# Исход Шапольского

Лев и Шаргородские

Александр и Лев Шаргородские


ИСХОД ШАПОЛЬСКОГО


Зима была жаркой, за несколько месяцев не выпало ни одной капли, и сто тысяч евреев пришло к Стене Плача молить о дожде.

- И он хлынет! - бросил Гур.

- Ты веришь в чудеса? - спросил Шапольский. - Я на этой земле верю в чудеса.

- Я верю в метеорологию, - сказал Гур, - чудеса здесь ни при чем. Ты не знаешь пейсатых. У них связь с бюро прогнозов. Им оттуда звонят. "Собираются тучи, - предупреждают их, - завтра будет дождь. Поспешите к Стене!" И те спешат. Вот и все чудо.

- Ты циник, Гур, - сказал Шапольский.

- Лучше быть циником, чем идиотом. Единственное чудо в Израиле - пустыня. Там меня ничто не раздражает, мир там достоин, и мысли мои приходят в порядок. Давай махнем в Негев, Шапольский.

- Сначала дерево...

В этот приезд Шапольский решил посадить в Израиле дерево. Он летал туда раз в год, и всегда у него возникали странные желания.

Как-то он решил преподнести Израилю именные часы, подарок Троцкого деду, и выбрал для этой цели Шамира. Он созвонился с канцелярией премьера, и ему назначили рандеву, но за несколько часов до встречи Шапольский узнал, что Шамир когда-то был террористом, - и на рандеву не явился.

- Шамир очень расстроился, что ты не пришел, - говорил Гур, - и из-за этого потерпел поражение на выборах!

-- Заткнись, - просил Шапольский, - поэт террористам часы не дарит.

-- А кто был твой дед?..

Дня три Шапольский не разговаривал с Гуром.

В следующий приезд премьером был Рабин. Было назначено рандеву. Шапольский чистил крышку часов специальным порошком. Историческая надпись "Пламенному революционеру Абраму Шапольскому - Лев Троцкий" блистала на иерусалимском солнце. И в этот момент премьер пожал палестинскую ладонь. Ни о каком рандеву не могло быть и речи.

-- Они недостойны часов моего деда, - печально произнес Шапольский.

-- Не назначай больше рандеву, - посоветовал Гур, - все равно не явишься. Сдай их лучше в музей.

Шапольский пошел сдавать. Он шастал из музея Эцеля в музей Бялика, из Библейского в Музей изящных искусств, - один отсылал к другому.

-- Если бы часы были подарены Бялику... - говорили в одном.

-- Ваш дед сражался в Иргуне? - уточняли в другом.

-- Нет, он дрался в Первой Конной.

-- В Иргуне не было кавалерии, - отвечали ему, - отнесите часы туда, где была.

-- Ни Троцкий, ни Абрам Шапольский в Торе не упоминаются, - вежливо объясняли в Библейском.

-- В конце жизни дед изучал Танах! - шумел Шапольский. Не помогало.

По дороге из Библейского он зашел на шук купить сушеной вишни, - там часы и сперли.

-- Зачем? - удивился Шапольский. - Они не ходят уже сорок лет...

У раскрытого окна они с Гуром ели баклажанную икру.

-- Надо было их отнести в Музей диаспоры, - говорил Гур.

-- Диаспоры... - вздохнул Шапольский. - В диаспоре могли взять. Ты думаешь, мне хотелось с ними расставаться?

В один из приездов Шапольский решил подарить Израилю "Гимн поселенцев" с припевом: "Мы никогда, мы никогда не отдадим Голаны!"

Гур перевел его на иврит, и они поехали по мошавам и кибуцам.

Гимн имел небывалый успех. Поселенцы Иудеи пели его на демонстрациях. Сводный хор Кацрина исполнил его в седер над Кинеретом. Шапольский становился героем. Как вдруг из канцелярии премьера, на свидание с которым он не явился, его предупредили, что еще один гимн - и возможны осложнения со следующим приездом.

Шапольский забросил политику и решил купить квартиру в Тель-Авиве, с видом на море и Яффо.

-- Ищи, - сказал он Гуру, - цена меня не волнует.

Гур начал поиск: обзвонил знакомых, кабланов, звонил даже в военную разведку, где когда-то служил, и вскоре представил Шапольскому изумительную квартиру - на набережной, безбрежный балкон, три окна на море, два - на Яффо.

-- Сказка! - сказал Шапольский.

-- И всего двести тысяч!

-- Цена меня не волнует, - повторил Шапольский.

Он сел на балконе, положил ноги на парапет и уставился на море.

-- Белеет парус одинокий, - декламировал он, - в тумане моря голубом...

Гур шагал по квартире.

-- Какие потолки! - восхищался он. - Французская ванна! Итальянская мебель!

Шапольский с размаху бухнулся на кровать.

-- Семь лет не лежал на такой!

