# Дай мне добратся до Хеврона

Лев и Шаргородские

Александр и Лев Шаргородские


ДАЙ МНЕ ДОБРАТЬСЯ ДО ХЕВРОНА


"И воззвал Господь Бог к Адаму


и сказал ему: где ты?"


БЫТИЕ.


Я заслуживаю повешения - впервые я раскрыл Тору в 23 года. И то, если бы не нога и доктор Беркович... Беркович, безусловно, был самым гениальным хирургом на этой земле - он ломал ноги, руки, шеи, ключицы, - все, что можно поломать, - и многие люди по сей день благодарны ему за это.

-- Это мой долг, - говорил Беркович, - врач должен помогать людям.

И продолжал ломать.

Мне он сломал левую ногу. Правую я просил не трогать. Она у меня толчковая - а в то время я еще частенько прыгал. Это было далеким августом, в солнечный день на Рижском взморье. Отпуск кончался, и мне ужасно не хотелось возвращаться в Ленинград - в сырость, болото. Каждый год где-то за неделю до отъезда с дачи настроение мое портилось, я не хотел туда, - сначала в школу, которую ненавидел, затем в институт, куда поступил не я, а моя национальность - я хотел в Университет, а мою национальность в тот год брали только в Целлюлозно-бумажный. Потом на завод, который выпускал неизвестно что, - скопище грязи, ругани и вони.

Обычно я покорно уезжал, бросив в море медный пятак, но в тот год сосны не отпускали меня. И дюны не отпускали. И море.

-- Не уезжай, - шептало море.

-- Пошли их к бениной маме, - пели дюны.

-- Как?! - спрашивал я, - подскажите.

Но дюны молчали, и я пошел к Зовше.

-- А хицин паровоз! - воскликнул Зовша, - не хочешь уезжать - оставайся. Я каждый год отдыхаю три месяца.

-- Как? - спросил я.


-- Есть Беркович, - ответил Зовша, - давай окунемся и поедем к нему.

Мы взяли на Турайдас такси и помчались со взморья в Ригу. Сосны стояли по обеим сторонам шоссе. Они знали меня с детства.

-- Успеха у Берковича, - желали сосны.

Мы подкатили к Травматологическому институту. Беркович был зав.отделением, очередь к нему вилась по трем этажам. Зовша толкнул меня на носилки.

-- А ну, подсобите, - бросил он кому-то, и мы прошли без очереди.

-- Тяжелый случай, - печально объяснил Зовша.

Беркович был высокий, решительный, в революцию он был бы командармом.

-- Встаньте, - приказал Беркович и внимательно оглядел меня, - куда не хотите возвращаться?

-- В Ленинград, - сказал я.

-- М-да, - протянул он, - почему-то в Ленинград особенно не хотят возвращаться. Тут есть над чем подумать ученым. На сколько хотите продлить пляж и море?

-- Недельки на две, - ответил я.

-- Что вам делать через две недели в Ленинграде? - спросил Беркович. - Грязь, слякоть, но если вы настаиваете... Он задумался. - Две недели - это палец.

-- А что, можно больше? - спросил я.

-- Медицина сегодня творит чудеса, - ответил Беркович, - я могу до полугода. Можно и больше - но потом надо переходить на инвалидность.

-- Нет, нет, только без инвалидности.

-- Тогда три месяца, - сказал он, - в ноябре здесь все равно делать нечего - вода холодная, кафе закрыты. Хотите три?

-- Я не против, - сказал я.

-- Тогда выбирайте: двойной перелом бедра, тройной голени, открытый плеча, раздробление таза.

-- Давайте таз трогать не будем. Руку можно?

-- Можно, но она тянет на месяц.

-- А щиколотку?

-- Послушайте, - сказал Беркович, - вы Тору читали?

-- Нет, - сознался я.

-- За такие вещи еврею надо ломать голову. Ну так вот - согласно Торе Бог дал нам 235 запретов. Столько же в нашем теле костей.

