами, с кокосом, с коньяком. У вас, говорят, нету сыру?

- Утром. В очереди. Подсохший. Не с моими зубами! Помните байку: "Бога нет! А сыр есть?.."

И он опять расхохотался один. Становилось неловко.

- Простите, - сказал он, - я впервые за рубежом, простите...

Вскоре перешли к камину и расположились на узорчатых креслах. Потрескивали поленья. Кристен важно помешивал их кочергой, надев специальные перчатки, Олаф со Свенсеном что-то раздували мехами.

Оскару налили коньяка. Он опять был в ударе. Изображал перестройку, гласность, ветер свободы.

- Когда дует ветер свободы, - вопил он, - флюгер танцует на крыше. От его смеха камин потух. Было тихо. За окном ржала только лошадь...

- Простите, - опять произнес Оскар, - впервые на Западе...

Сыновья вновь взялись за меха.

Он подлил себе коньяку: - Прости, сестричка, 72 года не выезжал...

Все молча смотрели на огонь. На городской башне пробило десять. Кристен с сыновьями встали и чинно откланялись.

- В чем дело? - удивился Оскар.

- Дания, - объяснила Сельма, - завтра рано вставать.

- Я думал, просидим всю ночь. Поболтаем. Вспомним прошлое.

- В Дании ночью не болтают, - сказала Сельма.

- Прости, родная. Профан... Ты помнишь наши взморские ночи ?

Мама ставила топчан на балконе, мы спали под столом, на столе Зямка, а папа, - он...

- Я тебе постелю на втором этаже, - сказала Сельма, - твой туалет - справа.

- Ты уходишь?! - удивился он.

- Оскар, впереди целый месяц, наговоримся.

Он просидел всю ночь у остывшего камина. Он вылакал весь аперитив и съел все 12 видов сыра.

Утром, в халате, появилась Сельма.

- У тебя такая постель, - сказала она, - будто ты не ложился.

- Ты права, - ответил он, - я спал под столом.

- Оскар, в Дании под столом не спят.

- Под чем спят в Дании? - спросил он.

Следующие три дня она рассказывала ему о покупке дома.

- Понимаешь, если б мы его не купили тогда - сегодня б он стоил в три раза дороже. Лес дороже. Стекла - дороже.

- Кирпич? - поинтересовался он.

- Дороже, - подтвердила она, - всё! Я уж не говорю о земле. Земля всё время дорожает!

- Как на кладбище? - спросил он...

Вторая неделя была посвящена завещанию.

- Я сегодня не спала всю ночь, - жаловалась Сельма, - переписывала завещание.

- Опять? Ты же переписывала его вчера!!

- Я переписываю его все время. Я меняю... Я решила отдать тебе второй этаж... а лошадь - Олафу. Ты всё равно на неё не залезешь. И потом, как её доставить в Ригу?

- А как доставить второй этаж? - спросил он.

- Действительно! - Сельма удивилась, - я об этом не подумала.

И пошла переписывать.

Он умолял её не говорить о наследстве и ничего ему не оставлять.

- Живи! Я умру раньше тебя - у нас нет мыла, сыров, камина. На лицо все симптомы - я уйду раньше!

- Не торопись, - сказала она, - я тут кое-что переписала. Возьмешь катер, сыр, селедку и мыло - ты говоришь, у вас мыла нет?

Как только я умру - ты сядешь за штурвал и поплывешь с мылом в Ригу.

- Прошу тебя, - умолял он, - не говори об этом! Почему ты всё время говоришь о смерти?! Давай поговорим о жизни!

- В Дании не говорят о жизни, Оскар.

- О чем говорят в Дании? Давай поговорим о том, о чем говорят в Дании.

Она на секунду задумалась и начала о налогах.

- Ты знаешь, сколько мы отдаем государству?

13 процентов на страховку, 24 - подоходный, 8...

Она все считала и считала - получалось около 140 процентов!