-- И всего двести тысяч! - повторил Гур.

-- Гур, - сказал Шапольский, - сколько можно повторять: цена меня не интересует! У меня все равно нет денег...

Гуру захотелось выкинуть Шапольского с балкона с видом на море, на Яффо.

-- Ты думаешь, у меня после этого появятся деньги? - поинтересовался тот...

И вот теперь Шапольский решил посадить дерево.

Дерево шло от деда.

Дед, чьи часы украли на шуке, часто говаривал: "Человек в жизни должен успеть две вещи - сделать революцию и родить сына".

И то и другое он сделал довольно быстро, революцию даже быстрее.

"Мы - красные кавалеристы!" - пел дед, и шашка его блистала на разных фронтах.

Он ненавидел мещан и быт, Абрам Шапольский, он был романтик. "А вы на земле проживете, - пел он, - как черви слепые живут, ни сказок о вас не расскажут, ни песен о вас не споют!.."

Сначала дед разочаровался в сыне. Тот мечтал исполнить его завет, но как-то странно: он хотел совершить революцию, только совсем иную, чем дед. Дед вскочил на коня, схватил шашку и погнался за крамольником, - и вдруг, на всем скаку, сам разочаровался в революции, выбросил в кусты шашку и изменил завет. "Человек, - говорил теперь дед, - в жизни должен успеть две вещи - родить сына и посадить дерево". Сын в завете остался - дед вновь полюбил его...

Дед постарел, поселился в поселке у моря и посадил там сосну. Шапольский часто сиживал с ним под этой сосной, он вырос под ней, в краю сосновых боров, в хвойном воздухе которых мир был чист и прекрасен.

Потрепанная Книга всегда лежала на коленях деда.

-- Если бы я не махал шашкой, - вздыхал он, - я бы стал цадиком. В шесть лет я уже читал эту Книгу.

Он натягивал очки, брал Тору, и ветер с моря разносил его слова.

-- Пойди из земли твоей, - читал дед, - (черт ее возьми!), от родства твоего, от дома отца твоего (а что делать, если нас угораздило родиться здесь?), в землю, которую Я тебе укажу.

-- Что это за земля, дед? - спрашивал Шапольский.

-- Тише, - отвечал дед, - тише! - и оглядывался, хотя вокруг были только дюны и море. - Это Б-г сказал Аврааму, мой мальчик.

-- Тебе? - уточнял Шапольский. - Это же ты - Авраам!

Дед задумывался.

-- Да, - отвечал он, - но свист шашки заглушал голос Б-га, время забросило меня на коня и понесло под цокот копыт под откос...

Каждое лето, когда Шапольский приезжал к деду, они сидели под этим деревом.

А потом его подожгли.

Была ночь. Огонь полыхал, как солнце.

Дед бегал с ведром, лил на огонь воду, набрасывал пиджак - все было напрасно: сосна сгорела.

Он сидел под обугленным деревом, весь в гари, и молчал.

-- Они нас ненавидят, - наконец произнес он. - Запомни, внук: туда, где тебя любят, ходи нечасто, туда, где ненавидят, не ходи никогда!.. Зачем мы пришли сюда?..

Дед не пережил дерева.

Пламя это еще долго пылало перед глазами Шапольского, будило ночью и обжигало днем...

А потом он уехал. Но до той земли, о которой говорил дед, не добрался и остановился в Европе. Песни он писать перестал - он жил в стране, где давно не пели и о людях которой в лучшем случае можно было сочинить бухгалтерский отчет. Но он не был бухгалтером. Он вообще ничем не был в той стране, поэтому и дарил музеям именные часы, покупал квартиры и писал гимн.

Но сейчас он решил посадить дерево.

Эта идея не давала ему в последнее время покоя. Шапольский разъезжал по питомникам и выбирал саженец сосны - он решил посадить такое же дерево, под которым сидел в детстве с дедом.

-- Мне для южной почвы, - предупреждал он, - мне для места, где мало дождей и много солнца.

-- Берите вот эту, - предлагали ему, - стройная, пушистая, с редким запахом.

Шапольский осматривал сосну критическим взглядом.

-- Она привьется в стране, где живут веселые люди? - интересовался он.

На него подозрительно косились: никто не видел зависимости между деревом и нравом людей. На него смотрели как на ненормального. Но он-то абсолютно был уверен, что в краю песен и в краю дебета и кредита растут совершенно разные сосны.

Наконец он попал к одной женщине, которая мурлыкала что-то под нос.

-- Вы совершенно правы, - сказала женщина, - вот саженец для земли, в которой поют. Деревья - как люди: есть певцы, есть счетоводы. Возьмите этот саженец - он настоящий весельчак, хвоя его танцует, а ствол насвистывает.

Шапольский прислушался: женщина была права. Он купил саженец-весельчак и отправился в Израиль.

Таможенникам саженец не понравился. Его просвечивали, нюхали, носили хвою на анализ.