И любую можно сломать. Если вы решили перебрать все, то мы кончим в среду, а у меня очередь. Подойдите-ка сюда, - он подвел меня к скелету, - выбирайте! Кости, окрашенные в красный цвет - три месяца, в зеленый - два, один - в голубой.

Мне почему-то приглянулась левая красная голень.

-- Левая так левая, - согласился Беркович и начал накладывать гипс на мою здоровую загорелую ногу...

-- И так я буду ходить три месяца? - спросил я.

-- К шаббату снимем, - успокоил он, - а пока хромайте, как следует, чтоб видел весь персонал. Держите костыли.

Я скакал минут двадцать, сбивал сестер, повалился на очередь, наступил на главврача.

-- Гинук, - сказал Зовша, - не будем переигрывать.

И мы покатили на море.

-- Не понимаю, почему ты выбрал ногу, - говорил Зовша, - шея значительно удобней. Я всегда выбираю шею...

Я скакал по пляжу на костылях и был счастлив - в кармане лежал заветный бюллетень.

-- В пятницу он мне снимет гипс, - спросил я, - и что потом?

-- Технология такая, - ответил Зовша, - после снятия - отдых, загар, морские ванны. В конце третьего месяца Беркович вновь накладывает гипс и снимает его уже перед комиссией. И прощай взморье.

Я стал ждать пятницу. Я сидел на балконе и читал Тору, которую мне дал Зовша.

-- Во многой мудрости - много печали, - сказал Зовша, - и умножая знания - мы умножаем скорбь.

-- Это к чему? - спросил я.

-- Так, - сказал Зовша, - в августе я печален.

Я сидел на балконе, ел чернику с молоком и читал Тору. Тора была с комментариями.

-- Каждый еврей, - читал я, - в своей жизни должен выйти из Египта...

Мне вдруг захотелось все бросить и выйти, прямо в гипсе.

-- "Я еврей, - подумал я, - мне 23 года и я еще не вышел!"

Нетерпение охватило меня, я не знал, что предпринять. Я налил себе еще один стакан молока с черникой и здесь принесли телеграмму.

Я вообще ненавижу телеграммы. Особенно во время отпуска. Я развернул:

"Срочно явиться доктору Берковичу, среду, 10.00".

Подписи не было.

Я подумал, что Беркович хочет облегчить мою участь и снять гипс чуть раньше, но сейчас я никуда не спешил. Я хотел сидеть и читать Тору.

"- Поеду, как договорились, в пятницу," - подумал я.

Я читал весь день и всю ночь напролет. На следующее утро под балконом остановился "газик" и из него вышли два мента.

"- За кем бы это?" - подумал я.

Почему человек никогда не думает, что могут приехать за ним?

Меня вывели в тот самый момент, когда Моисей выводил евреев из Египта.

"- Опять я еду не в ту сторону", - подумал я.

Газик трясся по дороге в Ригу.

-- Куда мы едем? - спросил я.

-- В Палестину, - усмехнулся один, и оба заржали.

Я даже не мог представить, куда меня привезут. Я воображал всё - КГБ, милицию - меня привезли к Берковичу. В его кабинете хромало, скакало, стонало человек десять загипсованных. За столом сидели члены комиссии, от рож которых меня зашатало. Беркович стоял отдельно, командарм без армии, с лицом белым, будто сам себе наложил гипсовую маску.

Встал мордатый, видимо, председатель.

-- Переломанные, - прохрипел он, - хромые, косые и прочие! Начинаем сеанс чудодейственного исцеления! - Вся комиссия заржала.

Мордатый взял первую историю болезни.

-- Рацбаум Абрам Львович, 33-го года рождения, открытый перелом берцовой кости, - он хихикнул. - Бедная косточка, болит, небось ? А ну-ка, идите сюда, сейчас поможем.

Перепуганный Рацбаум заковылял к столу, хромая на обе ноги.