Они отдавали государству больше, чем зарабатывали. В конце концов оказалось, что они - нищие.

- Что мы купили за всю жизнь? - жаловалась Сельма - этот замок, башня которого всё время падает? Табун лошадей? Яхту, которая уже текла, этот "Порш" и дачу у моря, которую продувают ветры ? Ты купил дачу?

- Я не купил ещё дома, - ответил он.

- Что же ты делал с деньгами? - удивилась она, - у вас такие низкие налоги. Где все твои деньги?!!

- Истратил на сыр, - сказал он...

Затем налил себе коньяку.

- Конечно, жизнь - это цирк, - сказал Оскар, - но почему это одни все время ходят по проволоке, а другие - по ковру?

- Эквилибристка я, а не ты, - сказала Сельма. - Это я всю жизнь ношусь по проволоке. Потому что все твои тюрьмы не стоят одного моего мужа. Ты хотя бы из тюрьмы выходил. Я - нет. Поэтому я эквилибристка, Оскар, я!

- Почему ты за него вышла, Сарра?

- Я Сельма, Оскар, Сельма, я тебе уже говорила.

- Прости, я не могу слышать это имя. Я сидел в лагере почти с таким же названием. И потом, там, на дюнах, что я тебе кричал - Сельма или Сарра?

- Он ещё помнит эти дюны, - вздохнула она.

- Я не помню, я там живу! Ты забыла, я приехал из Риги.

Я живу в Риге!

- И поэтому ты стал Оскаром?

- Радость моя - я же живу среди латышей - по-твоему я мог оставаться Пейсахом? Мы в рабстве, а ты - на свободе!

- Оставь меня в покое - он называл меня Сельмой - я стала Сельмой. Я за него вышла потому, что он порядочный и честный.

- Откуда ты все это узнала? Он все время молчит.

- Оскар, мы в Дании, тут все молчат. Мы все узнаём по молчанию.

Чтобы узнать человека, надо с ним помолчать. У вас съесть пуд соли, выпить цистерну коньяку, у нас - помолчать. Вот ты всё время болтаешь, и мой муж до сих пор не может понять, кто ты.

- Как ты можешь понять, что он не может понять? - спросил Оскар, - Он с тобой говорит?

- Молчание, - объяснила Сельма, - молчание - разное! Ты не заметил, как молчит мой муж и как молчат мои дети?

- Не совсем, - сказал Оскар.

- Дети молчат возвышенно, - продолжала она, - поэтично, восторженно, он - пусто, холодно, бездушно, за его молчанием ничего не стоит. Она поднялась: - И всё. Пошли. Уже обед! Не надо опаздывать на обед...

- Опять, - Оскар испугался, - каждый день обед?! Сарра, прости меня, я не пойду. Я б лучше спустился в шахту. Это легче. Сидеть два часа, рассказывать анекдоты, смешить - и получать за это молчание, пусть даже возвышенное. Это хуже пощёчины. Я не пойду!

- Как хочешь. Кристен приготовил суп из лосося. Он обидится и перестанет с тобой разговаривать...

Оскар сидел и молча хлебал лососевый суп...

- Скажи "вкусно", - шепнула Сельма, - ты видишь, Кристен спрашивает. Скажи "вкусно"...

- Вкусно, - криво улыбнулся Оскар.

Кристен вытер салфеткой губы.

- Он тебя благодарит, - объяснила Сельма, - спроси, как он его готовит.

- Как вы его готовите? - спросил Оскар.

Кристен достал огромную сигару, осторожно зажег её и задымил, любовно глядя на Оскара. Он дымил минут семь.

- Ты понял? - спросила Сельма.

- Да, да, конечно, я только не расслышал, сколько соли, - ответил Оскар.

- Потому что о соли он ничего не говорил, - объяснила Сельма, - мы на бессолевой диете.

- Ещё пару месяцев, - произнес Оскар, - и я начну понимать по-датски.