-- Саженец без присмотра не оставляли? - спрашивали его.

-- Нет, - твердо отвечал Шапольский, - он всегда со мной!

-- Подумайте, в него могли что-то подложить.

-- Куда? Это же не чемодан.

-- В ствол, в кору - дерево дает большие возможности.

-- Я с ним не расставался, - Шапольский обнял дерево, - как с любимой! Ни на минуту!

-- У кого будете жить?

-- У Гура, - ответил Шапольский.

-- Кто такой?

-- Вы не слышали?! Он перевел на иврит мой "Гимн поселенцев"! "Мы никогда, мы никогда не отдадим Голаны!" - пропел он.

Гур и гимн еще больше насторожили таможенников. Они многозначительно переглядывались.

-- Цель поездки?

-- Посадка дерева, - ответил Шапольский.

Тут пошли за начальником.

Это был стреляный воробей, но с саженцем в своей практике встречался впервые.

Он начал его взвешивать. Лицо было напряженным - видимо, вес его не устраивал.

-- Подозрительное деревцо, - выдавил он, - для своего роста многовато весит! Скажите честно: зачем вы его везете?

-- Посадить, - повторил Шапольский. - Вырыть лунку, посадить и полить.

-- И полить?! - глаза начальника сверлили Шапольского.

-- Да, и полить. А что, нельзя?

-- Хорошо, - начальник взвесил саженец еще раз, - мы можем его пропустить, но не раньше, чем через неделю.

-- Почему? - удивился Шапольский.

-- Мы должны его посадить, - объяснил начальник, - и поливать! И поливать! Если оно не взорвется - вы его заберете.

-- Вы не могли бы мне объяснить, почему дерево должно взорваться?

-- Сегодня взрывается все! - отчеканил начальник.

Неделю Шапольский и таможня ждали взрыва, но все обошлось. Саженец упаковали в целлофановый пакет, поставили на стволе печать аэропорта и разрешили Шапольскому взлет.

Он попросил место у окна: он обожал смотреть с неба на землю - оттуда она казалась ему симпатичнее. Но мест у окна уже не было, и он устроился в проходе, с саженцем между ног, и повернулся к

иллюминатору. Внизу проплывали Альпы, солнце заливало салон, оно мешало пассажирам читать газеты, и вскоре окошки задернули шторками.

Шапольский давно заметил, что места у окон получают те, кому они не нужны, - и не только в самолете. Вот сейчас, например, он жил в стране, о которой мечтают миллионы, - а ему она была до лампочки. Он даже собирался вывести что-то вроде "закона окна", но принесли воду, потом блинчики, нежную говядину, штрудл, а затем самолет пошел на посадку.

-- Поднимите шторку, - попросил он соседа, - я хочу увидеть огни Тель-Авива.

-- Что там смотреть после Европы, - проворчал сосед, но шторку приподнял.

Шапольский увидел желтый свет фонарей - и сердце его сжалось. Колеса коснулись дорожки, все зааплодировали, грянула "Аллилуйя".

Когда он вышел под израильское небо, под светлый серп южной ночи, в этот воздух, запахи и цвета, которые разрывали ему сердце, - он понял, что его саженцу нечего делать здесь: тот не пах. И он подарил деревцо соседу по самолету.

-- Держите, - Шапольский протянул саженец, - он вам напомнит Европу...

На автобусе он добрался до Иерусалима и всю ночь проболтался по городу.

К утру он очутился у Стены Плача. Сто тысяч евреев молило о дожде.

-- И он хлынет, - сказал голос сзади.

Это был Гур.

Они стиснули друг друга в объятиях. Им было на двоих чуть больше ста, из них лет семьдесят они дружили.

Они поговорили о дожде, о пейсатых, о бюро прогнозов, о чуде.

-- Махнем в Негев, - сказал Гур.

-- Сначала - дерево, - ответил Шапольский.

-- А где оно?

-- Я его подарил, - сознался Шапольский, - оно не пахло.

-- Шапольский, в Израиле масса своих ненормальных, - начал Гур, - в Иерусалиме их больше всего в мире. Ты думаешь, тут нужен еще один? Тебе пятьдесят, пора становиться человеком. Все прилетают с чемоданами - ты с саженцем, все идут спать - ты болтаешься по городу, и я схожу с ума, звоню в полицию, в больницы, в военную разведку!

-- Зачем ты это делаешь?

-- Ты приезжаешь на две недели - и потом я прихожу в себя всю оставшуюся часть года! К тому же ты отдаешь саженец! Повернись к Стене и попроси, чтобы Б-г дал тебе разум. Со всеми я знаю, как

себя вести. Приезжают американцы, - на две недели в году они хотят стать евреями, - я веду их в кошерный ресторан и рассказываю о Моссаде. Приезжают из России - и я знаю: им нужен видеомагнитофон. Приезжаешь ты - и я не знаю, что делать!