-- Через три минуты заскачешь, как косой, - пообещал мордатый, - давайте-ка взглянем на ноженьку.

Двое членов комиссии взяли инструмент и начали разрезать гипс.

-- Теперь скачи, - сказал мордатый.

-- Рацбаум подскочил и рухнул на пол.

-- Честное признание уменьшает срок, - предупредил мордатый, и Рацбаум заскакал.

-- Горный козел, - констатировал мордатый, - вот так чудеса! Берцовая заживает три месяца, а тут - два дня! Доктор Беркович

-- кудесник!

Мордатый взял следующую историю болезни.

-- Рубаненко Оскар Осипович, 29-го года рождения, тройной перелом ключицы, двойной голени, вывих обеих рук! Несчастье какое!

Рубаненко лежал на полу, загипсованный с ног до головы.

-- Где это вас так угораздило, родимый?

-- В Сигулде, - выдавил Рубаненко, - упал с горы. Умираю.

-- Сейчас оживешь, - побещал мордатый, - приступайте, товарищи.

Через пять минут Рубаненко плясал вприсядку.

-- Ка-линка, малинка, малинка моя, - прихлопывал мордатый, - чудеса да и только! Поздравляю вас, доктор Беркович, вы творите чудеса, поздравляю от имени латвийской прокуратуры. Кстати, вас хочет поздравить и прокурор.

-- Мы знакомы, - сказал Беркович, - я ломал ему позвоночник.

-- Заткните пасть, - приказал мордатый.

Берковича увели, а с нас взяли подписки о невыезде.

-- Минуточку, - сказал я, - какой может быть выезд в этом гипсе? Кто снимет гипс?!

-- Кто накладывал, тот и снимет, - объяснил мордатый.

-- Да, но его же забрали.

-- Я думаю, лет через пять он вернется, - хохотнул мордатый.

Я подписал "о невыезде" и захромал к выходу...

-- Что в этом страшного, - успокаивал Зовша, - ты не хотел уезжать - сейчас ты не уезжаешь на законном основании. Давай попробуем разбить гипс.

Мы были в лесу, и Зовша с силой бил мою ногу о молодую сосну. Гипс не поддавалася.

-- Ты мне таки устроишь перелом, - сказал я. - Сколько, по-твоему, мне могут дать?

-- Года три, - ответил он, - "подрыв экономической мощи социалистического отечества". Злонамеренный невыход на работу.

-- И что же мне делать, Зовша? - запричитал я, - ты же мудрый, ты читал Тору, что мне делать?

-- Ша, - остановил Зовша. - Есть Айсурович! Был Беркович - есть Айсурович. Давай окунемся и поедем к нему.

-- Никто так не сотрясает мозги, как он, - объяснил Зовша в такси, - если хочешь знать, Айсурович - это Беркович мозга.

-- Невропатолог? - спросил я.

-- Не совсем, - сказал Зовша, - шофер второго консервного завода.

Айсурович был грузноват, ел щи, в бороде у него висела капуста. Он внимательно слушал Зовшу.

-- Что его может спасти? - повторил Айсурович, - сотрясение мозга его может спасти! Если хотите, я могу вас сбить сегодня, после обеда, угол бульваров Райниса и Падомью.

-- Что значит сбить?! - не понял я.

-- Вы не хотите под машину? - уточнил Айсурович.

-- Нет!

-- То есть, вы хотите в тюрьму?

Я молчал.

-- Не волнуйтесь, у меня разработанная методика. Я сбиваю без единой царапины. Сбиваемый падает сам, от легкого касания бампером. Поцелуй! Вы что, боитесь бампера?

-- Ничего я не боюсь! - огрызнулся я.

-- Вы умеете падать плавно? - спросил Айсурович, - вот так, как лебедь, головой под левое колесо.

Он упал. Меня затрясло.

-- Лучше пойду в тюрьму, - сказал я.