Кристен протянул Оскару сигару, тот вставил её в рот.

Кристен сделал какой-то жест рукой.

- Кристен говорит тебе, что сначала надо обрезать.

- Скажи ему, что я курю необрезанные, - отчеканил Оскар, - достаточно, что обрезан я! Пусть курит обрезанные тот, кто не обрезан.

Кристен и Оскар дымили, уставившись друг на друга. Это продолжалось минут семь. У Оскара выступил пот. Пересохло в горле. Сигару он курил впервые.

- Ну, хватит, - сказал он, - очень интенсивная беседа. Я не успеваю за его мыслью.

Он встал:

- Данкешен.

- Подожди, а второе? - удивилась Сельма, - ещё есть второе - семга с осетриной.

- В шахте, - сказал он, - семгу - в шахте!

И вышел.

Он шел по датскому городку, название которого вот уже третью неделю не мог запомнить. Что-то вроде Мём-стрём-шмём. Он уходил далеко, в порт, смотрел на корабли, на рыбаков, думал о своей жизни, потом возвращался - и долго плутал - не мог найти дома своей сестры, и тогда доставал бумажку, на которой было написано: "Фру Сельма Петерсен, QRSTEDS VEJ, IL", показывал её кому-нибудь - и его всегда доводили, доброжелательно, без слов.

День был похож на день - обеды, лососи, Кристен, Свенс, проценты, вечера у камина.

Самое страшное - были вечера у камина.

Днем он ещё мог уходить, болтаться по городу, глазеть на эту новую жизнь. У камина надо было сидеть!

- В Дании вечером сидят у камина, - говорила Сельма.

И он сидел. И молчал. И ждал десяти часов. Били куранты.

Кристен жал руку. Откланивался. Вставала Сельма.

- Я тебе постелю? Туалет справа.

- Почему ты мне всё время это повторяешь?! - взорвался Оскар.

- Ты дважды сходил в туалет Кристена. Он торопился на работу - а туалет был занят.

- Он мог сходить в мой.

- В Дании в чужие туалеты не ходят.

Он стал убегать с утра. Шатался в порту. Ел селедку с луком. Листал книги на непонятном языке, тянул пиво, наблюдал за людьми...

Он уходил с завтраков. Не являлся на обеды, сестра шумела, они ссорились. Он мечтал, чтобы камин сгорел. Тот светился пламенем, но не сгорал.

Однажды синим датским вечером, когда куранты пробили девять и оставался ещё час, целый час, он вдруг вспрыгнул на мраморный столик с аперитивами, опрокинул "Шерри-Бренди" и начал отплясывать "Фрейлахс". Руки его летали, язык цокал, глаза блистали. Датчанин мирно курил.

- В Дании на столе не танцуют, - сказала Сельма.

- Что делают в Дании?! - спросил он, - вешаются?! Я повешусь!!

Где крюк? Где веревка? Я повешусь! Зачем я отказался от места на кладбище? Кристен, дружище, почему ты открываешь свой рот, только чтоб зевнуть? Сельма-Роха, оставь себе катер, но скажи мне тёплое слово! Почему, когда ночью вы сходите - вы говорите о кронах?!

- В Дании... - начала Сельма.

- Задушу! - сказал он, - в Дании душат? Задушу!!!

Он выбежал в ночь и порвал бумажку с адресом, он хотел затеряться, сгинуть! Его привели домой добрые люди, доброжелатели, с улыбкой.

Ночью Сельма вызвала Ивара, их брата. Он прилетел первым самолетом. Она встретила его в аэропорту взмыленная, возбужденная, путающая датский и идиш.

- Забери его, - начала она, - или я повешусь сама или повешу его!

Я не знаю, что делать - ничего ему не нравится, называет меня Саррой, ходит в туалет мужа, завещание его не интересует, забери его, Ивар.

Она продолжала орать на эскалаторе, в машине.

"- Она орёт даже с закрытым ртом", - подумал Ивар.