-- Поедем за саженцем, - ответил Шапольский.

-- Я хочу в пустыню! - рявкнул Гур. - Мысли мои там приходят в порядок, и я знаю, как дальше жить... Поехали, посадишь там, я знаю чудесный оазис.

-- Я хочу возле могилы Авраама, - ответил Шапольский.

-- Какого черта, почему именно Авраам?

-- Мне он симпатичен. - объяснил Шапольский.

-- Посадишь у могилы Бен Гуриона, в Негеве, - предложил Гур, - он тебе тоже симпатичен.

-- Я хочу у Авраама.

-- Чего ты привязался к нему?! Он хотел заколоть сына!

-- Я посажу напротив Авраама, - повторил Шапольский, - напротив пещеры Мацрепы.

-- Самодур! Авраам на территориях! Ты хочешь при посадке пулю в лоб?

-- Скорее в задницу, - поправил Шапольский, - при посадке в нее легче всего попасть. А сейчас перекусим. Едем в "Кинг Давид"!

-- Какого черта?! Я накупил рыбы, баклажанной икры, колбасы, хурмы.

-- Я хочу завтракать в отеле, где взрывали наших врагов, - сказал Шапольский.

-- Послушай, внук террориста, - вскипел Гур, - я мирный человек, и у меня портятся продукты. Если хочешь - в моем доме гонялись за Бегином... И потом - завтрак в "Кинге" стоит как студия в Афуле.

-- Цена меня не интересует, - напомнил Шапольский.

-- В отличие от той квартиры с видом на Яффо, за завтрак надо будет платить, - заметил Гур.

-- На завтрак у меня хватит, - признался Шапольский, - при условии, что оставшиеся две недели мы едим хурму.

Они сидели на террасе "Кинга Давида" и смотрели на Старый город. Он был бел и прозрачен.

Вон там Авраам вел Исаака на заклание, - объяснил Шапольский, - чуть правее, за мечетью, Каин убил Авеля, рядом, с той горы, пророк Магомет взлетел в небо.

-- Шапольский, - остановил Гур, - каждый раз, когда ты приезжаешь на две недели, ты мне рассказываешь о Иерусалиме. Я здесь живу двадцать три года! И девятнадцать работаю экскурсоводом! К тому же ты все врешь - не там шел Авраам и не оттуда взлетал Магомет!

-- Столько святых мест, - вздохнул Шапольский, - можно и перепутать. Ты живешь среди святынь. Куда ни ступи - тут святой сидел, там стоял, отсюда взлетал. Надо закрыть город, почистить и превратить в музей...

-- Так, - закипая, протянул Гур, - та-ак...

-- Тогда никто за него не будет драться, не будет умирать, - за музей не умирают.

-- Ты все ищешь, куда сдать часы!.. Сейчас я тебя превращу в мумию, - пообещал Гур, - и выставлю в египетском зале... Я люблю камни этого города, его свет, воздух... Какого черта ты везешь сюда свои березки?!

-- Сосну, - поправил Шапольский.

-- Прошу сюда больше не завозить сосен! И не устраивать мне экскурсий! Мне нужно привести в порядок свои мысли - я хочу в пустыню! Поехали!

-- Поехали, - согласился Шапольский, - но сначала за сосной.

Они начали рыскать в поисках приморской сосны. Им предлагали пальму, тополь, фигу.

-- Фигу сажать не буду, - шумел Шапольский и требовал приморскую сосну.

Наконец Гур нашел ее.

-- Это не приморская, - сообщил Шапольский.

-- Слиха, - вскричал продавец, - самая чистая приморская! Итальянская пиния!

-- Средиземноморская, - объяснил Шапольский, - а мне нужна прибалтийская.

-- Тебе нужна прибалтийская, - Гур начал заводиться, - ему, видите ли, нужна прибалтийская! А у нас нет Балтийского моря! Три моря есть - а Балтийского нет!

-- Фигу сажать не буду, - повторял в зашоре Шапольский, - буду сажать сосну. Прибалтийскую!

-- Я тебя прибью этой сосной, - пообещал Гур.

-- Ша, - вмешался продавец, - тише, ахицен паровоз, вам нужна прибалтийская - вам будет прибалтийская. Рехов Рут, 13, квартира 5...

Минут через двадцать они уже были там. Хозяин, типичный сефард, говорил, что он сам из Риги, но сосну не показывал - он рассказывал о ней. Оказалось, что ее получили путем прививок от сосны, которую посадил Олаф Второй.

-- Что за Олаф Второй, - волновался Шапольский, - я не знаю даже Олафа Первого!

-- Шведский король, - объяснил сефард из Риги, - вы не знаете шведского короля?! Если хотите, это сосна из королевской фамилии, это аристократическое дерево... Тысяча шекелей!