-- Дурачок, - сказал Зовша, - он же специалист по сотрясениям. Он сбивает семь лет - и все безукоризненно. Кто только не лежал под его колесом. И потом - сотрясение мозга - верняк! Его не раскрыть. Мозг хранит свои тайны! Мозг - не нога.

-- Ты мне готовишь вторую подписку о невыезде, - сказал я.

-- Послушайте, - вмешался Айсурович, - у меня мало времени. У меня основная работа - возить шпроты! И еще я должен сбивать. Это нелегкая халтура... Мы сбиваем или нет?!

-- Может быть, завтра, - попросил я, - я должен морально подготовиться.

-- Завтра я сбиваю Каца из Киева, - отрезал Айсурович, - потом Ривкин из Брянска, я не могу сбивать несколько раз в день - это требует большого психического напряжения. Если я буду сбивать несколько раз в день - я таки собью! И потом, сегодня "скорая" возит в шестую больницу, а там Зелик. С ним все будет легче. Итак, угол Падомью и Райниса, вечером, в 8 часов, на красный свет. Я буду на грузовичке.

Жена поднесла Айсуровичу кисло-сладкое мясо...

-- Ну, главное устроили, - говорил Зовша на набережной, - теперь свидетели. Свидетель должен вызывать доверие.

-- Тогда Люсик, - сказал я, - Люсик и Бенечка.

-- Я говорю "доверие" - ты говоришь "Люсик"! Какой еврей сегодня вызывает доверие?! Тем более, когда один еврей сбивает другого. Свидетели должны быть людьми коренной национальности. У меня есть двое латышей - Ивар и Янка - отличные ребята, оба сидели, поют в хоре "Саркана Звайзгне", с удовольствием делают все, что идет против нашей любимой советской власти.

-- Что в сотрясении антисоветского? - поинтересовался я.

-- Вызов прокуратуре, судебным органам, - разъяснил Зовша.

Ивар и Янка дали согласие.

-- Лабс! - сказали они, - руки чешутся по настоящему делу.

Мы взяли такси и покатили на взморье.

-- Мужайся! - сказал Зовша и обнял меня.

Я вернулся на дачу и вышел на балкон. Желтые листья летали по нему. Ветер с моря переворачивал страницы Торы.

-- "Вот завтра меня собьют, - подумал я, - так и не дочитаю Книги, так и не выйду из Египта..."

Мне очень не хотелось лежать в египетской земле. Мрачные мысли окутали меня.

Я спустился и побрел к морю. Песок был холоден, кричали чайки.

-- Каждый еврей, - повторял я, бродя вдоль моря, - должен выйти из Египта. Каждый еврей...

Я вернулся на дачу, налил себе индийского чаю и до утра наслаждался Торой.

-- "Где ты"? - перечитывал я вопрос Бога к Адаму, после того, как тот съел яблочко. И я уже понимал, что это не вопрос географии.

Бог прекрасно знал, где спрятался Адам. Бог спрашивал Адама и спрашивает каждого из нас "Где ты?". Справедливо ли ты живешь?

Выполняешь ли предназначение человека на земле - "Где ты?" Адам не ответил прямо на этот вопрос.

О себе я мог сказать совершенно спокойно: - в жопе!

Мало того - через несколько часов мне надо было еще идти под машину Айсуровича.

-- Не пойду, - сказал я Зовше, - я хочу выйти из Египта.

-- И, умножая знания, мы умножаем скорбь, - вздохнул Зовша, -

зачем я тебе дал Тору?.. И потом - как можно выйти, когда ты подписал бумажку о невыезде?

-- Я не хочу лежать в египетской земле, - сказал я.

-- Что такое?! Ты только на нее упадешь. Айсурович - маэстро своего дела! А! Зачем я тебе дал Тору?!..

Наступил вечер. Я помню его. По небу бежали тучи. Тени в парке были синими. Начинали зажигаться фонари.