Он решил быть миротворцем - он обнимал Оскара, во всем ему поддакивал, утешал и, наконец, решил увезти его. Показать ему Скандинавию и первым делом - Осло.

- Зачем мне Осло? - удивился Оскар, - я молчал в Дании - теперь буду молчать в Норвегии?

- Тогда махнем на Мальдивы.

- К каминам?

- Там нет каминов - пляж, океан, пальмы. 7000 километров.

- В такую даль?! Не хочу.

- А что бы тебе хотелось?

- Что б мне хотелось?.. Ходить во все туалеты, справа и слева, чтобы Сельма стала Саррой и взорвать камин. Я хочу взорвать камин!

- Пойдём, сначала пообедаем, - предложил Ивар.

- Зямка, я не голоден, поверь мне.

- Меня зовут Ивар, - сказал он.

- С каких это пор?

- С тех пор, как я в Норвегии.

- Ты хочешь сказать, что ты - норвежец?

- Да, если хочешь.

- А дети?

- Тоже.

- Бедные мама и папа. Слава Богу, что они не дожили до датчан и норвежцев.

- Оскар, пойдём поедим, я не ел дня два...

Ивар выбрал богатый китайский ресторан "Три счастья".

- Целых три, - улыбнулся Оскар, - мне б хватило и одного.

Ивар заказал суп из соловьиного гнезда, копченный акулий плавник, ус кита в соусе из струи, которую тот выпускает.

- Почему я должен есть чей-то дом, - сказал Оскар, - плавник карпа в сто раз вкуснее, а струя кита - это пишахс! И почему все косят?

- Это китайский ресторан, Оскар.

- Ну и что? У нас китайцы не косят. И попроси вилку. Что это за палочки - в моём возрасте кушать палкой?

- Тебе не нравится у Сельмы? - спросил Ивар.

- Я не знаю, - ответил Оскар, - муж её за 30 дней не сказал ни слова, дети её - викинги, белые, сильные, прости меня - идиоты, она готовит только рыбу. В доме такие запахи - у меня ощущение, что я на втором рыбном заводе... И потом - все постны, как фрикадельки для желудочника.

Оскар замолчал.

- Я пожалуй, поеду домой! Конечно, у нас нет мяса, свободы, но меня хоть могут прирезать - и я предпочитаю быть прирезанным, чем сдохнуть здесь от скуки. Тогда её муж, может быть, произнесет слово. Я мечтаю услышать его голос. Все вы здесь заняты, решаете мировые проблемы, и ни у кого нет времени посидеть и вспомнить наше давнее детство, наше взморье, дюну, на которой валялись, костры на Лиго, смоляные бочки, которые горели всю ночь, камыш, которым стегали по голым ногам. Ты помнишь ноги Арии?..

- Прости нас, - произнёс Ивар, - мы здесь 44 года. Мы стали скандинавами...

- Я в лагере был не намного меньше, - огрызнулся Оскар, - однако ж я не стал уголовником... Я думаю, что скоро поеду домой, успокой её...

Вскоре они вернулись. Сестричка удивилась:

- Уже? Ну как, Оскар, тебе понравилось?

- Я знаю? - ответил тот. - Что мне уже может понравиться?

Сестра начала заводиться:

- Как это что? За ус кита тебе можно было купить два магнитофона.

- Зачем мне два магнитофона? - спросил он.

- А что ты хочешь, - взмолилась сестра. - Что? Целый месяц я добиваюсь, что ты хочешь - видео? камеру? костюм? - скажи, чёрт бы тебя побрал!

- Плавник акулы, - ответил Оскар, - сосать плавник акулы в полном одиночестве. Что это за ресторан, где ни души!

- Оскар, - сестра становилась пунцовой, - у нас в рестораны ходят в субботу, а сегодня понедельник.

- А у нас ходят и в понедельник.

- У вас нечего жрать! - орала сестра.