-- Послушайте, - вмешался Гур, - вы не могли бы прежде, чем называть цену, показать вещь? Возможно, она стоит больше.

Сефард из Риги пошел в лоджию, долго там возился и кряхтел и наконец появился с королевской сосной. Она была действительно приморская, еще в целлофане, со штампом аэропорта...

-- Ну, онемели?! - спросил сефард из Риги.

-- Все, - сказал Шапольский, - сажаю фигу!

-- Почему, - не понял Гур, - она не прибалтийская?

-- Я хочу фигу!..

Через пару часов фиговое деревцо лежало в лоджии Гура.

-- Завтра в пустыню, - шумел Гур, - по дороге посадим - и в Негев!

Выехать было решено в пять утра, чтобы увидеть восход. Шапольский даже настаивал на четырех.

-- Неизвестно, сколько времени займет посадка, - говорил он.

Шапольский встал в десять. Гур - в одиннадцать. Они долго пили кофе и не спеша болтали - солнце уже все равно взошло. Светлый день играл за окном.

-- Завтра встанем в три, - сказал Шапольский.

-- Едем сегодня, - отрезал Гур.

Шапольский натянул белую рубаху, галстук, костюм, сунул в карманчик шелковый платок.

-- Ты едешь дарить часы премьеру, - уточнил Гур, - или в пустыню?

-- Сегодня суббота, - ответил Шапольский, - и потом поездка - торжественный акт.

-- Беседер, - сказал Гур, - я спущу вещи, а ты закрой двери.

Он взял сумку и саженец.

-- Нет-нет, саженец - я, - Шапольский забрал деревцо и положил его назад в лоджию.

Гур вышел. Шапольский стоял у раскрытого окна, выходившего в зелень, в простиранное белье, в теплый гам еврейской речи, и думал, что единственное время, когда он живет - это те две недели, на которые приезжает сюда. Затем он захлопнул дверь и спустился вниз. Гур подогнал машину.

-- Давай фигу, - сказал он.

-- Разве ты ее не взял? - удивился Шапольский.

-- "Саженец - я", - передразнил Гур, - "саженец - я". Ты захлопнул дверь?

-- Конечно.

-- И оставил ключ с той стороны!.. Шапольский, сколько дней тебе

еще здесь осталось?

Он поднялся к соседям, на четвертый этаж.

-- Слиха, - сказал Гур, - мне не попасть в квартиру. Вы не разрешите с вашего балкона спрыгнуть на мой?

-- В шабат? - ужаснулись соседи. - Кто прыгает с балкона в шабат?

Гур попытался взломать двери. Вышел сосед по площадке.

-- Слиха, кто взламывает двери в шабат?

-- Мои двери, - ответил Гур, - когда хочу - тогда и взламываю!

Но взлом прекратил.

Конец саженца торчал с лоджии, и они решили его заарканить. Гур достал веревку, сделал кольцо, и они начали забрасывать лассо.

Они сбросили с лоджии все, что было возможно: старый ковер, банку с грибами, горшок с фикусом - фига не поддавалась.

Из синагоги возвращались старики, они были недовольны:

-- Кто в субботу бросает лассо?! - возмущались они.

-- Не слушай, - успокаивал Гур, - ерунда! В Торе нет ни слова о лассо.

Он позвонил слесарю - и вскоре тот притащился, одним движением открыл дверь и взял сто шекелей.

- Шабат, - понял Гур, - двойная цена. Хотя в Торе об этом ни слова...

Он вынес саженец, укрепил его на крыше машины - и они покатили.

"Фордик" летел по Иудейской пустыне. Похожие на верблюдов, стояли горы. Солнце было в зените.

-- Ты умеешь сажать? - поинтересовался Гур.

-- Что там уметь?! Если я могу написать песню, что мне стоит посадить какую-то фигу?

Они проехали Кирьят-Арбу и вскоре остановились у небольшой рощицы. Шапольский вышел из машины.

-- Где Авраам? - спросил он.

-- Рядом, - Гур указал рукой в сторону Хеврона, - не более двух километров.

Шапольский почистил туфли, поправил платочек в кармане и торжественным шагом двинулся к рощице.

Гур взял фигу, лопату, лейку с водой и потащился за ним.

-- Ботаник вонючий, - ворчал он.

Шапольский остановился.

-- Здесь! - он величаво простер руку. - Дай лопату. - Он подтянул галстук. - Гур, ты можешь прочесть молитву, - это исторический момент!

-- Если вспомню, - ответил Гур и начал что-то шептать на иврите.

-- Амен! - патетично произнес Шапольский, взял лопату, размахнулся и вонзил ее в свою ногу.

-- Ай-ай-ай! - завопил он. - Где ты взял эту лопату?!

Несколько минут он прыгал вокруг саженца и орал. Это напоминало туземный ритуальный танец.

Потом он снял ботинки и долго тер ногу.