Мне не хотелось под машину.

Я боялся - может, Айсурович вместо тормоза нажмет на газ - он был не вполне вменяемый, - может, не рассчитает и меня укокошит.

Муторно было у меня на душе.

Свидетели уже были на местах. В новых костюмах, в модных тогда кожаных галстуках.

Я ждал грузовик Айсуровича. Его не было. Начал накрапывать дождь. Становилось неуютно. Свидетели показывали на часы - они были недовольны.

-- Где Айсурович? - спросил Янка, - почему он опаздывает?

-- Я не знаю, - сказал я.

-- Латыши никогда не опаздывают, - заметил Ивар - и евреи раньше

не опаздывали - в восемь так в восемь! Вот что с ними сделала советская власть! Тебя должны были уже сбить!

-- Я не виноват, - заметил я.

-- Мы, латыши, любим пунктуальность - еще десять минут и мы уходим.

-- Я вообще-то не тороплюсь, - заметил я.

-- Продукт советского воспитания, - сказал Ивар, - если б меня кто-то не сбил в назначенное время - я б тому не подал руки.

Айсуровича все не было и не было. Мы промокли. Зовша ходил кругами и кусал губы.

-- Свейки, - сказали латыши и двинулись прочь.

Зовша побежал за ними, что-то кричал о дружбе народов, о тюрьме, о порядочности.

-- Мы, латыши - пунктуальны, - сказал Ивар, и они скрылись за углом. И в это время вырулил на вонючем "запорожце" очумелый Айсурович и попер прямо на меня.

-- Ша, - остановил его Зовша, - ша, тормози, нечего давить, свидетели сбежали! Где ты был, фарбрен зол сту верен?!

-- Не мог достать грузовик, - объяснил Айсурович,- кто-то его спер, будем сбивать этой консервной банкой.

-- Варт, - сказал Зовша, - крутись пока здесь, я пойду за свидетелями.

Он побежал звонить в кафе "Луна". Взлохмаченный Айсурович кружил.

Я промок до нитки.

Вскоре прикатили Зямка и Рувик.

-- Ничего другого не было, - извинялся Зовша, евреи, в очках, ничего не видят. Как им поверят - не знаю. Но что делать?

Он расставил Зямку с Рувиком по местам и дал сигнал Айсуровичу.

-- Будет красный - иди, - крикнул мне Айсурович, - понял?!

Асфальт был мокрым. У меня начался дикий мандраж - я знал, что при дожде тормозной путь увеличивается, попрощался с жизнью и заковылял на своих костылях на красный свет. Я даже закрыл глаза. Я перешел всю улицу - меня никто не сбил.

-- Проклятый, не заводится! - слышал я крик Айсуровича, - вонючая машина. Он что было сил стучал по карбюратору. Мотор ожил.

-- Давай, роднуля, - крикнул он мне, - только не на зеленый, а то меня в тюрьму упрячут. Вот красный - пошел!!!

Я опять закрыл глаза и опять заковылял - я не хотел видеть, как меня сбивают. Но меня снова не сбили. Мотор бурчал, но колеса скользили.

-- Дождь сранный, - вопил Айсурович и что-то подкладывал под колеса.

Я был насквозь мокрый, костыли скользили, свидетели протирали очки, ни черта не видя.

-- Больше не пойду, - сказал я, - все! Везите меня домой!

Зовша уговаривал меня повторить. Айсурович орал и клялся, что сейчас собьет.

Я закрыл глаза и заковылял в третий раз. Вдруг заскрежетали тормоза и сильный удар сбил меня. Я раскрыл глаза - это был не Айсурович, это был говновоз! Айсурович лежал под "запорожцем".

-- Подожди, - орал он мне, - не переходи, коленчатый вал заело !

Он ни хрена не видел и не слышал. Свидетели и Зовша были в шоке.

-- Меня уже сбило, - успокоил я Айсуровича.

Шофер говновоза выскочил из кабины.