- Нечего жрать - но ходят. А у вас есть - и пусто!

- В Дании в рестораны... - начала сестра.

- У нас ходят всегда, - продолжал Оскар.

Глаза сестры заблестели.

- У нас, - ворчал Оскар, - ходят и в понедельник, и во вторник, и

в ...

- В Дании в понедельник в рестораны не ход-ят! - вдруг завопила сестра. Так орут, когда режут. - В Дании в понедельник в рестораны не ходят, - она сотрясала своего брата, - ты слышишь, не ходят!

Вся ярость, накопившаяся за месяц, вырывалась из её глубокого рта, ушей и ноздрей: - В понедельник! ...в Дании! ..в Дании.. в понедельник! в рестораны! ...ходят! не!..

Минут семь она повторяла эту фразу. Потом обессилела. Выпустила Оскара и откинулась в кресле. Муж был тут же.

- Вы что-то хотите сказать? - с надеждой спросил Оскар. - Ходят или не ходят?

Муж покачал головой и закурил сигару.

- Чтоб ты сгорел, - улыбнулся Оскар, - я не уеду, не услышав от тебя слова.

И тут вдруг открыл рот Ивар.

Он был возмущён.

- Кричать на моего брата?! Для этого ты его вызывала из Риги?!

Отдых на свободе? Ноги моей здесь больше не будет!..

Ивар переехал в гостиницу и забрал с собой Оскара. Тот был спокоен. Ивар угощал его венским шоколадом.

- Почему ты спокоен, - возмущался он, - ты даже не возмутился! Не удивился! Ты даже не заметил!

- Чего? - не понял Оскар.

- Как она орала.

- Я замечаю только, когда она молчит. А она всегда орёт. Я думаю, что она меня выписала из Риги, потому что в Дании ей не на кого орать. Я чувствую себя здесь лишним - этот муж, эти викинги...

- Скажи ей об этом, - посоветовал Ивар.

- Я говорил.

- Ну и?..

- Она не слышит.

- У неё есть прекрасный слуховой аппарат.

- Когда я говорю, в кого она превратилась - она его отключает.

- Прости её, ей за семьдесят.

Оскар вздохнул.

- Я, пожалуй, поеду домой. Мы тут не понимаем друг друга. Я приехал к Сарре, а встретил Сельму. Я не с ней ел чернику, не с ней собирал янтарь. Не её ноги вместе с моими свисали над нашим огородом с крыши нашей дачи. И не её щеки были перепачканы свежей вишней в знойный июль, понимаешь, Зяма.

- Меня зовут Ивар, - вновь повторил тот.

В воздухе повисла тишина. Было слышно, как в Северном море идёт волна.

- Дорогой мой брат Ивар, - вдруг сказал Оскар, - завещал ли ты мне второй этаж, мой любимый брат Ивар, с туалетом справа?

Ивар не удивился.

- Что за вопрос? - ответил он, - но я переписал. Как ты его увезешь? Я тебе завещал яхту и селедки.

- А мыло?!

- Ну, конечно! У вас же нет мыла. Два ящика мыла. И потом - если ты останешься - я отдам тебе второй этаж. Будем вместе. Всегда вместе...

- Что значит - всегда вместе?! - Оскар что-то почувствовал.

- Ну как?.. Прекрасное солнечное место. Под сосной. Я слева, Сарма справа, Берта и Хендрик - чуть поодаль, и сразу ты! Хочешь?..

- Я хочу жить! - завопил Оскар, - жить!..

- Живи, - успокоил Ивар, - кто тебе мешает. Твое место всегда за тобой! Если я его куплю сейчас... Завтра мы полетим в Осло и купим.

- Не-ет! Завтра я полечу в Ригу. Я хочу домой! Завтра я улечу в Ригу.

- Почему, Оскар? Куда ты торопишься?!

- Неужели ты не понимаешь, мой дорогой брат? Я же еще не купил места на кладбище...