-- Пишите песни, маэстро, - бросил Гур и посадил саженец. - На, полей, - он протянул Шапольскому лейку.

Шапольский полил ногу.

-- Спасибо, теперь легче, - сказал он.

-- П-преобразователь природы! - выругался Гур и полил саженец. - По коням!

Шапольский сел под фигу.

-- В пустыне дикой, одинокий... - затянул он.

-- Что?!

-- ...Под фигой мирно я сидел, - в глазах Шапольского гулял восторг.-У меня пошли стихи, - сообщил он.

-- Еще один "Гимн поселенцев"? - поинтересовался Гур.

-- У меня полилось, - сообщил Шапольский. - Уже давно у меня ничего не лилось.

-- Не вовремя, - заметил Гур.

Шапольский возвел глаза к небу.

-- ...Под фигой мирно я сидел! - повторил он.

Видимо, его заело.

-- Беседер, - сказал Гур, - сиди под фигой, дари именные часы, покупай квартиры, завтракай в "Кинге" - я еду в Негев!

-- Захватишь на обратном пути, - бросил Шапольский.

-- Что, труп?! - Гур поднял Шапольского и понес в машину. - Здесь террорист на террористе!

-- ...Под фигой мирно я сидел... - бормотал Шапольский.

Машина неслась к Беер-Шеве.

-- Душитель поэтов, - повторял Шапольский, - убийца сонета. А возможно, и поэмы. Русская литература тебе этого не простит, русская литература... Что это за прекрасные женщины в черных шалях? Что это за смуглые леди?! Что это за удивительные старики, похожие на Авраама? И что это за табор, который торгует и кричит?

-- Эти смуглые леди - бедуинки, - ответил Гур, - старики - бедуины, а табор - бедуинский шук.

-- Хочу на шук, - пропел Шапольский.

-- Какого дьявола тебе бедуинский шук? Прибалтийскую сосну мы уже купили!

-- Не знаю... Меня здесь ждет чудо. На этом шуке меня ожидает чудо!

-- Верблюд, вот что тебя здесь ожидает! - Гур резко остановил машину.

-- А почему бы не попутешествовать по пустыне на верблюде? - философски спросил Шапольский. - "В пустыне дикой, одинокий, по шуку мирно я бродил..."

Они двинулись по базару: горланили продавцы, свисали ковры, красовались горшки, глиняные сосуды, кальяны, играла медь. И вдруг на солнце что-то блеснуло и ослепило Шапольского. "Пламенному революционеру Абраму Шапольскому - Лев Троцкий" - крышка дедушкиных часов сияла в негевском солнце. Над ними возвышался худой старик бедуин, босой, в белом бурнусе.

-- Шалом, - пропел бедуин, - все, что ты видишь, цветок души моей, овеяно веками - чайник, кофейник...

-- Откуда они у тебя? - Шапольский указал на часы.

-- Ай-ай-ай, - запел старик бедуин, - еще Сулейман Великолепный...

Шапольский все понял.

-- Сколько? - спросил он.

-- Цветок души моей, - вновь запел старик и возвел глаза к небу, - ай-ай-ай... Воля аллаха - очень ценный товар, очень древний, ему нет цены, а аллах, благословенно будь имя твое!..

-- Цена меня не волнует, - заметил Шапольский.

-- А-а-а, - запел старик, - Сулейман Великолепный бросал на них лучезарный взор свой, Саладдин Премудрый...

-- Дойдет до Магомета, - предупредил Гур.

-- Сколько? - повторил Шапольский.

Бедуин продолжал петь:

-- Прадед мой Абу-Мусса отдал за них пять верблюдов.

-- Двугорбых? - уточнил Гур.

-- Сосед мой Ахмед Аль-Рашид дает мне за них семь верблюдов!

-- У меня нет верблюдов, - сказал Шапольский.

-- Ай-ай-ай, воля аллаха. Один верблюд - пять тысяч шекелей, семь верблюдов - тридцать пять тысяч... Три тысячи, - подытожил бедуин.

-- Папаша, - Шапольский был возмущен, - вы обалдели от солнца - они ж даже не ходят!

-- Время застыло в них, цветок души моей, - в них поют барханы, века живут в них. На, - он протянул часы Шапольскому, - почувствуй тепло руки Сулеймана.

Часы были теплы, но Шапольский не был уверен, что это тепло Сулеймана.

-- Две тысячи, цветок души моей.

В пустыне, под жарким солнцем, на шумном шуке шел спор поэта с бедуином.

В конце концов Шапольский сорвал с запястья свои золотые часы.

Бедуин кусанул их, потом взвесил на руке.

-- Всего три верблюда, - покачал он головой и отдал Шапольскому реликвию деда...

-- Теперь сдай их в бедуинский музей, - бросил Гур.

...Они гнали по пустыне. Они въехали в желтое: камни, песок, скалы - все было желтым.

Чем дальше они врезались в пустыню - тем больше она околдовывала Шапольского.