-- Мудак, - вопил он, - куда прешь?! Не видишь, что красный, мудило! Кто ходит на красный?!

Я лежал под говновозом, на меня текло и капало.

-- А на какой же еще? - спросил я. - Ведь так договаривались.

Шофер обалдел.

-- Сколько ненормальных в городе, - кричал он, - и иди из-за них в тюрягу! Вы видели, товарищи, что был красный?

Подбежали Рувик и Зямка и стали свидетельствовать, что меня сбил Айсурович - они ничего не видели.

-- Кретины, - шумел Айсурович, - как? У меня ж не завелся мотор!

Шофер говновоза не понимал ничего.

Я лежал под говновозом, гипс, расколотый и разбитый, валялся в стороне.

-- Езжайте, - товарищ, - сказал Рувик шоферу, - этого гражданина сбил тот еврей, на "запорожце", мы видели это своими глазами.

Обезумевший шофер забрался в кабину и дал газ.

Рувик с Зямкой аккуратно перенесли меня под машину Айсуровича.

Она, видимо, текла - на меня капало масло.

Зовша побежал звонить в "скорую". Прибыла милиция.

-- Свидетели есть?

-- А как же? - удивились Зямка и Рувик, - мы тут уже больше часа торчим!

Мент подозрительно посмотрел на них.

-- Но его сбили только десять минут назад. Что вы здесь делали час?

-- Ничего, стоим себе, покуриваем. Вдруг смотрим - чудак какой-то на костылях на красный свет прет. А тут как раз говновоз из темноты вынырнул и...

-- Какой говновоз? - строго поинтересовался мент.

-- Да этот, - спохватился Рувик, - мы так, простите, "запорожец" называем.

-- А-а, - протянул мент.

-- Айсурович его сбил! Вылетает, значит, Айсурович на своем говновозе...

-- Откуда вы знаете его фамилию?

-- А это, как же, - начал заикаться Рувик, - я его сразу схватил, - "как, говорю, твоя фамилия?" - "Айсурович", - отвечает.

-- Вы сбили? - спросил мент Айсуровича.

-- Так точно, - ответил тот, - но на красный.

-- Да, да, на красный, - закричали свидетели.

-- Не устраивайте хая, - попросил мент, - вы, мне кажется, гражданин Айсурович, уже сбивали?

-- Бывало, - ответил Айсурович, - но на красный.

-- Значит, вы - Айсурович. А ваши как фамилии? - мент начал записывать.

-- Гершкович, - ответил Рувик.

-- Рабинович, - ответил Зямка.

У мента закружилась голова. Он сел на сидение газика.

-- А ваша, пострадавший?

-- Хаймович, - сказал я.

Менту стало плохо.

Зовша стоял бледный, под фонарем.

-- Свидетели должны быть люди коренной национальности, - повторял он сам себе.

Прибыла "скорая". Меня вытащили из-под машины Айсуровича и бросили на носилки.

Я расслабился, отключился, стонал.

-- Наверное, сотрясение мозга, - сказал Зовша.

-- Вскрытие покажет, - хохотнул санитар.

Зовша залез со мной в машину.

-- Близкий друг, - сказал он, - давайте в "шестую".

-- Помолчи, еврей, - ответил санитар.

Машина неслась на полной скорости, наконец, остановилась. Когда я открыл глаза - мне стало плохо - это была "первая городская" больница. А Зелик был в "шестой". Это был полный провал операции.

-- Сегодня возят в "шестую", - сказал Зовша, - куда вы его привезли?

-- Будешь болтать - высажу! - предупредил санитар.

Меня потащили в приемный покой. Но Тора, видимо, уже вела меня.

-- Нет мест, - прохрипел заведующий, - везите дальше.

-- Как я и говорил, в "Шестую", - заметил Зовша.

Санитар выбросил его из машины.

Мы вновь помчались. На сей раз это была "третья" больница.