Он не знал, кто он, откуда, куда бредет. Его не было... Впервые в жизни он отвязался от надоевшего ему субъекта - самого себя. Он был околдованный странник, зачарованный кочевник. Неведомое чувство овладело им: он смотрел на пустыню и вспоминал, что когда-то шел по ней. Вспоминал, как воевал с Амалеком и как Моисей поил его водой из скалы. Он ощущал во рту вкус манны небесной и сладких плодов земли Ханаанской. Вдруг он почувствовал, что вышел из рабства и что кончилось его долгое изгнание.

-- Шапольский, - сказал Гур, - каждый раз, когда я здесь бываю, у меня чувство, что я шел с Моисеем, что воевал с Амалеком.

Шапольский удивленно смотрел на друга.

-- Гур, мы знакомы тридцать пять веков, - сказал он. - Ты помнишь, как мы жевали манну и перепелов?

-- С тех пор я предпочитаю перепелов, - заметил Гур.

-- Гур, - сказал Шапольский, - я хочу купить верблюда, уйти в пустыню и кочевать от колодца к колодцу, гнать стадо и размышлять. Кровь Авраама все еще бродит в нас. Мы кочуем и нигде не можем найти себе места.

-- Еврей - тот, кто не может найти себе места, - произнес Гур.

Они закурили и молча смотрели на бегущие тучи.

-- Мы кочевники, Шапольский, - повторил Гур. - Оседлые народы не любят кочевников. Мы кочуем во времени, в пространстве, в самих себе. Нам милостиво разрешили создать государство, чтобы мы осели. Они хотели очиститься от комплекса вины, Шапольский, а заодно очистить от нас мир. Чтобы мы не возвращались из лагерей в Европу, чтобы мы покинули их Америку. Да-да, не жги меня своим страшным интеллектуальным оком... И в глубине своей оседлой души надеялись, что нас всех здесь утопят в море... Вот какие мысли приходят ко мне, Шапольский, в пустыне... Ерунда, что Б-г наказал нас пустыней! Пробродив сорок лет, мы стали умнее, и в Ханаан вошло не стадо горных козлов, а мудрый народ, который не так-то просто уничтожить. В пустыне Б-г привил нам вкус к жажде - жажде воды, справедливости, свободы. Тем, кто жил в плодородных рощах, на зеленых лугах, в плодоносных долинах, было проще, но этой жажды у них нет. Недаром Моисей бежал в пустыню - ему

надо было привести в порядок свои мысли. Вот и мои приходят в порядок. Еще час-другой - и я буду знать, как мне жить дальше...

Солнце садилось. Горы меняли цвет. Из желтых они становились розовыми, потом красными. Тучи плыли над головами.

-- Давай-ка поедем, - сказал Гур. - Сейчас хлынет ливень, и воды выйдут из вади и затопят дороги. Волны будут сносить машины, а мы должны беречь наши жизни, назло всем.

-- Не могу уезжать, - сказал Шапольский, - какая красота!

Хлынул ливень. Вода неслась по пустыне. Они бросились к пещере.

-- Намолились пейсатые на нашу голову! - кричал Гур.

-- Чудо! - Шапольский весело несся по лужам. - Какое чудо!

-- Ерунда! - шумел Гур. - Единственное чудо в Израиле - это пустыня!

-- Ты циник, Гур.

-- Да, я огрубел. Я грубый человек.

-- Ты грубый человек, Гур, ты жлоб, ты накупил мне калориферов, потому что знаешь, что я дрожу и летом, ты кормишь меня хурмой, потому что помнишь, как я любил ее в школе, ты не даешь мне поднять чемодан и ищешь мне квартиру с видом на Яффо. Я живу среди вежливых людей, Гур, мне они осточертели, я хочу грубых...

Ливень кончился столь же внезапно, как начался. Они даже не успели добежать до пещеры...

-- По коням! - скомандовал Гур, и они вновь понеслись. Они бродили по Авдату, построенному набатийцами более двух тысяч лет назад, пили парное молоко в кибуце Ютвата, облазили Соломоновы столбы в национальном парке Тимна, пили ледяную воду из прудов Эйн-Авдата, ночевали в кибуце Сдэ Бокер, стояли над кратером Рамон.

Пустыня не отпускала их. Они потеряли счет времени - не знали, который час, день, год. Были только горы и солнце. И когда оно однажды село, Гур вспомнил, что у Шапольского вечером самолет.

-- А не через неделю? - удивился Шапольский.

Они рванули как бешеные. В голубых сумерках лежала красная пустыня. Справа бежало Мертвое море. Белые молы соли уходили в небытие.

-- В этот раз я даже не искупался, - вспомнил Шапольский.

-- Искупаешься в следующий приезд.

-- Не дотяну, - возразил Шапольский. - Если не окунусь - не дотяну.

-- Дотянешь! Скотина, он, видите ли, не может без морских процедур! Он, видите ли, не дотянет! Обойдешься! - Гур резко свернул к берегу. - Самодур! Жопа с ушами!

Он резко затормозил.

Шапольский разделся и вошел в море.

-- Ах, какая водичка, - пел Шапольский. - Я возрождаюсь! Я люблю жизнь и людей...

Гур сел на камень, закурил и слушал, как плещется Шапольский.

-- А, хорошо! - доносилось из моря. - Уф! Потрясающе! Бррр!..

-- Я сейчас тебя утоплю, - пообещал Гур.

-- Иерушалаим шел заав, - запел Шапольский.

-- Утоплю! - вновь пообещал Гур.

Шапольский выскочил и залез под душ.

-- Будто заново родился! - орал он оттуда.

...Они вновь неслись к Иерусалиму. Сумерки сгущались. Они не произносили ни слова.

Красное зарево заиграло за горой.

-- Какой закат! - произнес Шапольский. - Ты видал когда-нибудь такой закат?!

-- Вроде один уже был, - сказал Гур, - это второй. Не многовато ли для одного дня?

-- На этой земле я верю в чудеса - два восхода, два заката, - сказал Шапольский. - Какие краски - настоящий Эль Греко!

Багряные отблески полыхали по небу. Гур втянул носом воздух.

-- Это не Эль Греко, - заметил он, - это пожар.

Они вынырнули на гору и внизу увидели дикий огонь. Горела роща. Они сразу узнали ее. Шапольский увидел свою фигу, пламя пожирало ее.

-- Они ненавидят нас, - сказал Гур, - они нас жгут...

Шапольский задрожал, рванулся вперед, хотел прыгнуть с горы. Гур еле удержал его.

-- Напрасно, - повторял он, - она сгорит. Напрасно...

Роща пылала, трещали сучья. Шапольский смотрел на свою фигу и ощущал ожог на теле. Это было то же самое пламя, что спалило дерево деда.

Он хотел нырнуть в пропасть, полететь к саженцу.

-- Напрасно, - повторял Гур, - дерево сгорит. Напрасно...

Внизу метались люди - с ведрами, с песком, - но саженец его горел. Саженец горел и не сгорал, это было как неопалимая купина. Шапольский не верил своим глазам.

-- Чудо, - прошептал он.

И вдруг он услышал Голос. Он сразу узнал его - это был голос Б-га. Кто не узнает такой родной голос?..

Шапольский поднял глаза к небу.

-- Что с тобой? - спросил Гур.

-- Тише, - ответил Шапольский, - я не слышу.

-- Кого?

- Тише, не мешай!

-- Шапольский, - произнес Голос, - сними обувь твою с ног твоих, ибо место, где ты стоишь, есть Земля Святая.

-- Сейчас, сейчас, - Шапольский начал лихорадочно развязывать шнурки.

-- Ты сдурел, - испугался Гур, - что ты делаешь?!

-- Заткнись! - попросил Шапольский, сбросил туфли и вновь задрал вверх голову.

-- Шапольский, - продолжал Голос, - достань из левого кармана авиабилет...

-- Уже, - Шапольский выхватил из кармана билет, - что дальше?

-- ...И порви его пред глазами Моими.

Шапольский начал рвать билет на мелкие части.

-- Ты чокнулся! - Гур старался выхватить у него билет. - Остановись!

Шапольский оттолкнул его, дорвал билет до конца и бросил с горы.

-- Готово! - отрапортовал он.

-- Пойди из земли своей, Шапольский, - приказал Голос, - от родства твоего и от дома отца твоего в землю, которую Я укажу тебе.

-- Слушаюсь! - отчеканил Шапольский.

-- Возведи очи свои и с места, на котором ты теперь, посмотри к северу, и к югу, и к востоку, и к западу. Ибо всю землю, которую ты видишь, Я дам тебе и потомству твоему.

Шапольский возвел очи, осмотрел всю землю, а потом пошел вниз.

-- Что с тобой происходит?! - закричал Гур. - Куда ты идешь?!

Шапольский не отвечал.

-- Надень хотя бы туфли, мишуге!

Шапольский босиком дошел до обгоревшего саженца и сел рядом. Галстук, рубаха, лицо - все было в гари.

Гур с ужасом смотрел на него.

-- Ты опоздал на самолет, Шапольский!

-- Какой самолет? - не понимал тот.

-- В свою Европу.

-- Какую Европу? Что это? - Шапольский сорвал галстук и отшвырнул его. - Я хочу дерево! На своей земле! Сосну! Я посажу ее! Я ее выращу. Я хочу увидеть ее большой!

-- Кретин, - сказал Гур, - сосна растет долго.

-- Я не тороплюсь.

-- Сосна растет сто лет, - сказал Гур.

-- А еврей живет до ста двадцати, - ответил Шапольский.


16