-- Полно, - сказал врач, - попробуйте в "двенадцатую".

Меня возили из больницы в больницу и нигде не принимали. Если б меня действительно сбили, я б давно умер.

-- Куда ж его девать? - ворчали санитары.

-- В "шестую", - стонал я с носилок.

-- Давай, попробуем, - сказал один, - а вдруг еврей прав?

Мы покатили в "шестую". Зелик был там. Рядом стоял Зовша.

-- Возьмете суслика? - безнадежно спросил санитар.

-- Оставляйте, - сказал Зелик.

Санитары укатили. Мы закрылись в приемном покое. Зелик был недоволен.

-- Кто придумал эту дурацкую катастрофу?! - ворчал он, - кто вам сказал, что с сотрясением мозга у нас не сажают?! У нас сажают даже безмозглых!

-- Айсурович, - объяснил Зовша.

-- Айсурович зарвался! - сказал Зелик, - он переработался. Айсурович сбивает тех, кто не хочет в армию! Причем здесь вы? Сейчас "время сажать", хотя оно и не указано в Торе. И ничто не спасет от тюрьмы, даже сумасшествие. Ни Наполеоны, ни Чингисханы - ничто не помогает. Симулируй хоть царицу, хоть царя... Вот под Ригой пять Петров Первых сидит, два Ленина, четыре Маркса!

-- Так что же мне - прямо в тюрьму? - спросил я.

-- Есть выход, - сказал Зелик, - хвалить Израиль. Петь ему хвалу, аллилуйю. Можете сойти за чокнутого, но не перегибайте палку - иначе тюрьма.

Я тут же начал воспевать.

-- О, Израиль, - закатывал я глаза, - свет очей моих.

-- Меньше театральности, - попросил Зелик, - больше боли!

-- Когда я коснусь своими губами земли твоей?!.

-- Не стоните! Говорите уверенно, как борец, как узник Сиона.

-- Попробую, - сказал я.

-- Два дня на репетиции, - сказал Зелик, - я пока подготовлю место в сумасшедшем.

Мы начали репетиции. Я решил, по совету Зовши, симулировать великого еврейского поэта средневековья Иегуду Галеви. Я выкрикивал здравицы Израилю, а Зовша уточнял: это для тюрьмы, это для психушки. То, что для тюрьмы - я исключал.

Перед больницей меня проверил Зелик.

-- В вас пропал Томазо Сальвини, - сказал он. - Завтра в девять, в сумасшедшем.

Ночью я не спал. Ветер завывал и ветка сосны стучала в окно.

Я думал о превратностях человеческой судьбы. Все началось так невинно - какой-то гипс. А теперь мне вместо завода предлагалась тюрьма, вместо тюрьмы - психбольница, что дальше?

Я решил бежать в Ленинград. Вызвал такси и помчался к аэропорту.

С самолета меня сняли.

-- За нарушение подписки о невыезде, - сказал лейтенант, - плюс два года.

-- К чему? - не понял я.

-- К любому сроку, что получите. Идите и ждите повестки в суд. Мне ничего не оставалось, как ехать в сумасшедший дом.

Меня одели в пижаму болотного цвета и отвели в палату.

Посреди ее в записанной простыне, перекинутой через плечо на манер римской туники, стоял Беркович.

-- Император Адриан, - представился он и высоко вскинул руку в римском приветствии, - Публий Элий Адриан! Завтра идем сносить с лица земли Иерусалим! Вы с нами?

-- Чем будете сносить? - поинтересовался я.

-- Плугом, - ответил император, - камня на камне не оставим. Надо покончить с евреями раз и навсегда!

Врачи, наблюдавшие эту сцену, были довольны. У них прямо слюнки текли.

-- Да, да, - согласился я.

-- Чтобы забыли название их народа, их страны, их столицы! Иерусалим я назову "Элиа Капитолина", а Иудею - Палестиной! А пока я запретил изучать Тору. Надеюсь, вы не изучаете?

Тут я вспомнил, кто я.

-- Изучаю, - бросил я, - я тебе за Тору горло перегрызу, римский пес!

Я бросился на Берковича. Мы схватились и, тяжело дыша, катались по полу. Врачи с удовольствием наблюдали за баталией.

-- Иерусалим стоял и стоять будет! - вопил я.

-- Плугом снесу! - вопил Беркович.

Мы колотили друг друга кулаками.

-- Покушение на императора! - орал он, - эй, стража!

Несколько санитаров дали мне по поджопнику.

-- Израиль стоит и стоять будет! - отвечал я, - кто подобен народу твоему, Израиль?! - я боднул Берковича в живот и перешел на Иегуду Галеви:

-- "Сион, неужто ты не спросишь о судьбах узников своих?.."

Беркович огрел меня по шее.

-- Я запрещу обрезание! - рычал он.

-- "...Которых вечно в сердце носишь среди просторов мировых", - закончил я.

Врачи были недовольны.

Своих жидов мало, - ворчали они, - упечь бы тебя, сука, на Колыму, лет на десять.

Первое представление прошло на редкость удачно. Дальше было хуже - императора все обожали, меня ненавидели. Беркович торжественно шествовал по коридорам, высоко вскидывал руку, и врачи всегда отвечали ему таким же приветствием. Когда он приказывал: "Ниц" - некоторые падали. Они как-то понимающе кивали, когда он несколько раз в день призывал снести плугом Иерусалим и снисходительно смотрели, когда Адриан избивал других больных, которые, как ему казалось, делали обрезание и изучали Тору.

Вскоре Берковича выпустили. Уходя, он высоко вскинул руку.

-- Патриции, - вскрикнул он, - на месте Иерусалимского Храма я воздвигну свою конную статую!

Врачи зааплодировали. У многих на глазах были слезы.

После ухода императора ко мне стали относиться еще хуже. Иегуда Галеви раздражал здоровый персонал больницы. Особенно его призывы вернуться к Сиону. Когда я начинал:

"Сион, неужто ты не спросишь..." -

они просто не могли работать. Однажды они дружно побили меня в гладильной.

Они мурыжили меня месяцев пять, потом выпустили с диагнозом "маниакальный психоз, осложненный иудео-сионистким бредом".

"Дай мне добраться до Хеврона", - завыл я на прощание -

"И там, у памятных могил..."

-- Уходите, Галеви, - попросил главврач, - а не то я вызову КГБ.

Я вернулся в Ленинград. С завода меня уволили, соседи сторонились, приятели бросили. Я стал рядовой сумасшедший в сумасшедшей стране.

-- Ну, неплохо погулял по пляжу? - спрашивал я себя.

Единственное, что спасало меня, была Тора. Я не работал, не учился, не голосовал, не ходил на демонстрации - я изучал Танах.

Он вывел меня из Египта...

Как-то, сидя в кафе на Бен-Иегуда в Иерусалиме, я встретил императора Адриана.

-- Приехали сносить Иерусалим? - спросил я, - где плуг?

-- В кибуцце, - ответил император, - я работаю за плугом. Кем еще может работать сегодня доктор, прибывший из России?

Помните ваши стихи, Галеви?

Он начал декламировать:

"Дай мне добраться до Хеврона",

"И там, у памятных могил..."

И что там? Кем вы стали "там"?

-- Посудомойкой, - ответил я, - ресторан "У Сруля".

-- Неплохо устроились у памятных мест, - протянул "император". -

Послушайте, Галеви, а не податься ли нам снова в сумасшедший дом? Я буду кричать "В Израиль, в Израиль, где текут молоко и мед!" Разве не сумасшедший орет сегодня такое? Давайте, Галеви, допьем кофе и пойдем в сумасшедший дом.

-- Зачем? - сказал я, - сегодня я могу ответить на вопрос Бога "Где ты?"